Читать онлайн Отец подруги. Спасти Дикого бесплатно

Глава 1

— Ты кто такая?

Низкий, хриплый голос режет тишину, заставляя меня вздрогнуть всем телом и вскрикнуть от неожиданности. Пытаюсь отшатнуться от больничной койки, с которой раздался звук, но в тот же миг моё запястье сжимает стальная, горячая хватка.

Неужели в больнице завёлся полтергейст? В палате, кроме меня и пациента, который несколько часов назад перенёс операцию и чудом не отправился на тот свет, нет ни души. И по всем законам медицины этот «пациент» должен прийти в себя завтра, если вообще выкарабкается. Наш хирург вытащил из него две пули и с уверенностью заявил: с такими ранениями нормальный человек должен был отдать Богу душу на месте.

— Ты кто такая?

Теперь в голосе ледяное раздражение. Хочется сжаться в комок, провалиться сквозь пол, исчезнуть. Я перевожу взгляд на него — на того, кто обязан быть сейчас овощем, — и вспыхиваю под его изучающим взглядом. Горящие чёрные глаза, в которых лишь лёгкий налёт посленаркозной мути. Этого не может быть. Это физически невозможно.

— А-а-а… э-э-э… — выдавливаю испуганно, дёргая руку, пытаясь вырваться из стальных тисков.

— Бляха-муха, глухонемая, что ли? — интересуется пациент с обречённым, почти сочувственным вздохом.

На фоне белоснежной простыни его смуглое лицо кажется ещё темнее, глаза — два уголька, готовые вспыхнуть в любой момент. А тело… у него неприлично шикарное тело. Кажется, этот мужчина соткан из идеально проработанных мышц, но в его рельефе нет дешёвой «качковости». Он — поджарый, смертельно опасный хищник. Быть рядом с ним тяжело: возникает ощущение, что в любой миг он может принять тебя за добычу и уничтожить одним движением.

— Я… доктора позову… — выдавливаю, наконец. — Скажу, что вы очнулись…

Но мужчина не отпускает. Сжимает моё запястье сильнее, почти до хруста.

— Не глухонемая — уже хорошо, — жёстко усмехается он. — Я не просил звать доктора. Вопрос был: ты кто такая?

— Маша… медсестра… — теряюсь под его цепким взглядом.

— Уже хорошо. Где я, Маша? И какого хера вообще происходит?

Кручу головой по сторонам, словно проверяю, точно ли мы в палате. Почему-то рядом с этим мужчиной я теряю способность нормально мыслить.

— Вы в областной больнице, в реанимации. Вам сделали операцию несколько часов назад. Хирург сказал, что диссертацию по вам напишет, если вы выживете. С такими пулевыми люди на месте умирают, а вы ещё сами за рулём приехали. Потом санитара ударили, когда он одежду с вас снимал…

— Это я мог, — задумчиво произносит пациент, и на секунду мне кажется, что он отвлёкся. Я пытаюсь вырваться — и тут же оказываюсь притянутой к нему с такой дикой силой, что падаю сверху, прямо на его мощную грудь.

Мужчина шипит сквозь зубы, когда я задеваю его забинтованное плечо. Надо бы извиниться, но он сам виноват. Нечего было дёргать.

— Вы с ума сошли? — бурчу я, упираясь ладонями в его стальной пресс. — Отпустите! Я сейчас доктора позову…

— Отпущу, — его голос становится ниже, почти интимным, и от этого по спине бегут мурашки. — Но ты принесёшь мои вещи, поняла, Маша?

Я извиваюсь, пытаясь подняться, стараясь не задеть его раны, но он держит крепко. И мои хаотичные движения внезапно вызывают совсем не тот эффект, на который я рассчитывала. Я чувствую, как в моё бедро упирается нечто твёрдое, горячее, пульсирующее.

Замираю на мгновение, осознавая, что именно прижимается к моему телу. Сердце пропускает удар. От этого наглеца пахнет кровью, железом и мужским потом — резко, пьяняще, опасно. И в этом запахе есть что-то первобытное, от чего внутри разливается липкий, запретный жар.

Он усмехается, глядя на моё замешательство. В чёрных глазах — ни тени смущения. Только хищный, оценивающий интерес.

— Долго ещё будешь елозить? — шепчет хрипло. — Или тебе нравится?

Я отталкиваюсь от наглеца с такой силой, что тот снова шипит, и срываюсь с койки, вся дрожа. Он бледнеет, сжимает зубы — кажется, я задела его рану — но в глазах дикий, бешеный огонь.

— Извините… не умирайте… — бормочу я и вылетаю из палаты.

Глава 2

— Ну что, Мария, чуть не угробила пациента? — старшая медсестра Раиса Петровна смотрит на меня с ядовитой ухмылкой.

Уж не знаю, где я ей дорогу перешла, чем не угодила. Хотя коллеги говорят, что Раиса просто не любит молоденьких симпатичных девочек, завидуя их свежести. Только я-то не очень тяну на симпатичную. Глаза с тёмными кругами от недосыпа, как у панды, ноги-спички, шея длинная. Гадкий утёнок — не иначе.

— Раиса Петровна, этот пациент сам меня потянул за руку! Я просто не удержала равновесие, а он ещё и прижал…

— Хватит врать! — рявкает она, и её голос эхом разносится по посту. — Пациент с такими ранениями должен дышать через раз, а не к тебе приставать! Кому ты вообще нужна, мышь серая? Небось сама на мужика запрыгнула. Конечно, такой красавец… А теперь изображаешь оскорблённую невинность.

Слёзы жгут глаза. От обиды и несправедливости всё внутри переворачивается. Она не знает, что я ночью не сплю, что мой дом — это ад, где пьяный отчим может в любой момент вломиться в комнату, где мать плачет в коридоре, а маленький брат сидит под кроватью и боится дышать. Эта ведьма не знает ничего обо мне и о том, что сейчас просто обязана терпеливо выносить её нападки. Я не могу потерять эту работу!

— Но я… — начинаю, стараясь не разреветься.

— Заткнись! — обрывает она. — Я напишу докладную главврачу. Пиши заявление на увольнение по собственному, Синицына.

Рот наполняется привкусом желчи. В глазах темнеет.

В этот момент дверь ординаторской распахивается. На пороге стоит хирург Сергей Иванович. Его лицо раскраснелось от напряжения или от быстрой ходьбы, но на губах мечтательная улыбка, словно он миллион в лотерею выиграл.

— Какого чёрта тут за шум? — цедит он. — В реанимации тишина должна быть, а вы базарный ряд устроили!

— Сергей Иванович, — елейно начинает Раиса, — эта Синицына пациента чуть не угробила. Свалилась на него сверху, у него швы разошлись. Я докладную пишу, чтобы её уволить. Такой халатности…

Хирург поднимает руку, останавливая её.

— Забудь про докладную, — говорит он жёстко. — Пациент из четвёртой палаты, которого я вчера оперировал, переводится в отдельную палату на втором этаже.

— Зачем? — настороженно переспрашивает Раиса.

— Такое требование пациента, — пожимает плечами хирург. — И он настоял, чтобы Синицына была его личной сиделкой. На постоянной основе. С проживанием в палате или в отдельной комнате, если найдём. Он сказал, что заплатит. Щедро.

Чувствую, как земля уходит из-под ног. Раиса смотрит на меня так, словно готова взглядом испепелить.

— Может, пациенту нужна более опытная сиделка? Эта идиотка его чуть не прикончила! Сергей Иванович, я сама могу присмотреть за ним!

Врач лишь хмыкает и цепко смотрит на меня.

— Я не могу, — вырывается у меня. — У меня же смены, я не могу вот так… график…

— Мария, — хирург смотрит на меня с неожиданной мягкостью. — Ты понимаешь, что это за человек? Он предложил тебе зарплату, которую ты не заработаешь здесь за полгода. И он не принимает отказов.

А Раиса стоит, сжав губы. Её лицо искажается от злости. Она не может ничего сказать — против пациента из четвёртой палаты не рыпнется. Тот, кто заплатил хирургу за отдельную палату и личную сиделку, явно не простой бандит.

Меня бросает в жар, когда вспоминаю чёрные, голодные глаза мужчины. Его хриплый голос. Мощное тело. От одного воспоминания по телу проходит судорога. Странная, липкая, постыдная дрожь.

— Я согласна, — тихо говорю, понимая, что это мой единственный шанс вырваться из ада моего дома и спасти из него младшего брата.

Глава 3

Отдельная палата на втором этаже встречает не привычным больничным запахом хлорки и лекарств — здесь витает аромат дорогого, терпкого одеколона, смешанный с чем-то тёплым, мужским и почти звериным. Запах кожи, железа и той опасной энергии, которую излучают хищники, когда замирают перед броском. Белые стены кажутся слишком светлыми для такого тёмного человека, а койка — нелепо маленькой для его разворота плеч.

У двери руки сжимают сменный халат, пальцы липкие от испарины, сердце колотится глухо и тяжело, отдаваясь в ушах. Страх — да, он есть. Но к нему примешивается другое, незнакомое: любопытство с привкусом опасности, которое заставляет ноги дрожать, но не отступать. Словно внутри просыпается что-то запретное, что тянется к темноте этого загадочного и опасного мужчины, который ждёт меня в палате.

— Заходи, не стесняйся, — раздаётся из-за двери.

Голос низкий, хрипловатый, но уже не тот, полусонный и ослабленный, что звучал в реанимации. Теперь в нём слышится острая сталь.

На секунду ноги прирастают к полу, но я заставляю себя сделать шаг и вхожу внутрь.

На кровати, откинувшись на подушки, сидит мой подопечный, и в этом расслабленном положении таится скрытая сила. Чёрная футболка обтягивает широкие плечи, под белой тканью бинтов угадываются очертания мышц — не перекачанных, как у бодибилдеров, а сухих, жилистых, созданных для быстрых, смертоносных движений.

Лицо будто вырезано из тёмного, обветренного камня: острые скулы, тяжёлая линия челюсти, лёгкая колючая щетина, придающая ему вид дикаря, который только что вышел из леса.

Его чёрные, цепкие глаза, как у снайпера, который уже видит цель в прицел. Никакой посленаркозной мути, только ясная, холодная внимательность.

— Подойди! — коротко приказывает пациент.

Послушно делаю несколько шагов, словно нахожусь под гипнозом. Замираю в полутора метрах, и воздух между нами становится плотным, почти осязаемым. Тишина повисает в комнате — секунда, две, целая вечность. Мужской взгляд ползёт по моему лицу и телу медленно, физически ощутимо. Хищник не торопится. Смакует.

Тело покрывается мурашками от этого внимания, которое оставляет на коже невидимые ожоги. Ладони мокрые, ноги подкашиваются, а где-то в животе разливается странная, тягучая тяжесть, которую не получается объяснить. Этот человек пугает до дрожи в коленях. Но в то же время в нём есть что-то, что заставляет хотеть стоять здесь дольше, чувствовать его взгляд, его близость.

— Ты боишься, — констатирует пациент.

— Немного, — выдавливаю с трудом.

— Это правильно. — усмешка, жёсткая, без тени тепла. — Бояться меня — разумно. Не бояться — глупо. Но ты не глупая, Маша. Я вижу.

Голова наклоняется, и в глубине чёрных глаз мелькает искра интереса. Не похоти — нет. Скорее любопытство учёного, который впервые видит необычный экземпляр и хочет понять, как он устроен.

— Ты согласилась быть моей сиделкой. Зачем, если боишься меня?

Вопрос давит на плечи тяжёлым грузом.

— Мне нужны деньги, — отвечаю, опустив взгляд.

— Деньги, — он повторяет слово медленно, смакуя его, словно пробует на вкус. — Всем нужны деньги. Но обычно люди сначала торгуются. Спрашивают, сколько я заплачу. Кто я. Опасно ли. А ты просто сказала «да».

Мужчина поднимается с кровати. Движение плавное, почти бесшумное — несмотря на ранение, он двигается как кошка, у которой все четыре лапы на пружинах. Шаг ко мне, расстояние сокращается до метра, и запах его становится острее — терпкий, горьковатый, с нотками мужского пота и чего-то металлического, похожего на кровь или на железо.

— Ты слишком странная для обычной медсестры, — голос становится ниже. — Не спишь. Не ешь. Глаза — как у затравленного зверя, который ищет выход, но не знает, где он. Не смотри так удивлённо, я умею видеть людей и знаю, как выглядят те, кто в ловушке.

Рука мужчины поднимается и замирает. Пальцы проходят в миллиметре от щеки, не касаясь, но жар его кожи обжигает издалека. Это хуже прикосновения. Это обещание прикосновения.

— Что ты хочешь на самом деле, Маша?

Голос тягучий, как мёд, замешанный на яде.

— Я уже сказала, — шепчут губы, но слова застревают в горле.

— Соврала. — Улыбка, не тронувшая глаз. — Я чувствую ложь. Нюх на неё, как у старого пса на кровь.

Ещё полшага — и нас разделяют сантиметры. Видна каждая морщинка вокруг глаз, которую оставила жестокая жизнь. Чёрные глаза впиваются, в них нет злобы — есть тьма, которая затягивает, как омут, в который хочется нырнуть, даже зная, что не выплывешь.

— Можешь молчать. — его голос звучит спокойно. — Я подожду. Я умею ждать. Но если решишь сказать правду — смотри мне в глаза. Не люблю, когда смотрят в пол.

Разворачивается, идёт обратно к кровати. Каждое движение выверенное, экономное — ни одного лишнего жеста. Пациент вновь садится, откидывается на подушки, и на губах снова играет жестокая усмешка, от которой по телу бегут мурашки.

— А теперь давай познакомимся. Кстати, меня зовут Роман Диковский, но люди предпочитают называть меня Дикий.

— Дикий? — переспрашиваю ошарашенно. Да я никогда в жизни не смогу к нему так обратиться, хотя мужчине идёт это прозвище.

— Для тебя Роман Сергеевич. А теперь сними эту тряпку! — кивок в сторону халата.

— Что? Зачем?

— Потому что я так сказал! А ещё хочу убедиться, что у тебя нет оружия. Знаешь ли, с некоторых пор меня очень активно пытаются ликвидировать. Хочу убедиться, что ты не волк в овечьей шкуре.

— Может, ещё обыщете? — выдыхаю зло.

Сейчас я готова послать этого наглеца, развернуться и уйти. Только вот этим, скорее всего, подпишу смертный приговор, своему младшему брату, который не выживет в родительском доме.

— Надо же, а у тебя есть характер, девочка! Молодец! А теперь делай то, что говорю! — Дикий давит тяжёлым взглядом, от которого становится тяжело дышать.

Пальцы дрожат, когда тянутся к пуговицам. Взгляд самца обжигает кожу, заставляет гореть под тканью, и когда халат падает на пол, остаюсь в тонкой больничной майке и дешёвых брюках.

Молчание. Мужчина рассматривает меня не отрываясь, не мигая, и в его взгляде нет привычной мужской похоти. Он изучает, запоминает до последней линии: ключицы, которые слишком остро выступают из-под майки, тонкие запястья с синими прожилками вен, тёмные круги под глазами — следы жизни, которая высасывает все силы. Надеюсь, что он не заметил синяки, которые в пьяном угаре оставил отчим.

— Худющая, — констатирует. — Наверное, не ешь нормально.

— Ем... — из духа противоречия бубню себе под нос.

— Садись, — кивок на стул в углу. — Просто посиди. Хочу привыкнуть к тебе.

Стул скрипит под весом, колени дрожат, и воздух в лёгких всё ещё не помещается. Мужчина закрывает глаза, и впервые лицо теряет жёсткие очертания. На мгновение этот терминатор кажется почти обычным человеком. Уставшим. Раненым.

Но через секунду веки поднимаются, и чёрные глаза снова упираются в лицо, прожигая насквозь.

— Я не доверяю людям, Маша. Ты — не исключение. Но если ты врёшь мне, или предашь, или просто уйдёшь, когда я не разрешу, — я найду тебя.

Пауза, и голос падает до шёпота, от которого по коже бегут мурашки.

— И тогда пожалеешь, что родилась на свет.

Глоток воздуха застревает в горле, сердце колотится как отбойный молот.

— Я собираюсь вас предавать, — произношу уверенно.

Усмешка становится мягче.

— Увидим, — закрывает глаза, давая понять, что разговор окончен.

И вдруг я понимаю, что здесь, рядом с этим опасным, тёмным человеком, — спокойнее, чем дома. Где за тонкой стенкой пьяные голоса, крики и звон разбитой посуды. Где брат забивается под кровать и затыкает уши, чтобы не слышать.

Почему-то именно в палате с раненым бандитом, который только что угрожал найти и убить, дышится легче.

Глава 3.1

В палате тихо. Только мерное пиканье приборов за стеной да ровное, глубокое дыхание Дикого, как у спящего зверя, который даже во сне не перестаёт быть опасным.

Он спит уже несколько часов. Свет погашен, только тусклый ночник у кровати рисует жёлтые круги на белых простынях, делая мужское лицо менее резким, почти мирным. Чёрные ресницы отбрасывают тени на скулы, губы чуть приоткрыты, и впервые за всё время мой пациент не выглядит тем, кто может убить взглядом. Но даже сейчас, во сне, в его пальцах чувствуется та самая стальная хватка, которой сжимал моё запястье.

В груди начинает ныть. Там, где-то глубоко, где прячутся самые страшные мысли, просыпается тревога. Дом. Брат. Отчим. Пьяные голоса, которые раздаются за стенкой каждый вечер, звон посуды, глухие удары, тихий плач матери и испуганные глаза брата.

Сегодня я не вернулась и теперь схожу с ума от тревоги. Пальцы сжимаются в кулаки. Ногти впиваются в ладони, и боль приносит странное облегчение — отвлекает от мыслей, которые лезут в голову.

Мой подопечный шевелится во сне. Брови хмурятся, по лицу пробегает тень беспокойства. Пальцы на простыне сжимаются в кулак, и я слышу тихий, почти беззвучный стон. Ему снится что-то тяжёлое. Или просто рана даёт о себе знать.

Хочется встать и уйти. Просто выскользнуть за дверь, пока он спит. Собрать вещи, забежать домой, убедиться, что с братом всё в порядке. Но он не отпускал меня до сих пор, и что-то подсказывает: если я попытаюсь уйти без спроса, последствия будут страшнее, чем всё, что происходит у меня дома.

Дожидаюсь утра.

Когда первые серые лучи начинают пробиваться сквозь жалюзи, мужчина открывает глаза. Без резких движений, без вздоха — просто веки поднимаются, и чёрные глаза сразу находят меня, словно он и не спал вовсе и следил из-под сомкнутых ресниц.

— Не ушла, — констатирует Дикий, и в голосе звучит лёгкое удивление. — А я думал, сбежишь ночью.

— Не сбежала, — отвечаю безразлично, ибо во мне уже не осталось сил.

— Умная девочка. — Он приподнимается на подушках, морщится от боли в плече, но быстро берёт себя в руки. — Спала хоть?

— Нет.

— Это видно. — его взгляд скользит по лицу, задерживается на кругах под глазами. — Сядь ближе.

Поднимаюсь, делаю два шага к кровати, сажусь на край. Напряжение между нами снова становится плотным, почти осязаемым.

— Слушай меня внимательно, — говорит пациент. — Я отпускаю тебя на несколько часов. Примешь душ, переоденешься, соберёшь вещи, которые нужны, чтобы жить здесь. Ты вернёшься к вечеру. И приведи себя в нормальный вид, не хочу смотреть на полудохлый труп!

В груди ёкает. Дикий не спрашивает, не просит — приказывает.

— Спасибо, — выдыхаю.

Он жёстко усмехается.

— Не благодари. Я делаю это не для тебя. Мне нужно, чтобы ты была в порядке. Больничная мышь с тёмными кругами под глазами меня не устраивает.

Встаю, но он хватает меня за запястье — не больно, но крепко. Горячие, шершавые пальцы смыкаются так, что не вырваться.

— Время пошло, Маша. Тик-так, тик-так! До вечера.

Выхожу из палаты, и коридор встречает холодным воздухом и запахом лекарств. Спина горит от обжигающего мужского взгляда, который чувствую его даже через закрытую дверь. Значит, он продолжает смотреть. Этому загадочному пациенту рентгенологом бы работать!

Шаги разносятся эхом по пустому коридору. Лифт открывается с противным писком, кнопка первого этажа загорается красным, и когда двери смыкаются, в груди становится тяжело.

Домой. Туда, где каждый шаг — как по тонкому льду. Где нужно быть готовой ко всему.

Автобус останавливается на знакомой остановке. Сырое утро обливает лицо мелкими каплями, и воздух пахнет мокрым асфальтом и прелыми листьями. Ноги сами несут к старой пятиэтажке с облупившейся краской, и с каждым шагом в груди разрастается тяжёлый, липкий ком.

Подъезд встречает привычным букетом запахов — мочой, сыростью, дешёвым табаком, который въелся в стены за многие годы. Третий этаж. Дверь с облупившейся коричневой краской, на которой кто-то когда-то нацарапал грязное слово.

Рука тянется к ключам, пальцы дрожат. Замок поворачивается с противным скрежетом, и дверь открывается.

Запах ударяет в нос. Перегар. Дешёвый табак. Жжёная еда, которая пригорела на плите, и кто-то забыл выключить газ. Смесь пота, немытого тела и прокисшего пива — всё это висит в воздухе плотным, вязким коктейлем, от которого к горлу подкатывает тошнота.

В коридоре темно. Единственный источник света — тусклая лампочка, которая мигает и трещит, будто вот-вот перегорит. Из гостиной доносится тяжёлый, булькающий храп с присвистом. Отчим дрыхнет на диване, раскинувшись, как убитый. Одна нога свешивается на пол, вторая закинута на спинку. На полу валяются пустые бутылки. Рядом с диваном — лужа. Надеюсь, пиво. Но запах говорит об обратном.

Тихо закрываю дверь за собой. Мать сидит на кухне за столом, уставившись в одну точку, и перед ней стоит наполовину пустая бутылка дешёвого портвейна. Волосы спутаны, халат расстёгнут, из-под него видна грязная майка. Глаза красные, опухшие, и она не замечает меня, даже когда я вхожу.

— Мам, — тихо зову.

Она вздрагивает, поворачивается, и на её лице появляется выражение — смесь страха и вины.

— Маша, — голос хриплый, прокуренный. — Ты пришла…

— Где Саша? — спрашиваю, и голос звучит твёрже, чем я чувствую себя внутри.

— В комнате. Он… он не выходил сегодня. Я ему завтрак оставила… — кивает на несколько кусков чёрного хлеба с заветренным сыром, который опасно есть.

Со злостью выкидываю опасные продукты в ведро. Хочется встряхнуть мать за плечи, но она наливает себе в стакан портвейна и, кажется, вообще перестаёт меня замечать.

Слёзы сами собой накатывают на глаза. Боже, как же я устала! Если бы не Саша, давно расклеилась, опустила руки. Но ради младшего брата я должна быть сильной. И если чтобы вытащить его из этого ада, я должна выполнять приказы Дикого, то сделаю всё, что он пожелает.

Глава 4

Возвращаюсь в больницу к вечеру. Небо уже темнеет, фонари зажигаются один за другим, отбрасывая жёлтые круги на мокрый асфальт. Внутри пустота и тяжесть одновременно. Руки трясутся, в груди ноет — то ли от холода, то ли от того, что я только что оставила брата в аду.

Вхожу в палату без стука и замираю на пороге.

В комнате висит плотный, горьковатый дым, смешанный с запахом мужского одеколона и больничной стерильности. Дикий сидит на подоконнике, широко распахнув окно, а в руках у него сигарета. Пальцы сжимают её с привычной лёгкостью, и струйка дыма тянется к потолку, растворяясь в полумраке палаты.

— Вы что, совсем с ума сошли — слова вылетают раньше, чем успеваю подумать. — В медицинском учреждении курение запрещено. Вы же только после операции!

Мой подопечный медленно поворачивает голову, и насмешливая улыбка трогает уголки губ. Чёрные глаза смотрят с ленивым превосходством, словно я сказала что-то невероятно глупое.

— Серьёзно? — голос низкий, хрипловатый от дыма. — И что ты сделаешь, Машенька? Вызовешь охрану?

— Но правила…

— Маша, — перебивает он резко. — Я не хочу слышать про правила. Я хочу, чтобы ты стояла там и молчала, не мешая мне думать.

Глазами ищу что-нибудь тяжёлое, чтобы запустить в голову наглеца, но вовремя вспоминаю, что это чревато статьёй Уголовного кодекса. Какой? Зависит от моей меткости. А если окажусь в тюрьме, Саша не выживет.

Дикий затягивается медленно, с удовольствием, и выпускает дым в открытое окно. Ветер подхватывает его, уносит в ночь, и на мгновение кажется, что в комнате становится светлее.

— Подойди! — наконец, приказывает он.

Шагаю к нему, останавливаюсь в метре. Мужчина смотрит на меня сверху вниз — он сидит на подоконнике, я стою на полу, и от этого его взгляд кажется ещё более властным.

— Держи, — небрежно достаёт из кармана чёрных брюк пачку купюр и протягивает мне.

Отшатываюсь, словно пациент протянул мне ядовитую змею и удивлённо хлопаю глазами. Для меня это неожиданно, хотя сама пару минут назад хотела попросить у своего работодателя аванс.

«Бери, Маша!» — приказываю самой себе. Пальцы невольно сжимаются, когда беру деньги, а в горле пресыхает.

— Что это? — спрашиваю, хотя ответ очевиден.

— На одежду, — мужчина тушит сигарету в пустой банке из-под кофе, стоящей на подоконнике. — Хватит ходить в этом мешке. Ты — моя сиделка и должна выглядеть прилично.

Столько денег я не видела за раз уже очень давно, а может, и никогда.

— Мне не нужны деньги на одежду, — говорю глухо.

Мужчина приподнимает бровь, и в его взгляде мелькает лёгкое удивление.

— Это почему же?

— Потому что я хочу считать их частью аванса. За мои услуги сиделки.

Мужчина молчит, изучает меня. Затягивается новой сигаретой, которую закуривает с лёгкостью привычного движения, и выпускает дым в сторону окна.

— Хорошо, — говорит он. — Пусть будет аванс. Но чтоб я больше не видел этих шмоток. Такое ощущение, что ты их на помойке у бомжей отвоевала.

Пальцы сжимают деньги сильнее. В голове уже созревает план: завтра же отнесу их соседке, тёте Гале. Она живёт этажом выше, у неё трое детей, и она иногда забирает Сашу к себе, когда дома становится совсем невмоготу. Она не может кормить моего брата постоянно, ей самой едва хватает на своих, но если дам ей деньги, сердобольная женщина будет присматривать за ним, кормить, укрывать от пьяных выходок отчима.

Это не спасение, но хотя бы какое-то облегчение, да и у меня на сердце будет спокойнее, что Саша под присмотром.

— Спасибо, — произношу тихо, чувствуя, что вместе с облегчением на меня вдруг наваливается смертельная усталость. Даже не помню, когда спала в последний раз.

Дым вьётся вокруг лица Дикого, делая его ещё более тёмным и опасным.

— Не благодари, — говорит он. — Я не делаю ничего из доброты.

Почему-то это не удивляет.

— Но если ты решила, что это аванс, — продолжает жёстко, — то учти: у меня к тебе есть требования. Завтра в девять утра ты будешь здесь. В новой одежде. Свежая. Выспавшаяся. Поняла?

— Поняла, — киваю.

— А теперь иди, — кивает на дверь. — Иди и сделай всё, что нужно. Завтра ты моя.

Выхожу из палаты, и рука, которой сжимала деньги, буквально горит. Спускаюсь на автомате вниз, нахожу телефон тёти Галы и набираю номер. Она отвечает через три гудка, голос сонный, уставший.

— Маша? Ты что, с ума сошла? Ночь уже почти…

— Тётя Галя, — перебиваю, и голос срывается. — Я завтра принесу деньги. Много. Вы сможете присматривать за Сашей? Кормить его? Пожалуйста.

Молчание на том конце. Потом глубокий вздох.

— Сколько?

— Достаточно, — говорю, и впервые за долгое время в голосе появляется уверенность. — Достаточно, чтобы вы не думали о том, чем его кормить.

— Приходи завтра, — выдыхает она.

Кладу трубку и стою в пустом коридоре, глядя на деньги в руке. Внутри какое-то странное чувство. Я делаю правильную вещь: использую деньги Дикого, чтобы защитить Сашу, но почему тогда мне так некомфортно? Смотрю на часы и понимаю, что ещё успеваю в огромный торговый центр, расположенный неподалёку. Кажется, магазины там работают допоздна.

За пятнадцать минут до закрытия буквально влетаю в женский отдел и начинаю судорожно хватать всё, что кажется мне хоть немного подходящим: удобные тёмные штаны на резинке, плотные джинсы, несколько базовых футболок и тёплую рубашку в клетку, по пути на кассу, не примеряя, беру светлые кеды. Надеюсь, что теперь моего работодателя устроит внешний вид.

Возвращаюсь в палату через полчаса. Пациент сидит на кровати, в руках уже не сигарета, а телефон. Поднимает глаза, когда я вхожу, и на его губах играет та же насмешливая улыбка.

— Всё сделала? — спрашивает.

— Да.

— Хорошо, — он откладывает телефон, кивает на диван. — Ложись.

Смотрю на диван, потом на него.

— Но…

— Без «но», завтра тебе выделят отдельную палату рядом со мной, а сегодня спишь здесь! — перебивает. — Ты выглядишь как смерть. Спи! Я разбужу, если понадобишься.

В какой-то прострации иду к дивану, — из-за усталости даже нет сил спорить, покорно сажусь, а Дикий поднимается с кровати, подходит сзади. Его руки ложатся на мои плечи, и я вздрагиваю от неожиданности.

— Расслабься, — спокойно произносит он, но в глубине низкого голоса что-то тёмное и тягучее. — Ты не в моём вкусе. Но ты моя, Маша. И я забочусь о своём.

Не знаю почему, но меня вдруг пронзает укол обиды. Значит, я недостаточно хороша для этого самца? Хотя чему удивляться, уверена, что у него табун шикарных женщин, готовых раздвинуть ноги по щелчку его пальцев. Сильные пальцы сжимают плечи слегка, почти невесомо, а потом мужчина отступает, идёт к своей кровати, ложится.

— Спи, — говорит он, выключив свет.

Ложусь на диван, накрываюсь тонким одеялом и смотрю в потолок. Тишина. Только ровное дыхание мужчины, да где-то за окном гул города.

Закрываю глаза, и впервые за долгие годы я чувствую, что не боюсь уснуть, хотя рядом со мной самый опасный и загадочный мужчина из всех, кого встречала.

Глава 5

Просыпаюсь от того, что кто-то смотрит на меня. Это странное, необъяснимое чувство — когда спишь, а чужой взгляд ощущается кожей, проникает под веки, заставляет тело напрячься ещё до того, как сознание окончательно пробудится. Открываю глаза и упираюсь в чёрные, изучающие зрачки. В них такая тьма, что можно потеряться навсегда.

Дикий сидит на своей кровати, смотрит на меня в упор, и на его губах лёгкая, почти ленивая улыбка. Волосы взлохмачены, но даже в этом полурастрёпанном виде он выглядит так, будто готов рвать и метать. Одна рука закинута за голову, футболка задралась, обнажая полосу твёрдого живота с дорожкой тёмных волос, уходящей ниже пояса.

— Доброе утро, — голос низкий, хриплый со сна.

Сажусь, провожу рукой по лицу, пытаясь прийти в себя. Тело затекло, но в груди странная лёгкость, какой не было много месяцев.

— Сколько времени?

— Семь утра, — мужчина поднимается с кровати, идёт к окну, открывает его. Свежий утренний воздух врывается в комнату, смешиваясь с запахом его тела и той особенной атмосферой, что витает в палате уже несколько дней.

Взгляд сам собой приковывается к внушительному стояку, который бугрит штаны. Краска смущения заливает лицо, и я быстро отворачиваюсь.

— Я посмотрел на то тряпьё, которое ты накупила. Я же просил купить нормальную одежду.

Пытаюсь заявить, что меня подобные вещи вполне устраивают, но мужчина даже не даёт договорить.

— Прими душ. Ванная там! И накрасься, что ли.

Мне хочется побыстрее убраться подальше, хотя бы в ванную, лишь бы не дышать одним воздухом с Диким, ибо вместо кислорода здесь сладкий смертельный яд, который уже отравляет моё сознание, лишая воли. Прохожу мимо пациента, и на мгновение наши плечи почти касаются. Воздух между нами становится плотным, и я слышу, как мужчина делает вдох — чуть глубже обычного.

В ванной долго стою под горячей водой, чувствуя, как она смывает усталость и грязь, оставляя только странный жар внизу живота. Стоит закрыть глаза, и перед ними лицо Дикого, его мощные руки, шикарный торс с кубиками и... стояк. В голове низкий властный голос: ты моя, Маша.

Тру себя мочалкой слишком сильно — хочу смыть это наваждение, но оно не уходит.

Когда выхожу из душа, Дикий что-то сосредоточенно читает в телефоне, даже не поднимая на меня глаз. А я, дурочка, уложила волосы и даже подкрасила ресницы.

— Одежда в шкафу, я сам заказал — говорит он, не поднимая глаз. — Думаю, размер угадал!

— Зачем? И где? — не знаю, что сейчас во мне преобладает: возмущение или удивление.

— Затем, — мужчина поднимает глаза, и в них — чёрная, бездонная глубина. — Я сказал — будешь выглядеть прилично. А уж достать шмотки — совершенно не проблема. По крайней мере, для меня.

Хочется сказать что-нибудь едкое, но отворачиваюсь и открываю шкаф. Внутри — пакеты с незнакомыми названиями. Смотрю на этикетки и понимаю, что такие вещи я видела только в витринах, когда проходила мимо центральных улиц. Чёрное платье, джинсы, блузка, бельё — всё идеально подобранного размера.

— Откуда ты знаешь мой размер? — спрашиваю, не оборачиваясь.

— Угадал, — в его голосе улыбка. — Ну и успел тебя ощупать, пока ты извивалась на мне в наше знакомство. А теперь одевайся.

Убегаю в ванную комнату, пока этот демон не приказал мне одеваться при нём.

Чёрное, обтягивающее платье длиной чуть выше колена сидит идеально. Ткань струится по телу, подчёркивая талию и бёдра, которые я всегда считала слишком худыми.

Но, когда выхожу, вижу по лицу Дикого, что он доволен. В чёрных глазах вспыхивают искры, от которых по телу бегут мурашки. Мне страшно, чертовски страшно под его изучающим пытливым взглядом, поэтому невольно отступаю на шаг.

— Иди сюда, — приказывает мужчина, голос становится ниже, он почти рычит.

Мне бы бежать, но покорно иду и останавливаюсь всего в полуметре. Но даже на таком расстоянии чувствую жар мужского тела и какую-то невероятную животную энергетику, которая пробуждает в глубине моей души что-то тёмное и запретное, о чём раньше и сама не знала.

Дикий протягивает руку, касается моего плеча, проводит пальцами по ключице, спускается к талии. Движения медленные, тягучие, лёгкие, а я вздрагиваю, словно от ударов, но не в силах отстраниться.

— Я не ошибся, — говорит, и его голос вибрирует в груди. — Ты не мышка, Маша. Ты просто прячешься.

Его пальцы скользят по бедру, останавливаются, и я чувствую, как жар разливается по телу, концентрируется внизу живота.

— Ты дрожишь, — замечает он.

— Мне… холодно, — шепчу.

— Врёшь.

Дикий резко делает шаг ближе, и теперь нас разделяют сантиметры. Его горячее дыхание касается моего лица.

— Скажи мне, чего ты боишься, — голос почти шёпот. — Меня? Или себя? Но не смей мне врать! Я чувствую ложь!

Не отвечаю, смотрю в его бездонные глаза, и в них отражается моё собственное испуганное лицо с горящими щеками, с приоткрытыми губами.

— Я не знаю, — говорю честно.

— Знаешь, — Дикий наклоняется, его губы касаются моего уха. — Ты боишься, что тебе понравится. Что захочешь меня. Хотя ты уже хочешь. Я слышу, как ты дышишь, как бьётся твоё сердце. Спорим, если я потрогаю тебя между ножек, там будет мокро?

Его рука на талии сжимается сильнее, притягивая меня.

— Я… — начинаю, но мужчина перебивает.

— Тихо. Не говори ничего! Я сам проверю.

Властные чуть шершавые пальцы ныряют под моё платье, скользят по внутренней поверхности бедра и вдруг прижимаются к моим трусикам. От испуга сжимаю ноги и вскрикиваю, а тело словно окатывает горячей волной. Там, где меня коснулся мужчина, сейчас вспыхивает вулкан.

— Н-н-н-не н-н-н-надо! — заикаясь всхлипываю я.

Дикий медленно убирает пальцы от моих трусиков, смотрит на мои губы, и время останавливается. Его пальцы на подбородке приподнимают лицо, и я вижу, как зрачки мужчины расширяются.

— Теперь точно знаю, что ты хочешь меня, девочка. Знаешь, я хочу поцеловать тебя, — говорит он, и голос срывается на шёпот. — Но я не буду. Не сегодня. Потому что, если я начну, я не смогу остановиться. А у меня есть ещё много дел.

Дикий отстраняется, делает шаг назад, и воздух между нами становится холодным, пустым.

— Иди, — говорит он, и голос уже жёстче. — Купи всё, что нужно нормальной женщине. Но больше никаких убогих шмоток. И возьми хоть что-то на каблуке. Вернись к двум часам.

Выхожу из палаты, но ноги не слушаются. В ушах шумит кровь, а губы горят, будто мужчина всё-таки поцеловал. И самое страшное — я жалею, что он не поцеловал.

Глава 6

На улице солнечно — такое редкое утро для конца осени. Пальцы в кармане куртки сжимают деньги, но в голове мысли только о моём загадочном и опасном пациенте, рядом с которым теряю самоконтроль.

Нет, Маша, перестань думать об этом мужчине! Ты ему не пара, а уже растеклась лужицей, как влюблённая дурочка. У него таких, как ты, целые табуны. Не забывай, ради чего ты согласилась стать его сиделкой.

Подхожу к своей пятиэтажке, от вида которой внутри растёт привычная тревога и напряжение. Подъезд пахнет сыростью и дешёвым табаком, на стенах красуются всё те давние матерные надписи. Каждый шаг по грязной лестнице отдаётся в груди глухим эхом.

Тётя Галя открывает почти сразу. На руках ревёт годовалый малыш, за юбку цепляются дети старшие. В квартире тесно, но чисто. На плите что-то булькает, пахнет супом и свежим хлебом. И среди этого уюта — Саша.

Мой брат сидит за кухонным столом, перед ним тарелка с кашей. Худой, бледный, измученный, но при виде меня тут же оживляется и бежит со всех ног.

— Маша! — бросается ко мне малыш, обнимает крепко-крепко.

Чувствую его рёбра под старой футболкой, дрожащие плечи. Пахнет от него стиральным порошком — тётя Галя, наверное, постирала его вещи. Прижимаю к себе братика, глажу по голове, и внутри всё разрывается от любви и боли.

— Привет, маленький, — шепчу, и голос срывается. — Как ты?

— Всё хорошо. Тётя Галя накормила меня кашей и сказала, что я могу ночевать здесь, когда дома совсем страшно.

Улыбаюсь, хотя на глаза наворачиваются слёзы. Саша смотрит на меня, ищет что-то в моём лице. Как будто проверяет, не исчезну ли я снова.

— А ты? — спрашивает грустно. — Ты где ночуешь? Ты больше не вернёшься домой?

— Ну что ты, малыш! Я просто сейчас очень много времени провожу больнице, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Меня наняли сиделкой за очень хорошие деньги. И очень скоро мы с тобой сможем жить вместе подальше отсюда. Я сниму квартиру, где будет тихо и чисто. Представляешь, только ты и я!

— Обещаешь?

Я смотрю в доверчивые глаза Саши и понимаю: не смогу ему врать никогда.

— Обещаю, — выдыхаю, стараясь не расплакаться. — А теперь живо доедай кашу, пока она не остыла.

Пока Саша наворачивает за обе щеки манную кашу, отвожу тётю Галю в сторону.

— Держите, — протягиваю деньги.

Женщина смотрит на пачку, и на её лице искреннее изумление со смесью смущения.

— Маша, это слишком…

— Нет, — качаю головой. — Не слишком. Кормите Сашу, купите игрушек своим малышам. Если что-то случится — звоните сразу. Пусть он у вас ночует, если возможно.

— Спасибо, Машенька... — тётя Галя сжимает мою руку, и я ощущаю, какие шершавые у неё пальцы от вечной ручной стирки и работы уборщицей. — Я присмотрю, не волнуйся.

Обнимаю Сашу на прощание. Он не отпускает, вцепляется в куртку, будто я могу раствориться в воздухе.

— Я люблю тебя, — шепчу ему в макушку. — Всё будет хорошо.

Выхожу из квартиры, даже, скорее, вылетаю. Задержусь хоть на секунду — совсем расклеюсь. Главное, что Саша в безопасности. Хотя бы на ближайшее время.

На улице солнце, идти в больницу рано. Смотрю на своё отражение в витрине и вздрагиваю. Волосы спутанные, кончики секутся, под глазами круги, губы сухие, бледные. Выгляжу как пугало, забытое на огороде в конце сезона.

Невольно вспоминаю вчерашнее. Сильные мужские руки на моей талии. Низкий порочный голос Дикого, когда он сказал: «Я хочу поцеловать тебя!» Пальцы касаются губ, и по телу пробегает дрожь. Почему-то хочется, чтобы этот мужчина посмотрел на меня с восхищением. Я никогда никому ничего не доказывала, но сейчас вдруг важно, чтобы он увидел во мне женщину. Может, тогда и сама наконец-то поверю в себя?

И, прежде чем передумать, захожу в салон красоты, в котором тут же начинаю чувствовать себя не в своей тарелке. Яркая, ухоженная девушка за стойкой улыбается мне, словно старой знакомой.

— Здравствуйте! — щебечет она. — Что желаете?

— Просто подровнять кончики, — говорю и слышу собственную неуверенность. — Они секутся.

— Садитесь, — кивает на кресло. — Мастер Екатерина вами займётся.

Покорно усаживаюсь и смотрю в зеркало. Оттуда на меня смотрит кто-то чужой — бледный, уставший, с кругами вокруг глаз, в которых погас свет. Девушка — Катя — касается моих волос, и я вздрагиваю.

— Ой, — вырывается у неё. — У вас такой цвет! Натуральный? Редкость. Но состояние… Так, сейчас сделаем уход, я высветлю пряди у лица, затем обязательно...

Девушка щебечет, перечисляя всё, что собирается сделать со мной, и мне становится не по себе. Пытаюсь напомнить ей, что просто хотела подровнять кончики, но её уже не остановить. Мои жалкие попытки возразить разбиваются об аргумент: «Вы себя не узнаете!» А именно этого я и боюсь.

Спустя два часа, показавшихся мне вечностью, действительно не узнаю себя в зеркале. Кто эта загадочная красавица?

Волосы теперь лежат мягкими волнами до плеч, платиновый оттенок играет на свету искрами. Кончики гладкие, блестящие, будто никогда не знали дешёвого шампуня и экономии на уходе. Брови — идеальная дуга, подчёркивающая глаза, делающая их глубокими, почти миндалевидными.

Из салона красоты выхожу обновлённой и удивительно лёгкой. Ощущение такое, то даже осанка изменилась. Пожалуй, впервые жизни ловлю на себе заинтересованные мужские взгляды, пока иду по улице. От этого одновременно страшно и при этом волнительно.

Ну что ж, гулять, так гулять! Сделав глубокий вдох, захожу в магазин нижнего белья, которое стоит столько, сколько весь мой гардероб за последние несколько лет. От обилия кружева, сетки, вышивки и оборок, на секунду впадаю в прострацию. Но с помощью девушки-консультанта, отчаянно краснея, приобретаю комплект из бра и кружевных трусиков глубокого винного оттенка.

Не забываю и про наказ Дикого приобрести обувь на шпильке. На такой самоубийственный подвиг я ещё не готова, но лодочки на невысоком устойчивом каблуке украшают ногу, а старые поношенные кеды выбрасываю в урну прямо на выходе из торгового центра.

Интересно, что скажет Дикий, когда меня увидит? Вновь заявит, что я не в его вкусе? Чёрт, почему мне так важно понравиться этому мужчине, который меня пугает...

Не желая анализировать это, распахиваю дверь палаты ровно в четырнадцать ноль-ноль и смущённо улыбаюсь, готовая к комплиментам. Но улыбка сползает с моего лица, когда понимаю, что мой пациент не один. Он стоит у окна и курит. А рядом с ним высокая шикарная брюнетка, похожая на Багиру из мультфильма про Маугли. Красотка берёт сигарету из рук мужчины, глубоко затягивается и выпускает дым, откинув назад голову. В этом жесте столько интимного, что понимаю сразу: эта опасная и яркая хищница — не просто знакомая.

Глава 7

Женщина мажет по мне цепким высокомерным взглядом, уголки пухлых губ изгибаются в ядовитой усмешке.

— Так это и есть твоя сиделка, Дикий? — мурлычет она, возвращая сигарету мужчине. Тот косится на следы помады, оставшиеся на фильтре, и лёгким движением пальцев отправляет сигарету в окно.

Словно замороженная, смотрю на искрящуюся дугу и чувствую себя этим самым окурком, который выкинули без сожаления.

А что ты ожидала, идиотка? Что сейчас явишься вся такая раскрасивая и Дикий падёт к твоим ногам? Нет! Он из тех, кто сам ставит на колени.

— Роман Владимирович, пора делать укол! — изрекаю строго. — Я подготовлюсь, а вы оголяйте ягодицу.

Последние слова сочатся ядом, но выглядит это, наверное, жалко, ибо мужчина лишь ухмыляется.

— Да, Эльза! — обращается Дикий к посетительнице так, словно меня и нет в палате. — Как ты можешь догадаться, это моя сиделка.

Багира сканирует меня цепким взглядом и надувает губки.

— Рома, с твоими деньгами можно было найти и кого-нибудь получше! — мурлычет она.

— Спрячь коготки, Эльза! По крайней мере, эта девочка не пытается залезть ко мне ни в кошелёк, ни в ширинку! — усмехается мужчина беззлобно, но его рука ложится на шею красотки и слегка сжимает.

Она сперва замирает и испуганно округляет глаза, а затем откидывает голову и смеётся.

— Значит, твоя сиделка — блаженная, — тянет она. — Или не так проста, как кажется. Как ещё объяснить, что ей неинтересны два главных мужских достоинства: толстый член и толстый кошелёк?

Румянец моментально вспыхивает на моих щеках, уши пылают. Не знаю, куда глаза деть от смущения. Но одновременно с этим внутри растёт холодная ядовитая злость, требующая выхода.

— Возможно, меня в мужчинах привлекают более важные вещи, чем размер полового органа и портмоне! — произношу в ответ, копируя сладко-ядовитый тон брюнетки.

— И что же это? — вдруг спрашивает Дикий, до этого молча куривший в окно.

На его непроницаемом лице лёгкая усмешка, но чёрные глаза смотрят в упор тяжело и пронизывающе.

Воздух в палате становится плотным, почти осязаемым. Эльза тоже замолкает, переводя взгляд с него на меня. В её глазах любопытство, смешанное с раздражением. Красавица явно не привыкла, чтобы внимание переключали на кого-то другого.

Зачем я только влезла со своими комментариями? Кому и что хочу доказать?

— Человечность, — поизношу тихо, но твёрдо. — Ум. Способность не предавать. Честность. Всё то, что не купишь за деньги и не измеришь сантиметрами.

Тишина повисает в комнате. Слышно только, как за окном шумит город, как где-то в коридоре хлопает дверь.

Эльза издаёт короткий, деланный смешок.

— Мило, — тянет она, и в голосе вновь ледяная насмешка. — Прямо как в дешёвом любовном романе. Ты, наверное, веришь в принцев на белых конях, девочка?

— Я верю только в себя, — отвечаю, глядя ей прямо в глаза. — И в то, что даже самый богатый мужчина не купит уважение, если не заслужил его.

Её глаза сужаются, и в них проскальзывает что-то острое, колючее. Она открывает рот, чтобы ответить, но Дикий перебивает:

— Достаточно. Брейк!

Его слова звучат тихо, но ослушаться невозможно. Страшно представить, каков этот мужчина в гневе, раз даже хищница Эльза покорно замолкает.

— Ты злишься, — говорит мужчина спокойно. — Это хорошо. Я люблю, когда у людей есть характер.

Эльза фыркает, но я уже не обращаю на неё внимания. Всё моё существо сконцентрировано на этом мужчине. На том, как он смотрит. На том, как его пальцы до сих пор лежат на шее Эльзы, но взгляд прикован ко мне.

— Маша, — говорит он, и в моём имени звучит что-то новое. Что-то, от чего по коже пробегает дрожь. — Ты хотела сделать укол.

— Да, — киваю, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Тогда делай. Эльза уже уходит.

Красотка поднимает брови, её ноздри раздуваются, как у норовистой лошади, а на её лице появляется обиженное выражение.

— Рома, но мы же не договорили…

— Эльза, — он поворачивается к ней,и голос становится ледяным. — Я сказал: иди. Передай мои распоряжения финансовому отделу и проследи за поставками.

На секунду мне кажется, что хищница сейчас взорвётся, скажет что-то колкое, ядовитое. — Слушаюсь, босс! — наигранно покорно цедит она, поджимает губы, поднимается и, проходя мимо меня, бросает короткий взгляд, полный злости. — Ещё увидимся, сиделка, — шепчет так, чтобы слышал только я.

Когда дверь за взбешённой красоткой закрывается, я остаюсь наедине с Диким.

Тишина окутывает нас. Он сидит на кровати, смотрит на меня, и я чувствую, как мужской взгляд касается каждой части моего лица. Волос, которые я привела в порядок. Губ, на которых, наверное, уже почти не осталось помады.

— Подойди, — приказывает коротко.

Кажется, моё тело привыкло повиноваться его приказам — ноги сами делают несколько шагов. Я оказываюсь рядом, и мужчина протягивает руку, касается пальцами моего подбородка, поворачивает моё лицо к свету и рассматривает.

— Ты привела себя в порядок, — констатирует хрипло, поглаживая меня за ухом, словно довольный хозяин. — Считай, что я оценил твои усилия. Знаешь, а ты красивая, Маша. Когда не прячешься за образом серой мышки.

Пальцы скользят с подбородка к шее. Не сжимают — просто лежат, и я чувствую, как бьётся мой пульс под подушечками.

— А теперь, — говорит он, и голос возвращается к обычной жёсткости, — делай укол. Ягодица, говоришь?

Мой невозможный пациент откидывается на подушку, расстёгивает джинсы, спускает их, и я вижу смуглую кожу, напряжённые мышцы. Сердце пропускает удар. Ох, и как сохранять хладнокровие рядом с этим самцом?

Глава 8

Дикий

Когда Маша влетает в палату, вокруг что-то. Я даже не сразу понимаю, что именно. Просто воздух становится другим... легче, свежее. И пахнет от неё не больницей и усталостью, а чем-то новым, чистым, как после дождя.

Чёрт. Нихрена себе меня прёт! Наверное, всё-таки запоздалый отходняк от наркоза, иначе как объяснить, что мне в голову приходит подобный бред.

Я смотрю на на эту девчонку, которая ещё вчера была серой тенью, мечущейся по коридорам. Волосы, забранные в "гульку", тёмные круги под глазами, дрожащие руки. Мышка. Ничего особенного. Просто удобный инструмент, который можно использовать и выбросить, когда надоест.

Но сейчас передо мной другая девушка. Волосы мягкими волнами падают на плечи, делая её лицо свежим, молодым. Глаза — я только сейчас замечаю, какие они у неё: зелёные, с золотистыми искрами. Залипаю на пухлые чувственные губы, которые она подчеркнула помадой.

Внутри что-то дёргается. Член тут же наливается кровью, стоит представить, как малышка стоит передо мной на коленях и ласкает этими сексуальными губами мой поршень, берёт в ротик глубоко, доверчиво глядя на меня.

Хочу её.

Мысль приходит мгновенно и оседает где-то в паху тягучей, горячей тяжестью. Хочу прижать её к стене, задрать это дурацкое платье, войти в неё так глубоко, чтобы забыла, как дышать. Хочу слышать, как малышка стонет, когда я буду брать её жёстко и глубоко.

Р-р-р-р... С трудом заставляю себя отвести взгляд. Потому что сейчас не время. Потому что я не идиот, который ставит член выше собственной жизни.

Кто-то хотел меня убить... Но хуже всего, что это кто-то из своих. Только свои знали, где я буду в тот вечер и почему буду один. Я буквально ощущаю смрад предательства. Моё животное чутьё и интуиция никогда меня не подводили, но вот теперь я лежу здесь, в этой проклятой больнице, и единственный человек, которому я могу верить, — это медсестричка Маша.

Да, конечно, я пробил её. Ещё в первый день. Тонкая, дрожащая ниточка, которая связывает её с этим миром. Алкаш-отчим, пьющая мать, маленький брат в квартире, где стены пропахли страхом. Никаких связей с моими врагами. Никаких долгов, которые можно было бы использовать. Никаких любовников, которые могли бы её завербовать. Она чиста. Как снег, который ещё не успели затоптать.

Эта девочка не испорчена, не продажна. Ещё не научена играть в игры, где каждый смотрит тебе в глаза и улыбается, держа нож за спиной.

Кривлюсь, словно от зубной боли, когда Эльза запускает свои зубки и коготки в девочку, пытаясь показать, кто тут самая главная самка. Моя помощница умеет быть настоящей стервой, когда хочет. Мне это даже нравится, ведь мы с ней одного поля ягоды: безжалостные, беспринципные, живущие по своим правилам. Только вот в последнее время Эльза стала путать берега и почему-то решила, что раз я трахаю её уже несколько лет, то она имеет право претендовать на место моей избранницы.

Не вмешиваюсь, когда помощница оставляет свои ядовитые словесные укусы на открытой Машеньке. Пожалуй, мне даже жаль мышку, которую сейчас сожрёт змея. Маленькая медсестричка не знает, что её чистота — это уязвимость. А уязвимость — это слабость. А слабость я ненавижу.

Но когда в глазах Маши вспыхивает злость, обида и оскорблённое достоинство, вижу в ней совсем другую женщину. Она только что ответила Эльзе — и в её обычно тихом, робком голосе была сталь. Та самая сталь, которую я не ожидал увидеть в этом хрупком, тонком теле. Малышка не сломалась, дала отпор. И от этого внутри разливается странное, почти забытое чувство.

Моя!

Маша даже не знает, что я думаю о ней так, что внутри меня уже всё решилось. Что мысленно уже раздаю приказы людям, которым доверяю на сто процентов, чтобы они присматривали за её домом и не позволили пьяным тварям там куражиться.

Выпроваживаю Эльзу, которая не хочет уходить. Кажется, дикая сучка забыла, кто здесь хозяин. Придётся напомнить, но потом. Сейчас меня интересует совсем другая женщина.

— Ты хотела сделать укол, — говорю спокойно, стараясь не пожирать Машу глазами. Никаких эмоций. Никаких намёков на то, что внутри всё кипит, пульсирует, требует выхода.

Она кивает, и я вижу, как её пальцы дрожат, когда она берёт шприц. Смесь гнева, страха, волнения и желания этой девчонки для меня как самый крепкий коктейль.

Когда она касается моей кожи, я чувствую, как по телу проходит электрический разряд. Она всего лишь делает укол, а я стояком вот-вот проломлю кровать. Кроет, словно пацана в пубертат. Но в отличие от подростка, я руковожу членом, а не он мной.

Развернув голову, смотрю на неё, пока она делает укол. На её сосредоточенное лицо, на то, как кусает губу, когда вводит иглу, как её дыхание становится глубже, когда заканчивает.

— Всё, — шепчет она с облегчением и отворачивается, густо покраснев.

Кайфую от её смущения.

— Молодец! — произношу резко, злясь на самого себя. — А теперь иди в соседнюю палату, которую выделили специально для тебя. Мне нужно сделать несколько звонков. Позову, когда понадобишься, жди!

Она хочет что-то сказать, но чувствует, что сейчас мне не до разговоров. Умница! Она уходит, а я смотрю на закрытую дверь. Пальцы сжимаются в кулаки.

Я хочу её! Но сейчас должен думать о том, кто хотел меня убить. Кто предал. Кто из моих людей оказался продажным ублюдком.

Закуриваю уже, наверное, сотую сигарету, давясь дымом — но это хоть немного прочищает мозги — и набираю номер моего помощника.

— Привет, Рустам! — произношу негромко в трубку, хотя знаю, что меня никто не подслушивает. — Всё сделал, как я приказал? Чтобы через эти трое, данные на которых тебе дал, были в моей палате. А ещё... слушай, купи какой-нибудь веник. Чего ржёшь, долбоёб? Я имею в виду букет цветов! Только сам не выбирай, пусть продавцы сами соберут.

Нажимаю отбой и невольно ухмыляюсь. Кто бы поверил, что Дикий будет покупать цветы. Боюсь, что мой помощник решил, что я окончательно ёбнулся после ранения. Возможно, так и есть!

Глава 9

Сижу в соседней палате на жёстком стуле и смотрю на белую стену. Тишина давит на уши, только где-то в коридоре шаркают шаги да за окном шумит город. Дикий приказал ждать. Сказал, что у него важные разговоры по телефону, и я не должна входить, пока он не позовёт.

И я жду. Как собачка, которую оставили у двери. Как послушная девочка, которая делает то, что велят. Но внутри всё кипит, всё протестует. Но я здесь. И я жду. Ведь от этого зависит судьба моего младшего братика.

В животе урчит, напоминая, что я не ела с утра. Только кофе, который выпила на бегу. Если сейчас не съем чего-нибудь, завалюсь в голодный обморок, а Дикий меня за это отчитает.

Встаю, поправляю платье, накидываю сверху медицинский халат. Решаю быстренько сбегать в столовую, перехватить хоть что-нибудь. Всего пять минут — мой работодатель даже не заметит.

Когда выхожу в коридор, сразу доносятся громкие, раздражённые. Где-то идёт спор не на жизнь, а на смерть. Знакомый противный голос явно принадлежит Раисе Петровные, старшей медсестре, а мужской — низкий, настойчивый — слышу впервые.

— Я сказала, нет! — Раиса стоит в холле, загораживая проход. — Вы не можете пройти! Здесь больница, а не проходной двор!

— Мне нужна Мария Синицына, — отвечает мужчина, и а его почти не вижу. Широкие плечи, синяя форменная куртка, в руках — огромный букет, которые его заслоняют. Алые розы невероятной красоты. Их так много, что они заполняют весь проём, переливаются бархатными лепестками в свете ламп.

Сердце замирает.

— Марии Синицыной здесь нет, — врёт Раиса, и я вижу, как она пытается выпроводить мужчину. — Всё, проваливайте, а то я охрану позову.

— Раиса Петровна, — произношу холодно, выходя из-за угла. — Ну зачем вы человека дезинформируете? Я Мария Синицына. Цветы мне.

Женщина поворачивается, а на её ярко накрашенном лице вспыхивает раздражение, граничащее со злостью. Глаза сужаются, губы кривятся в ядовитой усмешке.

— О, — тянет она, и в голосе — презрение. — Это ты, Синицына. Значит, тебе уже цветы шлют? Неужели принц твой решил осчастливить? Думаешь, он тебя отсюда вытащит? Из дома твоего, где папаша и мамаша квасят без просыпу?

В груди всё закипает. Розы в руках курьера кажутся такими яркими, красивыми — и такими чужими. Внутри разливается холодная злость, которую привыкла прятать глубоко, чтобы не сломаться.

— Раиса Петровна, — говорю тихо, но голос звенит, как натянутая струна. — Моя личная жизнь вас не касается. Отойдите, я забираю цветы.

Она смеётся — резко, гадко.

— Ой, не смеши меня! Думаешь, этот мужик тебя с собой возьмёт, когда выпишется? Он поматросит и бросит. Я знаю таких самцов: приходят, берут, что хотят, и уходят. А ты останешься у разбитого корыта. Со своим братцем-недоноском и пьяными родителями.

Каждое слово этой злобной фурии как удар. Но внутри меня вдруг просыпается что-то новое, незнакомое — не страх, не обида. Ярость. Я так долго старалась быть незаметной и удобной, сдерживала свои эмоции, но сейчас будто взрываюсь изнутри.

— Знаете, Раиса Петровна, — говорю, медленно, чеканя слова, — когда человек счастлив в своей жизни, он не пытается уничтожить или обесценить чужое счастье. А вы пытаетесь. И это многое говорит о вашей собственной. Вам жаль? Что у меня есть мужчина, а у вас — нет? Жаль, что я моложе и красивее? Так и скажите, не стесняйтесь.

Ведьма открывает рот, но я уже поворачиваюсь к курьеру, забираю цветы. Они такие тяжёлые, что едва удерживаю эту красоту в руках.

— Спасибо, — говорю коротко, и курьер кивает, уходит.

Раиса стоит с побагровевшим лицом, но уже не смотрю на неё. Я иду по коридору, сжимая цветы так крепко, что пальцы белеют. В груди после бури пустота и звон. Но я не жалею о том, что сказала.

Вхожу в палату Дикого, забыв о запрете. Он сидит на кровати, телефон отложен в сторону, а пальцы сплетены на груди. Замечаю напряжение в его позе.

— Рана беспокоит, сделать обезболивающий укол? — предлагаю с тревогой.

Чёрные бездонные глаза смотрят на меня, потом на букет, который всё ещё держу в руках.

— Красиво, — говорит мужчина, и в голосе — лёгкая усмешка. — Что-то празднуешь?

— Я не знаю, кто это прислал...

Он поднимает бровь, и в его взгляде мелькает что-то тёплое, почти человеческое.

— И даже нет предположений?

Сердце замирает. Розы в руках становятся ещё тяжелее.

— Это вы? Зачем?

Мужчина молчит, внимательно вглядываясь в моё лицо.

— Спасибо, — шепчу, и больше не могу сказать ничего.

Он кивает, и вдруг его лицо становится серьёзным. Исчезает лёгкая улыбка, пропадает та тёплая искра, что мелькала в глазах. Передо мной снова хищник, который готов к броску. И к счастью, пока он вычеркнул меня из списка своих жертв, на которых открыта охота.

— Садись, — говорит жёстко, и голос становится стальным. — Есть разговор.

Сажусь на стул напротив, и Дикий смотрит на меня долго, пристально, словно пытается залезть мне в голову.

— Скоро ко мне начнут приходить люди, — продолжает он. — Несколько человек. Я хочу, чтобы ты была здесь. В палате. Смотрела на них, запоминала их лица, слова, жесты.

— Зачем? — удивляюсь.

— Потому что я доверяю тебе, — отвечает с горечью. — Кто-то из них хочет меня убить. И я должен знать, кто.

Паника и страх накрывают разом, чувствую, как ладони становятся мокрыми, а пульс разгоняется за секунду. Мне что, придётся оказаться в комнате с убийцей? И как я его должна вычислить? Я же не Эркюль Пуаро, — мои серые клеточки не заточены под раскрытие преступлений.

— Вы думаете, это кто-то из твоих?

— Я знаю, — голос жёсткий, безжалостный. — Только свои были в курсе, где я буду, и что буду один. Это предательство, Маша. И я должен найти того, кто это сделал... и наказать. Не бойся, от тебя ничего не требуется. И тебе ничего не угрожает, ведь ты всего лишь моя сиделка, которая заботится о скорейшем выздоровлении пациента.

Мужчина замолкает, словно взвешивая что-то, а потом продолжает:

— После того как я буду заканчивать разговор с каждым, ты будешь провожать посетителей. Скорее всего, они будут предлагать помощь и какие-то денежные средства, а ты скажешь им, что меня переводят в другой корпус. Твоя задача запомнить, кому из моих посетителей какой номер моей новой палаты озвучить. Вот фотографии тех, кто ко мне придёт, над ними указаны номера палат. Сможешь не запутаться?

Это похоже на какой-то шпионский детектив. Я ничего не понимаю, хочу спросить Дикого, что он задумал, но мужчина закуривает и отворачивается от меня.

— Всё сделаешь и можешь быть свободна. Я заплачу тебе хорошие деньги за преданность и расторопность, Маша. На этом наш контракт будет прекращён! — выдыхает мужчина вместе с дымом.

Глава 10

Первый мужчина появляется через полчаса. Слышу его тяжёлые шаги ещё до того, как дверь открывается. Сердце пропускает удар, но я заставляю себя выглядеть спокойной, хотя руки дрожат.

Поворачиваюсь, держа в руках поднос с едой, и делаю вид, что занята приготовлениями к кормлению пациента, но краем глаза разглядываю вошедшего.

Высокий, под два метра ростом, широкоплечий детина лет сорока. Огромные руки, сбитые костяшки, на лице шрам через бровь. Одет просто, но дорого: чёрная водолазка, кожаная куртка. Глаза светлые, почти белые, как у полярного волка. Цепкий тяжёлый взгляд скользит по палате, задерживается на мне на секунду дольше, чем нужно, и внутри меня всё словно леденеет от страха.

— Роман, — низкий рокочущий голос незнакомца наполняет палату. — Выглядишь хреново.

— Спасибо, что зашёл, Тимур, — Дикий усмехается, но я чувствую, как мой пациент напряжён. Каждый мускул мощного тела обрисовывается ещё чётче, а ноздри раздуваются, как у принюхивающегося хищника. — Присаживайся.

Тимур садится на стул, который стоит в углу, но в просторной палате всё равно тесно от его присутствия. Я перемещаюсь к тумбочке, открываю упаковку с одноразовыми шприцами. Пальцы всё ещё чуть дрожат, но беру себя в руки.

— Чего хотел? — спрашивает Тимур хмуро, и его светлые глаза впиваются в лицо Дикого.

— Разбираюсь, что происходит, Тим. Какая-то сука меня предала... — отвечает тот лениво. — Ты слышал что-то в городе?

— Тихо пока, — посетитель качает головой. — Но пацаны шевелятся. Кто-то хочет твоё место.

— Мы ещё посмотрим, хер им, а не моё место! — Дикий откидывается на подушку. — Как там наш новый филиал?

— Работает, — коротко отвечает Тимур, кидая на меня подозрительный взгляд.

Я в это время наливаю воду в стакан, стараясь не смотреть на него в упор, но каждое движение запоминаю. Мужчина сидит, широко расставив ноги, локти на коленях, пальцы постукивают по бедру. Смотрит на Дикого открыто и прямо.

— Нашёл себе сиделку? — вдруг спрашивает он резко.

— Да, — Дикий усмехается. — Хорошая девочка. Делает всё, что скажу, так что не зыркай на неё так, не пугай малышку, ей ещё капельницу мне ставить.

Чувствую на себе взгляд пациента и стараюсь не краснеть. Подхожу, подаю таблетки, стараясь улыбаться и выглядеть сладкой дурочкой. Наверное, получается у меня так себя, потому что Дикий хмурится, а затем задорно и звучно шлёпает меня по попе. Подпрыгиваю на месте и пищу недовольно, но понимаю, что это уж точно выпадает из роли готовой на всё сиделки, занимающейся не только уходом за раненым, но и удовлетворением его сексуальных потребностей.

— Роман Владимирович, ну не при людях же! — смеюсь игриво и легонько хлопаю его по ладони. И вам нужно принять лекарство, а потом тихий час. Вы должны соблюдать предписания доктора.

Пациент берёт таблетки, глотает, запивая водой. Его пальцы касаются моих, когда отдаёт стакан. Одно короткое прикосновение, но по телу пробегает разряд.

— Ну, бывай, — Тимур поднимается, и с ухмылкой смотрит на меня. — Хорошего тихого часа, Дикий! На связи.

— Сиделка тебя проводит, — бросает Дикий небрежно. — А то запрёшься в палату к сердечникам случайно, они все от инфаркта отъедут.

Тимур кивает и выходит, а я выскакиваю следом.

— Долго ещё Роме в этой богадельне ещё валяться? — хмуро интересуется он.

— Это лучше у доктора узнать. Роман Владимирович чудом выжил, он просто в рубашке родился. Но ему уже лучше, поэтому его переведут в пятый корпус, здесь только тяжёлые пациенты лежат. Так что в следующий раз уже навестите больного в тридцать седьмой палате.

Второй посетитель появляется через час.

Он полная противоположность первого: невысокий, жилистый, нервный. В руках — телефон, который крутит постоянно, словно не может найти места. Чёрные волосы зачёсаны назад, открывая узкое лицо. Почему-то этот тип напоминает мне хорька.

— Здоров, Ром, — кивает мужчина.

— Костя, — Дикий поднимает голову, и я чувствую, как меняется его настроение. Становится холоднее, настороженнее. — Что нового?

— Я насчёт Васи, — Костя садится на стул, и я вижу, как его пальцы подрагивают. — Он что-то мутное крутит. Говорят, встречался с людьми...

— Какими людьми? — голос Дикого становится низким, опасным. — Хуль ты загадками говоришь.

— Да ты знаешь, — Костя оглядывается на меня, и я чувствую на себе его взгляд. — Тут такие дела, что лучше при бабе не говорить.

— Моя сиделка нихера в наших делах не сечёт. Говори! Мне что, клещами из тебя вытягивать.

Посетитель морщится, на его лбу выступает пот. Он рассказывает о каких-то встречах, о людях, которых видели с Василием. Говорит быстро, сбивчиво, так, что часть вообще не могу разобрать. Я стою у стола, делаю вид, что перебираю бинты, но каждое слово и жест стараюсь запомнить, зафиксировать в голове.

Когда Костантин уходит, я выбегаю за ним.

— Пациента переводят в сорок пятую палату, в другом корпусе, который возле ворот. Передайте остальным, кто решит посетить.

Мужчина резко оборачивается, и в его взгляде появляется тревога.

— Что? Почему?

— Я не знаю, возможно дело в том, что Роман Владимирович идёт на поправку.

Третий посетитель появляется ближе к вечеру.

Я уже устала от постоянного напряжения. Мне кажется, что за мной кто-то следит, шарахаюсь от каждой тени, перебирая в голове всё, что услышала и увидела. Этот мужчина самый молодой из всех, лет тридцати. Красивый, ухоженный, уверенный. Одет в костюм-тройку, от него пахнет дорогим парфюмом.

— Роман, — красавиц входит с белозубой улыбкой. — Ну что, очухался?

— Да, Денис, — Дикий улыбается, но я вижу, как в его глазах появляется настороженность. — Садись.

Мужчина удобно устраивается на стуле, вытягивая ноги, и я замечаю, что он даже не смотрит на меня. Как будто меня нет. Он говорит о делах, о каких-то цифрах, о контрактах, при этом голос такой мягкий и плавный, что словно попадаю под гипноз и теряю нить повествования.

Когда посетитель покидает комнату, я выхожу следом, у вновь рассказываю, что Дикого переводят в другую палату, но теперь уже пятнадцатую. Денис улыбается тепло, почти дружелюбно.

— Спасибо, милая. Присмотри за Ромой! — произносит вроде искренне, но я чувствую какую-то фальшь.

Когда возвращаюсь в палату, Дикий с нетерпением барабанит пальцами по кровати.

— Ну? — спрашивает резко. — Что скажешь?

Сажусь на стул, на котором сидели сегодняшние посетители, и выдыхаю.

— Скажу, что не обязательно было хватать меня за попу! — изрекаю недовольно.

Мужчина кривится, словно от зубной боли, а тёмные глаза становятся непроглядно чёрными от раздражения. Лучше сейчас не провоцировать его.

— Тимур... Тяжёлый, но спокойный. Он не врал, мне кажется, он вообще не умеет врать, — говорю, и сама удивляюсь своей уверенности. — Его руки говорят больше, чем он сам. Сидел открыто, не зажимался.

— Дальше!

— Костя... А вот он чего-то боится. Я знаю, как выглядит и пахнет страх! — признаюсь, на мгновение погружаясь в ежедневный ужас, который испытывали мы с братом, но быстро выныриваю из воспоминаний.

— А Денис?

Я молчу, собираясь с мыслями. Внутри какое-то странное чувство, которое не могу объяснить.

— Денис, — говорю, старательно подбирая слова. — слишком правильный. Слишком гладкий. Он контролирует себя, словно следит за самим собой со стороны.

Дикий молчит и смотрит на меня с некоторым удивлением. Его рука сама собой тянется к пачке, но застывает.

— А ты молодец, — говорит он, наконец, и в голосе чувствуется что-то похожее на уважение.

— Я просто была внимательна, — опускаю глаза. — Жизнь научила меня обращать внимание на мелочи и составлять из них общую картину. И, кажется, теперь я понимаю ваш замысел. Вы хотите проверить, в какую из палат придёт убийца?

Всего мгновение, и Дикий вдруг оказывается рядом, вжимает меня в стену, а сильная рука сдавливает моё горло так, что становится тяжело дышать.

— Кто тебе сказал? — рычит он, вглядываясь в моё лицо с такой яростью, что дышать становится ещё тяжелее.

От усталости, голода и недостатка кислорода темнеет в глазах, а затем сознание покидает меня.

Глава 11

Дикий

Маша оседает вниз, как тряпичная кукла, у которой перерезали нитки. Я едва успеваю подхватить её, и в моих руках она почти ничего не весит — перо, пух, сухой лист, который ветер сорвал с ветки.

— Твою мать! — рявкаю зло.

Несу малышку на кровать. Светлые пряди рассыпаются по моей руке, и впервые я вижу, какие у неё тонкие, почти прозрачные веки. И эти синие круги под глазами, которые даже макияж не может скрыть.

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Я не хотел её пугать. Просто... потерял контроль. На секунду. На одно мгновение. Какого хрена она так легко прочитала мой план? Я не привык, чтобы кто-то видел меня насквозь, особенно та, кто моложе меня на... сколько? Лет десять? Пятнадцать? Малышка совсем.

Пальцы сами собой нащупывают пульс на её шее. Слабый, но ровный. Дышит. Просто отключилась. Голодная, перепуганная, не спавшая ночами — и тут ещё я со своей выходкой.

— Маша, — говорю низко, осторожно касаясь её щеки. — Очнись!

Девчонка не реагирует. Ресницы дрожат, но глаза не открываются.

Оглядываюсь по сторонам, и взгляд падает на тумбочку. Там, среди бинтов и упаковок шприцев, стоит пузырёк с нашатырём. Тянусь за ним, открываю, подношу к её носу, придерживая затылок свободной рукой.

— Давай, малышка, — говорю почти шёпотом. — Просыпайся.

Она дёргается, морщится, отворачивает голову, и я убираю пузырёк. Ресницы поднимаются, и я смотрю в её зелёные глаза, которые всё ещё затуманены, но в них уже просыпается сознание. И там нет страха. Только обида. Настоящая, детская, почти щенячья обида за то, что я... что сделал ей больно.

— Ты... ты... — её голос срывается, и она пытается оттолкнуть мою руку. — Ты вообще... с ума сошёл? Надо же, наконец-то перестала мне выкать! Я не отвечаю. Просто смотрю, как она пытается подняться, опираясь на локоть, и чувствую, как внутри меня что-то ломается. Такое случалось со мной всего дважды в жизни. Я даже помню, когда именно. Сейчас — третий раз.

Маша садится, проводит рукой по горлу и морщится, касаясь пальцами того места, где секунду назад лежала моя ладонь.

— Ложись! — приказываю резко, прижимая её за плечо обратно к кровати.

— Отпусти! — она пытается вырваться, но сил нет. Голос дрожит, и в нём не страх. Злость. — Я не хочу здесь лежать! Я не хочу быть рядом с тобой!

— Лежи, я сказал! — рычу, прижимая её сильнее. — И объясни, откуда ты знаешь о моём плане!

Она замирает. Смотрит на меня снизу вверх, и в этих глазах — огонь. Такой яркий, что вспыхиваю вместе с девчонкой.

— Я не дура! — говорит она медленно, чеканя слова, — И просто умею слушать. Запоминать. Сопоставлять. Я выживала в аду, где надо было угадывать настроение пьяного зверя по дыханию! Я знаю, как пахнет ложь. Как дрожат пальцы, когда человек врёт. Какой взгляд бывает у того, кто что-то скрывает. Я — не идиотка!

Её голос срывается, а на глазах выступают слёзы, но Маша не плачет. Сдерживается, сжимает челюсть так, что желваки ходят.

Она снова пытается встать, но я не даю, прижимаю за худенькие плечи к кровати, и она вскрикивает, когда мои пальцы касаются её правого плеча. Вскрикивает громко, испуганно, и её лицо искажается от боли.

— Что? — я ослабляю хватку, озадаченный. — Что случилось?

— Отпусти, — шепчет она, и в голосе появляется мольба. — Пожалуйста. Мне больно.

Я смотрю на её плечо, которое только что сжимал, и замечаю — она прикрывает его рукой. И я видел это движение раньше. Малышка часто прикрывает левую сторону, особенно, когда проходит мимо меня.

Медленно, очень медленно, я снимаю её ладонь. Маша пытается вырваться, но я держу крепко. Я не хочу сделать ей больно. Я хочу понять.

— Что там? — спрашиваю хрипло.

— Ничего, — говорит она слишком быстро.

Не верю. Смотрю на её глаза, и там, кроме обиды, появляется что-то новое. Стыд, который я отлично знаю. Он был и у меня, когда я скрывал свои синяки от матери, которая не хотела видеть, что делает отец. Я был маленьким, но запомнил это чувство на всю жизнь. И сейчас вижу его в этой девчонке.

— Встань, — говорю коротко, но сиделка не успевает ответить, как я подхватываю её на руки. Никак не привыкну к тому, какая она лёгкая. Кажется, стоит подуть ветру — и она улетит.

— Пусти! — бьёт меня кулачком в грудь, но бьёт слабо. — Что ты делаешь?

— Смотрю, — отвечаю и иду к окну.

Палата на втором этаже, но за окном уже темнеет, и жёлтый свет уличных фонарей падает внутрь, освещая нас. Я ставлю её на ноги, разворачиваю к себе спиной, но она сопротивляется, пытается вырваться, прикрываясь руками.

— Не надо, — шепчет испуганно, и в этом шёпоте слышится паника. — Пожалуйста. Не надо.

Но я не слушаю. Резко дёргаю за воротник медицинского халата, и пуговицы разлетаются в стороны, падая на пол. Она вскрикивает, прижимает руки к груди, но я уже вижу. На малышке то самое чёрное платье, которое я купил ей вчера. Оно сидит на ней идеально, но на левом плече, чуть выше ключицы, я замечаю тёмное пятно. Маша поворачивается, пытаясь отойти, её губы трясутся.

— Не надо, — повторяет, и голос ломается. — Прошу тебя...

Сжимаю зубы и рву ткань. Одним движением, от плеча до пояса, и платье падает, собираясь у её ног тёмной лужицей.

Маша стоит передо мной в одном белье, и я вижу...

На её спине — синяки. Старые, жёлтые, уже почти сошедшие, но такие, что я узнаю их: следы от пальцев, от кулаков, от ударов. И новые, свежие, фиолетовые, которые только начинают наливаться цветом. На рёбрах. На боках. На плече, где я сжал её. Там, где моя ладонь секунду назад оставила красный отпечаток, но под ним уже есть след. Чужой след.

Малышка стоит, зажмурившись, и плачет. Тихо, беззвучно, просто слёзы текут по щекам, и она не вытирает их. Дрожит, прижимая руки к груди, и не смотрит на меня.

Я не двигаюсь и просто медленно, глубоко дышу, чтобы не сорваться. Потому что если я сорвусь сейчас, то сделаю то, за что меня посадят на пожизненное. И не пожалею об этом ни секунды.

— Кто? — спрашиваю хрипло.

Она молчит. Только плечи вздрагивают.

— Кто, Маша? — повторяю громче. Рычу. Потому что ярость отрубает голову, и я не могу её контролировать.

Девчонка открывает глаза. Смотрит на меня. И в этих глазах — уже нет обиды. Только усталость и беспросветная тоска. — Отчим, — говорит сухо и безжизненно. — Но тебе какое дело? Я выполнила свои обязанности. Ты сам сказал, что после этого я могу идти. Рассчитайся со мной, и всё. Так зачем тебе знать?

Она вновь пытается прикрыться руками, но я не даю, перехватываю тонкие запястья, сжимаю крепко, но осторожно.

Я никогда не был рыцарем. Меня называли псом, волком, хищником. Но сейчас я чувствую, что если кто-то коснётся этой девочки пальцем, я разорву его голыми руками.

Бережно провожу по её плечу. Аккуратно, едва касаясь. По краю синяка, который уже начинает желтеть, переходя в новые, более тёмные пятна. Маша вздрагивает, и я слышу её тихий, почти беззвучный стон.

— Нет... — шепчет она, но не отстраняется. — Не надо...

— Тихо, — говорю низко, и мой голос вибрирует в груди. — Я не сделаю тебе больно.

Пальцы скользят по её рёбрам, там, где кожа особенно тонкая. Сиделка сжимается, когда касаюсь его, и я чувствую, как под моей ладонью напрягаются мышцы.

— Маша, — говорю, и она поднимает глаза. — Посмотри на меня.

В её зелёных глазах плещется что-то, что я не ожидал увидеть. Не только страх и боль. Желание. Девочка хочет меня. Боится этого, прячет, но хочет.

И мне срывает башню.

— Я хочу тебя, — рычу, вжимая малышку в себя. — Чёрт возьми, Маша. Я хочу тебя так, что готов сдохнуть.

Целую жёстко и властно. Но это не похоть. Скорее — потребность. Мне нужно вдохнуть её воздух, почувствовать её вкус, забрать всю, без остатка.

Девочка слабо сопротивляется сначала, но я не даю ей пошевелиться. Мои ладони впиваются в её плечи, притягивая ближе, и я чувствую, как девичье тело льнёт ко мне, тает в моих руках, хрупкие пальцы сжимают мою футболку, будто ищут опору.

— Дикий... — шепчет она, когда я отрываюсь от её губ, чтобы перевести дыхание. В её устах моё прозвище словно звучит иначе. Отстраняюсь на мгновение, чтобы полюбоваться Машей в чёрном, кружевном, которое даже не заметил. Оно сидит на ней идеально, но я не даю себе времени наслаждаться видом. Я хочу больше. Я хочу всю.

Рву бельё одним движением, без усилий, и кружево трещит, открывая девичью упругую грудь с аккуратными розовыми затвердевшими сосками. Маша вскрикивает, прикрывается рукой, но я перехватываю её запястье.

— Не прячься, — говорю, и в голосе сталь. — Я хочу видеть тебя.

Я наклоняюсь, целую её ключицы, спускаясь ниже. Провожу губами по ложбинке, чувствуя, как малышка дрожит, а её дыхание сбивается. Её пальцы запутываются в моих волосах, и я слышу тихий стон, когда обхватываю губами вишенку соска.

— Пожалуйста... — шепчет она, и я не знаю, о чём она просит. Остановиться? Или продолжать?

Но теперь уже точно не смогу остановиться.

Мои руки движутся хаотично по хрупкому телу, по бёдрам, срывая последний кусок кружева, и Маша остаётся передо мной полностью обнажённой. Тонкая, хрупкая, почти прозрачная в свете уличных фонарей. И вся в синяках. Я видел много тел. Красивых, идеальных, тренированных. Но это тело — самое прекрасное, потому что оно живое. Оно борется. Оно выжило.

Запускаю ниже, между её ног. Девчонка вскрикивает, когда касаюсь самого сокровенного, а я чувствую, как влажно там, как горячо. Она хочет меня. Даже сейчас, когда боится, когда дрожит — хочет.

Когда наращиваю темп, Маша начинает стонать громче, а её тело словно вибрирует. Впитываю каждый звук, каждую эмоцию. Она близко. Ещё немного, и я доведу мою малышку до края. Её глаза закатываются, как она теряет контроль.

— Да, — шепчу, ещё ускоряя темп. — Давай, отдайся мне.

Она вскрикивает, и я чувствую, как она кончает. Вся дрожит, прижимается ко мне, и я держу её, зная, что иначе упадёт.

Не в силах сдержать улыбки, целую Машу в макушку, прижимая к себе, а внутри меня разливается ч