Читать онлайн Мой сетевой ангел бесплатно

«– Василий, расскажи, как ты обрёл такую глубокую веру в Бога?

– А во что мне ещё верить, когда я утратил веру в других? Всё произошло внезапно, и для меня это было как озарение или просветление. Возможно, именно так и происходит, когда человек обретает истину.

– Можешь рассказать поподробнее?

– Однажды я устал от мирской суеты, пришёл в святой храм и заговорил с Ним.

– С кем?

– С Ним.

– Вслух?

– Нет, про себя, но тем не менее и о себе – пожаловался на свою жизнь, на свою тяжёлую судьбу, попросил прощения.

– В форме молитвы?

– Нет, просто так, как мог, без лишней формальности.

– И что же?

– Он ответил.

– Сам?

– Как мне показалось – да.

– Неужели ты увидел Его?

– Нет, но услышал, говорю же.

– И что же Он сказал тебе?»

Василий, являясь планктоном не чистого загородного водоёма, стал фантомом для своих близких. Его существование в социальной среде стало абстрактным, хотя в прошлом подобное могло восприниматься для него как норма.

Вера и Любовь, казалось, успокоились и свыклись с ворохом жизненных проблем, которые порой разрастались, как снежный ком, катящийся с горы, а иногда таяли, словно снег по весне. Они стали сильнее и объединились вокруг Нэта. Сын. Для Любови он был приёмным, а для Веры – родным. В нём они находили своё умиротворение и воплощение несбыточных мечтаний, которые были у них обеих в прошлом. Мальчик был похож на Василия, хоть и развивался не по годам и обладал высоким интеллектом.

Вера и Люба восхищались Нэтом, удивлялись его способностям и, схватившись за руки, радовались его достижениями. Они были так увлечены его успехами, что едва не перешли дозволенные границы нравственности в отношениях между собой.

– Как твои успехи, мальчик? – Любовь старалась не называть его по имени, но, смутившись, взглянула на Веру. – Наверное, это бестактно спрашивать такое, ты же безупречен?

Нэт же не стеснялся называть вещи своими именами, как и людей:

– Конечно, Люба, ты сама всё знаешь. А если нет? Спроси у Веры.

Вера, «случайно» громыхнув стеклом посуды, разливала чай.

– Ну да, спрошу, она же ведь такая, мать не будет врать, – Любовь грустно усмехнулась, бросив взгляд в унылость за окном. – Вера?

– Что? – раздалось Верино недружелюбно.

– Как мальчик?

– Всё также, – она развернулась к ним, «одаряя» улыбкой, – утром в холодной воде плещется, как морж, и в чтении, и в прилежании почти во всём хорош, в «недра» интернета вхож и…

– И на Василия похож, – закончила за неё Любовь, топя лимон в чае цвета коньяка.

– Ну вот, как он и сказал, – Вера надрезала часть черничного торта лезвием ножа, – ты сама всё знаешь. Что нового у тебя самой?

– С прошедшего вчера?

– Ну да.

– Рутина, как всегда, – Любовь переняла унылость непогоды на своё лицо.

– И всё же? – лишь только поднял бровь Нэт, его глаза отражали свеченье монитора. – Не так что-то.

– Ничто не скроешь от тебя, – Люба наигранно возмутившись согнала с себя унылость.

– Даже любовь? – Мальчик приподнял по-отцовски бровь.

Василий, или то, что от него осталось, в этот момент внезапно ощутил беспокойство. Возможно, его разбудили раскаты грома или молнии, непрерывно сверкавшие за толщей воды. А может быть, его тревожили крупные капли ливня, стучащие по её поверхности. Или же подводные обитатели, микроорганизмы и микрофлора, ворошили его спокойный слой, покрывавший дно заводи, куда стекались и сточные воды.

Две женщины вспыхнули, их лица зарделись, словно в них прилила кровь.

– К тебе, милый, – то ли утвердила, то ли спросила Вера.

– К нам обоим, – совсем недобро рассмеялся мальчик.

Вера и Любовь покраснели ещё сильнее, Вера даже поднялась над столом.

– Что такое? – высказалась за них обеих её подруга, так же остро переживающая разлуку с Василием.

– Ну… – Мальчик снова поднял бровь. – Вы же тоже любили отца, Люба? – Теперь он покосился на неё, затем на мать. – Хотя такое не мне, ребёнку, в создавшихся условиях обсуждать…

– Ну почему же…

– Что ты…

– Ты в полном праве…

– Тогда ещё мы друг друга не знали…

– Отец твой хоть и не в себе, но всё ещё вполне… – дополняя друг друга и где-то поэтично выражаясь, две молодые женщины пытались что-то объяснить ребёнку.

А мальчик… Он играл с «мышкой», беззвучно шевеля губами, словно, не замечая их слов, уже смеялся где-то там внутри себя. По крайней мере, его глаза выражали это. Он успокоил их обеих, спросив, как будто между делом о погоде:

– Так что же с этим вирусом? Всё так серьёзно, Люба? – теперь он смотрел на неё, без тени веселья в глазах.

Две молодые женщины застыли одновременно, возвращаясь с высоты вязких объяснений, ненужных для Нэта.

– И очень…

– Он необычен? – мальчик словно нагнетал атмосферу.

– Так же очень… – Любовь ломала пальцы, смущаясь под взрослым взглядом Нэта.

– А если конкретизировать?

– У пациентов лёгкие поражены … – Она взглянула на встревоженную Веру. – И многие из врачей уже заражены… – делилась врачебной тайной Люба, не страшась огласки. – Но откуда ты? – и, «нашлась» сама же, понимая, – сервер…

– Да…

Любовь, устав или охладев немного к фото, пошла работать на полставки. Тоже дело, опять же польза людям, что ни говори. Но от специфики не удалось далеко уйти. Флюорография. Конечно, не праздничные снимки, вовсе не калейдоскоп событий и не гламур. Но в общем-то похожи, а где-то даже схожи. Инфекции, инородности и переломы. Она считала их эмоциями. «Пропорциями и выражениями отражения людских грехов» – как-то за неё додумала в разговорах Вера. «Возможно и похоже…» – согласилась смиренно с ней Любовь. Тут тебе и разочарование в травме, и искривление в кривой улыбке. Одним словом, Люба погрузилась в медицину, то, что не любо ей было ранее совсем. Лишь два дня в неделю открывала дверь в свой салон фотографии для раздачи указаний работающим там, на неё, конечно.

– Люди умирают в страшных муках, – Любовь при этом заламывала руки, словно хотела, сострадая, эти муки испытать. – Это может разрастись до эпидемических масштабов. Ну ты же ведь читал отчёты, мальчик?

– Да, и не только…

– В смысле? – Вера, наморщив лоб, смотрит на сына.

– Переписку некоторых врачей, специалистов в этой области, о поисках необходимого лекарства. И их ответы о неудачах в его применении…, впрочем, это не так важно.

– А что же важно? – Не унимается его мать.

– Важно то, – Нэт откинулся на спинку стула, скрипнув, и взглянул за окно, словно впервые заметив ненастье., – что всё это так похоже на него.

– На кого? – Неосознанно задрожала Любовь.

– На Грюмо.

Сверкнула молния, осветив гостиную, до этого погружённую во мрак. Раздался раскатистый гром. Это имя внутренне было обусловлено не произносить всуе. И женщины даже собрались было осудить подростка за это. Но получилось лишь повторить друг за другом:

– Грюмо?! – Схватилась за голову Вера.

– Грюмо… – Любовь за подругой оторопела.

– Такой же вирус… – словно и не было ничего произнесено, продолжил задумчиво мальчик, – был обнаружен четверть века назад, унёс с десяток сотен жизней и исчез. Врачи вздохнули облегчённо, известили друг друга, словом, открестились. Но вот появился снова, более сильный, словно вырос за своё отсутствие, стабильный…

– Но здесь, – Любовь сидела ближе к источнику информации в сети, – говорится, что он природного происхождения, как ты узнал?

– Формулу его я распознал, – Нэт потёр указательным пальцем лоб – обе вспомнили – так делал Василий в размышлениях порой, – теперь он тот же, но другой – составные на несколько порядков выше по шкале и плюс два новых вещества… Один уж точно не природный, композит, а второй как паразит…

– Что? – Не выдержала Вера, она сейчас не читала, как Люба страницы интернета, она читала сына – его движения, мимику, выражение глаз.

-… Второй – проблема, постоянно меняет кристаллическую решётку вещества…

– И всё же, причём здесь… Ну… – Люба с тревогой в глазах взглянула за окно – молния осветила, и грянул гром, – он?

Все поняли, кто в этот раз и без имён.

– Количество вещества – это прежде всего цифра, да и активность в интернете очень странная, давно такого не было. Трафик то ускоряется, то замедляется, то встает, замирая…

– И всё же, он-то, – Люба облегчённо вздохнула – не было ни вспышек молний за окном, ни грома – стабильный серый мрак. – Здесь при чём?

-… Скорость интернета, – задумчиво повторял Нэт, – ускоряется… замедляется и встаёт на определённом отрезке времени…

– И что же? – не выдержала Вера.

– На шесть секунд ускорение, на шесть замедление, на шесть остановка…

– Шестьсот шестьдесят шесть, – произнесла Любовь, содрогаясь.

– Он… – гром всё-таки грянул, но без вспышек молний, прерывая Нэта, – словно тем самым заявляет о себе… Подтверждая все теории о его возвращении.

В подтверждение его слов погасли все источники света, и даже ноутбук поник, обесточенный.

– Ну, – усмехнулся недобро мальчик, – что я говорил?

Снаружи раздался раскат грома, сотрясая стёкла, заставив вздрогнуть всех, похожий больше на демонический смех. Тела двух женщин задрожали, глаза их выражали страх и удивление. Затем всё стихло, запищали, включаясь, электроприборы, лицо Нэта осветилось монитором. Но Вера и Любовь по-прежнему дрожали, не заметив, как сами прижались друг к другу, словно сёстры. Вера шептала молитву, а Люба, не зная слов, повторяла за ней.

Лишь мальчик, казавшийся со стороны в этот момент взрослым и запредельно красивым – ангелом, смотрел на текущие по стеклу окна капли – потоки дождя, которые окрашивались вспышками молний, уже не сопровождаемые громом. Отсутствие, которого, наоборот, угнетало, а в вакууме тишины под шёпот молитв напуганных женщин Нэт видел в высвеченных молниями каплях воды знаки, понятные только ему. Предназначенные только для него.

Василий беспокойно шевельнулся. Его движение привлекло внимание окружающих. Водоросли и стебли кувшинок выразили недовольство. Семейство бобров в своей гостиной недовольно перешептывалось. Ондатра, дернув хвостом, напомнила Василию о его прошлом, когда он переворачивался с боку на бок, чтобы стряхнуть кошмар и продолжить мирный сон. Он снова всколыхнулся уже всем слоем.

«То ли напомнить о себе, о своей инородности, о своей непохожести…» – так думали его соседи. «Только зачем?» – перешёптывались они. «Все итак знают, что он не наш, иной, был и при жизни никакой, а здесь смешался с илом, будучи золой. Словно свой…» – смеялись они.

Если бы Василий понимал их, то отреагировал бы так же. То есть никак. Покой – всё, что ему было необходимо.

«Ил такой теплый и родной! Наверное, самое приятное, что я знал – спи не хочу, лишь бы ни единый не мешал…»

Вот и непогода утихла. А бормотание местных жителей напоминало ритуал около подъездных бабушек – поговорят, поговорят да забудут. Но всё-таки что-то было не так. Вот! Металлическая трубка воткнулась в дно, нарушая покой – слоя ила, сон ондатры и самого Василия.

«Непогодой сломило…» – успокоившись, подумал Василий.

Но из трубки что-то вытекло. Ил предательски отодвинулся, открывая слой Василия.

«Спасибо от души…»

Однако дальше было не до благодарностей – вытекшая жидкость перемешалась с сущностью Василия – со слоем золы, что прахом лёг когда-то на дно. И вся эта масса задрожала, завибрировала, «ожила» и вдруг застыла, окрепла.

«Возможно, так встаёт бетон после вибрации…» – как-то раз он писал репортаж о стройках, и ему понравилось само понятие «вставание бетона» – затвердевание.

Вокруг царила тишина. Уплыла ондатра. Замерли бобры.

Теперь Василий сам себе казался листом твёрдого картона или алюминия, точно и не определить – под водой его окружала невесомость, созданная самой природой.

И вот что-то пронзило его насквозь и потащило против воли, хотя какая может быть воля у праха, даже окрепшего не по своей воле? Василий с радостью цеплялся бы за ставшее родным дно, за мусор, за коряги, за логово бобров, будь у него руки. Но он был сейчас лишь листом твёрдого материала, созданного химической реакцией, который вибрировал и «парил» под водой.

«Всё!» – подумал Василий. – «Это крах! А ведь ещё вчера я был вполне счастливый, милый прах. Пусть с окружающей средой и не в ладах. Зато неуязвим и сам по себе. Кто здесь пожил, тот знает, как быть независимым в воде».

– А мальчик сильный, правда, Вера? – Любовь лениво отгоняла мошкару, ожившую после долгой непогоды.

– Слава Богу!

– Ну да… – Люба никогда не разделяла её взглядов на набожность, только в самых крайних случаях, когда извне зло вторгалось в бытие.

Они стояли на берегу и любовались сценой странной рыболовной охоты Нэта. Стоя на лодке, арендованной у сторожа гаражей, он проделывал манипуляции с предметами, абсолютно незнакомыми обеим женщинам. Поэтому Любовь и наслаждалась ловкими движениями развитого не по годам мальчика, не забывая при этом попивать вино прямо из горлышка бутылки.

«Отчего ж, никто не видит, а сторож, глотающий слюну, не в счёт».

Вера, будучи далеко не Евой, кусала яблоко и под резкие движения сына периодически что-то невнятно и нервно восклицала.

– Не беспокойся, справится, – сделала очередной глоток Любовь.

– Думаешь, получится? – Вера замерла, глядя на снасти удочки, которые словно парили в воздухе.

– Ну а чего? Чем не шутит ч… – Любовь осеклась под укоряющим взглядом подруги, морща лоб и пряча за спиной с бутылкой руки. – Думаешь, он вернётся?

– Василий? – Вера поморщила лицо. – Не знаю. Я думала тут как-то… Я и хочу, и нет. С ним вроде бы спокойно, но тут же рядом с ним, а значит и со мной, целый комплекс проблем из ничего. Порой трясло от этого всего.

– Да… это всё похоже на него. Но я сейчас не о нём.

– О том… другом? – Чёрные глаза Веры расширились во взгляде на подругу.

– Ну да, ты же ведь думала и о нём.

– Когда-то чаще, – Вера закусила нижнюю губу, – сейчас отношусь как к должному ему. Зло априори должно быть в этом мире.

– Зачем? – Любовь отпила красного вина, но далеко не тем количеством, которое требуется для таинства причастия.

– Страх людям порой просто необходим, – Вера вздохнула тяжело. – Некоторые, не видя присутствия Бога рядом, зачастую только в последнюю минуту, когда зло уже склонилось над ними, вспоминают Бога и обращаются за помощью к нему.

– То есть, другими словами, – Любовь икнула, прикрывая рот ладонью, – зло и его представители – это как плётка, подстёгивающая на пути к добру и милосердию, к преклонению основной высшей силе?

– Ну что ты всё усложняешь, с вином, наверно, уже перебираешь… – Вера отмахнулась рукой, держащей яблоко, и мизинцем указала Любе на центр водоёма. – Смотри!

Там Нэт что-то напряжённо тянул, раскачиваясь в лодке, как на штормовых волнах. Мальчик триумфально стоящим на берегу подал знак рукой со сжатым кулаком и, сев в лодку, завёл мотор, взяв курс на берег.

Василия по жизни таскало очень часто, по-разному, и редко он скользил по облакам из эйфории, разве что в нечастой наркотической прострации и в чистых мысленных полётах во время медитаций. Теперь же он бился лицом о волны, созданные мотором лодки. Было больно, и для его усилий бесконтрольных и сопротивлений бесполезно. Казалось это всё бесконечным. Но вскоре гул затих. Скорость спала. Василий на воде поник. Открыл глаза устало. Его достали из воды и положили бережно на мягкую траву. Перед глазами кружила мошкара на фоне облачного неба. Василий вздохнул, как показалось, лёгкими, но вовсе не легко. Воздух крадучись, как вор, проник в него. Снова боль, но уже внутри. Вполне терпимо…

Рядом раздался знакомый голос:

– Нет, ну посмотри!

Его поддержал второй женский голос и то же ему знакомый:

– Ага, страшён…

– В такой беспомощной и сжатой форме ещё и удивительно смешон.

Раздался смех. Нарастающий. Из ушных раковин влагу удаляющий.

Теперь он видит их. Лица. Женские. Два, но кажется, одно. Возможно, и в глазах двоится. Над ним склонились. Он простонал от боли. Обе снова рассмеялись.

– Ну всё, кажется, он нас узнал…

Василий мог бы их обматерить, наговорить такого! – скопилось много в бытность далеко не офисного планктона, но беда. Не мог он говорить. Склонившиеся над ним это понимали и все его изъяны, не стесняясь и весело, над ним же стоя обсуждали.

Но вскоре пришли другие. Двое. Голос одного он знал – часто тот над местными водными просторами звучал, сквозь толщу воды проникая, всех жителей «подводья» донимал. Сторож. Часто пьяный матюгался и частушки срамные орал, а что всем особенно не нравилось – преимущественно по поздним вечерам.

– Сначала лодка, – произнёс сторож недовольно, – потом тачка, теперь ещё и «помоги!».

– Один я не справлюсь, здесь женщины, пойми! – убеждал его молодой звонкий голос.

Сторож, хоть и нехотя, согласился:

– Тогда скажи вон той кудрявой, чтобы она всё не выпивала, оставила бы старику на полбокала.

– Идёт! – рассмеялся молодой. – Но будь осторожен с материалом, неси как тело.

– За выпивку, внучок, всегда готов – совсем другое дело.

Василия не аккуратно, скорее небрежно, положили на деревянную поверхность. Он ясно видел следы обработки древесины: рубанок, наждачную бумагу, пропитку. Ему стало не по себе, словно рабочие инструменты прошлись по нему забирая при этом все жизненные силы.

Василий заметил на материале и следы природных катаклизмов: жару, дожди, морозы. Он подумал: «Да, много повидало это древо».

Женские весёлые голоса что-то говорили под скрип колёс. Порыв ветра донёс до Василия едва различимую молву, которой провожают в дорогу. Кувшинки на водной глади колыхнулись: «Уезжает».

Камыши шептались: «Он как-то странно создавал уют среди корней, никчёмный вроде, но теперь его даже как-то не хватает».

Василий не стал слушать бобров, ондатр и остальную органическую микро-мелюзгу – они из тех, кто обычно лихом поминает.

Он старался мыслить и понять, кем ему теперь быть или не быть, а главное, зачем и для кого теперь он будет прозябать?

В глазах обывателей он мог бы показаться бесформенной кучей, сохнущей на солнце в порывах ветра. Бумажной. Возможно, что-то большее и на существо похожее разглядел в этом хаотичном художник-сюрреалист. Но сторож не был даже ни портретист, ни маринист. Он не оценил и ушёл к себе то ли счастье, то ли горе, но однозначно топить в вине.

Остались трое. Вокруг тачки суетилась Вера. Любовь, подставив лицо солнечным лучам, закрыла глаза. Нэт просто сёрфил в просторах всемирной паутины.

– Долго ещё? – Волновалась Вера, разглядывая бумажную массу.

– Пусть окрепнет. Слишком много влаги.

– Да уж… – Любовь громко зевнула, тоскуя по отчуждённому вину. – Досталось Василию, бедняге. А может, поделом ему?

– Люба! – Вера не терпела сарказма, хотя порой сама была не прочь его применить.

– Найти бы только, – Любовь зевнула снова, – его возрождения смысловую нить…

Нэт услышав это громко рассмеялся в машине.

«Покой» нарушила группа лиц. Одетые прилично, они внимательно осматривали всё и жестикулировали по-хозяйски. «Комиссия муниципальная» – так их определить было бы логично.

– Так, а что здесь у нас? – спросил один из них, тот, что выглядел всех моложе, и его взгляд был деловым и строгим.

– Так вот же, – Любовь с энтузиазмом ответила, – мы вывозим всякий хлам. Не будем же мы засорять окружающую среду, ведь мы ни чета вам.

– Что? – молодой человек возмущенно округлил глаза.

– Ну что ж, похвально, – его прервал жилистый, сухой старичок с умными глазами, который, на солнце казалось, был посеребрён сединой. – А главное, ведь это рационально. Вот Юрий вам пример людской – вывозить и утилизировать личное дело каждого, а значит, и вашего частного предприятия тоже.

– Ну Влад Петрович, – молодой человек с планшетом в руках поспешил за активным старичком, – опять вы о том же самом, ну каждый день…

А Вера сосредоточилась на человеке, который отстал от общей группы. Он был как бы в комиссии, но в то же время и не в ней. Этот мужчина выглядел очень прилично, его одежда явно была сшита в дорогом ателье. В его глазах не было тревоги обычного обывателя, а на губах играла надменная усмешка.

– Зачем он вам? – спросил он, обращаясь к Вере.

– Это старьё? – вопросом на вопрос ответила Любовь.

– Ну да, – мужчина улыбнулся, – можно его так охарактеризовать, так как такого я давно не встречал, хотя и повидал на свете многое.

– А вам он на что? – Любовь мгновенно прониклась интересом. – Купить хотите?

– Вы можете его продать? – с интересом спросил незнакомец, разглядывая обеих женщин. – Хотелось бы узнать цену.

– Может быть, вам уже пора? – Вера несмело указала на комиссию, которая стояла вдалеке на берегу.

Никто не обратил внимания на её слова, возможно, потому что она говорила неуверенно.

– Мне он не нужен, – продолжил незнакомец, глядя на Любу. – А вот моя жена… У неё какой-то музей, я даже не вникал…, она бы не пожалела денег. Она собирает разные вещи, нет не антиквариат, по большей части подобный хлам. Коллекционирует, пропагандирует, идеализирует… а здесь бумага, причём какой-то арт-объект… что это, баннер, транспарант? – Он глубоко вздохнул и выдохнул. – Я с ней сейчас в ссоре, сам, конечно, виноват, но для налаживания отношения был бы рад ей уступить.

– Сколько? – спросила Любовь.

– Люба! – с укором воскликнула Вера.

Нэт с интересом выглянул из машины. Потенциальный клиент сделал снимок щелкнув звуковым «затвором» телефона, и получив сообщение воскликнул:

– Ого, какая активность! – Через минуту он обратился к женщинам, которые спорили между собой. – Пишет, всё простит, если она украсит этим экспонатом свой полулегальный «Эрмитаж».

– Нет! – твёрдо сказала Вера, воинственно развернувшись. – Мы сами создадим с ним в гостиной уютный и вполне презентабельный коллаж.

– И всё же сколько? – смеялась звонко Люба.

Нэт и Вера пихали бесформенное еще пока не тело из бумаги на заднее сиденье минивена.

Незнакомец показал Любови экран телефона с потенциальной ценой.

– Ого! – Теперь уже поперхнулась и улыбнулась Люба, оглянувшись на очередное невербальное возмущение Веры. – Поверьте, он ни одного нуля из этой суммы не достоин. Мы из-за его присутствия в квартире постоянно спорим. И если я докажу его никчёмность внутри семьи, сама же лично вам в дар его преподнесу.

– Но как вы меня найдёте? – Смеялся незнакомец, не теряя визуального контакта с Любой.

– Уверена, что «Эрмитажей», озвученных недавно вами, не так уж много на Земле, тем более в нашем «полу мегаполисе» – «полу селе».

– Согласен, буду ждать! – произнёс задержавшийся участник комиссии, обращаясь к остальным. – Но помните, что со временем цена может упасть.

– Я же сказала – «В дар!» – прокричала Любовь из окна медленно движущейся машины.

– Люба! – порицательно покачала головой Вера.

– А что? Если он уже не тот, то можно отдать его в музей старьёвщиков. Вот будет анекдот!

Василий покачивал головой в такт движению машины, как будто он был не из картона, а из резины. Но его все равно вырвало на сиденье бумажной мишурой с запахом тины.

– О-о-о, – раздался насмешливый женский голос, – вернулся к жизни! Даже стонет и хрипит, значит, скоро заговорит. Готовьтесь!

Женщины засмеялись и вздохнули с облегчением. Василий не знал, что и как сказать. За столько времени он отвык говорить, и, возможно, снова нужно учиться. Но мысленно он готовил гневную тираду. И, вероятно, с отборным матом.

– Смотри, Вера, он с нами всего четверть часа, а уже создал нам проблемы, – возмутилась женщина, сидевшая рядом.

– Это восстановление после длительного отсутствия, – мягко заметила другая, сидевшая впереди.

– Хорошо, а ты не вертись, вперёд гляди.

– На дорогу?

Василий слушал их веселый диалог, трогал свою челюсть, губы, поднимал голову, помогал себе рукой. Его глаза слезились.

– Нет, я не об этом, я глобально, Вера. Василий, как ты? – спросила его соседка, и ее рука мягко сжала его плечо.

– Я.. – выдохнул он, наконец-то заговорив. – Нормально. Но на солнце… слишком жарко… с непривычки.

– Терпи, солнце подсушит тебя. Оно ведь жизнь дает, не забывай. Мы не в пустыне, где оно только сушит и убивает зноем. – Сидящая рядом вытерла влагу с его глаз платком.

Василий молча согласился, кивнул. Но через минуту оживился:

– Где он?

– Мальчик? Сын? – раздались одновременно голоса двух женщин.

Василий повернулся и поднял глаза. Фокус был сужен, но он увидел перед собой глаза другие. Смеющиеся. Светящиеся. Не Верины. У той черны как сажа. «Да и Вера же впереди правит экипажем!»

– Нет… – отвернулся Василий к окну, вздохнул полной грудью, улыбаясь ветру, который вместе с солнцем сушил его лицо. – Его я вижу. Где тот, кого я всем своим сердцем, но крепко ненавижу?

– Его здесь нет, – разочаровалась Вера, погладив сына по голове, не отвлекаясь от дороги. – Такой вот у тебя отец…

– Странно… – Василий не обратил внимания на недовольство, повисшее в воздухе. – Он должен быть здесь. Я знаю, что моя последняя попытка оказалась бесполезной, а его активность я только на короткое время отсрочил.

– Василий, ты головы нам заморочил, – мягко толкнула его женщина, сидевшая рядом. – Выходи, не торопи события. Всё, что будет, неизбежно впереди.

Любовь – конечно Василий её узнал. Как реагировать пока не знал. Он вышел из машины и улыбнулся восстановлению зрения цветению каштанов и их аромату.

«Деревья, зелень – здесь всё то родное, чего так не хватало в недрах ила отстойных сточных водоёмов.

– Сколько времени прошло? – Спросил он глубоко вздохнув.

– Уже год как. – Донеслось Любино словно упрёк.

– Как будто и не было его! – воскликнула Вера, хлопнув дверью машины.

Василий не совсем понял, кого она имела в виду – года, Грюмо или его самого.

– Восстановились, – прошептал он, оглядывая дома напротив, оживлённый перекрёсток, витрины магазинов и ряды кафе.

– Ну что ты, жизнь бьёт ключом! – с усмешкой сказала Люба. – Разве ты не рад?

– Жизни? – глубоко вздохнул Василий.

– Нам обеим! Сыну! – она возмущённо остановила перед дверью подъезда.

– Рад, – он обвёл их взглядом, остановившись на мальчике, и улыбнулся. – Сын, ты вернул меня к жизни. Спасибо. За жизнь свою, же данную мною, с лихвой отплатил.

Вера раздражённо хлопнула руками по бокам. Любовь недоумённо покачала кудрявой головой.

– Идёмте! – Василия качнул внезапный порыв ветра. – Я всё объясню вам.

Обедали всей семьёй, казалось, полноценной. Правда, было неясно, кто её глава – одна из женщин или спрессованный бумажный «истукан», который пока ещё не совсем понимал происходящее, но старался правильно говорить и даже пытался учить остальных чему-то.

– То, что он не появился на так называемом моём «возрождении», вызывает во мне недоумение, – сказал Василий.

– И даже где-то отупение, – успела вставить Любовь и отмахнуться от почти раздавшегося Вериного: «Люба!»

– Да, но после моего забвения это не такое уж сильное отклонение, скорее недоразумение, – парировал Василий.

– А слог-то какой? – Люба нарочито громко отпила столового розового вина. – Вы, Василий, точно возродившийся живой? В ваших оборотах я вязну словно в иле и отдает от них чем-то замогильным, как в дешёвом и «недоснятом» о вурдалаках мыле.

– Хм-м, Люба, но и ты не на высоте… – начал Василий, неспешно жуя.

– Возможно, хватит вам, – Вера слегка ударила по поверхности стола, – не стоит так зацикливаться на себе.

– Так вот, – Василий, подкрепившись бульоном из краба, начал рассуждать, – если он позволил мне так легко ожить, то, само собой разумеется, должно произойти что-то значимое…

– Что это может быть? – прервала его Люба, – нечто масштабное, война или стихийные бедствия?

– И правда, что-то слишком тихо в этот год… – Вера задумчиво посмотрела в окно. – И в мире, и на небесах…

– Ты о погоде? – подняла бровь Любовь.

– Да… – махнув рукой не стала вдаваться в подробности Вера.

– Василий, будь добр, продолжай, – Любовь налила себе ещё вина, – и не тереби так нож. Врагов здесь нет вокруг тебя. Надеюсь, мы всё ещё друзья?

– Странно, – за монитором, оставив скучную беседу и обед, оживился Нэт.

– Что там? – Раздалось за обеденным столом всеобщее. – Сын?.. – Да, мальчик, что?

– В сети твориться что-то…

– А точнее? – Василий поднялся на почти уже окрепших ногах из-за стола, и остальные последовали его примеру.

Подойдя к сыну, он впервые коснулся его, положив руку на плечо по-отцовски. Вздохнул и услышал:

– Ах! – Вера, искривив ужасом лицо, пальцем указала на окно.

Никто из них никогда не видел такого в живую, разве что в фантастических фильмах. В небо медленно поднимались ракеты. Пять или шесть, насколько позволяла увидеть панорама. Явная угроза для планеты. Тревожно завыла сирена за окном. В телевизионном источнике и динамиках компьютера за мальчика столом.

Василий резко распрямился. Треснула даже основа всей его бумажной конструкции. И заявил отважно:

– Вот вам и война! Времени нет, берите всё необходимое и немедленно в подвал. Я был готов. Но серьёзности такой не ожидал.

Война была недолгой, но она не щадила никого и ничего. Возможно, именно для этого она и была создана – неизвестно, где: на небесах или в недрах пылающего чрева. Создал ли её Бог или нет, но, как гласят различные дошедшие до нас писания, даже боги воевали, и не раз. Однако это мифология, а наш Бог един. И ход событий, как и результат его решений, необратим.

В этой войне явно прослеживалось влияние зла. Василий и его близкие узнали его и, глядя друг на друга широко раскрытыми глазами, произнесли:

– Точно.

– Он.

И хором подтвердили:

– Грюмо!

Согласился со взрослыми и Нэт. Которому был доступен интернет. Каким-то странным образом он был подключен к сетевым источникам военных и, соответственно, быстро обо всём узнавал. В первый час войны он первым близким рассказал, что ракеты были выпущены не из одной страны. Несколько сильных держав, альянс и один анклав без предупреждения, вероломно и одновременно начали войну друг с другом. И объединил их всех порочным кругом не кто иной, как Грюмо.

«Хотя какой же он ещё, если не иной?»

Как заявили позже военные, ракеты самопроизвольно вышли к целям, непроизвольно наведённые. Сработали системы защиты и подавления. Словом, было целое «свето-представление». Военные клялись под присягой, под гимны встав, под поникшие флаги склонив головы, что системы сработали сами, без их приказов. «Какое-то проведенье, злой рок, ужасная проказа…»

– Вот же зараза! – Охарактеризовала это всё или самого Грюмо Любовь.

Уже месяц они живут в подвале и привыкли к этому, словно другой жизни и не видали.

Сама война закончилась, но оставалась угроза рецидива. Системы были не в порядке, точнее сказать, не в полном порядке. Нужна была проверка на всех уровнях, обновление всех защит, систем и систем защит всех этих же систем, известных только военным. В целом, всё сложно понять. Но в данный момент даже и само любопытство не стало бы туда вникать.

Так почему же снова он – Грюмо?

Снова это зловещее число – 666 ракет поднялось в небо перед прекращением несанкционированных атак. Это число показалось странным, но не для Василия и его близких.

Несколько ракет поразили не стратегически важные объекты, а места, скорее, святые. Не все храмы, нет. На это у него не хватило бы ракет. Но точки, напрямую связанные с Богом: места хранения святынь – Плащаница, на которой хранилась кровь Христа, библиотеки, музеи, Ватикан, Стена плача в святом городе. Такие цели могло выбрать только зло, испепеляя всё пламенем, которого ещё недавно боялся сам Грюмо. Теперь же он манипулировал им, давая всем понять, на что способен в гневе и злобе, из-за того, что не нашлось ему места там – на небе.

В подвале были не одни. С ними ещё три семьи, которые успели вовремя спуститься вниз в первые и самые страшные по интенсивности атак дни. Они подружились и частично примирились с несчастьем.

Конечно же, Василий не мог позволить себе бездействовать. Хотя пока он только ходил между старой мебелью, создавая обстановку, похожую на маятник. Обездоленные иногда ругали его, ведь от его хождений часто кружилась голова.

Занят был делом Нэт – он мониторил интернет и периодически обновлял информационный вес и Василия мыслительный процесс.

«Какого хрена ты воскрес?» – Закутавшись в плед, Любовь взирала на местного подземного мыслителя.

Вера тоже была занята – она морально поддерживала остальных. «Окутывая» своей добротой

«Сестра милосердия», – так же из-под пледа её окрестила Люба. – «Один лишь мальчик молодец. Неужели всё-таки Василий его истинный отец? Хотя похож на него и Веру. Тут вряд ли быть месту другому примеру». Любовь вздохнула для проформы и спросила Веру:

– Тебе помочь?

– Нет, отдыхай, тебе дежурить в ночь.

Любовь и занята, и нет. Биоритм работает и в «катакомбах» – люди ночью спят, разделившись по семьям и прижавшись друг к другу.

«Как коты», – помнит Любовь из детства, – «Окоты, писки, миски, всё из жизненной кошачьей суеты…»

Ну и провожает ещё Василия, как на охоту в ночь. Тот за продуктами уходит, желая всем помочь.

Смешно – словно для ракет и их систем, а главное для зла, существует темнота, как не переступаемый порог. Ведь это всё как раз для него (для зла) словно сам и создал Бог.

– Куда пойдёшь, Василий? Расскажи, не держи в себе! – произнесла Любовь, стоя на выходе из «катакомб» окинув взглядом парк с туманном от реки и аллею, исчезающую в полу мраке.

– Как куда? – ответил Василий, возвышаясь на фоне полуразрушенных домов в свете луны. – Я ищу способы помочь всем в борьбе.

– Василий, но ты ведь не военный даже и не генерал. Твои методы войны, как мы уже выяснили в прошлый раз, не эффективны и не страшны для Грюмо, который, между прочим, умело управляет ракетами.

– Кто знает… – произнес Василий, коснувшись её щеки в прощальном жесте. – Мне нужно понять, почему он так одержим уничтожением всего, что связано с Христом. Неужели он стремится занять чужое место, быть там, – Василий указал в ночное небо, – вместо Самого?

– Знаешь, – произнесла Любовь, бросив окурок в темноту, – это очень похоже на него.

– Да… – тяжело вздохнул Василий. – Но это невозможно, здесь он бессилен.

– Ну почему же, – Любовь задумалась, глядя в пустоту. – Он хочет уничтожить всё, что связано с Богом, здесь, на Земле.

– Невозможно, – Василий сжал кулаки в подтверждение своих слов, качая головой. – А как же вера?

– Наша? – Грустно ухмыльнулась провожающая его.

– Нет, людская! И она, конечно, наша тоже, со своим отношением к Богу.

– Думаешь, она поможет?

– А как же? Её невозможно искоренить… – Василий негодовал.

– Заставить человека перестать верить и полюбить пороки… – вслух рассуждала Люба. – Девиз Грюмо на протяжении всего его существования.

– Возможно, но довольно сложно. Ведь есть ещё святое писание, которое вечно живёт в сердцах, такое тяжело забыть.

– Ещё не понял, – усмехнулась Люба, – его-то в первую очередь он и хочет погубить.

– Как сделал… – Василий, приблизившись к ней, смотрел, не отрываясь, в её глаза, медленно расширяя свои от ужаса, – ранее, в момент своего падения.

– Конечно… – устало вздохнула Люба. – Уже не верит он в акт прощения. Иди, Василий, подумай в уединении. Насколько помню, в одиночестве ты ближе к озарению.

Разруха… Неприятнейший пейзаж. Война, как надоела всем она, эта вечно живущая старуха, разрушает всё созданное людьми: их быт, антураж жизни. И здесь она прошлась слегка, касаясь своей мантией подбитой кровью. А есть ли силы, которые могли бы карать её? Не всё же ей своими багряными руками всё, созданное жизнью, ломать, марать и окроплять! Наверное, добро, любовь и милосердие могли бы её победить. Но живущим в страхе непросто такое сотворить, в целое объединить.

Василий шёл не торопясь, экономя силы. Словно по обломкам, результатам разрушений, читал своё, ведомое только ему чтиво. Машины, как хлам, искорёженные в кучу сметены. Обломки зданий – уродливые изваяния. В свете вышедшей луны город словно из пророчеств, из древних писаний. В компании с Василием лишь как пьяницы – поздно шатающиеся, на охоту вышедшие коты.

Хотя Василий тоже с именем кошачьим, но цель преследует другую. Коты за крысами – те, как всегда, чувствуют беду людскую, выползают из нор, жиреют, сбиваются в стаи и атакуют. Кошачьи как средство в борьбе с обнаглевшими грызунами эффективны, люди пока в этом смысле достаточно пассивны. Заботит вполне объяснимо всех другое – что будет дальше и какое?

Василий, размышляя над словами Любови, направился в храм. Где же ещё искать священное писание, если не здесь? Многие верующие помнят его в виде цитат, но Василий предпочитал видеть его на бумаге, в переплёте с тиснением.

«Из храма, из святого места, вы не сможете забрать его без разрешения!» – подумал он.

Однако, подойдя к храму, Василий был изумлён. Любой человек, взглянув на это место, отреагировал бы так же. Стены были целы, но купола и венчающего креста не было. Он помотал головой, надеясь, что это обман зрения. Но, приблизившись, он убедился, что храм полуразрушен.

Василий замер, и его сердце замерло в груди. Он сделал шаг вперёд, и дверь скрипнула, открываясь, словно от сквозняка. Хотя вокруг царило безветрие.

«Что же её качает?» – подумал он, шагая по лестнице, заваленной обломками.

Внутри он увидел останки купола, лежащий на полу колокол и отдельно стоящий крест. На кресте был распят тот, кто затем воскрес. Василий огляделся – иконы были на своих местах, а стёкла протёрты заботливой рукой.

«Видимо, те, кто верит, приходят сюда и сейчас», – подумал он.

Василий затаил дыхание, чувствуя чьё-то присутствие.

«Кого, как не Его?» – спросил он себя, взглянув на крест. На нём тот, кто проявил силу в страданиях, завещал людям свои учения.

Василий дважды обошёл разруху. Даже в таком состоянии церковь сохраняла свою силу. Он нашёл иконостас, купель и книжную полку.

«Должна быть здесь, ведь прихожане часто ищут писание, берут его, читают и несут обратно – ведь другие ждут», – подумал он.

Но полка, хоть и была девственно чиста, оказалась попросту пуста.

«Вероятно, в лихое время всё разобрали, читают, молятся и пытаются, сплотившись в вере, победить зло. Что ж, подобным разве можно удивить? Даже меня», – вздохнул Василий, с фрустрацией поднимая взгляд на чистое звёздное небо. Он вспомнил о ближайших церквях вздохнул и опустил голову – их расположение не близко. Его охватил холод, а на теле выступил пот.

На священный крест, возвышающийся среди крупных обломков, падал свет. Через мозаику окна светили два луча, на кровоточащие места на изваянии – на прокол от копья и чело, кровоточащее от терновой ветви. В наборе витража были и другие цвета, но доминировали два – синий и зелёный. Их сочетание было очень знакомо Василию, из него даже вырвались две идиомы подряд. Из ненормативной лексики. Для храма это было совсем некстати.

Дверь хлопнула, и Василий вздрогнул. Его картонное сердце замерло, а затем заныло. Он вспомнил слова одной молитвы, три раза повторил их и торопливо перекрестился. Дверь снова хлопнула и заскрипела протяжно. Единственный прихожанин в храме не вздрогнул – от страха он был скован. Лишь прошептал:

– Грюмо, ты здесь?

Дрожа, он взглянул на окно. Мозаика словно ожила, и до него донёсся смех, подкреплённый новым скрипом двери. Сине-зелёный перелив осветил разрушенное церковное убранство, словно сияние небесное.

Василий понял: «Грюмо сюда не вхож, значит, снаружи околачивает пороги».

Преодолевая дрожь, Василий пошёл на выход. «Не подвели бы ноги».

Щурясь от сине-зелёного света, он с трудом преодолевал дрожь, направляясь к выходу. На лестнице споткнулся, упал, и, казалось, дверь сама подтолкнула его наружу. Поднялся, покачнулся, но устоял. Однако яркий свет слепил, заставляя идти на ощупь. И вовсе не сине-зелёный, а яркий белый.

– Кто ты? – услышал он вопрос. – И как сюда попал?

– Меня зовут Василий, – ответил он, замирая от страха. – Я ищу книгу, Святую Библию.

– И для чего она тебе? – голос и до этого был строг, но стал ещё строже.

– Как же? – Василий прикрывал глаза ладонью поднятой руки. – В такие времена эта книга как никогда нужна.

Он понял, что голос принадлежит не Грюмо, ни с кем бы он его не спутал. Попросил:

– Уберите свет, он слепит.

Луч фонаря отвели в сторону, и Василий смог восстановить зрение. Перед ним стоял косматый дядька в чёрном длинном одеянии, с бородой «лопатой». Который глядя на Василия прищурил глаза, словно видел перед собой нечестного алчного визитёра. Мародёра.

– Не первый ты, – строгость говорящего голоса спала, став гораздо ниже. – Уже другие приходили, искали и просили.... Подойди ближе, не бойся, не обижу. Я здесь не для этого…

Василий подошёл ближе. В глазах стоящего в двух метрах от него он увидел доброту. Подобное не скроешь, как наготу. Увидит каждый.

– … Да вот беда – все книги, что были в храме, а я, кстати, его глава, – заметил собеседник Василия, сверкнув глазами. – В первый день войны пропали, словно и не было совсем. Люди приходили со страхом, с мольбой в глазах, но, разочаровавшись, уходили ни с чем. Я только добрым словом помогал – благословлял и крестил. Не знаю, может, и воодушевил. Среди них были даже такие, кто, очевидно, и не верил никогда. Но под страхом смерти пришли сюда, вот что с народом делает беда.

– Да, – задумчиво протянул Василий. – Что думаете? Кто-то выкрал или?..

– Кому такое нужно? – устало опустил плечи в прошлом явно крепкий мужчина, поникнув. – Верю, что взял кто для дела, для благого. По-другому и думать не могу…

Василий поморщился, мысленно предположив, что писания изъял Грюмо. Он оглядел храм:

– Как странно, цел витраж.

– Да. – Усмехнулся собеседник и осветил мозаику окна фонарем. – С молитвой я его творил.

Василий сквозь пролом в стене увидел, как сине-зелёный свет залил храм. Услышал скрип двери и далёкий смех, эхом долетевший. Он казалось ощутил касанье пламени, которое сожгло все находящиеся в храме священные писания. И представил смеющееся лицо Грюмо. Вздрогнул, внутри похолодев.

– Но ты, я вижу…, – настоятель храма с головы до ног оглядел его. – Не из воров.

– Нет, не из них.

– Вижу, нет в тебе стремления, что толкает на злодеяния их. – Старик, погладив бороду, кивнул. – Ты приходи, если не страшно, к заутренней. В воскресенье. Есть у меня экземпляр книги, его когда-то принял в дар, а дал тот, кто тогда был милосердно щедр и, как я сейчас, так же стар. Может, пришла пора им не одарить кого-то. Читать я начал именно с неё. И сделал, как мне кажется, много для людей добра. Возможно, теперь твоя очередь пришла. И эта наша встреча не случайна…

Василий хотел ответить, но слова путались у него в голове.

– Тихо, как перед грозой, – не замечая смущения Василия, произнёс мужчина, показавшийся вдруг стариком, дальновидным мудрецом. – Ты приходи. Не знаю, как, но ты проник в моё сердце. Я видел таких людей и раньше, хоть за всю жизнь и немного, но всегда верно им указывал «дорогу».

Он перекрестил Василия и молча шагнул к лестнице, ведущей в храм. Василий, так и не дав волю словам, кивнул ему уже в спину, не рассчитывая на ответ. И собрался было уходить, но его внимание привлек дым возле часовни. Тонкой струйкой он вился от земли, напоминая сигаретный дым. Ноги сами привели его к месту очага, где горкой лежал пепел, как после сгоревшего костра.

Догадка мгновенно поразила Василия – «Здесь книгу жгли!», и он бросил взгляд на храм. Там внутри сине-зелёный сполох, но теперь на окна никто не светил. Василий, трясясь от страха бросился бежать на согнутых ногах, как человек, про которого говорят: «С головою не в ладах». Но про него такое часто говорят. Не для него таить обиды. А смех громоподобный эхом доносясь, его в побеге не щадит. В ужасе бежит он в подвал, под плед, ближе к Вере и Любови.

Его попытки снова оказались бесполезны. Не сильны.

Грюмо. Непосредственное зло, он свято верил в своё всемогущество. И действительно, он овладел многим, в том числе и интернетом, а вместе с ним и теми, кто не представлял своей жизни без этой сети.

Оказавшись в глубинах интернета, он взял всё под свой контроль, играя ключевую роль в жизни людей. В наше время без интернета никуда, и люди ведут себя так, будто сошли с ума. Это было на руку Грюмо, ведь любая зависимость основана на зле.

Он, как цифра – килобайт, проходил через необъятное киберпространство и творил. Под стать себе преимущественно зло. Сначала, маясь от безделья, он внёс хаос, создав вредный вирус, опасный для здоровья людей, а теперь, войдя во вкус, развязал войну.

Однако жизнь в интернете оказалась скучной для него. Нет невербального контакта, жестов, живого общения для прямых посулов и отчуждения душ. Поэтому он часто выходил «в люди», к тем, кого ненавидел и любил. Но так как во времена особого положения праздно гуляющих на улицах ночных городов было немного, Грюмо был рад каждому встречному бродяге.

Для выхода в «свет» он по средствам того же интернета проникал в нетронутые разрухой офисы, включал электричество, подключал 3D-принтеры и, каждый раз выбирая новую версию себя, создавал что-то новое. Всё, что он хотел, точнее, кого – Авраама Линкольна, Клеопатру, Михайло Ломоносова, Зигмунда Фрейда, Чезаре Мальдини. Сегодня он приурочил это к какой-то годовщине – Муссолини. Ведь и он в своё время был знаком с Гитлером и проникся основами фашизма. В общем, сотворил.

Из офиса, скрывая дефект в походке, вышел «Муссолини». На вид живой и нет. Если бы вы видели музей мадам Тюссо, то сказали бы что это вроде бы «оно». Экспонаты этого музея очень похожи на теперешнее творение Грюмо.

Он прошёл по тем местам, где бывал и сам Муссолини, зажигая свет в парках, аллеях и проспектах. Он ловил своё отражение в витрине, нетронутой разрушением войны. Гуляя, он наслаждался ночной пустотой и разрухой, которую и создал сам.

Грюмо всегда смотрел на мир глазами созданных им образов, осознавая, чем прославился каждый из них при жизни.

– А Дуче был не так уж плох, – сев за столик уцелевшего кафе, говорил он сам с собой. – Конечно, по человеческим меркам он был негодяй, которого не пустят в рай, а примут с распростёртыми объятьями только в ад. Он заразил черною чумой не только Италию, но и Гитлера – если бы не этот факт, всё возможно могло бы быть иначе. Всех женщин, кто был с ним, он так же тихо и незаметно изводил. С другой стороны, как мог поступить иначе, индивидуум кто фашизм и породил?..

Грюмо пришёл на место, где был убит Бенито Муссолини. Он постоял с маской скорби на лице, там, где его подвесили за ноги. Он побывал в местах, которые Дуче посетил при жизни. Таким, как он, не нужен гид. Он сам знает всё, особенно о тех местах, где вовсю веселилось зло, кроваво улыбаясь.

Здесь он и встретил человека, который искал что-то в сумерках ночи. Хотя он был молод, но, видимо, был знаком с трагизмом истории и с удивлением смотрел на «героя», канувшего в Лету прошлого века.

– Страшно, правда? – «Дуче» коснулся плеча парня, который смотрел на него во все глаза. – Не каждый день такое увидишь, точнее ночь.

Парень вздрогнул от его прикосновения. Растерялся, но заговорил:

– Да уж, такое не постоянно, хотя я видел многое во снах, когда бродил.

– «Лунатил»?

– Да, – ответил собеседник Грюмо, глядя ему прямо в глаза. – Гуляю иногда…

– Вот тоже странность, пока не объяснимая никем, хотя и безобидная с виду, но ненавистна тем, кто бродит, и особенно их близким. А по мне, так дело тут в свободе.

– В каком смысле? – В глазах полночного бродяги вспыхнул интерес, он словно позабыл, что Муссолини на месте собственной казни вдруг как-то мистически воскрес. И как живой, да плох лицом, ну так и в загробном мире долго был, вон год теперь уже какой…

«Диктатор» продолжил, словно вслух размышляя, попеременно играя сине-зеленым светом глаз:

– Для каждого свобода имеет своё значение: кто-то видит её в основном понятии, кто-то – в свободе выбора, писатель или демократ – в свободе слова, или поэт – в свободе мысли или как творец – в полёте фантазии. Но все, даже они, условно сжаты в часы и минуты своего сна, как физически, так и нет – не могут убежать от кого-то или ударить, сновидение диктует свои условия, выставляя собственные рамки. Ты же, к близкому примеру, встаёшь, отбросив все условности, и идёшь гулять. Чем не свобода? Как тебе такое объяснение?

– То есть, – парень хмыкнул, вероятно, предполагая, что Бенито и при жизни не был совсем умён – раз до такого в своей одержимости дошёл, а тут, больше чем полвека пролежав в прахе, совсем неважным стал, бредовыми теориями ночь «освещал». Он удивлённо посмотрел, как «Дуче», зубами «цыкнув», стайку крыс к себе поманил. – Кому-то дан дар любить, творить и гениальностью чудить, а мне свобода – в виде «буквально ничего» – в ночное время бессознательно бродить?

– Не надо так угрюмо, – «Дуче-Грюмо» бросил крысам кусочек сыра, который достал из кармана френча. – Сейчас же ты в сознании?

– Ну да, – воскликнул парень, вдруг эмоционально выразив отчаянье. – Проснулся внезапно – открыл глаза среди развалин. Живой. Не вернулся сразу же домой. Там со своими ещё хуже. Пугаю всех. Абсолютно никому не нужен. Тут война ещё эта как на грех. – Он вздохнул тяжело и выдохнул, взглянув на небо. – Вот решил пройтись…

– И чем-то полезно нужным для себя обзавестись. – Закончил за него Грюмо, уныло глядя на двух появившихся котов на обломках балкона полуразрушенного дома.

– Возможно, – парень закусил губу, – такое описание и близко к моей цели.

– Вот видишь, и я здесь за тем же. Может, изменю твою судьбу.

– Как же? – Парень словно вдруг ожил. – Стану спокойно спать и перестану родных и ночных прохожих своим «брожением» пугать?

– Ну… – Потёр щёку «диктатор возрождённый», задумавшись. – С выводами я так бы не спешил. – Сверкнув глазами хитро, он вдруг спросил: – Ты же, как и всё ваше поколение, не представляешь жизни без «сети»?

– Ну в наше время, – усмехнулся парень, – другого человека тяжело найти.

– Так вот, – Грюмо в улыбке сверкнул зубами, казалось, белыми уже и с заострёнными клыками, глазами сине-зелёными собеседника отражая, так, словно Муссолини в нём в процентном отношении к нему безвозвратно таял воском, как под огнём свеча. – Ты был бы мне очень полезен в некоторых моих делах.

Парень открыто рассмеялся, забыв про свой недуг, окружающую разруху и беспощадную войну, про ежедневный страх.

– Проблема только вот в чём, – он оглядел войной поеденные дома, стаи крыс и крадущихся к ним котов. – Покрытие сети отсутствует почти, а то, что есть хоть иногда, тупит, виснет, словом, выносит пользователям мозг всегда.

– А вот тут тебе как раз и помогу, – потёр больную ногу «Муссолини». – Ускорить интернет, но… только лично для тебя одного, я.… вполне, смогу.

Ответом его на слова было недоверие, проявленное во всём: в ухмылке, жесте и во взгляде.

– Напрасно не доверяешь мне, – Грюмо поправил военный френч диктатора. – Я вот, например, много могу рассказать и о тебе, о твоих пристрастиях, зависимостях, о том, что ты с законом в неладах, что украденное вместе с твоими двумя друзьями сбываешь в соседних мелких городах…

Парень, оторопев, на собеседника расширенными глазами посмотрел, дёрнулся – хотел бежать, но, видимо, само услышанное им и «необъяснимое» его держало цепко.

-… как подделываешь рецепт и электронно-цифровую подпись врача, как глубоко внутри тебя ест ревность из-за любви родителей, которой больше тебя наделена твоя младшая сестра.

– Но такое… – Встретивший случайно ночью «Муссолини» расширил глаза, словно увидел нечто ещё более ужасное, – такое знаю только я…

– И я… – Глядя с неприязнью на верх одержавших в бою котов над крысами, проговорил Грюмо, – теперь нас это и объединяет, и, прошу заметить, моего предложения это не отменяет…

– Дружбы? – Парень с трудом проговорил.

– Да, но я бы назвал, точнее – сделка… Или если хочешь – договор? – Грюмо сверкнул сине-зелёным светом глаз.

– Звучит ужасно – как «приговор» … – Парень смотрел на «диктатора», а видел и внутренне ощущал, что перед ним гораздо большее зло чем Муссолини, которое и тянет его сейчас безвозвратно в тёмную бездну.

– Вздор… – Улыбнулся, обезоруживая «Дуче», – хотите, кровью скрепим наш договор, хотите на бумаге, что вам лучше?

Парень, взглянув, как собеседник острым ногтем высек из собственного запястья кровь и вопросительно приподнял бровь, ответил:

– Оставим на словах. Я привык людям доверять.

Вспыхнула в небе кривая и яркая молния, донёсся гром. Улыбнулся обворожительно Грюмо:

– Вы как я в отрочестве, ни дать, ни взять… На этот номер, – он пластиковой тростью чертил на пыли от обломков стен цифры, которые снова осветило яркой вспышкой молнии, – пришли IM-ей код своего девайса, получишь интернет, оценишь скорость потока и постоянство… Тогда и дашь окончательный ответ, дела будем вести непосредственно через сети пространство. А сейчас иди! – Он стал серьёзным, взглянул, как парень поднялся, отряхнув колени, – да смотри, по дороге не засни, а то забудешь всё – и номер, и предложение щедрое моё.

– Такой короткий и однозначный номер как забыть? – Парень, уходя, едва слышно говорил, – в происходящее верится с трудом, но пойду проверю, в наше время всё может быть…

«Диктатор» лишь молча склонил голову и уходящего нового «компаньона» лучами разноцветных глаз проводил. Он был озабочен и расстроен присутствием котов, которых люто ненавидел. Нет, не за мартовское пенье и даже не за охоту на крыс, живущих словно вне закона в подземелье практически, как и он сам. За то, скорее, что для кошачьих нашлось место среди священных в одной из конфессий древних. И потому, что люди верят в священность эту, а его лишь проклинают как Сатану.

Коты тем временем бесстрашно парой шли к нему. Вздыбив шерсть. Шипя, рыча и подвывая.

– Ну-ну… – Оскалил зубы, как на старой пожелтевшей антифашистской карикатуре «Муссолини», – знаю, меня никогда вы не любили, ничего, подружимся ещё, со мной ведь и посерьёзней оппоненты дружбу заводили.

Он быстро поднялся и, хромая, отошёл в сторону. Отступил. Нет, не затаив злобы на кошачьих, скорее, как программу на устройстве обновил.

Василий не был котом, но, свернувшись клубком под пледом рядом с Любовью, которая заснула под утро, он тоже чувствовал себя умиротворённо.

После утренней молитвы Вера спросила:

– Что с ним?

– Не знаю, – ответила её названная сестра. – Вернулся ни свет, ни заря, лицо ужасно в глазах страх, словно увидел смерть.

– Боже! – Вера, как ей казалось, незаметно для других перекрестилась. – Может… он увидел «Его»? – Неуверенно произнесла она.

– Кого? Грюмо?! – Люба, вспомнив, что они не одни, понизила голос. – Вряд ли он вернулся бы после такого. Хотя, когда уходил, он был настроен решительно, как для последнего – до смерти боя. Возможно, встретив «его», взвесив все за и против, он просто отступил.

– То есть убежал? – удивилась Вера, темнея взглядом.

– Но не всегда же так всё буквально, – Люба с укором взглянула на «сестру». – Иногда тактическое отступление – стратегически важный для военных шаг.

– А ты откуда знаешь о таком? – Вера, удивившись, широко открыла свои чёрные глаза, нервно почесав при этом короткий волос на макушке.

– Издержки профессии, – теперь и Любовь взглянула на Веру с удивлением. – И что за вопрос? Ты сама знакома с Грюмо не понаслышке, и если он Василия рядом с собою к месту не приковал, то, очевидно, дал для чего-то ему возможность убежать, ну или, если хочешь, тактически отступить.

– Это верно. – оглянулась на просыпающихся обитателей подвала Вера. – Но если верить Нэту, а ему я верю – сын! Грюмо сейчас в сети, то есть в интернете, где-то там в просторах необъятных. Тогда скажи! Где Василий мог его увидеть?

Любовь, потянувшись, зевнула. Она взглянула на Веру, как на любознательную школьницу, и внутренне поразилась: «Как видевшие многое за жизнь свою (в частности – «сестра-подруга Вера»), веру во что-то обретя, всё, что было с ними ранее, забывают и начинают видеть всё под другим углом? Мыслят по-другому, словно тупеют… а с виду вроде те же, не болеют. Ограждает их что-то от мышления иного?»

– Но ты же понимаешь, Вера, – начала она нравоучительно, как педагог. – Конечно, самого его Василий, может, и не мог видеть. А вот проявление Грюмо, присутствие, по признакам каким-то мог и определить. Они друг друга знают, как два близнеца Сиама, чувствуют на частоте им только ведомой и так же понимают. Может быть, один другого лучше, но всё же…

– Всё же странно… – Вера коснулась торчащей из-под пледа ноги Василия.

– Он мог увидеть его в виде голограммы… – Нэт до этого, как, впрочем, и всегда, был занят своими делами, но слышал весь женский разговор. – Для него было бы совсем не сложно произвести такое, а зная… – Он никогда Василия отцом не называл. – нашего героя с его сегодняшним нездоровым восприятием увидеть подобное было сравнимо с родовым проклятьем…

– Тьфу, мальчик, на тебя! – Любовь отреагировала сразу.

– Боже, сын! – Вера уже перекрестилась открыто никого не стесняясь.

– Я слышу всё! – Раздалось по-кошачьи тягуче из-под пледа.

Любовь стянула с Василия «покрывало».

– Так расскажи нам всё, мы во внимании все… – Она ухмыльнулась, осматривая свои ногти. – Что было с тобой ночью? Ты явно снова не в себе. И выглядишь устало. Видел ты его? Или было что-то на него похоже? Что в принципе одно и то же…

– Церковь, расположенная на берегу реки, уже не является полноценным храмом, так как разрушена, – потягиваясь телом начал разговор Василий. – Однако, как символ веры очевидно, что она необходима людям. К сожалению, я не смог найти там книгу, – он тяжело вздохнул, потирая затёкшие конечности, – хотя тщательно обыскал все уголки. Зато я встретил смотрителя.

– Среди ночи? – удивилась Люба, поправляя воротник на Василии.

– Он был озабочен состоянием храма и тем же вопросом, что и мы.

– Отсутствием Писания? – Вера, охнув, присела ближе к Василию забыв о своих ежедневных заботах.

– Да, и его исчезновением.

– А подробнее? – Люба успокоила Веру, коснувшись её руки.

– Многие ищут святую книгу, и я не единственный, кто пытается её найти, – Василий выпил воды, чтобы избавиться от сухости в горле. – Ищут способ защититься от зла, страха и видимо понять, как предотвратить этот всепоглощающий хаос, который может привести к краху человечества.

– Такие как ты? – Любовь подбодрила его взъерошив волосы на его голове.

– Как я. – Вздохнув, кивнул Василий.

– Все ищут эту книгу, – зевнул по-утреннему тоскующий по кофе вступая в диалог Нэт. – Поиски заполнили интернет. Уже три недели повсюду одно и то же: «Куда исчезло священное писание? Нет на сайтах. Ни на одном?» Это с форума, доступного для тех, кто имеет подключение к сети. – Пояснил мальчик, поворачиваясь к родным вместе с планшетом: – Вот ответ: «Нет нигде и даже в храмах не найти!» Сирена пишет: «Я знала одну женщину с феноменальной памятью, которая знала эту книгу досконально. Я просила её продиктовать мне отрывок из неё, но она смогла только начать с названия. А дальше хуже…». «Что?» – спросили её многие одновременно. – «Тронулась умом, бродит неприкаянная, говоря только два слова: «Библия Святая». Участники форума были удивлены и поражены, многие безмолвны – ставили символы, выражающие досаду, удивление и даже страх.

– Сын, почему раньше ты молчал? – Спросила Вера, глядя на него с упрёком.

– Так… – Пожал плечами Нэт. – так ведь не спрашивал никто, а самому было как-то не до того.

– Понятно… – Медленно проговорила Любовь, взглянув вдруг с подозрением на Василия. – А ты всё нам рассказал?

Вместо ответа Василий густо покраснел – врать он никогда не умел. Вздохнув, он собрался с мыслями и оглядел полуосвещенное пространство.

-… Не встретил больше никого? – Люба повысила свой голос. – Страшное, может быть, увидел, что?

– Нет, – Василий поднялся, хрустнув суставами костей, звуком засохшей древесины. – Я голоден… Вера, когда мы завтракаем, или что там уже обед?

Все вздохнули, не веря номинальной главе семьи, и засуетились. Намеренно гремит посуда, предметы чистки, двери…

А как же обстоят дела с силами обороны и структурами защиты? Как организовано социальное обеспечение там, где людям нужен постоянный уход и лечение? Все эти системы работают, но как-то странно, словно с чьего-то разрешения. Это остро ощутимо и порой даже необъяснимо.

Грюмо, временно приняв на себя роль, аналогичную функции Дмитрия Менделеева в создании периодической таблицы элементов, провел тщательный анализ данной систематизации. В результате этой деятельности были внесены коррективы в количественные характеристики элементов, включая металлы, газообразные вещества и углеродсодержащие соединения, а также их химические соединения. Используя современные информационные технологии и, в частности, глобальную сеть интернет, он осуществлял централизованное управление и контроль над физико-химическими процессами.

Благодаря интеграции основной технической базы с глобальной сетью, Грюмо получил возможность вмешиваться в автоматизированные производственные процессы. Он модифицировал составные части машин и устройств, а также формулы, применяемые в производстве топлива, в частности бензина. Эти манипуляции включали как повышение, так и понижение октанового числа, что привело к нарушению функциональности технических систем. Проникая через интернет, он деактивировал управляющие системы современного транспорта, функционирующего на электрических батареях вместо традиционного топлива.

Его действия сопровождались саркастическим смехом, что подчеркивало его цинизм и ощущение собственного превосходства. Он ощущал себя монополистом и гегемоном не только в данной сфере, но и во многих других. Он был уверен, что может уничтожить всё и вся на планете. Но полное опустошение не входило в его планы. Ему нужно было повиновение и преклонение. Любовь и раболепие, как перед тем, кто на небесах. Он хотел, чтобы люди осознали его необходимость. Чтобы его прославляли и верили в его всемогущество.

В общем, планы были наполеоновские, как говорили в старину. И, конечно же, для Василия в этой стратегии была отведена важная роль. Видимо, он уже привык к нему и, как тоже раньше говорили, прикипел. Хотя этот «бумажный человек» и причинял Грюмо часто душевную боль (если, конечно, у такого существа вообще может быть душа).

Василий же, не зная боли, был готов бороться до конца и наказать сидящего на троне ада. Однако он не мог помешать его замыслам, ведь кто может знать о планах зла? Возможно, только тот, кто его создал. Но, похоже, Он доверил человечеству самому решать свою судьбу.

Грюмо же продолжал разрушать, стремясь в первую очередь уничтожить священные писания и веру во Всевышнего.

Военные своевременно осознали, что работают старые модели вооружений и техники, не зависящие от спутников. Для старого транспорта было достаточно топливных резервов. Вместе с силовиками они патрулировали важные участки населённых пунктов. Под их охраной спасатели и добровольцы разбирали завалы и восстанавливали инфраструктуру.

Однако ресурсов не хватало, чтобы контролировать все улицы. На улицах появлялись не только люди с добрыми намерениями, но и мародёры, грабители и воры. Зло это одобряло и даже поощряло. Уличные банды держали людей в страхе. И простолюдины, и богачи, все теперь жили в условиях военного положения. В некоторых секторах ввели комендантский час, который в самых опасных регионах продлевали на сутки.

Грюмо создал жизнь в страхе, граничащую с борьбой за выживание. Он так же решил использовать свои возможности и способности для «блага» людей. И запустил поток новостей через сеть: «Люди должны знать, что происходит в мире, а значит, смотреть всё в прямом эфире».

– В Гиза, на плато, где когда-то жила и правила древняя цивилизация, – вёл репортаж на фоне панорамы пирамид молодой интеллигентного вида журналист, – что является длительный период времени предметом непрекращающихся научных споров, в данный момент группа исследователей работает с новейшей точной аппаратурой…

«Что странно – никого не удивляет ни работа этой техники, когда многие устройства дают сбои, ни проведение самих научных исследований в такое непростое время. Как будто плато Гиза не подчинено хаосу разгулявшегося зла, а защищено древними богами…» – пронеслось в голове Василия.

-… Учёные достигли невероятных результатов в своих поисках. – И, как считает обозреватель, – загадка человечества, а главное, «связь его с древней цивилизацией-богами» будет раскрыта со дня на день. И всё, что было тайной, растворится, словно тень под солнцем. А если быть точнее – под Сфинксом тысячелетиями хранилась библиотека, в чьих недрах на металлических пластинах неземного происхождения собрана информация о том, кем и когда было создано всё на Земле.

– …Что же может представитель Ватикана нам по этому поводу сказать? – Обозреватель обращается к безлюдным разломанным проёмам святого города.

В ответ – тишина. А что может ответить пустота? Никто даже не знает, где находится сам папа, а его гвардия преданно хранит молчание.

Ведущий, разводя руками, обещает в прямом эфире рассказывать о происходящем. Он обращается к зрителям и просит их не отходить от экранов. Это обращение не могло оставить никого равнодушным, а кого-то даже заставило проникнуться энтузиазмом. Люди, потерявшие надежду на будущее, снова начали искать новые цели и смыслы.

«Возможно, наконец пришло то, что нам всем дано знать и что поможет избавиться от всего сложившегося хаоса, в общем смысле – от зла».

Каково это? Люди не знают, кто правит всем этим новостным потоком.

Может лишь догадаться Василий, в чьей голове всегда масса сомнений. Сейчас он анализировал всё услышанное шепча и чиркая карандашом на листе бумаги, за совместным завтраком в подвале.

Внезапно его внимание привлекла странная манера поведения Веры на фоне последних событий.

«Пусть Нэт прав – писание извлечено из интернет-источников и планомерно удаляется из ячеек памяти людей. Что ж, Грюмо неплохо справляется! Но Вера, по ней не скажешь, что она эти два месяца страдает от амнезии. Она молится и утром, и вечером, пусть и тайно от всех. А может быть она?..»

Василий проглотил едва прожёванный кусок, поперхнулся. Сын помог ему – похлопал по спине. «Может быть, она читает молитвы в тайне потому, что не помнит точно слов? Так шепчет что-то, что Грюмо оставил ей в памяти. Или наоборот?!» – он едва не ударил себя в лоб картонный. – «Он оставил ей намеренно для чего-то, потому что она со мной рядом?! Так! Хватит параноить, и Веру надо прямо обо всём спросить, она же не чужая, не будет ведь юлить и сможет всё спокойно объяснить».

Как раз в момент его параноидально-ментальных изысканий ранее пропавший телесигнал, который каждый обитатель их «подземелья» уважал, проник в подвал. С ним прорвался блок новостей о грандиозном открытии на плато Гиза, что в Египте. Всех от мала до велика к экранам «приковал», эмоционально разрывая.

Вера шептала, крестясь и никого не стесняясь. Любовь волнуясь кусала губы. Нэт удивлённо морщил лоб. Василия внезапно прошиб древесно-целлюлозный пот. Остальные сотоварищи по несчастью в приподнятом настроении, как на пороге события триумфального, завершающего долгий период чего-то непредсказуемо фатального.

Василий не к месту вдруг подумал: «А Вере, наверное, неплохо было бы быть блондинкой!»

– Тьфу на тебя, Василий! – раздалось рядом, и Любовь посмотрела на него с упрёком.

– Я это вслух сказал?

– Угу. Ещё бы мне такого пожелал.

– Что, что? – отвлеклась от молитвы Вера.

– Да ничего, – Василий встал и взял за руку любовь всей своей бумажной жизни – Веру. Успокоил её: – Пустая болтовня. У меня есть вопрос к тебе.

– Это важно вот именно сейчас? – Она указала на мониторы, которые панорамно освещали пирамиды и монумент человека-льва. – В такой момент?

– Как раз именно сейчас, вдали от глаз.

– Фу! – раздалось Любино. – Ты слышишь, мальчик? У родителей твоих есть от нас секрет.

Нэт улыбнулся, покраснев.

– Почему бы нет?

Любовь, огорчившись, юркнула под плед, а мальчик, как всегда, продолжил работать, пока есть интернет.

– Ну! – Выдохнула Вера, когда Василий, отведя в сторону от всех, почти прижал её к стене.

– Ответь только честно, Вера!

– Когда это я с тобой была другой? – Она слегка боднула его в лоб.

Василий понял, что начал не с того. Поморщился.

– Попробуй снова! – Подсказала Вера, читая по его лицу, а самое главное, по нему самому, как книгу. – Просто, прямо, без всяких там…

– Ты сама помнишь тексты из писаний, – он выдохнул из себя вопрос, стараясь так, как она и просила, – хотя бы выдержки, ну что-то основное?

Вера приподняла бровь.

– Ну знаешь, – сощурила глаза, склонив голову, – я в этом никогда не была сильна, хотя послушницей зубрила… Наставник мой советовал другое – «сердце и душа сами подскажут те слова молитвы, что ты знать должна» …

– Ага… – Василий, взглянув открыто в любимые чёрные глаза, – ну сможешь, например?

Вера оглядела сидящих за столом, спросила:

– Сейчас зачем?

– Так нужно мне, поверь!

Она разглядывала его лицо, отдающее в тусклом свете бумажной белизной.

– Что именно?

– Ну хотя бы просто – «Отче…».

– «Наш…»?

– Да. – Вздохнул и выдохнул Василий напряжённо.

– Нет ничего проще. Отче наш… – Вера запнулась, нахмурилась, «собралась» снова, – сейчас…

А дальше ничего не смогла произнести.

– Вот то-то и оно! – Василий в раздумьях на шаг отошёл.

– Куда!? – Вспыхнула в негодовании Вера и повысила голос. – Изъян во мне нашёл?

Но вопрос был услышан только им.

– Не думал даже… Мой мозг занят сейчас совсем другим.

Вера, поймав за руку, к себе его развернула. Коснулась губами лба.

– Горишь весь, заболел. Всё твоя ночная бесполезная ходьба.

– Сидеть в подвале, Вера, дрожа, тоже нет пользы никакой.

– Согласна, но какой смысл в твоих ночных раздумьях, когда мы столкнулись с таким важным открытием? И весь мир…

Василий отстранился от неё.

– И ты туда же? – воскликнул он.

– Не поняла?

Он схватил её за запястья.

– Это всё его проделки!

– Кого? – Вера отшатнулась и сама от него как от безумца. – Грюмо?! – И с недоверием посмотрела на него. – Но как?

– Он заполонил интернет своим открытием!

Вера растерянно повела плечом.

– Но как? Да и зачем?

– Пока не знаю. Пойду пройдусь. Что-то возле сердца горячо.

– Иди.

Это был странный случай – она всегда боялась за него, переживала, а тут – «иди». Вот так вот просто. Сама же Вера, легко подвинув Любу, забралась к ней под плед и «уставилась» в экран телевизора, не интересуясь, как Василий вышел никому не нужный, отчуждённый всеобщим неверием и недоверием.

Новости пестрели событиями – точнее, одним событием, которое стало надеждой для всех. И даже имя его оказалось символичным.

Надежда

Надежда, как фундаментальная категория человеческого существования, является неотъемлемой частью нашего бытия. Однако для тех, кто испытал на себе ужасы войны, она приобретает особое значение, становясь символом возрождения и надежды на лучшее будущее.

Недавнее открытие в древнеегипетской библиотеке, расположенной под величественным Сфинксом, вызвало настоящий фурор в научном сообществе. Как послание потомкам – писания на металлических табличках. Их быстро расшифровали: оказалось, что боги или их последователи писали на шумерском языке. Возможно, шумеры сами переняли этот язык. Сегодня сложно установить последовательность событий.

Согласно расшифрованным текстам, именно боги или «сошедшие с небес», представляющие собой представителей внеземных цивилизаций, возвели знаменитые пирамиды в Гиза. Эти монументальные сооружения были построены в соответствии с астрономическими ориентирами, в частности, с расположением звёзд в поясе Ориона. Данный факт указывает на высокий уровень астрономических знаний и технологических возможностей древних строителей.

Возраст обнаруженных табличек остаётся предметом научных дискуссий. Сплав металлов, из которого они изготовлены, обладает уникальной особенностью – его состав периодически изменяется, что затрудняет определение точного возраста артефактов. Тем не менее, исследователи предполагают, что эти тексты могли быть созданы в эпоху, когда астрономические знания и технологии достигли своего пика.

Пирамида Хеопса, как и другие пирамиды Гиза, имеет сложную внутреннюю структуру. В главной пирамиде, согласно и утверждениям египтологов, расположены две камеры – палата царя и палата царицы. Эти камеры, по представлениям древних египтян, служили местом упокоения фараона и его супруги или, согласно альтернативной гипотезе, служили вратами для перехода на небеса.

Особое внимание исследователей привлекли наклонные шахты, ведущие из обеих палат. Ранее считалось, что эти шахты служили вентиляционными каналами. Однако новые данные свидетельствуют о том, что шахты имеют глубокое астрономическое значение. В день зимнего солнцестояния, который происходит раз в 26 тысяч лет, южная шахта палаты царя указывает на звезду Альнитак (Зета Ориона), а северная – на полярную звезду древности, Тубан (Альфа Дракона). Это совпадение позволяет предположить, что шахты были созданы для ритуальных целей, связанных с вознесением души фараона на небеса.

Палата царицы также имеет свои астрономические ориентиры. Южная шахта направлена на звезду Сириус, которую древние египтяне называли Исидой – космической матерью царей. Северная шахта указывает на звезду Каха (Бета Малой Медведицы), которая была связана с концепцией космического возрождения и бессмертия души.

Тексты, обнаруженные в библиотеке под Сфинксом, содержат описания прилёта «сошедших с небес». Согласно этим текстам, мощные энергетические импульсы, исходящие из различных созвездий, проходили через шахты пирамид и пересекались в палатах царя и царицы, создавая уникальную энергетическую матрицу. Эта матрица, как предполагается, была источником божественной энергии, которая привела к появлению первых людей.

Однако шахты палаты царицы оказались заблокированы, что привело к созданию существ, обладающих уникальными способностями, но ограниченных только двумя созвездиями. Эти существа, по всей видимости, обладали глубокими знаниями в области письменности, математики, астрономии и строительства, что позволило им передать эти знания древним египтянам.

Согласно писаниям, хранящимся в библиотеке, в периоды катастрофических событий на Земле, таких как апокалиптические катаклизмы или глобальные войны, на помощь человечеству приходил бог-пришелец, сотворенный в специальной камере. Этот божественный посланник устранял все проблемы, обеспечивая восстановление баланса и гармонии на планете.

Однако в текстах не было дано объяснения причин, по которым эти разрушительные события происходили именно в моменты точного совпадения расположения звезд на небосводе с направлениями выходных отверстий шахт из палаты Царя в пирамиде. Этот вопрос вызывал скепсис среди исследователей. Однако один из ученых выдвинул гипотезу, предполагающую, что человечество обречено на гибель каждые двадцать шесть тысяч лет, а небесный покровитель вновь появлялся, чтобы возродить жизнь на Земле.

Как угрюмо заметил задержавшийся в подвале для просмотра новостного блока Василий:

– Один, однополо, и сам с собою…

За что он подвергся внутри подвальной критике и едва ли не гонениям. И даже озвучили предположение – может, не один представитель высшей расы спускался с небес? А после вопроса: «Или общепринятый Бог не один создавал человечество?», Василий вышел.

Именно в этом году, в текущем, как предсказывали писания, хаос, созданный Злом, опустошит планету. Но в день летнего солнцестояния выходные отверстия шахт усыпальниц встанут в нужном направлении с созвездиями, с неба сойдёт существо-Бог и предотвратит апокалипсис, уничтожит Зло и установит мир и порядок на планете на долгое время.

– Не кисло… – задумчиво резюмировала Любовь.

Вера, слушая, массировала руки, разгоняя кровь.

-Но… – раздалось с отдалённого дивана, – сейчас время ведь совсем не то…

Волков Вадим, сосед по подъезду и, судя по реплике, специалист по астрономии, добавил:

– …И очевидно же, что пояс Ориона, и созвездие Льва расположены теперь иначе.

Нэт, сидя за компьютером, усмехнулся:

– Вот незадача…

Но обозреватель новостной, как будто предвидя подобное расхожденье, уверенно заметил:

– Вероятно, ожидается сход божества из других секторов вселенной, ведь расположение звёзд на небе совсем иное. К тому же в палате Царицы (в писаниях упоминается имя Нади) этой ночью, загадочным образом были проломаны перегородки, закрывающие выходные отверстия шахт…

– Нади! – воскликнула самая младшая обитательница подвала – девочка лет четырёх. – Как нашу кошку, слышишь, мама!

– Надежда? – к ней вдруг обернулась Вера.

– Да, – ответил за всех отец их семейства, – но коротко мы её Нади зовём.

– Так что вполне ожидаемо, – продолжал вещать обозреватель, – сошедшее с небес создание будет кем-то новым для нас, для всех и для Земли. Надеюсь, оправдает ожидание. С вами в «Новостной час» и вместе ждём Нади!

– Ну как тебе всё это? – спросила Любовь, глядя на Веру.

– Не знаю, всё так ново… – пожала плечами Вера, наморщив лоб. – Ещё эти шумеры…

– Согласна. А где наш?

– Ушёл. Он ведь не верит в такие вещи.

– Не в ночь? – удивилась Люба. – Странно…

– В подвале с нами, видимо, ему совсем невмочь.

– Мы не можем дать ему надежду, – согласилась Любовь, снимая пушинку с волос Веры. – Пусть примет ту, что шлют нам звёзды и небо, раз уж так невмоготу. – Она улыбнулась, глядя в потолок. – И нам бы было весело втроём.

– С Надеждой?

– С ней.

– Нас и так не мало. – подключился к диалогу Нэт, отрываясь от экрана.

– Я, мальчик, о том, когда мы выйдем из подвала.

– Не рано ли заглядывать так далеко? – удивился Нэт. – В то, о чём здесь говорят, не только отцу, мне тоже нелегко поверить.

– Но верить во что-то всё же надо, без веры никуда. – назидательно сказала ему мать.

– Да, Вера, – Нэт в редких случаях называл мать по имени. – Тут ты права как никогда.

Василий вышел в полдень под тень деревьев. Ни солнцестояние, ни равноденствие, но всё же… Он словно впал в прострацию и не знал, куда идти. Доверившись ногам, он решил следовать за ними – куда-нибудь да приведут. Не зря же люди так говорят.

Он увидел группу военных, собравшихся у огромного экрана. Которые смотрели и горячо обсуждали сенсационный репортаж. Было ясно – все вокруг во что-то верили и чего-то ждали.

– Противно аж! – сплюнул Василий на очищенный впервые за время военных передряг асфальт. – Посмотрим, что всё это вам даст, рано поверили вы в счастье.

Сам не зная, почему в нём вдруг скопилось столько злости, он словно лишился врождённой доброты. Лишь только потому, что всё так видится ему – все неправы? И он не может доказать обратное? Он чувствовал себя бессильным, а злость от бессилия – хуже нет. Так, по крайней мере, он считал. Он мыслил и блуждал. Блуждал и в мыслях, и в направлениях.

Конечно, Василий понимал, что этим новым «открытием» Грюмо отодвигал Бога, в которого все веровали, на задний план. А точнее, с небесной сферы, где его привыкли «видеть» люди, планомерно убирал.

Василий хоть и не был постоянным прихожанином, но в силу антагонизма, чтобы поддержать противостояние, готов был верить в Бога с новой силой. И для себя решил: даже если останется последним из верующих, эту веру он будет защищать и проповедовать как сможет. «Одержимый ортодокс» готов был стать в первых рядах под флаги веры. Или под кресты. Или святые лики.

Но нужно ли кому-то такое? Вот в чём проблема. Ведь общая масса, устав от напряжения в ожидании гораздо худшего, чем сегодняшнее положение, увидела в последних новостях о вероятном пришествии какое-никакое просветление.

Как им всем объяснить, что это ни чудо, ни добра творение? А злое проведение? Как им объяснить, что он сам когда-то, как они сейчас, был вероломно обманут этим злом? Лишился привычного всем тела, а главное, частицы самого себя, что дана людям изначально, того нетленного, чего чернить нельзя, не то что обменять на что-то, – продать. Так ведь люди давно не верят слову. Да ещё какому? Оратору такому…, как Василий!

Он ведь и в писаниях своих далеко не перфекционист. А в диалогах порою путал предлоги «над» и «из». О каких громких общественных призывах может идти речь? На чей-то взгляд уже, наверно, даже запрещённых. Не дело это.

Что же делать? Как быть? В создавшихся условиях трудно перед злом распоясавшимся мира дверь закрыть.

Какие методы борьбы эффективны? Можно найти бумагу, напечатать листовки, расклеить их и возле убежищ разбросать. Но кто сейчас будет подобное читать? Когда с экрана пропагандируют такое. Все «свято» верят в интернет, а бумага постепенно уходит в прошлое. Кажется, скоро сама буква канет в небытие… Библия, а с ней и вера стремительно теряют вес.

«Вот же Грюмо! Воюет на нескольких фронтах – какой прогресс!»

Но если люди в не себя от новостей «извне», точнее из сети информационной, то, значит, там вести борьбу ответную необходимо, семя сомнений разбросать по сайтам, страницам, форумам и чатам.

Бороться с ним оружием его же!

«Кто может помочь мне в этом? Конечно, мой сын! Он гениален в этом деле. Ангел сетевой! Сейчас он бездельничает в подвале с двумя неопределившимися женщинами, но это не приносит пользы никакой. Решено!»

Когда Василий вошёл в подвал, каждый обитатель будто в ступор впал. Те, кто был занят, отложили свои дела и с удивлением смотрели на него.

И было от чего – Василий светился весь, не полностью – головой, над ним словно нимб навис святой.

– Надо же… – смогла сказать и не без сарказма только Люба.

Чем отличилась от остального люда. Увидев Василия, возможно, все ожидали чуда, но его не произошло. Видимо, ещё время для чудес не пришло.

– Я знаю… – начал Василий робко, – точнее, полагаю, что мы можем сами бороться со злом и хаосом, зачем нам ждать пришельцев, которых путают с богами?

Вера ахнула набожно, перекрестилась и с мольбой во взгляде чёрных глаз обратилась к Василию. Не как к кому-то высшему, а с призывом к благоразумию. Но поздно – в глазах её мужчины затмение сменилось полнолунием.

– Мы не можем забывать о Боге, и, если есть те, кто верит в него ещё и даже ищет книгу, которая помогала людям тысячелетиями жить, мы должны вернуть её, дать людям, чтобы они знали, как нам всем в дальнейшем быть.

В глазах подвальных обывателей нимб говорящего вместе с его речью и погас.

– Василий, тебе бы с подобным на Парнас, на высшую ступень… – Любовь, знавшая Василия, даже удивилась, что в своей речи он не перепутал «ночь и день».

«А может, как раз и перепутал? Бредит явно… – задумалась Любовь, – или нет? Нет – точно бредит!»

– А поконкретней как-то можно? – спросил кто-то из-за общего стола.

– Нет… – продолжил кто-то по-женски мягко, – мы, может, и не против, но где же вышеупомянутое взять, ведь книги нет в помине, даже там, где всегда была?

Василий, как оказалось, был готов к подобному.

– Чисто гипотетически, если я найду один экземпляр, мы можем «отскринить» его и распространить через интернет, который пока он ещё доступен в силу ряда причин, нам поможет в этом…

– Сын? – спросила Вера неуверенно.

Василий взглядом её поблагодарил, «искусственным» очарованием одарил и взгляд свой обратил к сыну.

Что мог ответить тот? Отец ведь просит… Хоть с виду не в себе… Одержим и на взгляд непоколебим.

– Это будет нетрудно, – Нэт, почесав свой широкий лоб, произнес, – не так сложно, как твоя задача.

– Ну, в этом он мастак, – усмехнулась Любовь, одновременно вопросительно взглянув на Веру, которая её всегда понимала: «Они это серьёзно так?»

Та в ответ лишь перекрестилась, глядя на сына и его отца.

– Если надо, из-под земли достанет, – продолжила Любовь, еще не зная, как права она.

– Тьфу на тебя, Люба! – Василий, не зная куда себя деть от напряжения и всеобщего внимания, занялся оригами, мастерил из бумаги кошачью мордочку. Он вручил её смеющейся девочке.

– Мама, смотри! – Воскликнула восторженно ребенок. – Опять Нади.

– Действительно похожа… – Улыбнулась мать детской радости.

– А где она, кстати, сейчас? – спросил Василий, сам не зная почему.

– Бродит где-то, – мать поправила дочери сбившуюся прядь волос. – До начала войны, минут за десять, засуетилась, спрыгнула с окна и убежала, а мы, между прочим, на втором этаже живём. Точнее жили…

– Я слышала её.

– Ну что ты, – мать, украдкой смахнув слезу, поцеловала девочку в макушку.

– Да, – ребёнок отстранилась и оглядела всех, – как-то ночью я проснулась, она мяукала, звала.

– А ты? – улыбнулась мать.

– А я уснула снова… – виновато вздохнула девочка.

– Вернётся, – улыбнулся Василий детскому чувству вины, – кошачьи всегда найдут домой дорогу.

– Как? – обрадовалась девочка.

– Известно только Богу. – Вставила Вера и, нервно кусая губы, оттягивая Василия за рукав, отвела его в сторону. Там она зашептала: – Ты что, серьёзно?

– Ты о котах? – спросил он недоумевая.

– О людях я сейчас! – Она всегда, нервничая, расширяла глаза, и Василий это знал. – Одно дело ты бродишь где-то оголтело и неугомонно, ищешь там себя или кого-то. Сейчас же ты тянешь в неизвестность сына, нас и всех этих обездоленных людей.

– Хм… хочешь сказать, что я злодей?

– Ну что-то около того.

– Я что-то тебя, Вера, не пойму, – Василий нахмурил брови, – не ты ли шепчешь возле свечи молитвы под вечер и поутру? Ты потеряла веру в Бога? Забыла дорогу в храм?..

Вера, не раздумывая, шлёпнула его несильно по губам, затем поцеловала в них.

– Ты так больше никогда не говори.

– Так в чём же дело? – Василий оторопел. – Я же для всех стараюсь – до истины пытаюсь докопаться – обратно всё вернуть и доказать, что кто-то, хотя мы знаем кто, массово всех хочет обмануть.

– Ты одержим, Василий. – Заключила Вера.

– Есть немного… не скрою, но что с тобою, ты… не веришь?

– Верю… – неуверенно был её ответ.

– Ага. То есть – молясь, прося, выразительно, показательно добрые дела творя, – Василий, разволновавшись, немного повлажнел – ведь из бумаги сотворён, потяжелел, – так(!) ты веришь?! Спокойно глядя на то, как зло творит Грюмо? Когда…

– Опять ты за своё?! – перебила Вера, повышая голос.

– Я чувствую его! – Василий сжатым кулаком в грудь постучал, – за веру, Вера, нам сейчас бороться нужно, и мне одному не под силу, я разорвусь на части, а он… – Василий неопределённо мотнул в сторону головой, – только посмеётся.

– Ну хватит ссориться, – раздалось рядом.

Сын. Не заметили, как он подошёл. Смутились родители под взглядом Нэта. Который твёрдо заявил:

– Я, мама, помогу ему. Мне это даже интересно самому. Я чувствую мощную активность в интернете. Агрессию. Оппонент явно силён. Непрост. В борьбе с ним прогрессия, развитие, профессиональный рост…

– Не будет хуже, сын? – Вера, покачав головой, погладила нежно мальчика по щеке.

– Куда уж хуже?! – Синхронно спросили отец и сын.

– Ну что ж, – Вера умилённо улыбнулась, – боритесь, раз уж для этого вы оба рождены.

Василий с Нэтом переглянулись. Улыбнувшись, они получили благословение и, словно наполнившись силой, подошли к компьютеру.

– Сможешь?

– Конечно, как я и говорил, всё просто. Если ты найдёшь текст, я его выложу, и его увидят все.

– Во всей сетевой среде? – уточнил Василий.

Нэт на мгновение задумался и произнёс:

– Все, кому доступен интернет, увидят.

– Но он тоже знает всё, не забывай, и будет тебе всеми силами мешать, – напомнил Василий.

– Я примерно представляю, как подобное решать, – ответил сын. – Сейчас главное – это книга.

– Книга? – переспросил Василий.

Нэт утвердительно кивнул головой:

– Без сомнения. Но ты ведь знаешь, где её взять?

Василий замер, перестал дышать. Пот ледяной покрыл его верхний бумажный слой. И было ведь с чего – глаза сына всегда небесно-голубые, то ли свеченье монитора отразили, то ли свет ярких ламп преломили, но цвет свой изменили… Верней сказать – один остался синим, другой зелёным холодил. Своих глаз Василий не отвёл, не в силах был – взгляд подобный разноцветный он помнил хорошо, он всегда его с ума сводил.

– Знаешь, сын, – медленно проговорил он, внутренне содрогаясь, – я не уверен в конечном результате, но мои поиски всё-таки к чему-то привели. Есть у меня надежда на один контакт, надеюсь, я заключил с ним верный и потенциально продуктивный пакт.

Нэт склонил голову, и зелёный цвет исчез из его глаз. На отца смотрел синий ясный взгляд. Василий был рад и одновременно нет – он почувствовал сомнение в сыне и недоверие. Кого он видит перед собой?

«Сына? Конечно. Ну а кого же ещё, не его же, не Грюмо!» – подумал он тут же, разумом трезвея.

Избегая дальнейших внутренних размышлений, он отвернулся и, не говоря ни слова, направился к выходу. На полпути он остановился, словно споткнулся, развернулся и несмело посмотрел на сына, словно спрашивая разрешения, сказал:

– Пойду! – со лба вытер потоотделения, густые, словно смола сосны. – Время как раз для встречи с ним.

– Удачи! – крикнул ему Нэт независимо и просто на прощание.

Любовь появилась перед уходящим, выбираясь из-под пледа:

– Идёшь?

– Иду.

– Найдёшь?

– Думаю, найду.

Она поцеловала его в щёку. Видимо, как благословение в дорогу.

– Я верю в тебя, Василий. И наша Вера тоже верит, – Любовь произнесла с нотами убеждения.

– Я знаю… – неуверенно ответил он и направился к проему.

Но в этот момент к нему подошла девочка, держась за руку отца, так словно родителя подвела сама.

– Она хочет что-то сказать, – произнёс, смутившись, взрослый, опустил глаза.

– Вы, Василий, – прозвучал наказ, совсем не детский от ребенка, – если вдруг встретите там нашу кошку…

Василий улыбнулся, неуклюже провёл рукой по волосам девочки и принял от неё бумажную мордочку кошки. Другой рукой она его зажала указательный палец и слегка трясла им, чтобы убедить в серьёзности своих слов.

– …Верните её, скажите, как нам её не хватает, она всё поймёт, она сама всё знает…

– Ну хорошо, – Василий снова провёл по её волосам, – за тем ведь и ухожу.

– За ней, за нашей Нади? – Девочка смотрела на него с надеждой.

– Затем, чтобы всё вернуть назад.

Её волосы смешно рассыпались, когда она склонила голову набок и взглянула на него так хитро, словно просила подтверждения клятвой от него.

– Удачи вам! – произнёс отец ребёнка, молчавший до этого, и, взяв дочь за плечи, повёл её к остальным членам своей семьи.

Василий бросил прощальный взгляд на пристанище, ставшее для всех них домом поневоле. Что-то тревожило его в атмосфере – напряжённость. Словно от него избавлялись, несмотря на все наставления и тактильные прощания.

С чего бы это? Из-за случайной иллюзии, что взгляд его сына разноцветьем глаз похож на взгляд Грюмо? И подозрения на кого? На сына? На их связь? В интригах против него самого?

Василий вздохнул на выходе, и это было скорее трудно, чем тяжело.

Он знал себя: сомнения, мнительность и паранойя – вот дополнительные имена, которые он носил.

И ушёл. На свет. Почти что вечер. Хотя был договор со служителем храма о встрече к заутренней, он солгал своим, что теперь пора. Предусмотрительность и недоверие снова подсознательно решили сыграть за него.

– Увидим, – прошептал Василий.

У него есть время. Подумать обо всём. Осмотреться. Приготовиться к встрече. Грюмо, как водится, расставил свои ловушки повсюду. Надо быть предельно осторожным.

Повсюду «ожили» огромные рекламные экраны. Люди выбирались к ним из подвалов, словно к свету из тьмы. Теперь иной маркетинг на цифровом экране мерцает надеждой, возвращением к жизни, ренессансом, а возможно, даже зарождением новой эпохи.

– Помпезное величие обмана, – усмехнулся Василий. – Грюмо, как фанатичный популист, рекламирует потенциальное добро, а на самом деле это «многофункциональное», неоднократно циркулирующее по страницам истории… зло.

Он хотел использовать более подходящее слово, но вдруг смутился своих мыслей, что с ним случилось впервые. Улыбнулся этому факту. Поднял глаза – люди, словно до этого зомбированные экраном, смотрели на него «во все глаза». Словно он, Василий, только что сказал им что-то во всеуслышание неприемлемое с экрана, и случайно оказался возле возмущённой услышанным толпы.

«Или они услышали меня?» – промелькнула едкая мысль.

Василий задрожал всем телом и чуть не побежал. Замер на секунду, поискал слова для оправдания, но понял, что сейчас неважно, что он скажет, – итог один: его забьют камнями. Ссутулился под взглядом всеобщей неприязни и пошёл прочь, обходя неубранные огромные обломки стен и потолочных перекрытий. Сжав кулаки и стиснув зубы, твёрдо веря, что его ждёт победа, и он обязательно к ней придёт. Пока что его провожали озлобленные взгляды и недоброе напутствие молвы.

Внезапно в полумраке заметил противостояние живых существ – крыс, которые сидели напротив нескольких котов на большом обломке лестницы и, казалось, забыли о своих извечных врагах. Грызуны смотрели именно на него, и в их глазах Василий вдруг «увидел» болезни, голод и всепоглощающую чуму.

Отведя глаза, он содрогнулся и сосредоточился на котах, которые тоже, не обращая внимания на крыс, смотрели на Василия. Они шипели и протяжно подвывали, и, глядя на них, он подумал, что это не коты, а стая стервятников, сгруппировавшихся для охоты.

От мысли, что он ненавистен всем, Василий приуныл. Если бы у него была возможность, он, возможно, и запил бы. Но это не имеет отношения к делу. Он ушёл, зная, что всё живое неприязнью дышит ему вслед, шепчет проклятья, пищит с надрывом и фыркает нестройно.

«Что ж, тем слаще будет мёд будущих мной одержанных побед», – подбадривая себя, думал он.

Бродил в раздумьях до наступления ночи и даже за полночь и только под утро пришёл к храму. Зайдя с подветренной стороны, он осмотрелся. Зло в его понимании обретя сущность хищника притаилось, Василий прислушивался, замирая, не слышно ли шороха подкрадывания зверя, его дыхания или даже наглого открытого дикого смеха Сатаны?

Храм остался прежним – стены, словно обломанные пальцы рук, сплочённые в полукруг, «смотрят» вверх, в небеса. Утро окрашивало разрушение нежным светом, а лучи солнца, как стилетом, резали уголки предутреннего мрака и сгустки тумана. И зажигали капли росы на траве и на бордовых листьях мелкого кустарника.

Картина возрождения.

«Всё-таки утро всегда полно приятных сердцу ассоциаций, не то что сумерки вечерние и тьма непроглядная ночи, даже в благоприятные времена – это часы активной жизни негодяев, призраков ужасных иноформ и их провокаций. Утро. Быть добру…» – подумал Василий, стоя у едва тронутой разрушением часовни и глядя на груду останков не сломленной духом церкви.

Он оглянулся, ища признаки его – зла – присутствия.

Как часто и бывает, зло приходит неожиданно, когда его никто не ждёт. А тут ещё эта Надежда всем голову вскружила, усыпляет своим внезапным появлением.

Василий вошёл в храм, скрипнув провисшей дверью. Его интуиция словно ожила: «Здесь он… Вот и не верь в народные поверья…»

– Знаю, – произнёс он, запнувшись, – ты здесь. Я чувствую запах серы, слышу отголоски скверны. Этого не искоренить, ты в этом весь… Где ты, Грюмо? Покажись! Выйди на свет из мрака, обсудим нашу будущую жизнь… Здесь больше никого нет. Ни Бога. Нет его присутствия. Разве может он здесь быть, когда люди, которых он создал, готовы так легко забыть его и придать забвению?

Василий мягко ступал по полумраку, словно безликая тень, в полуразрушенном храме, изъеденном несчастьем. Сюда не проникает свет. Здесь царит мрак.

Пыльный иконостас. Иконы с ликами святых. Паутина и пауки на них. На их телах кресты. Кресты, которые когда-то были символом недолговечной «веры» чернорубашечников. Кресты пугающие, словно орудия пыток, оружие Люцифера…

Лишь алый ручеёк, словно только что вырвавшись под давлением, течёт на изваянии Самого. Что застыл навечно на кресте. Верный индикатор чужого присутствия извне. Предупреждение людям: быть беде…

– Да, – раздалось словно в подтверждение, вызывая громовой разряд, – я здесь, Василий. Ты, как обычно, интуитивен, пунктуален и вопреки отмиранию бумаги всё ещё живой… – Грюмо усмехнулся откуда-то из-за обломков стен, создавая эхо, освещая полумрак зелёным светом, – признаться, нашей встрече я даже рад… Скучал по вас. Было грустно без твоего присутствия, без этой постоянной суеты и борьбы. Активной, но к твоему сожалению бесполезной.

Василий услышал шорох и скрип, и в темноте стало ярче зелёное холодное свечение. Он замер. Его колени дрожали, руки не находили покоя. Другая часть храма осветилась синим. Василий вздрогнул – перед ним предстал его главный враг, взобравшись на алтарь и попирая веру. Исполин зла, истукан со светящимися глазами, не компьютерная проекция или голограмма – как живой. Всё тот же вероломный лживый образ – «служитель веры». Зло в сутане – это было издевательство, удар по незажившей ране.

– Именно поэтому ты здесь? – Василий удивился, как его голос обрёл такую крепость. – Для этого ты меня сюда привёл? Поглумиться от скуки? Так, как бы не сделали даже конченные…

– Поосторожнее, Василий! – прервал его Грюмо, пристально взглянув на него разноцветными глазами, синим, словно ультрафиолетом выискивая водяные знаки на ценной бумаге. – Давайте без неприличных выражений и оскорблений, не нужно лишних осложнений. Я здесь для разговора.

– Как повелось – с оружием вора?..

– Опять вы за своё? – Легко спрыгнул Грюмо на обломки штукатурки и кирпича, и земля под ним дрогнула, словно недовольная урча. Вибрация волной коснулась Василия и дальше покатилась, шурша обломками за его спиной. – Посидим как прежде, обсудим всё вдвоём. Хотите обильно сдобрить наш диалог вином? Или чем-нибудь ещё? Я о пристрастиях ваших…

Василий в отрицании нервно потряс головой:

– Нет. Мне надо быть кристально трезвым, во хмелю могу, как обычно, нагородить ненужных дел.

– Ну что ж, – с откровенной злобой усмехнулся его оппонент, – позвольте хотя бы присесть, ведь в ногах правды нет. Да и вы, наверное, устали. Вот и место подходящее.

Он смахнул пыль с алтаря черно-красной накидкой и расстелил её на нём. Затем поднял с пола серебряную чашу и из купели зачерпнул бурлящего вина цвета крови.

– Не передумали?

Василий мотнул головой, проглатывая вставший в горле ком. Грюмо сел на канун с остатками свечей напротив собеседника, глотнул своего ужасного напитка и оглядел собеседника с ног до головы. Его взгляд слегка посоловел, и он, прищурившись, повеселел.

– Сколько воды утекло, – хищно улыбаясь, он продолжил разговор, – с нашей последней встречи?

Василий не ответил. Грюмо поморщил нос на это, отпил ещё из чаши и, смакуя, осветил Василия сине-зелёным взглядом.

– Мы оба были преданы забвению. Как отдых друг от друга, – сказал он, поглаживая бороду на «своём» лице священнослужителя, которой никогда прежде не носил.

Глазами он осветил храм монохромно одним зелёным светом, а затем вновь открыл прикрытый синий глаз.

– Вода, что утекла, Василий, омывая ваш слой под илом, была не так уж и чиста, – усмехнулся он снова злобно, оскалив зубы. – Как, впрочем, и Вера с вами не до конца честна.

Василий хрустнул суставами костей, звуком напоминая сухой скрип векового дуба.

«Опять интрига? Всё так прозаично и дёшево?» – подумал он, разглядывая сидящего напротив исполина зла.

– Нет, нет, не в моменте отношений с вами. Честно? Мне это не интересно. Я хоть и подонок в вашем понимании, но личного касаться всё же не привык.

Василий хотел рассмеяться над услышанным, но не стал. Он ждал продолжения монолога.

– Да, так вот о чём я, – словно смутившись собственной лжи, вспоминал Грюмо подымаясь и подходя ближе. – Вера, как вам известно, хоть и была со мной уже давно, не так уж долго, но она знает, на что способно Зло. И когда она поддержала вас в намерении сжечь мою бумажную натуру, она тоже понимала, что это бесполезно. Простите за выражение, но она изображала из себя дуру.

Василий вспыхнул ярко, так как пламя охватывает бумагу.

– Напротив, – еле сдерживаясь, проговорил он, – она говорила об этом, но не смогла переубедить меня не делать этого, так что дурак здесь я.

– Самокритично, – удивился Грюмо, манипулируя напитком в кубке, как сомелье вином перед первичной пробой. – И для вас даже как-то необычно. – Он задумчиво поиграл одной рукой, как на клавишах рояля, на складках черно-красной мантии, лежащей на алтаре. – Но ведь она не настояла. И потом вы предприняли попытку самосожжения с набитой на вашем теле цифрой, обезличивающей меня. Так ведь?

– Так, – спокойно пожал плечами Василий, – но это было так давно, что можно сказать, и не было уже.

– Но почему вы не подумали, – Грюмо неожиданно клацнул зубами, как волк, – что в тот раз, о чём вы в курсе, когда я сжёг святое писание рукописное своей рукою лично, что по всем канонам было сверх неприлично, оно же не исчезло, не стёрлось, не сотлело. Оно осталось в церквях, монастырях, у верующих в домах, – он обвёл сине-зелёным светом глаз останки храма, как двумя лучами, – в памяти людей, в их сердцах, везде. Так почему же вы, Василий, решили, что, сжёгши себя с набором цифр на спине, вы превратите меня в полузабытый миф? Это же опрометчиво, неумно и до безумия смешно.

Василий, слушая оппонента, кусал губы от нервного напряжения и, намочив их, деформировал, что со стороны казалось кривой улыбкой.

– А как же Мона Лиза?

– Василий, – не без наслаждения вздохнул Грюмо, – это был лишь мой трюк с вами. Полотно – «живее всех живых», как и прежде украшает экспозицию на радость любителям искусства, псевдо эстетам и невежам.

– Хм… – только это мог произнести Василий, внезапно охваченный стыдом.

– Я вижу, вы не в духе… – произнес его собеседник, возвышающийся гордо над алтарём. – Вы порой так эмоциональны, в меру романтичны и часто противоречивы… Вам бы стать поэтом, но вы посвятили себя ненужной вам и бесполезной борьбе.

– И поэтому вы здесь. Говорите со мной через «стол». – Василий кивнул на покрытый шёлком ало-кровавый алтарь. – Хотя для переговоров он вряд ли подходит…

– Мне досадно… – угрюмо произнес Грюмо, тускнея взглядом.

– Отчего же? – Удивился Василий.

– Ведь мы могли бы, как и прежде, быть друзьями, и вы бы с чувством рифмовали мои добрые дела…

Василий внезапно раскатисто захохотал, да так, что даже сам удивился. И удивился эху в полуразрушенном строении храма. Успокоившись, он произнес:

– С вами не соскучишься, Грюмо.

– Вот и я о том же, – словно не услышав сарказма в его словах, продолжало зло. – Мне больно было наблюдать, как вы продолжали страдать среди нечистых вод презрения дешевого планктона, под песни сторожа, не брезгующего питьём одеколона, мучились от издевательств жителей подводных… Их изречения в вашу сторону были грубы и однородны… – Грюмо увлекся, говоря, играя чашей в воздухе, и капли крови орошали пыль, он уже словно не замечал присутствия Василия. – Всю вашу сущность определяя в разряд негодных. Неблагородных. Больно. Больно мне…

Он взглядом вспыхнувших глаз снова нашел Василия, который словно обрел дар речи после потрясения:

– Да вы и сами, Грюмо, могли бы быть поэтом!

– Мечтал всегда, – признался тот с сожалением отводя глаза, – да ведь ограждён обетом…

– Зло творить, – произнес Василий, недоброй улыбкой сопровождая свой вопрос.

– Давайте не будем о плохом. – Вздохнул творящий только лишь плохое. Подчерпнул ещё вина или крови с купели. Отпил, задумался и разом всё допил. – Так как? Сможем мы опять дружить? Я мог бы, к слову, как и прежде, вам неплохо и даже золотом платить…

Василий криво усмехнулся:

– Подумать надо, – он хорошо знал этого завравшегося гада. Конечно, не так, как тот его. Но всё равно. – Дайте время…

– На размышление? – Грюмо приподнял бровь, расширяя фиолетовый глаз под ней.

– Конечно, – проговорил Василий сквозь зубы, – в последний же раз мне не его дали.

– Вы о подписи… О вашей закорючке на листе? – спросил Грюмо, интонацией голоса открыто издеваясь, но его лицо было маской милосердия священнослужителя.

– О ней! – Сердце Василия сжалось в груди, словно забыло, как биться вновь, и кровь забурлила в жилах вулканом, как в живом человеке из крови и плоти.

– Так я бы дал, – погладил бороду сидящий напротив него, – ведь не в моих правилах спешить. Ваша торопливость диктовала тогда условия сделки. – Он невинно пожал плечами. – Вы стремились срочно обрести Веру, как бы я смог вам не пойти навстречу?

– Хм-м… – снова только и смог сказать Василий. А сам подумал: «Куда на самом деле смотрел Бог? Свободно позволяя злу по миру гулять, такое вот творить – сначала ближнего создать, перо с бумагою вручить, позволить биографию о себе писать, заставить его в женщину влюбиться и в себя её влюбить, затем пером же тем же дать безоговорочно себя убить…»

– О чём тут говорить… – задумчиво произнес он под пристальным взглядом разноцветных глаз и спросил: – Что вы хотите, для начала объясните?

– Немного. Я бы сказал бы даже, мало. – Грюмо взглянул в остаток напитка в чаше, как на дно бокала. – Любовь делает прекрасные чёрно-белые фото. И я, и вы помним её великолепные работы. Вы могли бы вести репортаж. Вышел бы отличный информационно-панорамный…

– Коллаж, – закончил за него Василий.

– Ну вот. – кивнул Грюмо. – Хотя бы так.

– Но о чём, простите?

– Ну вы в курсе о повестке дня. – Грюмо излучал откровенье на лице «служителя Бога». – Египет. Плато Гиза. Сфинкс. Очередное пришествие богов. На Землю бренную. От того, как освещают сейчас событие, я крайне не в восторге. – Он поморщился, отставив чашу в сторону. – Так обычно рекламируют новинки оружия в военторге. Сухо. Угловато. Скупо. От вас всегда исходит другое. Такое, знаете, что хочется иногда по вечерам читать запоем.

Василий, слушая ложь и ощущая жар на щеках, словно одеревенел. Он был готов и сам солгать, но не мог подобрать подходящих слов. И все же он решился:

– Ваши комплименты лестны, не стану отрицать. – Его внезапно охватило дуновение ветра, и он, как ему показалось, качнул его в сторону дома. И он решил ложь правдою прикрыть. – Позвольте мне посоветоваться с другими, с моими близкими, родными, которые могут принять участие в этом. Когда мы всё обсудим с ними, я дам вам ответ.

– Вот это по-мужски, по-дружески, – Грюмо резко встал, срывая мантию, и павшая чаша, гремя, покатилась по пыльному полу. – Давайте отстраним вражду и оставим за рамками наших рабочих отношений!

– Как вас найти? – спросил Василий.

– Мой номер прежний, телефонный. Линия редко занята. Звоните, как только примете решение. И не тяните.

Зелено-синий свет погас, Грюмо исчез. Василий, словно в трансе, беспомощно наблюдал, как солнечный свет рассеивает сгустившийся туман.

«Нет, я все-таки глупец. Он хочет, чтобы я снова был рядом с ним и не мешал ему из тени. Задумка проста и легка. Не даром гений. Хоть и злой. Если я скажу «нет», то буду в своих намерениях для него прозрачен, очевиден. Но и он… Ах, Грюмо! Как шахматный гроссмейстер, дальновиден».

Василий взглянул на спасителя, который застыл на кресте мучеником. Уже не кровоточит.

«Интересно, что сказать он этим хочет?» – подумал он. -

«Согласиться? Быть ближе к врагу? Таким образом вести войну?

Кого я так обману? Уж не Грюмо, конечно, разве что себя…»

Он вышел из развалин святого места. Куда идти? Известно. В подвал.

«Как предложить им это? Вот что неясно. Что они скажут и как поймут? Перед уходом я был готов сражаться с врагом до последнего. Я выставил все его проделки на вид своим близким, акцентируя подтекст событий. Теперь я вернусь совсем другим в своих речах. Они скажут: «Василий, изыди!» И будут правы. Здесь нужно действовать постепенно. Подготовить их и, наверное, начать нужно с Любови. Её горизонты широки, восприятие гибкое, решения всегда легки. Она поймёт. Даже корить не будет…»

Он возвращался, улыбаясь солнцу и игривым порывам ветра.

Его встречали те же существа, что и провожали: стая котов, банда крыс и люди. Однако теперь всё было иначе. Грызуны, глядя на него с пониманием, группировались. Коты в недоумении шипели. Люди же, забыв о свечении экранов, смотрели на него с восхищением. Одни роптали. Некоторые, словно увидев приведение, онемели, смотрели как будто на героя, сошедшего с экрана, погибшего в бою, но восставшего из пепла.

«Как я снова купился на всё это нелепо…» – Василий намеренно чуть громче пробормотал себе под нос.

Он прошёл через толпу, оставив позади молву. Вот вход в подвал. Василий вздохнул поглубже и уже собирался войти, как вдруг услышал: «Мяу!» – и увидел кошку, которая тёрлась у порога, не давая ему пройти.

– Нади? – удивлённо спросил Василий.

В ответ он увидел молящий жёлтый взгляд и ожидание. Он всё понял.

– Тогда идём со мной. – Он открыл тяжёлую дверь. – Тебя там ждут… с надеждой. Меня, скорее всего, мысленно на части рвут.

Они спустились вниз. Кошка, чувствуя жильё и людей, опередила его. Её появление обрадовало всех. Василия же окрестили «очередным явлением». И кто? Вера! Любови нет. Она получила ответ с работы на запрос. В больнице, работа снова в активной фазе.

Любовь, всегда верная себе, долго смеялась над Василием. Он стойко терпел все её шутки, заранее зная, что она не откажет, но не упустит возможность поиздеваться. Ведь Любовь же, вероятно, любит всё и вся, и её любовь распределяется поровну между всеми, каждому воздавая по заслугам. Вот и ему досталось, как он и заслуживал.

Наконец, вдоволь насмеявшись, она сказала, опираясь на рентгеновский аппарат:

– Чёрт с тобой, Василий, я помогу тебе, хоть ты и был, мягко говоря, в наших недолгих отношениях гад.

– Всё было настолько плохо? – Василий демонстративно прервал дыхание.

– По-юношески и по-девичьи скандально, но мне даже нравится такое, – Любовь махнула рукой очередному пациенту, застывшему в дверях, отправляя его в коридор. – Это возвращает меня к моей первой любви, освежая мои воспоминания. И я становлюсь снова влюбчивой и сентиментальной… – Она театрально вытерла слезу. Смутилась и похлопала ресницами. Улыбнулась.

– Так что? – Василий проявил нетерпение.

– Ты мне скажи: «Что?» – Любовь став серьёзно положила снимок чьей-то грудной клетки в папку. – Он хочет нас сослать в Египет? В долину царей? В Каир? В Некрополь? Не скажу, что в восторге от всего этого, но поедем ведь всем скопом?

– Нет, только ты и я.

– Только ты и я? – Она подалась вперёд, закусив нижнюю губу. – Как романтично!

– Так хочет он. Думаю, всё однозначно и прозаично. – Василий смутился и прокашлялся.

– Вечно ты всё портишь, Василий…

– Такое мне неоднократно говорили… И может тогда поговорим о деле?

– А ехать я готова, – не слушая его, продолжила Любовь, размышляя. – Свежий воздух, от подвала я устала. Опять же, фото. Не «Х» лучи. Но ты и сам что-то не очень рад. В чём интрига, не молчи!

– Он отсылает нас, думаю, не зря.

– Закопать нас в зыбучих песках? – Любовь задумалась, перебирая бумаги. – На грани жизни и смерти… Опять же, романтично, пусть и с липовым любимым. А, поняла. Ты снова смотришь на всё по-своему: предвзято, фанатично.

– Конечно. По-другому с ним никак, он ведь мой давний и зловещий враг.

– Постой-ка… по-твоему, он понял всё о твоих намерениях, – Любовь, как Вера, так же смешно морщит лоб, её напоминая. – И пока ты будешь там в песках всё, что ему нужно освещать, он будет веру в бога искоренять?

– Примерно так. Но здесь ему не нужно прилагать особых усилий. В сердцах с верой остались единицы. Его цель, скорее, книга.

– Книга… – задумчиво повторила за ним Любовь, глядя вдаль. Её глаза потемнели, как у Веры, вновь напоминая её.

– Что?! – Василий, едва сдерживая эмоции, схватил её за руку.

– Здесь, – начала медленно Любовь, прилагая усилия, чтобы избавится от цепкой хватки Василия, – в больнице, в библиотеке, я, кажется, видела одну…

– Серьёзно? – Василий не знал куда убрать руки от волнения.

– Ну да, чёрная обложка, может быть, ошибаюсь? Точно вспомнить не могу… Идём! – Любовь, снимая халат, всем своим видом показала, что настроена решительно.

Василию это понравилось, но он тем не менее спросил, обведя рукой медицинское оборудование кабинета:

– А пациенты?

– Меня меняют через четверть часа. – Она быстро убрала в ящик стола папки и закрыла его. – Подождут. Важнее сейчас другое.

– Согласен полностью с тобою.

Мраморный пол коридора, некрасивые жёлтые стены. Лифт. Цокольный этаж. Санитары курят, воровато озираясь. Василий и Любовь едва ли не ворвались в «книжные палаты». Библиотекарь, пожилая женщина в больничном халате и вязаном берете, читая, едва удостаивает вошедших взглядом. А те и рады. Обогнули стеллажи, заставленные полки. Подошли к одной – почти опустошённой.

Василий потянулся к оставшейся одной из книг дрожащей рукой. Чёрная обложка, золотые буквы. Открыл «реликвию». Слышит, как рядом Люба напряжённо дышит. Василий сам словно обезвожен, скрипит в дыхании, как сухое дерево на ветру. Пот выступил, как на нормальной коже. Оба замерли.

Через мгновенья Любовь уже смеялась, шёпотом непристойно выражаясь. Проклиная все проделки лиха. Василий бубнил о том же, только тихо. В предположительно святом писании – иллюстрации и информация о чудесах света, что фундаментально заложены в долинах и на нильских берегах.

Любовь сказала:

– Ах… Он издевается.

– Ну да…

– Путеводитель вместо Библии – поводыря по жизни, что нужные дороги открывал во все времена…

Василий с удивлением и уважением взглянул на свою спутницу.

– И ты тоже читала эту книгу, Люба?

– Нет, но предполагаю, что так оно и есть. Зачем она тогда вообще здесь? И в миру… – Она с недовольным видом показала пустые руки библиотекарше, которая стояла между стеллажами и недобро смотрела на них.

Это было понятно: посетители здесь редкость, как и само существование этого хранилища знаний, которое являлось устаревшим.

– Зачем она здесь? – Василий, повторяя вопрос Любови думал о другом, он, выходя, скользнул взглядом по корешкам книг, названиям и именам авторов.

– Эта дама? – спросила Любовь через плечо.

– Библиотека в целом. Ведь это…

– Здание старое. Персонал наполовину ещё старше. Они свыклись друг с другом.

– Друг друга дополняют?

– Возможно, но скорее всего, в бухгалтерских ведомостях какие-то цифры перекрывают – отчётность. Опять же, место рабочее для увядающего давно цветка, – последнее Люба произнесла намеренно громко.

В ответ из-за закрывающейся за их спинами двери донёсся смех, безумно демонический. И Василий вдруг увидел тлеющие страницы, с жаром вырвавшиеся из-за полузакрытой двери библиотеки.

– Так вряд ли смеётся «божий одуванчик». – Спутник Любови, холодея, понял, что только он видит провожающий их книжный пепел.

– Ваша мнительность, Василий, заполонила атмосферу, от неё прохода нет. – Любовь закуривая сигарету от окурка в пепельнице, вероятно, оставленного санитарами, при этом сторонясь своего собеседника – зная его лёгкую воспламеняемость. – Интересно другое. – Она выпустила дым в лицо Василия, улыбаясь.

– Как он это всё устроил? – Он любил сигаретный дым, хоть и не курил.

– И это тоже, – она заботливо, как мать, поправила воротник Василия. – Насколько близок он? Вот что любопытно…

– Так тут всё просто. – Он освободился от заботы Любови, стараясь находиться дальше от дрожащих, дышащих адом дверей, от дьявольского смеха невольно отстраняясь. – Если он способен контролировать интернет, то его можно найти везде, где есть покрытие и даже не самое продвинутое устройство…

Василий продолжал озвучивать свои мысли. Они пропустили каталку с тяжёлым больным на выходе из больницы.

– И где же, Василий? – Люба сделала несколько глубоких вдохов на улице.

– Странный вопрос, – ответил он, споткнувшись, то и дело с опаской оборачиваясь на двери уже самой больницы, нетронутой разрушениями, – как… Я уже сказал: «Везде».

– Значит, и в подвале, в кажущейся нам всем домашней уютной атмосфере, – произнесла Любовь с лёгкой ноткой наставничества.

Василий вздрогнул, сжал губы и задрожал. Он с удивлением наблюдал, как мимо них вдоль захламлённой улицы прошёл одинокий прохожий, а затем внезапно побежал. Василий снова оглянулся на здание больницы. Ему показалась яркая сине-зелёная вспышка в её окнах, мгновенная, как от фотоаппарата.

– Как же он близок… – вздохнул он с тяжёлым сердцем, – к сыну, к Вере…

– Всё под его контролем, он отпускает нас так легко…

– Что же делать? – Василий заметил группу добровольцев, рассредоточивающуюся для разбора обломков.

– Просто оградиться от интернет-сети, – предложила Люба, ведя его за собой мимо обломков каменных строений.

– Но как? Сейчас интернет повсюду… – недоумевал Василий, кивнув назад, – ты видела рекламный ролик? Высококачественный, сверхскоростной, в силу сложившихся обстоятельств скоро будет бесплатен и доступен абсолютно всем.

– Его проделки, – кивнула Люба. – Он будет этот интернет «раздавать» туда и куда ему необходимо проникать.

– Конечно, ты, я и Вера сможем обойтись без интернета. А вот Нэт…

– Исключено, он вырос на нём и в нём.

– Я бы даже сказал, врос в него, – Василий с удивлением отметил кучи мелкого камня возле начала парковой дорожки, непонятно кем и для чего сметённого.

– Как оградить его? Вот вопрос.

– Невыполнимая задача.

– Тогда что? – Люба подёргала закрытую дверь кондитерской и разочарованно вздохнула.

– Будем… – Василий на ходу коснулся кончика носа, который слегка подгорел на солнце (в его случае не покраснел, как у обычных людей, а почернел конкретно, делая его лицо несколько комичным.) – Будем «скармливать» через него, его устройство, то, что хочет так Грюмо.

– А сами будем творить добро? – Улыбнулась Любовь, понимая направление мысли спутника.

– Ты это сказала, – воскликнул Василий, – обрати внимание, не я.

Они уже стояли у входа в подъезд, у двери, ведущей к подвалу.

– Выразилась я, но мысль твоя. Читаемая в тебе во всём.

– Я знаю, Люба. – И он взялся за ручку двери. – И это не открытие ни для меня, ни для кого.

Любовь поцеловала его в ворсистую сухую щёку. Вздохнула.

– Ну что ж, пойдём, нашим что-нибудь соврём.

– Только уговор – врать так одному, чтобы не путаться, – Василий взглянул в расширенные Любины глаза. – Ты врёшь во благо, с любовью как-то. У тебя получится.

– На меня… – усмехнулась его спутница, – спихиваешь этот грех.

– Сама же знаешь – будет лучше так для всех.

Люба, не продолжая разговор, вошла в проём, пропитанный ароматом старины и сырости. Василий, быстро отправив сообщение Грюмо с согласием на возобновление сотрудничества, последовал за ней. Спускаясь, он получил ответ с инструкциями: где и когда им нужно быть.

Новостной портал, пестрящий событиями, вновь приковывал людей к экранам, будоража сердца и мысли. Для чего же ещё он нужен? Всегда так усердно работала пропаганда.

Астрономы планеты и астронавты, возвращавшиеся из длительных экспедиций, зафиксировали аномальную активность в области звёздного скопления Ориона, Млечного Пути и созвездия Льва. По свидетельствам инсайдеров, подобные явления не наблюдались ранее. Исследователи архивных материалов и интерпретаторы древних текстов без утайки сообщают, что данные аномалии были предсказаны в древних пророчествах.

В пирамиде Хеопса, расположенной в Гиза, были зафиксированы странные и необъяснимые феномены. Особенно в шахтах палат царя и царицы. Высокочувствительные приборы улавливали необычные звуки и движения, что создавало впечатление подготовки к какому-то значимому событию.

Британский музей также сообщил о ряде аномалий, связанных с экспонатами египетской тематики. Артефакты, относящиеся к периоду «Времени первых» и последующих древних царствующих династий, проявили неожиданные свойства. Металлические предметы утратили свою характерную тусклость и начали блестеть, кости мумий приобрели белый оттенок, а сами мумии, несмотря на поддержание стабильной температуры, необходимой для их сохранности, стали влажными.

«…Все объекты готовятся к прибытию некоего гостя. Предполагается, что это будет женщина. Не только живые существа, но и неодушевлённые предметы – металл, дерево, камни и украшения – также готовятся к её появлению, которое может иметь спасительное значение…

Ситуация вызывает большой ажиотаж, и для получения актуальной информации рекомендуем смотреть наш следующий вечерний репортаж…»

В подвальном помещении все, казалось, были охвачены предвкушением предстоящих событий и новых известий. Особенно все были рады предстоящему появлению Нади, царицы, а девочка вместе со своей кошкой с таким же именем сидела у экрана телевизора.

Вера нежно гладила сына по голове. Остальные обитатели вдохновенно занимались интерьером, то ли заботясь о нём, то ли тоже готовясь к чему-то. Василия и Любу встретили радостно и бодро, словно вестников чего-то. Они в ответ рассказали о своих планах, о новой предложенной им работе, опуская, конечно, имя и статус нанимателя, и все приняли их новости с восторгом.

Хотя Люба и врала, её ложь выслушали с вниманием, но задавая вопросы не активно. Ей в итоге пожелали удачи в новой работе, а Василию – в поисках его. Стол накрыли по-праздничному, как могли. Детей нарядили. Отбывающих проводили поднятием рюмок и бокалов, наскоро «благословив» в дорогу. А затем сели у экранов ждать свежих новостей. В преддверии масштабных событий упустить хоть что-то было бы равносильно оскорблению.

Вера сухо поцеловала Василия и Любу, по старой привычке перекрестив их на дорогу. Нэт обнял Любовь и вручил отцу старенький «Blackberry».

– Я кое-что в нём изменил, – сын мялся, не зная, как себя вести в этот момент прощания. Они и так недолго были вместе, а теперь расстаются впервые. – В общем, я заточил устройство под тебя. Разберёшься сам, Любовь подскажет, если что, я знаю, она с таким знакома. Главное, пиши, если вдруг сеть не очень для визуального контакта, мать переживает, хоть и ведёт себя странно как-то.

– Хорошо, – Василий потрепал сына по белой макушке и обнял. – Буду писать.

– Точно?

– Конечно. Раз пообещал.

Они расстались, и подвал остался позади.

– Василий, – услышал он у подъезда детский голос. – Вот Нади хочет проститься…

Кошка ластилась и мурлыкала. Любовь, увидев эту сцену, хмыкнула и отвлеклась – она дозвонилась до таксофирмы. Сделав заказ, она отвернулась, пряча «сырость глаз». Василий потрепал кошку за ухом, приобнял ребёнка и пообещал привезти сувениры.

Такси. Едва ли не первая невоенная машина, увиденная за время после военной оттепели.

– Ну что ж, с Богом! – произнёс Василий, открывая дверь автомобиля.

– Да уж с ним, – ответила Любовь, садясь в просторный салон.

– В аэропорт? – уточнил водитель.

– Туда… – Подтвердил Василий, вздыхая.

– Значит, уже летают, – задумчиво произнесла Любовь.

– Постепенно оживаем, – сказал её будущий коллега, пристегивая ремни безопасности, которые всегда вызывали у него дискомфорт.

– Да, подняться – задача не из лёгких, – донеслось с водительского сиденья.

– В небо? – вздрогнув, почему-то задержал дыхание Василий.

– Нет, из пепла, – последовал ответ или умозаключенье…

Василий нашёл в этих словах ассоциативную связь, вспоминая своё недавнее возрождение. Любовь, сидя рядом, погладила его по плечу и тихо произнесла:

– Как всегда, всё параноидально примеряешь на себя…

В аэровокзале царила атмосфера торжественного ликования. На лицах присутствующих, включая сотрудников аэропорта, читались искренняя радость и воодушевление. Казалось, что произошло не просто возобновление авиасообщения, а его символическое возрождение, подобное первому полёту в истории. Отсутствовали лишь традиционные атрибуты торжественных мероприятий, такие как ковровые дорожки, разрезанные ленты, приглашённые гости и официальные выступления. Тем не менее, журналисты уже активно перемещались по территории, словно стая папарацци, готовая запечатлеть каждое мгновение этого знаменательного события.

Эти деятели медиаиндустрии, подобно алхимикам, которые преобразуют реальность, играют важную роль в формировании общественного диалога. Они, подобно специям, придают особый вкус и аромат информационным «блюдам», которые подаются широкой аудитории. Их труд, несмотря на возможные споры и противоречивые оценки, является неотъемлемой частью работы политической системы и служит катализатором общественного мнения.

Василий, наблюдая за этой суетой, испытывал смешанные чувства тоски и неприязни. Его многолетний опыт взаимодействия с представителями медиа позволил ему глубже понять механизмы их работы и специфику профессиональной деятельности. Журналисты, подобно стае чаек, кружащих над поднявшимся косяком рыб, создают вокруг себя атмосферу информационного хаоса, где каждый звук и движение приобретают символическое значение.

– Твои, – поддразнила его Люба с сарказмом в голосе, толкая в бок.

– Теперь и твои, – не зло огрызнулся Василий. – Да и раньше ведь… – Он взглянул на неё многозначительно. – Ведь в пору чёрно-белых снимков ты тоже поблуждала по свету в «редакционно-журналистских ботинках».

– Ну и выражения, Василий! Не пил вчера? – Она, морща свой нос, на ходу подпудрила обгоревший кончик его носа. – Знаю, ты предпочитаешь для работы немного иной порошок, но сейчас для твоего носа и этот подойдёт.

– Это всё в прошлом, – Василий попытался скрыть свои чувства за искусственной зевотой.

– Ну хорошо.

Они увидели его одновременно и замолчали, тяжело вздыхая. Он шёл в окружении двух стюардесс, словно две топ-модели, вырванные из контекста показа мод. Мулатка и блондинка идеально дополняли друг друга, а Грюмо, безусловно, тоже был великолепен. Так считали все присутствующие, не сводившие глаз с этой троицы.

Журналисты не заставили себя ждать. Они фотографировали и задавали вопросы, но Грюмо, сверкнув сине-зелёным светом из-под фуражки пилота, сухо произнёс:

– Без комментариев.

Затем он улыбнулся Василию и Любови и добавил:

– И снова без комментариев.

– Частный джет! – воскликнул восхищённо один из «всезнаек-обозревателей».

Толпа на мгновение отвлеклась от блестящего экипажа. Их взволновал сам факт: пилот частного самолёта, ведущий свою команду, направился к неприметной паре. Но вскоре журналисты успокоились после короткого совещания: ведь неизвестно, чьи поручения выполняют эти люди. Затем они переключили своё внимание на другие экипажи возрождающихся авиалиний.

– Ну что, Василий, вижу, ты готов, а вот и Любовь, – он оглядел её, покрасневшую под лучистым разноцветным взглядом, – снова в боевом строю. Во всеоружии? Таких друзей, скорых на подъём, я уважаю и люблю.

Любовь, не обращая внимания на тяжёлый вздох Василия, продемонстрировала камеры с мощными объективами, бросая неприязненные взгляды на спутниц Грюмо.

– Вы? – Грюмо взглянул на Василия и вдруг достал из сумки пилота писчие принадлежности, которые ввергли последнего в ступор.

«Те самые…» – тетрадь в кожаной обложке и карандаш в камышовом покрытии. Василий когда-то подписал ими себе приговор. Он задрожал, сглотнул горечь воспоминаний и не принял принадлежности.

– Нет, спасибо вам, – стиснув зубы произнёс он, – я подготовился и справлюсь сам.

– Что ж, – усмехнулся блестящий «капитан», убирая всё в сумку, – если передумаете, скажете, помочь всегда я рад. Отдать вам в дар. Я с бумагою в последнее время не в ладах, валяются без дела повсюду, мешают на столах, рабочих…

Василий промолчал, вспоминая алтарь – их последний «стол переговоров».

Мулатка что-то шептала на ухо Грюмо.

– Да, спасибо, – произнёс он, со вздохом взглянув на небо. – Нам пора отправляться.

– Вы с нами? – удивился Василий.

– Это вы со мной. А дальше уже как получится, – Грюмо кивнул блондинке, указывая на пару своих пассажиров. – Могу вас успокоить: породниться точно не придётся.

Его спутницы одновременно хмыкнули и повели Василия с Любой к сверкающей на солнце белоснежной «птице». Маленький изящный самолёт застыл среди больших собратьев и всеобщего движения взлётно-посадочной полосы.

– А вы пилот, летаете, Грюмо? – спросил Василий перед трапом.

Тот повернулся, нахмурив брови, – сама серьёзность в обрамлении двух очарований.

– Василий, ваш сарказм как часть вашей работы я чту, а значит, уважаю, – он указал бортпроводницам на трап, пропуская их вперёд. – Да, летаю, да, искусственно и мнимо покоряю небо, знаете же сами – по-другому падшим так давно, пока подняться на долго не дано.

– Скучаете? – Василий, ощущая нервные подёргивания Любы за его рукав, добавил ноты сочувствия в вопрос.

– То-то и оно.

На трапе он почувствовал толчок в спину и услышал шёпот своей спутницы и теперь уже коллеги:

– Не усугубляй.

– А что? Мне крайне необходимо быть самим собой. Так меньше подозрений…

– Не так глубоко в роль вникай! Не порти настроений. Зароешься ещё. – Она улыбнулась повернувшемуся и уже взошедшему по лестнице Грюмо. – Потащишь и меня с собой на дно…

Через четверть часа после всех взлётно-подготовительных рутин они поднялись в небо. Не покорять, конечно. Кому-то по работе. Кому-то о прошлом потосковать, побыть немного рядом с Богом. Ну и к развязке надвигающихся событий всем успеть. Что для обеих сторон было совсем не маловажно.

Бортпроводницы принесли вина. Василий отпил с видом знатока, чем насмешил Любовь: