Читать онлайн Смотри на меня бесплатно

1.

Он должен был быть там. Где-то в сумке. Я точно помнила, как вчера вечером показала паспорт бармену, который без этого отказался наливать мне бокал вина. Я небрежно, будто постоянно приходится доказывать свой алкопозитивный возраст, достала документ из маленькой синей сумочки на длинной цепочке и с нарочито уставшим видом развернула паспорт на странице с фото. Подержала его перед лицом бармена, пока он молча не кивнул, и так же демонстративно медленно положила обратно в раскрытую сумочку.

Эту ситуацию было приятно смаковать и прокручивать в голове — чем дальше мне за 30, тем реже приходится чувствовать себя опасно молодой. Уже давно меня просят показать паспорт один раз на три или четыре заведения. Чаще всего мне просто верят. Вряд ли кислый рислинг или горький джин-тоник в баре будет заказывать подросток. И уж точно у девочки младше 18 не будут мышиного цвета волосы, присыпанные сединой и заломы между бровями. В моём доме есть зеркало, поэтому я знаю, что каждая проверка возраста в баре может оказаться последней.

Синяя сумка валялась на кухне. А паспорта в ней не было.

Не могла же я его потерять? Для второго, третьего и всех остальных бокалов возраст подтверждать уже не приходилось. Бармен либо меня сразу запомнил, либо пригляделся к тонким бороздкам у глаз, которые я считала символом житейской мудрости, а все остальные — просто маркером возраста, как круги на стволе дерева. Значит, паспорт должен был остаться в сумке.

Мне хотелось махнуть на всё рукой, лечь на пол и, глотая слёзы, жалеть себя из-за собственной глупости и невнимательности. Я всё сделала не так, поэтому в наказание осталась дома.

Но билеты на самолёт были невозвратными. Потерять паспорт означало лишиться весомой суммы.

Я достала телефон и вбила название бара на карте. Он был почти по пути в аэропорт. Если бы не нашла паспорт дома, то успела бы заскочить туда — вдруг он выпал из сумочки, и бармен со всегда понимающим взглядом мне его вернёт. Но под оценкой бара заметила отчеканенную мелким шрифтом красную надпись: «Закрыто до 20:00». Мой самолёт бы уже готовился к взлёту, пока в баре кто-то появился. Телефон чуть не выпал из вспотевших ладоней. Оставалось надеяться, что документ где-то дома.

Схватила сумку, вытащила оттуда гигиеническую помаду и кинула её в кресло. Следом полетели консилер, пачка жвачки и даже увесистый пауэрбанк, купленный для долгих путешествий, но использующийся только для поездок в суд или в гости. Подбежала и открыла холодильник, из которого потянуло холодом и сыростью, — кроме двух банок неизвестного содержания, там не было ничего. Шкафы перевернула ещё утром, когда собирала вещи в поездку. Надежда, что я спросонья сунула документ не туда, исчезла. Я в отчаянье застонала.

Взяла раздутый от вещей чемодан, рюкзачок с самым необходимым — для салона самолёта — и плащ. Если паспорт не дома — нужно было попытать удачу в баре. Вдруг меня встретит местный охранник с хорошими новостями.

Открыла рюкзак, чтобы запихнуть туда аккумулятор с проводом, ведь батарея старого телефона не подходит для перелелёта. Там уже лежали несколько шоколадных батончиков, чтобы сэкономить на перекусах в аэропорте, кошелёк с картами и всей наличкой, которая была дома, карманный аккумулятор со встроенным проводом, которые не занимали много места, сухие и влажные салфетки, обезболивающее, ключи и паспорт — аккуратно отложенный в боковой кармашек.

Глядя на продуманное содержимое рюкзака, я вспомнила, как несколько бокалов вина прошлой ночью не только заставили меня наконец-то смеяться в компании подруг, но и вызвали из глубин такое сильное чувство ответственности, к какому я оказалась не готово. Оно утопило меня. Дома воздуха не хватало, чтобы уснуть. И чтобы выбраться из удушающего состояния, я решила собрать сумку первой необходимости — всё, без чего невозможно путешествовать. Собрать — и отпустить.

Я восхитилась прошлой собой, но пожурила, что забыла этот момент. Видимо, уставший и пьяный мозг превратил произошедшее в очередной сон, от которого наутро, как и подобает, не осталось и тени.

Розетки — пустые, свет — выключен, окна — плотно закрыты. Сквозь парализованные без сквозняка шторы просачивается слабый дневной свет. Значит, можно ехать.

Это было первое за много лет самостоятельное путешествие. Всё пришлось делать лично. Никто за меня не составил маршрут. Никто не собрал чемодан. Никто не проверил, на месте ли паспорт. А потом ещё раз. И ещё.

Было страшно, что без внешнего контроля я не справлюсь. Во время сборов тотальная ответственность вернулась в мою жизнь, как очень дальняя родственница: нагло и требовательно.

Всё время казалось, что я что-то забыла: вовремя купить дешёвые билеты, нормально упаковать вещи, положить паспорт. И избавиться от тревоги никак не получалось. Даже заранее начатые сборы привели к приступу паники.

Лучшая защита — это нападение. А лучшая борьба с тревогой — продумывание наперёд и чёткое следование старым инструкциям.

Собирая вещи, я вспомнила, как Гриша учил меня скручивать одежду трубочками, чтобы та занимала меньше места в чемодане и не мялась. Этот принцип я плохо понимала, и он постоянно за мной переделывал. То что-то замяла, то слишком крепко скрутила, то слишком слабо. Выслушав отповедь, я всегда садилась на пол рядом с Гришей и следила, как его тонкие, но сильные пальцы разглаживают одежду, как вены на руках слегка вздуваются, когда он придавливает свёрток, чтобы он крепче держался.

На месте свёртков одежды лучше смотрелся бы гриф гитары, из которого эти пальцы могли извлечь столько красоты. Но Гриша считал музыку слишком инфантильным хобби, поэтому никогда не держал инструментов. Ферзя и ладью тоже украшали касания его рук. Но между ними и шахматами не было той связи, которая рождается у музыканта с его инструментом. Руки были красивы. Но им не хватало творчества.

Я раньше так внимательно любовалась руками, что запомнила все их движения, ласковые и размеренные. И теперь смогла всё ответственно повторить, чтобы вместить часть жизни в маленький чемодан. Сборы выглядели как карго-культ. Я воспроизводила действие за действием, в надежде на тот же успешный результат. Хотя за ними не было главного компонента — уверенности в решениях.

В свои тридцать с заметным хвостом я могла поверить в призраков, инопланетян, динозавров, разгуливающих по затерянным уголкам тропических лесов. Но не в себя. Поэтому я была благодарна Грише за то, что он остался для меня моральным ориентиром, к которому можно мысленно обратиться в сложную минуту и найти решение в ответе самой себе на вопрос: «Что бы он сделал на моём месте?». О том, что Гриша на моём месте никогда бы не оказался, я предпочитала не думать. Поэтому каждый раз, проводя этот мысленный эксперимент, находила лучший из возможных вариантов.

Так и во время подготовки к поездке.

Что бы сделал Гриша, составляя маршрут до Уральской деревни? Он бы выбрал самый быстрый, пусть и не самый доступный по деньгам вариант. Время — деньги. Поэтому он бы добирался на самолёте, а потом на такси, а не тащился бы через половину страны на поезде и не сел бы в маршрутку, которая ходит от городского вокзала всего 3 раза в день.

Что бы сделал Гриша, пакуя вещи на уральский народный ретрит, как его называли организаторы? Он бы взял самое необходимое одновременно на весну, лето и осень, ведь узнал бы заранее, что на Центральном Урале непредсказуемая погода. Поговаривали даже, что как-то в июне выпал снег. С собой нужны: 4 футболки, двое джинсов, шорты, толстовка с капюшоном, ветровка, купальник (а вдруг повёзет, и можно будет искупаться), две кроссовки, россыпь носков и нижнего белья. Всё-таки не на край земли поездка. Если чего-то не хватит — можно будет заказать. Зато чемодан удобно катить. Кстати, сколько будет длиться этот ретрит?

Что бы сделал Гриша, выходя из дома на неопределённый срок? Он бы знал, что поездка не может быть «неопределённой» длины — ведь у его путешествий всегда есть строго запланированное начало и очерченный конец. Билеты на руках как кавычки, закрывающие цитату. А зная, что поездка на уральский ретрит займёт месяц, он точно бы проверил все розетки и выключатели, чтобы даже малейший ток лишний раз не бежал по проводам.

Без проводов квартира опустела. Я оглядела её, поправила рюкзак и вызвала такси.

Очереди в аэропорту оказались не такими страшными, как говорили мои подруги. Они несколько раз в год летали в отпуска, командировки или просто на выходные — куда-то подальше от Москвы. Поэтому за бокалами вина (где-то между первым и пятым) успели предупредить меня, что в аэропорт нужно теперь приезжать минимум за 3 часа. Они были очень настойчивы — и заговорщически повторяли это как заклинание по кругу несколько раз подряд. За три часа. Три часа. Три.

Я уже давно никуда не летала. Ежегодно Гриша говорил, что в этот раз мы точно отдохнём на море, и даже выбирал какой-то отель на первой линии с пальмами вдоль дорожек. «Там в стоимость входят даже коктейли. Ни в чём не будем себе отказывать». Но я так ни разу не лежала на шезлонге с ярким, как отражающееся в нём солнце, коктейлем. Зато две недели проводила на даче Гришиных родителей с видом на соседние участки и речкой в получасе ходьбы.

Каждый год примерно в одно и то же время Гриша стоял на берегу речки и со счастливым придыханием говорил: «Ну, чем тебе не море?». А я видела море на фотографиях подруг — и даже не одно. Поэтому знала, что всем. Река всем не море. А подмосковная природа — не турецкая. Но спокойное, ровное счастье Гриши утягивало меня в радостные зыбучие пески. Я синхронно с мужчиной улыбалась и шептала: «Это даже лучше».

В этом году море я тоже не увижу. Но уральская глухая деревня — это даже лучше.

Такси. Проверка. Очередь. Проверка. Очередь. Очередь. Пробежка по зоне вылета. Очередь. Самолёт.

Только пристегнувшись, я смогла выдохнуть. Темнота за иллюминатором сначала мигала огнями взлётно-посадочной полосы, потом искрилась жилыми комплексами столицы, которые с земли всегда казались бесконечными, а с неба оказались чётко очерченными лесами и полями, отделяющими Москву от других областей. Когда вид из иллюминатора больше напоминал воду, в которой отмывали с кисточки чёрную, а потом белую краску, я поняла, что граница облаков — пройдена. Дальше только просто пустота.

В хвосте самолёта плакал ребёнок. Сосед подрагивал от собственного храпа. Через пару рядов впереди пара ругалась громким шёпотом, переходя на змеиный язык в моменты максимального накала. На них сонно шикала женщина с соседнего ряда. Стюардессы грузно стучали короткими каблуками.

В этом всём блистала настоящая жизнь. Всё вокруг было, будто вылеплено из пластилина. Пока я сама — нарисована простым карандашом.

Тяжёлые слёзы прочертили линии на щеках. Хотелось взвыть, присоединиться к хору салона. Но не было сил даже на это.

2.

Я проснулась от удара колёсами. Самолет вздрогнул — и я вместе с ним. Ни стюардессы с напитками, ни зажжённый свет не смогли меня разбудить в полёте. Увидев в иллюминаторе асфальт, я расстроилась — очень хотелось посмотреть на Урал сверху: зелёные горы, вьющиеся реки и большие озёра.

Теперь придётся на обратном пути напрячься, как в ночь перед экзаменами, и не дать себе заснуть. Тем более, вернуться в Москву я планировала более стойкой и целеустремлённой. Напрямую мне этого никто не обещал, но я всё поняла из подтекста: полная смена обстановки и окружения, сообщества по интересам, возможность поделиться опытом и знаниями. Даже пара недель вне городской среды замедляет и успокаивает человека, а на реторте я планировала провести целый месяц.

Напротив входа в аэропорт меня должен был ждать заранее заказанный трансфер. В Москве пришлось сильно постараться, чтобы с ним разобраться: я несколько дней обзванивала уральские компании, потому что формы обратного звонка на их сайтах почти никогда не работали. К счастью, мне удалось найти тех, кто специализируется на этом направлении, поэтому почти не задрали цену. Подруги убеждали меня не усложнять себе жизнь и просто заказать такси, но, судя по отзывам, обычные водители часто отказывались ехать в такую глушь, ведь на бензин обратно они потратят больше, чем заработают.

Я с чемоданом и рюкзаком несколько раз прошла вдоль парковки, вглядываясь в номера машин, чтобы понять, какая из них — моя. Обещали чёрную Ниву. Я никогда раньше не видела автомобиля этой марки, поэтому заранее посмотрела в интернете. Нивы на сайте продавца выглядели величественно, как слоны над саванной. Но когда я подошла к похожей — увидела другой номер и совершенно нечитаемое название.

Уже собираясь звонить в службу с жалобой, я заметила зелёную, блёклую машину, угловатую, словно наспех вырезанную из дерева. Номер совпадал.

Сутулый мужчина в чёрной ветровке и не по погоде натянутой на глаза шапке елозил у главной двери. Я замедлила шаг и всмотрелась в фигуру: кого-то поджидает или примеряет отмычку к двери? Мужчина тоже остановился и посмотрел прямо на меня.

— Марина, — скорее утвердил, чем спросил он. Молодой голос совсем не подходил этому усталому телу.

— Арина, — засомневалась я в своём имени.

— Ага. Садитесь, — юркнул в машину мужчина.

Я дёрнула заднюю дверь. Та скрипнула, но не поддалась. Водитель насупился и толкнул переднюю пассажирскую.

— Там замок сломан. Залазьте.

— У меня чемодан.

— Закинем, — он перегнулся через рычаг передач и протянул руку. Я нехотя подтолкнула тяжёлый, остывший после небесного холода чемодан. Водитель одной рукой выхватил багаж и проворно перекинул его через сидение. — Там вообще есть вещи?

— Я его еле закрыла, — соврала я. Пара чужих слов, а в голове раздулся шар тревоги, такой, что заложило уши. Вещей на месяц хватит? Или буду ходить в грязном? Или придётся в панике искать магазин или хотя бы пункт выдачи заказов? Привыкла, что в столице в каждом третьем доме открыли ПВЗ, а вне города? Я вообще посмотрела, куда еду? Куда я еду?

— Куда едем?

— А вам адрес не дали?

— Дали. В такую дыру только я на своей лягухе и могу добраться. Что там вообще?

— База отдыха.

— Какая-то она непопулярная. Впервые туда еду.

— А вы на все базы в регионе ездили уже?

— Бывал на разных.

— Вот и на этой побываете теперь. Сможете других возить.

— Может, вам что-нибудь получше посоветовать?

— Такое вы мне не найдёте, — слишком мягко сказала. Почти вкрадчиво. В конце так и просилось добавить «наверное».

— Ну, смотрите…

Я действительно решила посмотреть — куда еду. В переписке с подругой нашла объявление, которое кинула той, чтобы посмеяться.

«Женщина женщине — убежище.

После жестокого мужского мира найдите поддержку и покой с сёстрами по духу и разуму.

В нашем женском сообществе мы проводим лекции, мастер-классы и клубы по интересам. Сила начинается со знания.

Узнайте себя и новые правила мира на прогрессивной базе отдыха на Урале.

Устройте себе передышку от привычного мира. Отдохните душой и телом в загородном доме «Умай».

Количество мест — ограничено. Заселение только по предварительной регистрации».

Сначала читать это объявление было смешно. От мастер-классов в женском сообществе веяло дыханием маткой и другими эзотерическими практиками. Но после того как у нас с подругой закончились шутки, я перечитала сообщение и зацепилась взглядом за знания, к которым автор объявления ссылалась снова и снова. Потом уже привлекло обещание отдыха. Все вместе походила на модные писательские резиденции, где вдали от толпы и быта можно было созидать. Только для этой базы отдыха таланты были необязательны.

После очередного мысленного возвращения к посту я решила позвонить в «Умай».

— А что у вас за имя такое… Странное? — водитель выдернул меня обратно в автомобиль на лесной тёмной дороге.

— Обычное.

— Да какое — обычно? Будто в нормальном имени букву потеряли. И вместо Марины получилось… Арина.

— Нормальное у меня имя! Вот вас как зовут?

— Азат.

— Как?

— Азат.

— И вы ещё Арину странным именем считаете?

— Азат — это традиционное башкирское имя. Нормальное. Нет имени Мазат или Казат какого-нибудь.

— Никогда такого не слышала.

— А там, откуда вы, башкиров, что, ли нет? У нас тут в каждой деревне по несколько Азатов.

— В Москве вы, видимо, сильно ассимилировались.

— Ассимичто? А хотя ладно!

— А скажите, у вас тут много башкирских деревень?

— Да полно!

— Я думала, Башкирия сильно южнее.

— Башкирия-то да. Нынешняя. А так-то раньше наши если не по всему хребту, то до Среднего Урала точно расселились. Мои предки тут уже знаете, сколько поколений живут?

— Сколько?

— Да не счесть!

— Вы же понимаете, что больше 5 поколений — это, скорее всего, уже царская Россия. Вряд ли ваше пра-пра в то время тут жили.

— А вы, я смотрю, вообще историю плохо знаете. Ладно… Сейчас все плохо знают историю. Даже для края своего любопытства не хватает!

— Ладно вам. Вы вон, тоже не знаете, куда мне надо. А про край свой — только про башкирские деревни рассказываете.

— Я-то нужную вам деревню знаю.

— Деревня башкирская, что ли?

— Не особо. Я просто недалеко вырос. А вот на базе самой этой не был.

— Это вообще логично.

— Что за база у вас такая?

— Женская.

— Женская? Чисто для женщин, получается?

— Да, всё правильно.

— Мусульманская, что ли? Ох, ну до чего же мир докатился. Неверующий башкир и русская мусульманка.

— Да нет же, не мусульманская. Просто женская.

Ёлки за окном резко замедлились — колёса заскрипели по асфальту. Водитель пялился на Арину со смесью ужаса и недоверия, будто на пришельца, вышедшего на проезжую часть.

— Ё-моё! Вы что, из этих? — прошептал Азат. Я подумала, что у «Умай» странный и немного пугающий образ. Из кого «этих»? Колдуний? Сектанток? Приезжих?

— Из кого?

— Из феминисток? Как их там… Радфемок! Во! Читал я про таких. И рад — это нифига не от слова «радостные».

— Что? Нет! — страх и напряжение водителя оказались такими заразными, что я начала активно отнекиваться и размахивать руками. Я бы с радостью объяснила, что в феминизме нет ничего плохого, что все ему должны тем, что имеют, даже мужчины — но точно не посреди леса и не человеку, от которого я зависела прямо сейчас. Вдруг бы он не передумал, а уверился в своём мнении, — Я не феминистка. Боже, нет. Я вообще думала, вы скажете, что я из ведьм или ещё что похуже.

— А что плохого в ведьмах? У меня бабушка вон заговоры такие делала, что вся деревня к ней лечиться ходила, а не ко врачу. Мировая тётка была. Двоих детей одна вырастила и на ноги поставила. Но замуж так и не вышла, говорила, что ещё один рот не прокормит. С ведьмами всё понятно. Но вот феминисток я не видел пока.

— А вы точно из Еката?

— Говорю же, из деревни я — мы её ещё проезжать будем скоро. Поэтому и вожу сюда людей — хорошо знаю район, — Азат успокоился и уже вырулил с обочины на дорогу. — А вы точно не феминистка?

— Да. Но, кажется, вы знаете больше феминисток, чем думаете.

Когда машина снова начала набирать скорость, я поняла, что больше не могу держать голову прямо — сильно тянуло к окну. Так же опускались веки.

И вот, я уже ехала через лиственный лес — на дачу к Гришиным родителям. Деревья во всей стати ловят листьями солнце — на дорогу свет почти не добирается. Старая машина успокаивающе урчит, в семье её называли кошечкой. Гриша протягивает руку, чтобы положить мне на бедро. Вот-вот должен коснуться. Но ничего. Я смотрю вниз и не вижу руку. Она исчезает. Пальцев, кисти и запястья уже нет. Пустота поднимается всё выше и выше. Гриша широко улыбается. Улыбка тоже растворилась. Всё-таки он не Чеширский Кот. Исчез полностью. А машина едет дальше. Никто не жмёт на педали, не держит руль. Но она едет и едет. Чуть подскакивает на горках, меняет движение на поворотах. И мне бы испугаться. Но так спокойно.

Удар о боковое стекло.

— Бездорожье, сами понимаете, — рядом за рулём снова сидел Азат.

— Далеко ещё ехать?

— Минут 5 от силы. Деревню мою недавно проехали. Но ночью бы вы ничего и не увидели, да. Расталкивать не стал.

Мы свернули ещё глубже в лес. Обкатанное бездорожье сменилось колеёй, чуть темнеющее в траве под светом фар. Костяшки Азата побелели, но лицо было спокойным, как и раньше — с лёгкой ухмылкой.

— Вы уверены, что сюда?

— Да, — я глянула на навигатор и кивнула.

— Ваша база всё интереснее и интереснее.

Она появилась внезапно. Лес закончился широкой опушкой, перерастающей в поле. У самой границы между природными мирами ярко подсвечивался дом. Я с первого взгляда вспомнила монстра Франкенштейна. Спереди — деревянная избушка в два этажа. А сзади она переходила в трёхэтажное чёрное здание в скандинавском стиле с широкими окнами. Такие обычно называли финскими домами.

Территория вокруг базы очерчена невысоким, скорее — символическим, забором. Но в ночи за ним ничего не выделялось. Поэтому он манил скорее заглянуть, изучить, что же спрятано на участке.

Невидимая калитка тихо скрипнула, как на рассвете обычно кричат птицы, и ко мне вышла высокая, крупная женщина с мальчишеской стрижкой. Она куталась в светлый пушистый кардиган, опускающийся до колен, хотя на улице было очень тепло для часа перед рассветом. Я представляла Уральскую погоду совсем по-другому. Пока я, цепляясь за дверцу, чуть не падая, вылазила из машины, пытаясь доброжелательно улыбаться и не кряхтеть матом, Азат шумно вытаскивал мои рюкзак и чемодан с заднего сидения.

Женщина сначала прищурилась — за толстыми стёклами очков глаза выглядели неестественно большими, как в мультиках — а потом растянула губы в улыбке и зазывающие помахала.

— Я знала, что вы приедете к рассвету. Почти все из Москвы приезжают в это время — поэтому и не стала вас спрашивать, когда ждать, — голос обволакивал, притягивал на перину.

— Тогда хорошо, что я не взяла другие билеты.

— Рассвет — лучшее время для старта нового. Жизни, опыта, проекта. Мне нравится этот символизм. Меня зовут Майя. А это, — она обвела рукой здание за спиной. — Умай.

— Умай… Что-то знакомое, — вмешался Азат, приволокший чемодан.

— Возможно. Ну, что, Арина, пройдём? Я проведу коротенькую экскурсию. А утром уже посмотришь всё подробно.

— Вам помочь вещи занести?

— Мы не пускаем мужчин в Умай.

— Почему?

— Таковы правила.

— Да я только чемодан закину, чтобы женщине не тащить.

— Нельзя.

— Ага. Понял. Всё-таки радфемки. Арина, если захотите отсюда уехать или посмотреть окрестности, запишите мой телефон, — Азат продиктовал номер и, коротко попрощавшись, залез обратно в машину.

3.

Убаюкивающий самолёт и болтливый водитель — просто сон. Липкий и долгий бытовой кошмар. Обычно в таких сновидениях я часами бродила по офисному зданию в поисках нужного кабинета или подпрыгивала случайно — и никак не могла остановиться в полёте. В таких сновидениях не было монстров в шкафах, вампиров за углом и других понятных чудовищ. Только гипертрофированная реальность? с которой ничего нельзя было сделать.

Так и сейчас уставший от печали мозг родил долгую поездку с множеством пересадок, от которых нельзя было отказаться или откуда нельзя было сбежать. Тяжесть дальних путешествий — в их двойственной природе. Ты одновременно находишься в движении и ждёшь. Одновременно жив и мёртв. Между двумя мирами ты не принадлежишь ниодному из них. Бытовой ужас, который кажется бесконечным.

Но если вся поездка была ненастоящей, то почему я проснулась в чужой кровати? Грубое постельное бельё, собранное из разных комплектов, слишком мягкая подушка. Где я вообще была?

Наволочка в мелкий розовый цветок никогда бы не появилась в моей спальне, ведь есть однотонные, которые не могут надоесть своей пестротой. Тем более, Гриша не любил узоры. От любого орнамента, кроме строгой клетки, у него начинала болеть голова.

Вслед за постельным бельём взгляд уловил деревянные стены, низкий потолок и ещё одну кровать у противоположной стены — так же близко, как в детском лагере.

Одеяло напротив задвигалось и выплюнуло из себя взлохмаченную девушку. Её кудрявые волосы не доставали до плеч, зато почти закрывали лицо.

— О! Ты проснулась! Майя говорила, ты раньше обеда не встанешь, и просила тебя не будить. А ты, оказывается, ранняя пташка!

— Который час? — пробубнила я, зарываясь в подушку.

— Восемь. Скоро завтрак.

— Какой завтрак?

— Довольно неплохой обычно. Галя хорошо готовит, — девушка слишком радостно улыбалась. Я пригляделась к соседке по комнате. Та явно была на десяток лет младше, из-под кудрявых волос торчал острый носик с узкими очками. В тонких, как берёзовые побеги руках — потёртая тоненькая книга в тёмной обложке.

— Кто такая Галя?

— Одна из жительниц Умаи. Ты ещё с ней познакомишься.

— Хорошо.

— Может, даже прямо сейчас. Если, конечно, пойдёшь со всеми на завтрак.

— Тут так принято?

— Да. Приёмы пищи — по расписанию.

Я нащупала на кровати телефон. На экране светилось 6:05. Возмущённый стон получился громче, чем я планировала. В Москве я обычно раньше половины девятого не вставала. Но здесь моё тело слишком быстро перестроилось на Уральский часовой пояс. А вот часы я перевести забыла.

Тело было готово к подъёму, но бодрости я совсем не чувствовала — только потребность вылезти из кровати. Возможно, потому, что от засасывающих, как зыбучие пески, мягкостью матраса и подушки было слишком жарко. Возможно, потому, что я с детства ненавидела делить с кем-то комнату. Кроме Гриши, конечно.

За короткую беседу с соседкой я успела рассмотреть комнату. Та оказалась ещё меньше, чем на первый взгляд. Нас с соседкой разделяло два осторожных шага вдоль врезанного в брёвна деревянного неокрашенного окна. В ногах у кроватей стояли одинаковые строгие геометричные тумбочки. А потолок настолько низко нависал, что казалось, можно удариться головой, если неловко встать с кровати. Третью кровать — у входа — я заметила не сразу. На застиранном советском одеяле лежала голая подушка с торчащими перьями. Словно чью-то детскую постель вывернули наизнанку.

Соседка отложила книгу. Я пригляделась и пару раз моргнула, пытаясь понять: что-то не так с глазами или с текстом на зелёной обложке. Видимо, название напечатали с ошибкой — буква з сползла под полупрозрачную л. Получилось Мулей. Впервые её видела.

Пока я разглядывала книгу, соседка уже успела переодеться и выжидающе смотрела на меня от двери.

— Идёшь? — вместо ответа я пошарила на кровати в поисках одежды. Во вчерашней, огрубевшей после нескольких пересадок, идти не хотелось, но искать чистые вещи сейчас было лень. Тем более, я совсем не запомнила, где в доме — багажная комната. Стеснительно натянув под одеялом джинсы и футболку с цитатой из Толстого, пошла за соседкой.

— А где можно умыться?

— Я тебе всё покажу. Кстати, меня Катя зовут!

— Меня — Арина.

— Я знаю, — таинственно улыбнулась соседка. — Так, а ванна у нас на этаже — общая. Как и туалет. Слева и справа по коридору — комнаты других жительниц. Следом — постирочная. Очень удобно, что там и машинка, и сушилки-раскладушки— рядом. Не нужно в комнате искать место под эту байдурину. Хотелось бы себе в квартиру такую комнату. Но вот на самой сушилке место ещё придётся поискать. Напротив постирочной — бытовая кладовка. Тут всякие средства для уборки, тряпки и так далее. Теперь мы проходим мимо ещё четырёх жилых комнат. И вот — туалеты и душевые. Прямо напротив нас — тоже в торце.

— Какая странная планировка, — мы остановились перед дверьми в туалетную зону.

— Да. Этот этаж — сквозной из старой части в новую. А ты, наверное, даже не заметила, как мы преодолели границу между прошлым и настоящим.

— Нет. Я просто подумала, что спросонья ночью дом показался мне значительно меньше, чем на самом деле. Потому, что он выглядел маленьким — в две комнаты шириной, а мы всё идём и идём.

— Майя проделала большую работу, чтобы сделать дом таким вместительным. И уютным. Я даже не представляю, сколько сил она вложила, чтобы всё получилось так идеально, — пока Катя восторженно тараторила, из одной из дверей по-змеиному лениво выползла бледная и худая девушка — и исчезла в душевой комнате.

— А сколько здесь сейчас живёт человек?

— Считая тебя… — Катя задумчиво зажмурилась и сморщилась, как курага — Считая тебя — шестнадцать. Ой, пятнадцать. По 2 человека в комнате, и Настя — в отдельной на первом этаже.

— И всем хватает места? И нет очередей в душ или… ну, ты поняла?

— Мы стараемся придерживаться расписания, чтобы всем было комфортно. Только для чистки зубов приходится иногда подождать, как сейчас.

— Расписание душа? Или туалета?

— Майя расскажет тебе правила.

Из-за левой двери в торце выскочила очередная девушка – сутулая блондинка – и скрылась в одной из ближайших спален. Катя кивнула, приглашая меня пройти первой. Ванная комната оказалась просторным помещением, где в рядочек вдоль длинной стены стояли три душевые кабины из пожелтевшего от усталости пластика, в каждой из которых шумела вода и сквозь мутное стекло просвечивали движения.

Очень хотелось помыться, переодеться и наконец-то сбросить с себя абсурдную поездку. Будто это поможет избавиться от старой меня и вот так – одним щелчком переключиться на другую версию себя: более стойкую, мудрую и радостную. Но, как я поняла Катю – времени на это сейчас уже совсем не было. Поэтому я умылась с надеждой, что это поможет освежить голову и взгляд на окружающее. Щётка тоже осталась в чемодане в комнате, путь к которой я не могла вспомнить. Видимо, такси, самолёт и трансфер так растрясли мозги, что собирать их обратно придётся ещё какое-то время. Состояние было похоже на похмелье, только без предваряющего алкоголя.

Две раковины стояли слева от входа, рядом с одной из них девушка с короткой яркой стрижкой и в цветастом халате чистила зубы. Она прошлась взглядом от моего лба до ступней, но не нашла ничего, за что стоило бы зацепиться взглядом, поэтому просто отвернулась обратно к раковине, выплюнула пасту, кинула себе в лицо пригоршню воды и, не здороваясь и не прощаясь, вышла.

– Это Клара. Она панк, – оправдываясь, заметила Катя.

– Из тех, что ходят с ирокезами и нашивками?

– Из тех, что бунтуют.

Вода из-под крана напомнила, что я очень далеко от города. Более мягкая и прозрачная – такая бывает только из собственной скважины. И пахла она чистотой, а не хлоркой.

В ванной в целом стоял запах природы: застоявшейся зацвётшей воды в конце лета, подгнивающего дерева. Когда я закрыла глаза, успела представить себя в покосившемся от тяжести времени и почерневшем от одиночества срубе в заболоченном поле — вместо приютившего меня отреставрированного и разросшегося загородного дома.

«Умай» привлёк меня современностью. Я, как и многие, временами думала о том, чтобы сбежать подальше от цивилизации и спрятаться в глуши. Особенно в такие периоды истории, когда единственным способом жизни оказывается пролистывание лент соцсетей. От переизбытка информации начинает тошнить, а голова распухает от упитанных чужих эмоций,

В городе меня удерживала необходимость быть рядом с Гришей — а он бы не такую авантюру никогда не согласился — и любовь к комфорту. В этом мы с ним были очень похожи. Возможно, отношения и держались на том, что выработалась привычка друг к другу, и вместе стало слишком комфортно, чтобы расставаться и пробовать что-то новое.

Дауншифтинг в косом срубе или палатке бы мне не подошёл.

А «Умай» предлагал кровать, душ, туалет, готовую еду и роскошные виды вдали от больших городов. Бонусом — интересная компания и строгий отбор. Хотя я думала, что достаточно высокая стоимость полного пансиона здесь — уже критерий естественного отбора. Женщина должна быть достаточно отчаявшейся, безумной и при этом обеспеченной, чтобы почти по цене Всё включено в Турции поехать в Уральское захолустье и спать в общих комнатах с незнакомками.

Случайных людей здесь не было. Нас всех что-то объединяло.

Когда мы спустились в столовую, почти все места за тремя длинными столами оказались заняты. Катя предложила мне право первого выбора: сесть у выхода с ещё 3 девушками, из которых я видела только блондинку — и то мельком — или напротив Майи за центральным столом. Необходимость выбора меня парализовала. Я даже не смогла собраться с силами и повернуть голову, чтобы рассмотреть компании за столами внимательнее, поэтому я уставилась на саму Катю, которая тоже молча выжидающе на меня глядела.

Белый шум — звон посуды, перешёптывания, хлюпанье чаем — не остановились ни на секунду, целиком заполняя комнату с высокими сводами, даже просачиваясь между нами с соседкой, будто сам воздух бренчал. Я могла бы простоять так весь обед, моргая и переминаясь с ноги на ногу, чтобы не одеревенеть. Катя тоже не спешила за стол, оставляя ненужный мне выбор. И в нашем нерешительном противостоянии не было напряжения или напора — только пустота бездействия.

— Арина, я тебе тут место заняла, иди сюда, — призывно похлопала по столу Майя. В такие моменты тело пропадает, остаётся только сердце, и его удары от шеи до живота. Есть известное правило: когда не можешь выбрать один из двух вариантов — подбрось монетку. Пока она летит, становится понятно, чего ты на самом деле хочешь. Моя монетка приземлилась слишком рано — и не той стороной.

— Всем привет, — я приподняла руку и тут же опустила. — А место прям тут? На столе?

— Только в последнюю пятницу месяца, только для танцев — и только если ты сама этого захочешь. Но обычно мы всё-таки пользуемся стульями. Возможно, слишком консервативно, понимаю. И это моя ошибка. Сначала я говорю чувствовать себя как дома. А потом запрещаю просто так залазить на стол, хотя, возможно, у тебя дома так принято, — Майя басовито посмеялась и подтянула к себе Кружку с кофе, освобождая место напротив себя. — Смотри, тем, кто приходит к 8, Галя — она сидит за соседним столом — разносит горячий завтрак. Те, кто опаздывают — накладывают на кухне себе сами. Но сегодня дадим тебе поблажку, так как ты после долгой дороги. Ира, сходишь, пожалуйста, за завтраком Арине? Арина, какую кашу любишь: манную или пшённую?

О бронировании «Умая» я думала меньше, чем о каше на завтрак. За последние семь лет такой вопрос передо мной не стоял. Это я спрашивала у Гриши: «Что хочешь на завтрак?» или «Какую будешь кашу?». Мне не приходилось выбирать — только готовить. Утром встать раньше него, закинуть крупу в кипящую воду или молоко, засыпать кофе в турку, умыться, пока всё закипает, разбудить любимого.

Я попыталась найти подсказку для решения в тарелках других девушек за столом — но там было пусто.

— А что тут самое вкусное? Ира, можешь, пожалуйста, взять как себе? Что бы ты сама выбрала? — главное было —

сделать уверенный голос, добавить немного басовитой обворожительности. Так я обычно говорю с коллегами, когда от них что-то нужно, и судьями, когда сомневаюсь в исходе дела. Человек начинает чувствовать собственную важность и решает твою главную проблему.

— Самое вкусное? Мне кажется, там осталась только омлет и булочки, но они восхитительные.

4.

Свет из панорамного окна во всю стену расплескался по столовой, вылавливая пылинки. Лучи не просто освещали, а подсвечивали трещинки на деревянных стенах, царапины от посуды на столах, ворсинки на обшивке разномастных стульев.

Я планировала быстро закинуть в себя еду и сбежать, но соседки по Умае не соврали – завтрак оказался очень вкусным. Слегка остывший омлет не сдулся, а сохранил воздушность суфле. Мне хотелось растянуть отношения с этим блюдом, поэтому, когда остальные засобиралась, была рада, что останусь тут одна и вместо типичных бесед ни о чём между чужими людьми смогу проверить мессенджеры, почитать каналы с новостями и сплетнями и вообще заняться тем, что помогает почувствовать себя частью большого мира, находясь даже на отшибе известной культуры.

— Пойдёшь на лекцию? — подкралась сзади Катя.

— Куда?

— В зал. Там у нас все большие мероприятия проходят.

— В плане, что за лекция?

— Я сегодня буду про литературу модернизма рассказывать. Тебе Майя не говорила про лекции?

— Да, что-то упоминала.

— В общем, минут через 10 начинаем. Приходи, — я в ответ только улыбнулась, запивая неловкость кофе.

Отказывать соседке в первый день знакомства было неправильно. Я представила, как каждое утро будет начинаться с презрительного взгляда поверх тонких очков, резкое колыхание кудрявой копны, знаменующее показное возвращение к книге, и молчаливый уход в душевую, чтобы почистить зубы наедине со своим отражением — вместо дружелюбного желания мне помочь освоиться в Умае. Ближайшие дни я точно была не готова остаться без поводыря в этом сестринском сообществе. И искусственно повышать градус взаимонепонимания – не хотелось. Но и идти на лекцию по литературе не было никакого желания. Я всё ещё помнила, как была счастлива на первом курсе, когда узнала, что на юрфаке не заставляют читать художественные книги. В кодексах, актах и других документах всё было структурно и понятно. Никаких размышлений и натянутых взаимоотношений, которые должны были намекнуть, что хотел сказать автор.

Последней из-за стола встала Майя, кивнула в сторону коридора и молча ушла. С другой стороны, если не на лекцию вместе со всеми, то куда мне было идти? Каких ориентиров придерживаться в этом месте, которое плохо отображается на картах?

Остальные жительницы уже собрались в зале, но там всё равно остался выбор, куда сесть: на старые резные стулья или уставшие, продавленные кресла и диваны. Непонятно, для кого столько места, будто пространство было рассчитано на три таких же общества. В затемнённом помещении пахло ссохшимся поролоном, пылью и тяжёлым цветочным парфюмом, сквозь который пробивались кислые и острые ноты пота. Я присела ближайший ко входу пустующий диван, который напомнил мне тот, что стоял у бабушки в гостиной.

Катя быстро мне улыбнулась и начала лекцию, за её спиной на широком телевизоре мигала презентация. Она запиналась, постоянно подглядывала в распечатку, тараторила фрагменты, будто боялась забыть подготовленную речь, и случайно пролистывать нужные слайды. Речь скакала, не давая зацепиться за тезисы. Было видно, что она подготовилась, но поймать её мысль у меня не получалось – та выскальзывал каждый раз, когда Катя останавливала свой монолог. Мои соседки что-то старательно записывали в блокноты, будто понимая, о чём идёт речь и, главное, почему это вообще важно.

Всё, что могла запомнить я: Первая мировая, Фрейд, разрушенные традиции. Хотелось мысленно отключиться и следить не за ухабистым монологом, а за подветренными движениями высокой травы за окном, когда Катя сказала.

— Реальность — это не объективные события, а поток восприятий, воспоминаний и чувств человека. И лучше всего мы видим это в прозе Вирджинии Вульф. Мужчины могут со мной не согласиться, отдавая пальму первенства своим же соплеменникам. Но я уверена, что Вульф сделала для нас больше, чем тот же Джойс. Кто-нибудь тут вообще читал Джойса? Нет? А Вульф? Тоже нет? Попробуйте. Просто попробуйте. Её проза — тонко психологическая. Это не просто монолог, а имитация процесса мышления, — Катя отодвинула ноутбук, убрала волосы за уши и встала. Солнце блеснуло в её глазах, сквозь очки. Девушка будто стала больше, перекрывая большой экран за спиной, — В которой видно, как восприятие повседневной реальности переплетается с воспоминания и рефлексируется в моменте. До Вирджинии Вульф я не замечала, что мыслю. Я просто жила от вдоха до вдоха. А теперь я знаю, как много между ними на самом деле умещается. Вульф показывает, как выглядят реальные чувства. И помогает заметить их в себе. Это вам не какая-нибудь схематичная и утрированная «Головоломка». Это жизнь.

Катя остановилась, сняла очки, протёрла их о футболку и села обратно за стол. Я заметила, что в глазах теперь блестело не солнце, а слёзы. Речь снова стала монотонной — девушка даже перестала говорить наизусть, просто читала с листа. Что лекция закончилась, я поняла только по тому, как другие девушки закрыли блокноты и двинулись к выходу.

— Правда, лекция была очень вдохновляющая? — остановила меня Майя.

— Да, это точно.

— Мне кажется, она заставляет задуматься.

— Сто процентов.

— Меня больше всего зацепила мысль, что мы не знаем, как мыслим. Если мы просто не обращаем на это внимание, то что мы вообще о себе знаем?

— Почти ничего?

— Именно! Из каких идей и чувств мы состоим, блин, вообще? Мне кажется, сегодня вечером я буду следить за собой. А, может, и не только вечером. У нас как раз сейчас медитация будет.

— Это обязательно?

— В смысле?

— Ну, точно ли нужно идти на медитацию?

— Вообще, все практики и лекции тут — рекомендательные. Но я рекомендую их не пропускать. У нас это… Не принято.

— Ох, ладно.

— Слушай. Заставлять я никого не могу. Договоры на входе мы никакие не подписываем. Но я знаю, что сюда не просто отдыхать приезжают. И уж точно не от хорошей жизни. А наши мероприятия помогают… Переосмыслить, что ли, своё существование. Вот как сегодня — без лекции про модернизм, я бы не задумалась о том, как мыслю. Задумалась о том, как мыслю, звучит смешно — не правда ли? — Я попыталась улыбнуться. — Ну, и, конечно, мероприятия оставляют меньше времени на то, чтобы загоняться. Сестричество, все дела. Сейчас короткий перерыв, 15 минут. А потом тут же собираемся на дыхательные практики.

— То есть, дышим не на свежем воздухе?