Читать онлайн Blackvers. Глава 3 бесплатно

Глава 3

«Кровь и похоть – её наслаждение»

Часть первая

«Попытка быть любимой»

В городе Найтмер, укутанном в серебристые зимние кружева декабря, жила одна дружная семья – Катя и Олег. Их дом, уютный и тёплый, словно излучал особое сияние: в нём царили любовь, смех и предвкушение чуда. Совсем скоро должно было произойти самое важное событие в их жизни – рождение ребёнка. Супруги сознательно отказались от того, чтобы узнать пол малыша: им было неважно, кто появится на свет – мальчик или девочка. Главное – чтобы ребёнок был здоров. В своих мечтах они уже видели кроху, представляли, как будут гулять с коляской по заснеженным улицам, петь колыбельные и учить первым словам.

Дни текли незаметно, и вот настал долгожданный срок. Морозным утром, когда за окном кружились первые крупные снежинки, у Кати начались схватки. Олег, бледный от волнения, но собранный, тут же вызвал скорую. В больнице его не отпускала тревога, но он старался держаться – ведь сейчас важнее всего была Катя. Он крепко держал её за руку, шептал слова поддержки, гладил по волосам, стараясь передать ей свою силу и уверенность.

Роды были долгими и непростыми. Время словно растянулось в бесконечность. Олег то и дело поглядывал на часы, считая минуты, а в перерывах между схватками шептал Кате, как сильно её любит и как ждёт их малыша. Наконец, после долгих часов напряжения, врачи извлекли на свет первого ребёнка. Это была девочка – крошечная, но удивительно красивая. Её рыжие кудряшки напоминали языки пламени, а глазки, едва приоткрытые, казались двумя яркими звёздочками. Катя, измученная, но счастливая, улыбнулась, а Олег, не сдержав слёз, прошептал:

– «Она прекрасна…»

Но радость была недолгой. Схватки не прекратились. Врачи, мгновенно сменив выражение лиц на сосредоточенные, объявили, что будет второй ребёнок. Сердце Олега сжалось от страха. Всё происходило очень быстро. Вторая малышка появилась на свет в критической ситуации – пуповина обвила её шею, перекрывая доступ кислорода. Время будто остановилось. Катя, несмотря на слабость, пыталась приподняться, её глаза, полные ужаса, искали взгляд мужа. Олег стоял, словно прикованный к месту, не в силах пошевелиться, лишь беззвучно молился.

Врачи работали с невероятной скоростью и точностью. Кто‑то кричал распоряжения, кто‑то подключал аппараты, кто‑то старался стабилизировать состояние Кати. Каждая секунда тянулась как вечность. Наконец, им удалось освободить ребёнка от пуповины и начать реанимационные мероприятия. Катя, обессиленная, закрыла глаза, а Олег, чувствуя, как земля уходит из‑под ног, всё же не отрывал взгляда от крохотной фигурки на столике.

Когда вторая девочка наконец задышала, все в операционной замерли. Её кожа была неестественно белой, словно фарфоровой, а волосы – ярко‑алыми, как капли крови на снегу. Губы тоже отливали насыщенным красным цветом. На мгновение всем показалось, что это какой‑то невероятный сон или жуткая ошибка природы. Но затем ребёнок издал первый крик – громкий, здоровый, совершенно обычный для новорождённого. Этот звук разорвал напряжённую тишину, и в комнате словно снова заиграли краски жизни.

Врачи переглядывались с недоумением, не находя объяснений увиденному. Катя, едва оправившись от шока, протянула руку к дочери, а Олег, всё ещё не веря своим глазам, прошептал: «Она жива… Она кричит…» В его голосе смешались облегчение, изумление и безграничная любовь. Близнецы. Две девочки. Одна – рыжеволосая, словно маленькое солнышко, вторая – с загадочной, почти мистической внешностью. Это было не просто чудо рождения – это было начало чего‑то необычного, чего‑то, что навсегда изменит их жизнь.

Первые дни в роддоме стали для Кати и Олега настоящим испытанием – и не только из‑за физического истощения после родов. Всё внимание Кати невольно сосредоточилось на первой дочери – Кристине. Её рыжие кудряшки, нежные черты лица, спокойный взгляд… Всё в ней казалось таким привычным, таким правильным. Катя часами разглядывала её, целовала крошечные пальчики, напевала колыбельные, а когда Кристина улыбалась – пусть даже рефлекторно – сердце матери замирало от счастья. Но вторая девочка… Анна. Каждый раз, приближаясь к её кювезу, Катя ощущала ледяной ком в груди. Белоснежная кожа, алые волосы, теперь ещё и… эти глаза. Когда Анна впервые открыла их, Катя едва не отшатнулась. Ярко‑жёлтые, почти светящиеся в полумраке палаты, они смотрели на мир с недетской пронзительностью. Кате чудилось, будто эти глаза видят что‑то недоступное остальным. Она вздрагивала, когда малышка фокусировала на ней взгляд, и поспешно отходила, находя предлог вернуться к Кристине.

Олег, навещая их, вёл себя схожим образом. Он с восторгом брал Кристину на руки, осторожно покачивал, шептал: «Ты – наше солнышко», – а к Анне подходил лишь из вежливости, мельком поглядывая на неё и тут же переводя взгляд на старшую сестру. Однажды, когда Анна заплакала, он неловко пробормотал:

– Может, она просто… не такая, как все?

Катя промолчала, но в её глазах читалось согласие. В их головах всё чаще возникала одна и та же мысль: а стоит ли забирать обеих? Анна казалась им чужой – не просто внешне, но и на каком‑то глубинном, необъяснимом уровне. Они представляли, как будут растить Кристину, как она будет расти, учиться, радоваться жизни, – а Анна… Она будто существовала в параллельной реальности, отделённая от них невидимой стеной. Но их планы резко оборвала мать Кати – Вера Ивановна. Приехав в роддом с пакетами пелёнок и распашонок, она сразу направилась к Анне. Не обращая внимания на неловкие попытки Кати отвлечь её, Вера взяла малышку на руки и тихо сказала:

– Ну и что с того, что глаза необычные? Она же ваша дочь. Ваша кровь.

Её голос звучал твёрдо, без намёка на сомнение.

– Мама, ты не понимаешь… – начала Катя, но Вера перебила:

– Это вы не понимаете. Она такая же ваша, как Кристина. И если вы её оставите, это будет не просто ошибкой. Это будет предательством.

Её слова повисли в воздухе. Олег опустил глаза, Катя закусила губу. Никто не решился возразить. Вера Ивановна не просто убедила их – она заставила их принять Анну как часть семьи.

Так они вернулись домой – втроём. Кристину уложили в резную колыбель, купленную ещё до родов, Анну – в простую кроватку, которую Вера привезла из своего дома. И всё же… всё осталось по‑прежнему. Катя и Олег по‑прежнему проводили часы с Кристиной: купали её, наряжали в кружевные платьица, фотографировали каждый её вздох. Анна же часто оставалась одна. Её забывали покормить, меняли подгузники с опозданием, а когда она плакала, Катя раздражённо вздыхала:

– Опять она…

Однажды, заходя в детскую и видя, как Анна тихо лежит, уставившись в потолок своими светящимися глазами, Катя прошептала:

– Почему она такая… другая?

Но Вера Ивановна, словно чувствуя их нерешительность, появлялась вовремя. Она брала Анну на руки, прижимая к груди, и та сразу успокаивалась. У Веры, несмотря на возраст, было молоко – редкий феномен, который врачи называли «поздней лактацией». Она кормила Анну грудью, шептала ей что‑то на ухо, и малышка, прижавшись к ней, засыпала с умиротворённым выражением лица.

Кристина росла улыбчивой, общительной, её смех наполнял дом теплом. Анна же оставалась тихой, наблюдательной. Она редко плакала, но когда смотрела на родителей, в её жёлтых глазах читалось что‑то невысказанное – будто она знала о них больше, чем они сами о себе. Для Кати и Олега Кристина была эталоном счастья, воплощением их мечты. Анна же… Анна была тенью. Ребёнком, которого они взяли лишь из чувства долга. Ребёнком, который, несмотря ни на что, продолжал жить – тихо, незаметно, но упорно.

Вера Ивановна не могла спокойно смотреть на то, как Катя и Олег обходятся с Анной. Каждый визит в их дом превращался для неё в испытание: она то и дело натыкалась на забытую в кроватке малышку, на недокормленную, в несвежих пелёнках. В очередной раз застав дочь и зятя за тем, как они с умилением разглядывают игрушки для Кристины, совершенно не обращая внимания на Анну, Вера не сдержалась.

– Да как же вы можете?! – её голос дрожал от негодования. – Она же живая душа! Ваша дочь! Почему Кристина у вас в кружевах, а Анна лежит как брошенная?

Катя, не поднимая глаз, пробормотала:

– Мама, ты опять… Мы просто… мы стараемся.

– Стараетесь?! – Вера Ивановна резко поставила на стол бутылочку, которую только что приготовила для Анны. – Это не старания, это равнодушие! Вы будто и не видите её!

Олег, до этого молча разглядывавший новую погремушку для Кристины, резко выпрямился:

– Может, потому что мы и не хотели её брать?! – его голос сорвался на крик. – Мы забрали её только из‑за тебя! Если бы не ты, мы бы…

– Что?! – Вера побледнела. – Вы бы оставили её в роддоме? Или что?

– А что, если и так?! – Катя вдруг вскинула голову, и в её глазах блеснули слёзы злости.

– Она… она не такая, как все! Ты сама посмотри на неё! Эти глаза, эта кожа… Она пугает меня!

Анна, находившаяся в соседней комнате, при этих словах затихла. Она не понимала слов, но чувствовала напряжение, разлитое в воздухе, и её маленькие пальчики вцепились в край одеяла. Кристина, напротив, беззаботно гулила, размахивая новой игрушкой. Вера Ивановна сглотнула, пытаясь унять дрожь в руках.

– Вы говорите как… как чужие люди. Она ваша дочь. Ваша кровь. И если вы сейчас от неё отвернётесь, это будет не просто ошибкой. Это будет грехом.

– Хватит нравоучений! – Олег стукнул кулаком по столу. – Если ты снова начнёшь давить на нас, мы… мы просто отдадим её куда‑нибудь! Пусть её заберут, пусть её собаки на улице доедят, раз она вам так дорога!

Эти слова повисли в воздухе, словно ядовитый туман. Анна, хоть и не понимала смысла, почувствовала холод, исходящий от голоса отца, и тихо заплакала. Кристина, уловив перемену в атмосфере, тоже захныкала. Вера Ивановна медленно опустилась на стул. Её сердце сжималось от боли и гнева, но она знала: кричать, упрекать – бесполезно. Нужно действовать. В следующие дни она наблюдала, как Катя и Олег продолжают баловать Кристину: покупали ей самые красивые наряды, самые дорогие игрушки, водили к лучшим педиатрам. Анне же доставались лишь остатки внимания – её кормили по остаточному принципу, её пелёнки меняли не сразу, а когда уже нельзя было тянуть. Лишь во время визитов бабушки девочка оживала: Вера брала её на руки, пела ей песни, рассказывала сказки, кормила своим молоком, которое, к удивлению врачей, продолжало вырабатываться.

– Ты моя маленькая звёздочка, – шептала Вера, прижимая Анну к груди. – Не слушай их. Ты прекрасна. Ты нужна.

Анна, чувствуя тепло бабушкиных рук, успокаивалась и смотрела на неё своими необычными глазами с доверчивым выражением.

И тогда Вера Ивановна приняла решение. Она позвонила своей давней подруге, работавшей в органах опеки, и договорилась о встрече. В тот вечер, собравшись с духом, она вышла из дома, твёрдо намереваясь обсудить возможность официального оформления опеки над Анной. Она шла по заснеженной улице, мысленно проговаривая аргументы, которые приведут в защиту девочки. Но не дошла. На полпути к зданию опеки её вдруг сковала острая боль в груди. Вера схватилась за перила, пытаясь сделать вдох, но воздух словно исчез. Перед глазами поплыли тёмные пятна, ноги подкосились. Она успела лишь тихо прошептать:

– Анна…

И упала на холодный снег.

Через четыре дня после трагического приступа Вера Ивановна была похоронена. Катя и Олег пришли на кладбище без детей – близнецов оставили с няней. Это решение далось им легко: в их сознании Анна давно перестала быть «их» ребёнком, а Кристина… Кристину они просто не хотели тревожить «грустными» событиями.

Няня, молодая студентка педагогического колледжа, поначалу вздрагивала при взгляде на Анну. Неестественная белизна кожи, алые волосы, светящиеся жёлтые глаза – всё это казалось ей почти фантастическим, пугающим. Первые дни она старалась держаться от девочки на расстоянии, выполняя свои обязанности механически: поменять пелёнки, покормить, уложить спать. Но постепенно что‑то начало меняться. Однажды, когда Анна заплакала, няня, вместо того чтобы раздражённо цыкнуть, как это часто делали Катя и Олег, взяла её на руки. Девочка прижалась к ней, всхлипывая, и вдруг… улыбнулась. В этой улыбке не было ничего мистического – просто детская радость от тепла человеческого тела, от ласкового голоса. Няня замерла, а потом тихо запела колыбельную. С того момента она стала замечать: Анна чутко реагирует на доброту. Она не капризничала, когда с ней разговаривали ласково; она тянула ручки, если чувствовала искреннюю заботу; она даже пыталась лепетать что‑то своё, детское, будто хотела сказать: «Я здесь. Я живая».

Тем временем Катя и Олег продолжали жить так, словно Анна была не дочерью, а неудобным придатком к их идеальной семье. Они искали нянь среди студенток, предлагая минимальные деньги или вовсе «за опыт», лишь бы кто‑то присматривал за «этой» девочкой. Иногда они забывали купить ей одежду, иногда кормили остатками с Кристининой тарелки. Но отдать Анну в детский дом они не решались – государство платило солидные пособия за двоих детей, и эта сумма ощутимо пополняла семейный бюджет. Для них Анна стала не ребёнком, а источником дохода. Кристина же купалась в любви и внимании. Ей покупали самые красивые платья, самые дорогие игрушки, водили на развивающие занятия, записывали к лучшим педиатрам. На каждый её праздник собирались толпы родственников и друзей семьи: тёти, дяди, бабушки и дедушки (кроме Веры Ивановны), коллеги родителей. Дом наполнялся смехом, музыкой, подарками.

Когда близняшкам исполнилось четыре года, наступил день их рождения. Для Кристины это был настоящий праздник: украшенная комната, гора подарков, гости, воздушные шары, торт со свечами. Девочка сияла, принимая комплименты, кружилась в новом платье, смеялась, когда её фотографировали. А Анну в этот день заперли на чердаке. Родители объяснили это «заботой»: «Там тихо, ей не будут мешать шум и суета». Но правда была проще и страшнее: они не хотели, чтобы Анна портила праздник. Её не нарядили, ей не подарили ни одной игрушки, её даже не позвали за праздничный стол. Она сидела в полумраке, прижав к груди потрёпанную куклу, которую когда‑то принесла няня, и прислушивалась к далёкому веселью внизу.

Время от времени Анна подходила к двери, прижималась ухом к щели и пыталась уловить голоса. Она не понимала, почему сегодня всё по‑другому. Почему сестра получает подарки, а она – нет? Почему все смеются, а ей нельзя быть с ними? Она не плакала – просто стояла, прижавшись лбом к дереву, и шептала:

– Мама… папа… я тоже здесь…

Она так хотела, чтобы родители заметили её. Хотела, чтобы они посмотрели на неё так же, как на Кристину: с улыбкой, с нежностью, с гордостью. Она пыталась привлекать внимание – сначала робко: рисовала картинки и оставляла их на столе, пела песенки, когда они проходили мимо, даже научилась складывать кубики в подобие домика, надеясь, что они похвалят её. Но каждый раз её усилия оставались незамеченными.

Иногда, когда Катя или Олег всё же заходили на чердак, чтобы проверить, «всё ли в порядке», Анна бросалась к ним с улыбкой:

– Папа, смотри, я нарисовала солнышко!

Но Олег лишь хмурился:

– Убери это. И не шуми.

Или:

– Мама, я выучила новое слово!

Катя, не глядя на неё, бросала:

– Молодец. Только не мешай.

Для них Анна была не дочерью, а чем‑то средним между неудобной обязанностью и неодушевлённым предметом. Они не били её, не кричали – они просто… игнорировали. Их любовь, их тепло, их внимание существовали только для Кристины. А Анна? Она была тенью. Призраком. Ребёнком, которого они терпели лишь потому, что так было выгоднее. И всё же, несмотря ни на что, Анна не теряла надежды. Где‑то в глубине её души жила вера: однажды они посмотрят на неё и увидят. Увидят, что она тоже их дочь. Что она тоже заслуживает любви.

Накануне Рождества в доме царила суета. Катя и Олег украшали гостиную: развешивали гирлянды, ставили ёлку, раскладывали подарки для Кристины. В воздухе пахло мандаринами и имбирным печеньем. Кристина, сияя от восторга, помогала маме вешать игрушки, а Анна, как обычно, оставалась в стороне – её «место» по‑прежнему было на чердаке, куда родители время от времени поднимались лишь для того, чтобы проверить, жива ли она, и оставить еду.

В тот день Анна долго сидела у окна на чердаке, глядя, как за стеклом кружатся снежинки. Она слышала доносящиеся снизу голоса, смех сестры, звон посуды – и в её детской душе снова разгорелось отчаянное желание быть там, среди них, разделить этот волшебный праздник. Но как? Как заставить маму и папу посмотреть на неё так же, как на Кристину? И тогда в её голове родился странный, пугающий план. Она вспомнила, как однажды видела, как отец резко одёрнул соседского мальчишку, который пнул кошку. «Так делать нельзя!» – кричал он тогда, и в его голосе звучала такая сила, такое внимание… Анна подумала: если она сделает что‑то очень неправильное, родители обязательно обратят на неё внимание. Они скажут: «Анна, так нельзя!», – но скажут это с заботой, с тревогой, с желанием её исправить. Она представляла, как они обнимут её, объяснят, что она поступила плохо, но всё ещё любима.

Тихо спустившись по лестнице, она прокралась во двор. Там, у крыльца, грелась на солнышке кошка Мурка, а рядом резвился пёс Барни. Анна долго смотрела на них, прежде чем решиться. Её руки дрожали, но она заставила себя действовать. Сначала – кошка. Быстрым, неловким движением она схватила её за шею. Мурка зашипела, забилась, но Анна держала крепко. Когда всё было кончено, она опустила безжизненное тело на снег и уставилась на него широко раскрытыми глазами. Затем – Барни. С ним было сложнее: он сопротивлялся, скулил, но Анна, закусив губу, сделала то, что задумала. Закончив, она вернулась в дом, оставив следы крови на полу. Она стояла в прихожей, дрожа, но в её глазах светилась странная надежда. Сейчас они придут. Сейчас они увидят. Сейчас они скажут: «Анна, что ты наделала? Так нельзя!» – и обнимут меня.

Первым на неё наткнулся Олег. Он замер на пороге гостиной, его лицо исказилось от ужаса и ярости.

– Что… что это?! – его голос дрожал.

Катя выбежала следом и, увидев кровь на руках дочери, вскрикнула:

– Анна! Что ты сделала?!

Анна улыбнулась – робко, ожидающе.

– Я… я хотела… чтобы вы заметили меня… – прошептала она.

Но вместо ласковых слов, вместо объятий, вместо даже простого «так делать нельзя» на неё обрушился шквал гнева.

– Ты чудовище! – закричал Олег, хватая её за плечо. – Ты убила их! Убила!

Он схватил ремень с крючка у двери и начал бить. Анна вскрикнула, попыталась закрыться руками, но удары сыпались один за другим.

– Папа, хватит! – плакала она. – Я не хотела… я просто…

– Не хотела?! – Катя, бледная от ярости, схватила её за волосы. – Ты не человек! Ты монстр!

Анна, задыхаясь от боли и страха, протянула руку к матери:

– Мама… пожалуйста…

Но Катя с отвращением оттолкнула её и ударила по щеке:

– Не прикасайся ко мне, тварь!

Слова, как лезвия, врезались в её сердце. Анна упала на пол, свернулась калачиком, а родители продолжали кричать, обвинять, угрожать. Олег, задыхаясь от гнева, схватил её за воротник и поволок на чердак.

– Будешь сидеть здесь! – рявкнул он, захлопывая дверь. – И чтобы я тебя не видел!

Оказавшись в темноте, Анна забилась в угол, прижимая колени к груди. Её тело горело от ударов, лицо было мокрым от слёз, но боль физическая была ничто по сравнению с той, что разрывала душу. Они не обняли меня. Они не сказали: «Мы тебя любим, но так делать нельзя». Они назвали меня монстром. Сквозь рыдания она слышала, как внизу снова звучит смех Кристины, как родители, успокоившись, продолжают украшать ёлку, как мама ласково говорит сестре: «Смотри, какое красивое украшение мы повесим сюда!» Анна закрыла глаза, пытаясь представить, что это её мама говорит ей, что это её хвалят, её обнимают. Но реальность была жестокой: она сидела в темноте, одна, избитая, отвергнутая. И всё же, несмотря ни на что, в её сердце теплилась странная, болезненная любовь. Они мои родители. Они должны меня любить. Наверное, я просто сделала что‑то не так… Она всхлипнула, вытерла слёзы рукавом и уставилась в темноту, слушая, как внизу празднуют Рождество – праздник, в котором для неё не было места.

Спустя пару дней после той страшной сцены Кристина, словно не замечая мрачной атмосферы в доме, подошла к матери с сияющей улыбкой:

– Мама, можно Анну выпустить? Мы так давно не гуляли вместе! Я хочу показать ей новую площадку!

Катя замерла, держа в руках чашку кофе. Она бросила короткий взгляд в сторону чердака, и на её лице промелькнуло раздражение, смешанное с усталостью.

– Кристина, ты же знаешь… она не такая, как все. Люди будут смотреть, спрашивать…

– Но она моя сестра! – настаивала Кристина, хлопая ресницами. – Пожалуйста, мамочка! Я буду за ней следить, честно!

Олег, сидевший за столом, вздохнул:

– Ладно. Пусть погуляет. Только чтобы без фокусов. И оденьте её так, чтобы… ну, чтобы ничего лишнего не было видно.

Катя, недовольно поджав губы, поднялась по лестнице на чердак. Анна, сидевшая в углу, вздрогнула, увидев мать. Её глаза расширились от страха – она ещё помнила жгучую боль от ремня и холодные слова: «Не прикасайся ко мне, тварь».

– Вставай, – резко бросила Катя, швыряя на пол стопку одежды. – Одевайся. Пойдёшь гулять с Кристиной. Но если устроишь что‑то… даже не знаю, что с тобой сделаю.

Анна молча потянулась к вещам. Её руки дрожали, но она старалась не показывать страха. Она не понимала, почему мама говорит с ней так, но всё равно хотела верить: может, сегодня всё будет иначе? На улице Анну закутали в объёмный шарф и капюшон, скрывая её необычную внешность. Кристина, сияя, схватила её за руку:

– Пойдём! Там так весело!

Детская площадка была полна детей. Кристина тут же бросилась к своим подругам, которые встретили её радостными возгласами. Анна нерешительно остановилась в стороне, наблюдая, как сестра смеётся, играет в догонялки, делится конфетами. Она сделала шаг вперёд, робко протянув руку к одной из девочек:

– Можно с вами?..

Девочки переглянулись, захихикали.

– Фу, она странная! – фыркнула одна, отворачиваясь. – У неё глаза как у кошки!

– И волосы красные, как кровь! – добавила другая, передразнивая её походку. – Ты что, вампир?

Анна отступила, опустив голову. Её пальцы сжались в кулаки, но она не заплакала – просто молча отошла в сторону, наблюдая за игрой издалека.

Неподалёку, на скамейке, сидел мальчик. Он не участвовал в играх, просто смотрел на других, обхватив колени руками. Анна заметила его одиночество – оно было таким же, как её собственное. Она хотела подойти, но боялась: вдруг и он будет смеяться?

Вдруг к мальчику приблизился подросток – высокий, с грубым выражением лица. Он пихнул сидящего ногой:

– Эй, Виктор, чего скучаешь? Может, тебя давно на крюк не подвешивали?

Мальчик – Виктор – сжался, но не ответил. Анна замерла. Она знала это чувство: когда тебя обижают, а никто не заступается. И вдруг внутри неё вспыхнуло что‑то горячее, незнакомое. Не раздумывая, она схватила длинную деревянную палку, лежавшую у забора. Её движения были резкими, почти механическими. Она подбежала к обидчику и с размаху ударила его по голове. Удар получился неожиданно сильным. Палка с треском врезалась в ухо подростка, разорвав кожу. Кровь хлынула на воротник его куртки. Он взвыл от боли, схватившись за рану:

– А-а-а! Ты что творишь?!

Анна стояла, сжимая палку в руках, её глаза горели странным светом. Она не чувствовала страха – только странное, горькое удовлетворение. Теперь он знает, каково это. Виктор поднял глаза на неё, и в его взгляде мелькнуло изумление. Девочки, до этого смеявшиеся над Анной, теперь замерли в шоке. Даже Кристина, увидев происходящее, прижала ладошки к щекам:

– Анна… ты…

Но Анна не слушала. Она бросила палку и подошла к Виктору, протянув ему руку:

– Ты в порядке?

Он молча кивнул, всё ещё не веря, что кто‑то решился за него вступиться.

А тем временем раненый подросток, шипя от боли, уже доставал телефон:

– Я маме позвоню! Тебя посадят за это!

Но Анне было всё равно. Впервые за долгое время она почувствовала, что сделала что‑то правильное. Только за это правильное похоже её дома не обнимут. Когда она переступила порог дома, её сразу окутала тяжёлая, давящая тишина. Кристина, бледная и испуганная, попыталась было шагнуть к сестре, но Катя резко схватила её за руку и прошипела:

– В свою комнату. Сейчас же.

– Мама, но Анна… она же защищала мальчика! – Кристина всхлипнула, но мать лишь сильнее сжала её запястье.

– Я сказала – в комнату! – голос Кати дрожал от ярости. – И не смей выходить, пока я не разрешу.

Дверь в детскую захлопнулась, оставив Анну одну в прихожей – лицом к разъярённым родителям.

Катя сделала шаг вперёд, её кулаки были сжаты, лицо исказилось от гнева.

– Ты… ты совсем с ума сошла?! – её голос звучал тихо, но от этого был ещё страшнее. – Ты посмела ударить чужого ребёнка! Ты опозорила нас!

Анна отступила, прижимая руки к груди. Она хотела что‑то сказать, объяснить, но слова застряли в горле.

– Я… я просто… – пролепетала она, но мать не дала ей закончить.

Резкий удар пощёчины заставил её пошатнуться.

– Молчать! – Катя схватила её за волосы, дёргая голову вверх. – Ты ничтожество! Ты всегда всё портишь!

В этот момент в прихожую вошёл Олег. Его лицо было каменным, глаза горели холодным огнём. Он молча подошёл к Анне, расстегнул ремень на брюках и с резким свистом вынул его из петель.

– Папа… – Анна всхлипнула, протягивая к нему руку. – Я не хотела… я просто…

– Замолчи! – Олег замахнулся, и первый удар ремня обрушился на её плечи.

Анна вскрикнула, инстинктивно пытаясь закрыться руками, но это не помогло. Ремень свистел в воздухе, оставляя жгучие полосы на спине, руках, ногах. Каждый удар сопровождался яростными выкриками:

– Никогда… не смей… позорить… нашу семью!

– Я больше не буду! – рыдала Анна, корчась на полу. – Простите… пожалуйста…

Но мольбы лишь распаляли Олега. Он бил и бил, пока наконец не остановился, тяжело дыша. Затем схватил девочку за шиворот, приподняв над полом. Её ноги болтались в воздухе, слёзы заливали лицо, а губы беззвучно шептали: «Мама… папа…»

– Ты больше не часть этой семьи, – процедил Олег, его голос звучал холодно и безжизненно. – Ты – ошибка.

Он потащил её к лестнице на чердак. Анна цеплялась за его руку, пыталась найти в его глазах хоть каплю жалости, но видела лишь ледяную ненависть. Наверху Олег распахнул дверь и швырнул Анну внутрь. Она упала на пыльный пол, ударившись локтем, но даже не попыталась подняться – просто лежала, всхлипывая, глядя на отца сквозь завесу слёз.

– Отныне твоё место здесь, – сказал он, стоя в дверном проёме. – Ты будешь выходить только по нужде. Еду тебе будут приносить. Если не принесут – ешь мышей. Или сдохнешь. Мне всё равно.

Он захлопнул дверь, повернул ключ в замке. Щёлкнул затвор. Анна осталась в темноте. Она свернулась калачиком, прижимая колени к груди, и зарыдала в голос – громко, отчаянно, как ребёнок, который наконец понял, что его никто не защитит. Где‑то внизу, за толстыми стенами, слышался приглушённый голос Кристины – та плакала, стучала в дверь, кричала:

– «Отпустите Анну! Пожалуйста!»

Но Анна знала: никто не придёт. Она лежала на холодном полу, чувствуя, как кровь запекается на разбитых губах, как горят следы от ремня, как холод пробирает до костей. В голове крутилась одна мысль: Я плохая. Я не заслуживаю любви. И всё же, сквозь боль и отчаяние, где‑то глубоко внутри тлел крошечный огонёк. Огонёк, который шептал: Я спасла Виктора. Я сделала что‑то хорошее. Но этот огонёк был слишком слаб, чтобы согреть её в этой тьме.

Часть вторая

«Первое освобождение»

Анна провела на чердаке почти два года – с четырёх до шести лет. За это время мир для неё сузился до пыльного пространства под крышей, где пахло плесенью и старыми коробками. Свет пробивался лишь через узкое окошко под самым скатом, и девочка привыкла жить в полумраке, где тени казались живыми существами, шепчущими что‑то на непонятном языке. Её дни текли однообразно. Утром – стук в дверь, скрип ключа, на пороге появляется тарелка с остатками еды: недоеденный суп, засохший хлеб, иногда – подгнившие фрукты. Чаще всего приносил отец. Иногда – мать, но она никогда не смотрела Анне в глаза, лишь швыряла еду на пол и тут же уходила, будто боялась заразиться от дочери чем‑то неизлечимым. Еда была не главной болью. Главной – были визиты отца. Он приходил либо пьяным, либо взбешённым после очередного конфликта на работе. В руках – ремень, в глазах – холодная ярость.

– Ты ещё здесь? – хрипел он, захлопывая дверь. – Надо было тебя ещё тогда выкинуть.

Анна сжималась в углу, закрывала голову руками, но это не спасало. Удары сыпались на спину, плечи, ноги. Иногда он хватал её за волосы, тряс, выкрикивая:

– Ты позор семьи! Ты ошибка!

Она не кричала – научилась молчать. Только зубы впивались в нижнюю губу до крови, а слёзы капали на пыльный пол, оставляя тёмные пятна. После побоев она лежала, свернувшись калачиком, и слушала, как внизу смеётся Кристина. Сестра. Та, которую любили. Кристина не забывала её. Раз в несколько дней, когда родители уходили, Кристина подкрадывалась к чердаку и просовывала в щель между дверью и косяком конфетку – чаще фантик, потому что настоящие конфеты ей запрещали отдавать «этой». Но даже фантик был для Анны сокровищем. Она бережно разворачивала его, вдыхала оставшийся аромат шоколада или карамели, а потом прятала в укромном месте – за старой трубой, где скопилась уже целая коллекция. Каждый фантик она помнила: вот этот – от «Мишки на Севере», его Кристина дала в день, когда на улице выпал первый снег; вот этот – красный, блестящий, от леденца, который сестра тайком вытащила из вазы на столе. Однажды Кристина прошептала в щель:

– Аня, я люблю тебя. Я попробую ещё конфет принести, ладно?

Анна прижалась ухом к двери, чтобы лучше слышать, и тихо ответила:

– Я тоже тебя люблю.

Но любовь сестры не могла согреть её так, как объятия матери. А материнские объятия Анна теперь вспоминала как что‑то далёкое, почти нереальное – будто это было не с ней, а с другой девочкой из другой жизни.

За эти полтора года она научилась многому: не плакать вслух, чтобы не привлекать внимания; находить воду в конденсате на трубах и пить её, слизывая капли; прятаться за коробками, когда отец поднимался на чердак, надеясь, что он не найдёт её сразу; считать дни по теням на полу – по тому, как они двигались от рассвета до заката. И ещё она научилась ненавидеть. Не Кристину – её она любила, несмотря ни на что. Ненавидела родителей. Тихо, глубоко, без криков. Это была холодная ненависть, похожая на лёд, который сковывал её сердце. Она не говорила об этом вслух, даже себе, но в глубине души знала: если бы у неё была сила, она бы… Но сил не было. Были только фантики от конфет, полумрак чердака и редкие мгновения, когда Кристина шептала в щель:

– Всё будет хорошо, Ань. Я обещаю.

Анна хотела верить. Но каждый раз, услышав шаги на лестнице, она сжималась, зная: сейчас снова будет больно.

С каждым днём, проведённым в затхлом полумраке чердака, в Анне крепла одна‑единственная мысль: нужно выбраться. Эта идея стала её воздухом, её пищей, её единственной целью. Она больше не мечтала о материнской ласке или отцовском одобрении – теперь она хотела лишь свободы.

Каждое утро Анна приступала к своему тайному плану. Она обследовала дверь – старую, массивную, с ржавым замком. Проводила пальцами по косяку, выискивая малейшие щели, проверяла петли, пытаясь понять, можно ли их ослабить. Изучала ключ, который отец поворачивал в замке: запоминала его форму, звук щелчка, угол поворота. Сначала она пробовала просто давить на дверь – плечом, спиной, всем телом. Но та не поддавалась. Потом начала искать подручные средства: обломок старой расчёски, кусок проволоки из разобранной коробки, острый край консервной банки, забытой в углу. Она пыталась вставить их в замок, повернуть, поддеть механизм – всё тщетно. Но Анна не сдавалась. Каждый вечер, когда за окном гасли последние отблески заката, она садилась у двери и методично, сантиметр за сантиметром, ощупывала её поверхность. Пальцы, покрытые мозолями и мелкими порезами, скользили по дереву, выискивали малейшие неровности, трещины, слабые места. Иногда ей казалось, что она чувствует лёгкое колебание доски у нижней петли – и тогда она снова и снова пыталась расшатать её, надавливая всем весом. Однажды она нашла старый гвоздь – ржавый, кривой, но достаточно острый. С тех пор он стал её главным инструментом. Анна вставляла его в замочную скважину, пыталась подцепить механизм, поворачивала с такой силой, что ногти ломались, а ладони покрывались кровавыми пятнами. Боль она почти не замечала – только глухой стук сердца в ушах и шепот в голове: «Ещё раз. Ещё чуть‑чуть». По ночам, когда дом затихал, она прислушивалась к шагам родителей, к скрипу половиц, к дыханию Кристины за стеной. И в эти мгновения, когда тишина становилась почти осязаемой, Анна пробовала открывать дверь бесшумно. Медленно, миллиметр за миллиметром, она поворачивала ручку, стараясь не издать ни звука. Иногда ей удавалось приоткрыть дверь на пару сантиметров – и тогда она видела узкую полоску света из коридора, слышала отдалённый звон посуды, голос матери. Но стоило ей попытаться расширить щель, как раздавался предательский скрип – и она тут же захлопывала дверь, замирая в ожидании. В эти моменты её охватывала ярость. Она сжимала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и шептала сквозь зубы:

– Ненавижу. Ненавижу вас.

Её ненависть к родителям росла, как тёмная опухоль. Она представляла, как однажды выйдет из этого чердака и скажет им всё: о боли, о голоде, о бесконечном одиночестве. Она хотела, чтобы они увидели, кого создали своими руками – не покорную жертву, а человека, который выжил вопреки всему.

Иногда, устав от бесплодных попыток, она садилась в угол и смотрела на коллекцию фантиков от конфет, спрятанных за трубой. Они были её связью с миром, напоминанием, что где‑то там, за этой дверью, есть сестра, которая её любит. Но даже эти мысли не смягчали её решимости.

– Я выберусь, – шептала она, сжимая в руке ржавый гвоздь. – Даже если придётся выгрызть эту дверь зубами.

Она проклинала не только родителей – она проклинала саму судьбу, бога, вселенную за то, что оказалась здесь. Почему Кристина живёт в тепле и свете, а она – в пыли и темноте? Почему одни получают любовь просто так, а другие должны бороться за право дышать? Эти вопросы жгли её изнутри, но давали силы. Каждый день она снова и снова бралась за свой невидимый бой: царапала замок, расшатывала петли, искала слабые места в древесине. Её руки были в ссадинах, пальцы дрожали от напряжения, но она не останавливалась. Потому что знала: однажды дверь поддастся. Однажды она выйдет. И тогда всё изменится.

В один из беспросветных дней, когда время на чердаке тянулось особенно мучительно, Анна, в очередной раз обшаривая старые вещи в поисках хоть чего‑то, что могло бы помочь ей выбраться, наткнулась на странный шевелящийся комок в углу. Из‑под груды ветхих одеял и коробок выползла крупная, упитанная мышь. Её блестящие чёрные глазки с любопытством уставились на девочку, а розовый носик нервно подрагивал, улавливая запахи. Анна замерла. В её глазах не было страха – лишь холодное, почти отстранённое любопытство. Она медленно вытянула руку, разжала ладонь: на ней лежали крошки от конфеты – всё, что осталось от очередного тайного подарка Кристины. Мышь, почуяв еду, осторожно приблизилась, зашевелила усиками, затем принялась деловито подбирать крошки.

В этот момент в Анне что‑то щёлкнуло. Не ярость, не голод – скорее, мрачное, расчётливое понимание: это шанс. Она резко выбросила руку вперёд, пальцы сомкнулись на пушистом тельце. Мышь пискнула, задёргалась, но хватка девочки была железной. Одним точным движением Анна скрутила ей шею. Писк оборвался. Тишина. Только её тяжёлое дыхание и стук сердца в ушах. Она опустилась на пыльный пол, положила добычу перед собой. Руки дрожали, но не от страха – от странного, незнакомого возбуждения. Анна взялась за шёрстку, потянула, разрывая кожу. Кровь, тёплая и липкая, потекла по пальцам. Запах был резким, животным, но она не морщилась. Её глаза горели холодным огнём. Не раздумывая больше, она поднесла кусок сырого мяса к губам. Вкус был непривычным – солёным, металлическим, с привкусом шерсти. Но голод, годами копившийся в её теле, заглушил все сомнения. Она ела быстро, жадно, захлёбываясь кровью, которая стекала по подбородку, капала на грязную одежду. Каждый укус словно подпитывал её внутреннюю тьму. Я выживу. Я не сдамся.

Когда от мыши ничего не осталось, Анна вытерла руки о подол платья. Её пальцы были в крови, лицо – в кровавых разводах, но в глазах светилось что‑то новое: холодная решимость. Она посмотрела на дверь, на замок, на петли – и теперь они казались ей не преградой, а вызовом.

За окном медленно садилось солнце, бросая длинные тени на чердак. Анна стояла, прижав ладони к дереву, и слушала, как внизу смеётся Кристина. Но теперь этот смех не вызывал в ней ни тоски, ни боли. Только холодную, чёткую мысль: «Скоро я выйду. И тогда всё изменится».

Ночь тянулась бесконечно. Анна не спала – она работала. В полумраке, при свете тонкой полоски луны, пробивающейся сквозь чердачное окно, её пальцы методично ощупывали петли двери. Она нашла старый гвоздь, который давно прятала в щели между досок, и теперь использовала его как рычаг – вставляла в стык металла и дерева, давила всем телом, пытаясь расшатать крепления. Каждый скрип заставлял её замирать, прислушиваться к звукам дома. Но внизу было тихо – родители давно спали. Анна снова и снова надавливала на гвоздь, поворачивала его, царапала дерево. Пот катился по её лицу, руки дрожали от напряжения, но она не останавливалась.

К утру петли наконец поддались. Один штырь выскочил с глухим щелчком, второй – после долгих мучительных минут – тоже. Дверь теперь держалась лишь на третьей петле, и Анна смогла осторожно приоткрыть её на несколько сантиметров. Она замерла, прислушиваясь. Ни шагов, ни голосов. Только утренние звуки города за окном. Медленно, почти невесомо, она толкнула дверь. Та скрипнула – Анна затаила дыхание. Но дом молчал. Она протиснулась в щель и ступила на лестницу. Деревянные ступени казались живыми – каждая норовила предательски заскрипеть под её босыми ногами. Анна двигалась, прижавшись к стене, перенося вес плавно, проверяя каждую ступеньку. Один неверный шаг – и всё пропало. Но она спускалась, сантиметр за сантиметром, пока не оказалась на первом этаже. Из кухни доносились голоса. Анна прижалась к стене, осторожно выглянула из‑за угла. За столом сидели родители и Кристина. На столе дымился кофе, пахло тостами и вареньем. Катя, улыбаясь, гладила Кристину по голове:

– Ты у нас такая умница, доченька. Так хорошо учишься, так красиво рисуешь…

Олег кивнул, отпивая кофе:

– И вести себя умеешь. Не то что… – он запнулся, бросил короткий взгляд в сторону лестницы, – …не то что некоторые.

Кристина, не поднимая глаз, тихо спросила:

– А если кто‑то спросит, где Аня?

Катя тут же ответила, даже не задумавшись:

– Скажи, что она в санатории. Лечится. Здоровье у неё слабое, ты же знаешь.

– Да, мама, – Кристина кивнула, но в её глазах мелькнуло что‑то неуловимое – то ли вина, то ли страх.

Олег потянулся к жене, обнял её за плечи:

– Пойдём, отдохнём немного. Ты вчера устала. – Он бросил взгляд на Кристину: – Сиди здесь. В нашу спальню не заходить.

Они поднялись и направились в спальню. Кристина, едва они скрылись из виду, тут же вскочила и убежала в свою комнату. Анна, всё это время стоявшая в тени коридора, медленно выдохнула. Она проскользнула в гостиную, затем – на кухню. Её взгляд сразу упал на нож. Большой, кухонный, с блестящим лезвием. Она взяла его – холодный металл приятно оттянул ладонь. Пальцы сжались на рукоятке. Тишина дома теперь казалась ей союзницей. Она двинулась к спальне родителей, ступая бесшумно, как кошка. В голове не было страха – только холодная, чёткая решимость. Она остановилась у двери. За ней слышалось шуршание одеял, приглушённые голоса. Анна подняла нож. Её сердце билось ровно, будто отсчитывало последние секунды перед чем‑то неизбежным. Анна тихо повернула ручку двери. Петли едва слышно скрипнули – звук потонул в приглушённых стонах и шёпоте, доносившихся из спальни. Она приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь, и замерла на пороге, вглядываясь в полумрак.

В комнате пахло потом и возбуждением. На широкой кровати, в лучах утреннего солнца, пробивавшихся сквозь занавески, её мать сидела верхом на отце. Оба были обнажены. Катя двигалась ритмично, откинув голову назад, её волосы разметались по плечам. Олег лежал под ней, обхватив руками её бёдра, его глаза были закрыты, лицо искажено наслаждением.

Анна сделала первый шаг. Пол не скрипнул – она давно выучила, где нужно ступать, чтобы остаться незамеченной. Нож в её руке отсвечивал холодным блеском. Пальцы сжимали рукоятку так крепко, что костяшки побелели. Она подошла ближе, бесшумно, как тень.

Катя, увлечённая движением, не заметила её. Олег тоже не видел – его глаза всё ещё были закрыты. Анна встала у края кровати, подняла нож. Лезвие замерло в сантиметрах от спины матери.

– Мама, – прошептала Анна, но её голос потонул в стоне Кати.

Тогда она резко занесла руку и вонзила нож в спину матери – прямо между лопаток, туда, где, как она знала из картинок в учебнике, находилось сердце. Катя вскрикнула – короткий, пронзительный звук, оборвавшийся почти сразу. Её тело содрогнулось, глаза широко раскрылись. Она попыталась обернуться, но Анна уже вытащила нож и нанесла второй удар – в горло. Кровь хлынула горячей волной, окропив грудь Олега.

– Что?! – Олег, наконец, осознал происходящее. Он попытался оттолкнуть тело Кати, но оно уже обмякло, заваливаясь набок. Кровь растекалась по простыням, образуя тёмное пятно.

Анна отбросила тело матери в сторону. Её руки, лицо, одежда – всё было в крови, но она не чувствовала её тепла. Только холод металла в ладони. Олег, наконец, поднялся, его лицо исказилось от ужаса и ярости:

– Ты… ты что наделала?!

Он попытался схватить её, но Анна увернулась. Её движения были резкими, отточенными, словно она репетировала это тысячу раз. Она снова занесла нож и ударила – на этот раз в плечо отца. Лезвие вошло глубоко, Олег взвыл от боли, схватился за рану.

– Анна! Остановись! – его голос дрожал, но в нём уже не было власти. Только страх.

Но она не слушала. Её глаза горели холодным огнём. Она нанесла ещё один удар – в шею. Олег захрипел, кровь хлынула из раны, заливая его грудь, простыни, пол. Он попытался отползти, но Анна настигла его, схватила за волосы, запрокинула голову и одним резким движением перерезала горло. Тело Олега рухнуло на кровать, рядом с телом Кати. Кровь продолжала течь, растекаясь по матрасу, капая на пол. В комнате стоял тяжёлый запах железа и смерти.

Анна стояла над ними, тяжело дыша. Её руки дрожали, но не от страха – от странного, почти эйфорического облегчения. Она огляделась. Всё было залито кровью – стены, мебель, её одежда. Но это не имело значения. Она сделала то, что должна была сделать. За окном пели птицы. Где-то вдали слышался смех детей. Жизнь продолжалась – но теперь уже без них.

Кристина бежала по коридору, прижимая к груди плюшевого медведя. Она хотела показать родителям рисунок, который только что закончила – яркое солнце, две девочки, держащиеся за руки, и надпись «Я люблю вас». Её лицо светилось от предвкушения: «Сейчас мама и папа улыбнутся, обнимут меня, скажут, что я молодец…» Она толкнула дверь спальни – и замерла на пороге. Сначала она не поняла, что видит. Комната была залита красным. Кровать, стены, пол – всё в крови. А посреди этого хаоса стояла Анна. Её руки, лицо, платье – всё было в багровых разводах. В правой руке она сжимала окровавленный нож, в левой – что‑то тёмное, липкое…

– Аня?.. – прошептала Кристина, голос дрогнул. – Что ты… что ты сделала?

Анна медленно повернула голову. Её глаза, обычно тусклые и покорные, теперь горели странным огнём. Она улыбнулась – криво, почти радостно – и подняла руку, показывая то, что держала: это была часть человеческой плоти, ещё тёплая, ещё пульсирующая.

– Смотри, Кристина, – её голос звучал тихо, почти ласково. – Теперь они не смогут нас бить.

Кристина вскрикнула. Плюшевый медведь выпал из её рук. Она развернулась и бросилась прочь – мимо гостиной, мимо кухни, к входной двери. Её сердце колотилось так сильно, что казалось, готово было вырваться из груди. Она не думала, куда бежит – просто знала: нужно спастись, нужно рассказать, нужно, чтобы кто‑то помог.

Соседи, услышав истошный детский крик, выбежали на улицу. Кристина стояла у их калитки, вся в слезах, дрожащая, в испачканной одежде.

– Девочка, что случилось?! – воскликнула соседка, пожилая женщина с седыми волосами.

– Там… там… – Кристина задыхалась от рыданий, не могла выговорить. – Мама… папа… Анна…

Несколько мужчин из соседних домов бросились к дому Кати и Олега. Когда они вошли в спальню, их лица исказились от ужаса. Анна сидела на краю кровати, всё ещё сжимая нож. Рядом с ней лежали отрезанные части тел её родителей. Она качалась вперёд‑назад, напевая что‑то себе под нос. Увидев людей, она улыбнулась:

– Они больше не будут нас обижать, – сказала она, словно объясняя очевидное. – Теперь мы свободны.

Один из мужчин, сглотнув, достал телефон:

– Вызывайте полицию. И скорую.

В участке Кристина сидела на жёстком стуле, обхватив колени руками. Перед ней стояла чашка горячего чая, но она не притронулась к ней. Напротив неё – следователь, мужчина с усталыми глазами.

– Кристина, я понимаю, что тебе страшно, – его голос звучал мягко, но настойчиво. – Но нам нужно знать правду. Расскажи, что происходило в вашем доме.

Девочка подняла глаза, полные слёз:

– Они… они не любили Аню. Никогда.

– Кто не любил? – уточнил следователь.

– Мама и папа. Они говорили, что она… что она монстр. Что она не должна была родиться. – Её голос дрожал. – Они били её. Часто. Закрывали на чердаке. Ей давали объедки. А мне… мне покупали всё, что я хотела.

– Ты пыталась помочь сестре? – спросил следователь.

– Да! – Кристина всхлипнула. – Я прятала ей конфеты, говорила маме, чтобы она была добрее… Но они не слушали. Они говорили: «Если бы не Вера Ивановна, мы бы её отдали».

– Вера Ивановна – это ваша бабушка?

– Да. Она умерла, когда нам было четыре. Если бы она была жива, она бы защитила Аню…

Следователь сделал пометку в блокноте.

– А что случилось сегодня? Ты видела, как Анна… сделала это?

Кристина закрыла лицо руками:

– Я зашла в спальню. А там… там кровь. И Аня держала… держала… – она разрыдалась. – Она улыбалась! Как будто это игра!

Анну доставили в больницу. Её отмыли, обработали раны на руках, но её глаза оставались пустыми, отстранёнными. Она не сопротивлялась, не кричала – просто сидела, уставившись в одну точку. К ней приходили психиатры, психологи, судебные эксперты. Они задавали вопросы, показывали картинки, просили рассказать о своих чувствах. Анна отвечала редко, а если и говорила, то одно и то же:

– Они не должны были так с нами поступать. Теперь всё правильно.

После долгих обсуждений комиссия вынесла заключение:

– У пациентки выраженные признаки диссоциального расстройства личности, смешанного с элементами психопатии. Наблюдаются нарушения эмоциональной регуляции, отсутствие эмпатии, склонность к импульсивным агрессивным действиям. Рекомендовано принудительное лечение в специализированной психиатрической клинике закрытого типа.

А Кристина тем временем ждала в приюте. Она сидела у окна, наблюдая за детьми, играющими во дворе. Ей было страшно, одиноко, но она старалась не плакать. В один из дней к ней пришли двое: мужчина и женщина. Мужчина – высокий, с добрыми глазами и лёгкой улыбкой. Женщина – невысокая, с тёплыми руками и мягким голосом.

– Привет, Кристина, – сказала женщина, присаживаясь рядом. – Мы Валентина и Павел. Мы хотели бы поговорить с тобой.

Кристина настороженно посмотрела на них:

– О чём?

– Мы знаем, что тебе пришлось пережить, – мягко продолжил Павел. – И мы хотим предложить тебе дом. Если ты согласишься, конечно.

– Дом?.. – Кристина сглотнула. – Но я… я не могу. Я должна ждать Аню.

Валентина взяла её за руку:

– Анна получит помощь, которую ей нужно. А ты… ты заслуживаешь счастья. Мы не будем заменять тебе родителей. Но мы можем стать твоей семьёй.

Кристина долго молчала. Потом тихо спросила:

– Вы не будете меня бить?

Павел и Валентина переглянулись. Валентина обняла девочку:

– Никогда. Мы будем любить тебя.

И впервые за долгое время Кристина улыбнулась.

В лечебнице Анну изучали пристально, методично, словно редкий, опасный экземпляр. Врачи вели записи, фиксировали реакции, задавали вопросы – но ответы Анны их лишь озадачивали. Она говорила мало, а если и раскрывала рот, то лишь для того, чтобы повторить одно и то же:

– Они заслужили. Я сделала правильно.

Её поместили в палату с крепкими решётками на окне и дверью, обитой резиной. Первые дни она просто сидела на койке, уставившись в стену, пока медсестры в белых халатах делали обходы, проверяли пульс, ставили отметки в карточках. Но вскоре стало ясно: смирной пациенткой она не будет.

Первый конфликт произошёл на третьей неделе. Санитарка, грузная женщина с жёсткими руками, попыталась заставить Анну принять лекарство.

– Открой рот, – приказала она, протягивая ложку с горькой жидкостью.

Анна не шевельнулась.

– Я не буду это пить.

– Будешь, – санитарка схватила её за подбородок, пытаясь разжать челюсти.

В тот же миг Анна вцепилась ей в запястье, с неожиданной силой вывернула руку, ударила лбом в нос. Санитарка вскрикнула, отшатнулась, из её носа хлынула кровь. На шум прибежали двое санитаров.

– Ах ты тварь! – один из них, коренастый мужчина с бычьей шеей, схватил Анну за волосы, рванул назад. – Будешь знать, как кусаться!

Второй ударил её кулаком в живот. Анна согнулась, но не закричала. Только сжала зубы, глядя на них с холодной ненавистью.

С тех пор её режим ужесточился. Каждую ночь ей вкалывали успокоительные – толстые иглы впивались в плечо, оставляя синяки. После инъекций тело становилось ватным, мысли расплывались, но даже сквозь туман она помнила: «они платят мне той же монетой. Как родители».

Однажды утром врач снова пришёл с вопросами.

– Анна, ты понимаешь, где находишься? – он сел напротив, сложил руки на коленях.

– В тюрьме, – ответила она ровным голосом.

– Это лечебница. Мы хотим помочь тебе.

– Помочь? – она рассмеялась, и звук этот был похож на скрежет металла. – Вы бьёте меня. Вы колотите меня иглами. Это не помощь.

Врач вздохнул, сделал пометку в блокноте.

– Ты агрессивна. Ты не хочешь сотрудничать.

– А вы хотите, чтобы я улыбалась и благодарила? – её глаза сверкнули. – Где Кристина? Где моя сестра?

Упоминание сестры заставило врача на секунду замереть. Он знал историю – все здесь знали. Но вслух говорить об этом было не принято.

– Кристина в безопасности, – сказал он осторожно. – У неё новая семья.

Анна молчала. Потом тихо произнесла:

– Она не придёт ко мне?

– Нет. Это запрещено.

– Потому что я монстр? – спросила она, но врач не ответил.

Дни тянулись в одном ритме: уколы, осмотры, принудительные прогулки по двору, огороженному сеткой. Иногда Анна пыталась заговорить с другими пациентками – но те либо боялись её, либо сами были слишком погружены в свой мир. Однажды пожилая женщина в соседней палате, бормотавшая что‑то о «голосах», вдруг посмотрела на Анну и сказала:

– Ты не такая, как мы. Ты видишь.

– Вижу что? – спросила Анна.

– Правду. – Женщина улыбнулась, обнажив беззубый рот. – Они все лгут. Но ты знаешь.

Анна не ответила. Но в ту ночь она долго не могла уснуть, думая о словах старухи.

Через месяц её перевели в одиночную камеру – после того, как она разбила лампу и попыталась порезать себе вены осколками. Её связали, сделали ещё один укол, а затем оставили одну, в тишине. Она лежала на жёстком матрасе, глядя в потолок, и думала: Это никогда не закончится. Они просто заменят одних мучителей на других. Иногда по ночам ей снились кошмары – не о родителях, не о крови, а о Кристине. Сестра стояла вдалеке, улыбалась, но когда Анна пыталась подойти ближе, Кристина исчезала. Просыпалась она в холодном поту, сжимая кулаки, с одним желанием – вырваться. Но стены были крепкими. Двери – надёжными. А люди вокруг – равнодушными. И только в редкие минуты тишины, когда никто не следил за ней, Анна шептала себе под нос:

– Я ещё покажу им.

Её глаза, холодные и ясные, смотрели в будущее – в котором, как она верила, обязательно наступит день, когда она снова будет свободна.

Часть третья

«Лабораторная крыса в бегах»

Шесть лет Анна провела в стенах психиатрической лечебницы – шесть лет непрекращающейся борьбы, боли и глухого, упрямого сопротивления. Она не смирилась. Не стала «удобной» пациенткой. Её непокорность была острой, как лезвие, и столь же опасной для тех, кто пытался её сломать.

Первые годы её «воспитание» сводилось к примитивной схеме: непослушание – наказание. Когда Анна отказывалась принимать лекарства, её фиксировали на койке – грубые ремни впивались в запястья и лодыжки, а медсестра вталкивала ложку с горьким сиропом между стиснутыми зубами. Она кусалась – и получала за это удары по лицу; пыталась вырваться – и тогда санитары наваливались всем весом, прижимая к матрасу. Однажды она разбила стакан и, схватив осколок, приставила его к горлу санитарки. Та завизжала, отпрянула – в палату ворвались трое мужчин, скрутили Анну, заломили руки за спину. В тот же день ей поставили сразу два укола – седативного и нейролептика. Она уснула, но во сне кричала, дёргалась, а когда очнулась, обнаружила на запястьях свежие синяки от ремней. Её наказывали по‑разному: лишали прогулок – она сидела в четырёх стенах, считая трещины на потолке; уменьшали порции еды – она глодала хлеб, представляя, что это плоть тех, кто её мучил; запирали в «тихую комнату» – голую камеру без окон, где единственным звуком было её собственное дыхание. Но чем жёстче было давление, тем яростнее она сопротивлялась. Она царапала стены, выкрикивала оскорбления, имитировала припадки – лишь бы не подчиняться. Однажды она проглотила пуговицу от халата, чтобы попасть в хирургическое отделение – надеялась, что там будет легче сбежать. Её прооперировали под общим наркозом, а после возвращения в палату надели смирительную рубашку. Медперсонал называл её «зверем», «монстром», «безнадёжной». Санитарки шептались, что от неё нужно избавиться – отправить в колонию для несовершеннолетних или в ещё более закрытое учреждение. Но юридически она оставалась пациенткой, а значит – их «ответственностью».

В день, когда Анне исполнилось двенадцать, в отделении появился главный врач – доктор Григорьев. Он вошёл в её палату без сопровождающих, сел напротив на стул и долго смотрел на неё, не говоря ни слова. Анна ответила взглядом – холодным, немигающим.

– Ты изматываешь себя и нас, – наконец произнёс он. – Но это не приносит результата.

– А что принесёт? – её голос звучал глухо, словно из‑под толщи воды.

– Возможно, другой подход. Тебя переводят.

Анна напряглась:

– Куда? В карцер?

– В другую больницу. Там будет работать психиатр из Германии – Клаус Брунхейт. Он… – Григорьев запнулся, подбирая слова, – он не верит в насилие. Считает, что даже самые тяжёлые случаи можно лечить через диалог.

Анна рассмеялась – резко, отрывисто:

– Диалог? Со мной? Вы шутите.

– Нет. Он уже изучил твоё дело. Говорит, что твоя агрессия – это крик о помощи.

– Мой крик – это не «о помощи», – прошипела Анна. – Это предупреждение.

Григорьев вздохнул:

– Я знаю, что ты не веришь. Но он настаивает. Говорит, что хочет попробовать.

– Попробовать что? – Анна наклонилась вперёд, её глаза сверкнули. – Заставить меня полюбить его? Как Кристину заставили любить новых родителей?

Доктор помолчал, затем тихо ответил:

– Он хочет понять тебя. Не сломать. Не подавить. А понять.

Анна откинулась назад, уставившись в потолок. В её голове крутились мысли: Новый врач. Новые игры. Новые цепи.

– Если он думает, что я буду играть по его правилам, – прошептала она, – то он ошибается.

Григорьев встал, направляясь к двери:

– Посмотрим. Возможно, ты тоже ошибаешься.

Когда он ушёл, Анна осталась одна. Она подошла к окну, прижавшись лбом к холодному стеклу. Вдалеке виднелись деревья, за ними – забор, а ещё дальше – мир, который она почти забыла.

– Клаус Брунхейт, – повторила она мысленно. – Пусть приходит. Пусть пытается. Я всё равно не стану послушной.

Но в глубине души, под слоями гнева и боли, шевельнулось что‑то новое – не надежда, нет, а лишь слабый отблеск любопытства. Что, если он действительно другой?

Когда Анну перевезли в новую клинику, она едва ли заметила разницу: те же белые стены, те же стальные двери, тот же запах антисептиков, въевшийся в ноздри за годы пребывания в лечебницах. Её провели по длинному коридору – шаги санитаров гулко отдавались под потолком – и остановили у массивной двери с табличкой «Процедурная № 3».

– Hier, bitte, – произнёс один из санитаров, толкая её внутрь. По‑немецки. Значит, он из тех, кто работает с Брунхейтом.

В комнате было холодно. В центре – металлическое кресло с ремнями, у стен – аппараты с мигающими индикаторами, на столах – шприцы, датчики, стеклянные колбы. У окна стоял мужчина лет пятидесяти, с седыми висками и внимательными, чуть прищуренными глазами. Доктор Клаус Брунхейт. Он обернулся, увидев её, и на лице его мелькнула тень… не жалости, нет – интереса. Как у учёного, разглядывающего редкий экземпляр под микроскопом.

– Guten Morgen, Anna, – произнёс он по‑немецки, затем тут же перешёл на русский, но с явным акцентом. – Я – доктор Брунхейт. Для вас – просто Клаус, если позволите.

Анна не ответила. Она смотрела на ремни на кресле, на иглы на столе, на санитаров, замерших у дверей. Опять.

– Не бойтесь, – продолжил он, делая шаг вперёд. – Я не буду делать вам больно. Пока. – Последнее слово он добавил почти шёпотом, будто про себя. – Но нам нужно начать работу. Вы… особенная.

Санитары схватили её за руки. Анна рванулась, но их хватка была железной. Её усадили в кресло, затянули ремни на запястьях, лодыжках, даже на лбу – чтобы не дёргалась. Брунхейт подошёл ближе, достал из кармана лупу и внимательно осмотрел её лицо – скулы, глаза, линию подбородка.

– Ваша внешность… – пробормотал он. – Аномалия. Но не уродство. Нет. Это… совершенство иного рода. Wie bei einem Kunstwerk.

– Вы собираетесь меня рисовать или резать? – процедила Анна сквозь зубы.

Доктор улыбнулся – тепло, почти по‑отечески.

– И то, и другое, возможно. Но сначала – изучать. Я читал ваше досье. Вы родились мёртвой. Но ожили. Это… феноменально.

– Хотите повторить эксперимент? – Анна оскалилась. – Проверить, умру я снова или нет?

– Nein, – он покачал головой. – Я хочу понять, почему вы живы. Почему ваш мозг, ваше сознание… такие. Вы агрессивны, да. Но это не болезнь. Это – защита.

Санитары начали крепить датчики к её вискам, груди, запястьям. Один из них, самый крупный, с бычьей шеей, слишком резко воткнул иглу в вену. Анна вскрикнула от боли.

– Achtung! – рявкнул Брунхейт по‑немецки. – Nicht so grob!

Санитар отдёрнул руку, бросил на доктора недовольный взгляд, но промолчал.

– Спасибо, – холодно сказала Анна, глядя на Брунхейта. – Вам нравится говорить на языке фашистов на земле, где их расстреливали?

Он не обиделся. Только приподнял бровь.

– Язык – это инструмент. Как скальпель. Им можно резать, можно спасать. Я выбрал второе.

– А если ваш скальпель сломается? – она наклонила голову. – Что тогда?

Он задумался, потом ответил:

– Тогда я возьму другой. Но я не остановлюсь.

– У вас есть дети, доктор? – вдруг спросила Анна.

Брунхейт замер. В его глазах мелькнуло что‑то… тёплое.

– Ja. Дочь. Грета. Ей семнадцать. Она хочет стать врачом, как я.

– Значит, она долго не проживёт, – Анна улыбнулась, но улыбка вышла острой, как лезвие. – Если станет как вы.

Доктор не ответил сразу. Он медленно отошёл к столу, взял шприц с прозрачной жидкостью.

– Возможно. Но она хотя бы попытается. – Он повернулся к санитарам. – Beginnt die Aufzeichnungen.

Датчики защелкали, аппараты загудели. Брунхейт поднёс шприц к её руке.

– Это не успокоительное, – пояснил он. – Просто вещество, которое поможет мне лучше видеть вашу реакцию. Ваш потенциал.

Игла вошла в кожу. Анна сжала кулаки, но не закричала.

– Strom anlassen, – тихо сказал Брунхейт по‑немецки.

По телу прошла волна тока – не сильная, но ощутимая. В глазах потемнело, но сознание осталось ясным. Она почувствовала, как что‑то внутри неё шевелится – будто спящий зверь, которого разбудили. Брунхейт смотрел на мониторы, на скачущие графики, и его губы тронула улыбка.

– Ja… – прошептал он. – Das ist es.

Каждый новый день в клинике доктора Брунхейта превращался для Анны в череду мучительных испытаний. Поначалу она ещё пыталась сопротивляться – кричала, билась в ремнях, плевалась в санитаров, – но вскоре поняла: здесь её воля не значит ничего. Всё подчинялось холодному, методичному ритму исследований, где она была не пациенткой, а объектом.

Первый «сеанс» начался с электростимуляции. Анну усадили в то же металлическое кресло, зафиксировали так, что даже пальцы нельзя было согнуть. Брунхейт, в белом халате, с блокнотом в руке, склонился над панелью управления.

– Heute messen wir Ihre Reaktionsgeschwindigkeit, – проговорил он по‑немецки, затем перевёл: – Сегодня мы измеряем скорость вашей реакции. Не бойтесь. Это… безболезненно.

«Безболезненно» оказалось ложью. Первый разряд тока ударил по нервам – не смертельный, но резкий, как укус змеи. Анна дёрнулась, зубы сжались, из горла вырвался сдавленный стон. Брунхейт внимательно следил за мониторами, записывал показатели.

– Sehr interessant… – пробормотал он. – Очень интересно. Ваш болевой порог выше среднего.

Следующий разряд был сильнее. Анна закричала.

На второй день её отвели в другое помещение – с большим резервуаром, наполненным ледяной водой. Санитары, молча и деловито, стянули с неё одежду, прикрутили к металлической раме, а затем медленно погрузили в воду.

– Дышите глубже, – посоветовал Брунхейт, стоя у края. – Это всего лишь тест на стрессоустойчивость.

Вода сомкнулась над головой. Анна забилась, но ремни держали крепко. Лёгкие горели, перед глазами поплыли чёрные пятна. В последний момент, когда сознание уже готово было погаснуть, её вытащили. Она кашляла, захлёбывалась, а доктор спокойно отмечал в блокноте:

– Гипоксия вызвала кратковременную потерю сознания. Но восстановление… впечатляющее.

Третий день начался с инъекций. В процедурном кабинете её привязали к кушетке, а медсестра – та самая, что когда‑то пыталась влить ей лекарство в рот, – достала шприц с мутно‑жёлтой жидкостью.

– Что это? – хрипло спросила Анна.

– Экспериментальный нейромодулятор, – пояснил Брунхейт. – Он… откроет новые грани вашего сознания.

Игла вошла в вену. Через несколько секунд по телу разлилось странное тепло, а затем – волна нестерпимого зуда. Анна стала рвать на себе кожу, царапать грудь, пока санитары не скрутили её.

– Это… это чешется!.. – выдавила она сквозь слёзы.

– Да, – кивнул доктор. – Побочные эффекты неизбежны. Но результат… он того стоит.

Четвёртый день принёс новую пытку. На этот раз её поставили на узкую платформу, а вокруг разместили динамики. Брунхейт нажал кнопку – и комнату разорвал оглушительный звук, смесь скрежета металла, воя сирены и искажённых человеческих криков.

– Акустическая дезориентация, – объяснил он, наблюдая за её реакцией. – Как вы себя чувствуете?

Анна не могла ответить. Её уши будто разрывались изнутри, голова раскалывалась, перед глазами мелькали вспышки. Она упала на колени, зажимая ладонями уши, но звук не прекращался.

Пятый день оказался самым страшным. Её привели в маленькую комнату без окон. В центре стоял стул, а рядом – два санитара с непроницаемыми лицами. Брунхейт вошёл следом, держа в руках тонкую верёвку.

– Сегодня мы проверим ваш инстинкт выживания, – сказал он, завязывая петлю.

Анна поняла всё без слов. Один санитар схватил её за плечи, второй накинул петлю на шею и резко затянул. Воздух перестал поступать. Она забилась, царапая верёвку, но хватка мужчин была железной. В глазах потемнело, в ушах зазвенело, а потом… Брунхейт махнул рукой – петлю ослабили. Анна рухнула на пол, кашляя, хватая ртом воздух. Доктор склонился над ней, записывая что‑то в блокнот.

– Пульс учащён, зрачки расширены, – бормотал он. – Но сознание сохранилось. Замечательно.

Она подняла на него взгляд – полный ненависти, но и чего‑то ещё… любопытства.

– Вы… вы не человек, – прохрипела она.

Он улыбнулся – тепло, почти ласково.

– Я учёный, Анна. А вы – мой самый ценный эксперимент.

И, не дожидаясь ответа, кивнул санитарам:

– Продолжаем.

После изнурительных «сеансов» с доктором Брунхейтом день Анны не заканчивался. Когда её, обессиленную, с дрожащими руками и мутной головой, возвращали в палату, начиналось другое испытание – тайное, грязное, о котором никто не говорил вслух.

Санитары – те самые, что держали её во время электрошока и удушения, – имели свой «бизнес». Они знали: пациентки в таком состоянии не смогут сопротивляться, не смогут закричать так, чтобы их услышали, не смогут даже толком запомнить лица. А если и запомнят – кому они расскажут? Кто им поверит?

В первый раз это случилось через неделю после начала «экспериментов». Анна лежала на койке, пытаясь отдышаться после очередной серии инъекций. Тело ломило, в висках стучало, перед глазами плыли цветные пятна. Дверь скрипнула. Она повернула голову – в проёме стояли двое санитаров и незнакомый мужчина в потрёпанной куртке.

– Пора развлечься, – ухмыльнулся один из санитаров, заходя внутрь. – Ты же не против, а?

Она хотела закричать, но голос не слушался – последствия нейромодулятора всё ещё давали о себе знать. Её схватили за руки, стащили с кровати, повалили на пол. Мужчина в куртке подошёл ближе, расстегивая ремень.

– Не надо… – прошептала она, но её тут же ударили по лицу.

– Молчи. Или будет хуже.

Они делали это по очереди. Один держал её за волосы, другой… Анна закрыла глаза, пытаясь отключиться, но тело всё чувствовало – каждую секунду, каждое движение, каждый мерзкий шёпот. Когда всё закончилось, её оставили лежать на холодном полу. Она не плакала – слёз не было. Только холодная, жгучая ненависть, растекавшаяся по венам вместо крови.

Во второй раз пришли трое. На этот раз её привязали к койке – руки к спинке, ноги к боковым поручням. Санитары стояли рядом, наблюдая, как их «гости» по очереди подходят к ней. Один из них, лысый, с татуировками на руках, наклонился к её лицу:

– Ну что, куколка, покажешь, на что способна?

Он смеялся, когда она пыталась отвернуться. Другой, с жёлтыми зубами, шептал ей на ухо грязные слова, от которых желудок сводило спазмами. Анна кусала губы до крови, чтобы не закричать.

На третий раз они принесли алкоголь. Её заставили выпить стакан водки – горло обожгло, в голове зашумело. Но даже в этом состоянии она чувствовала всё. Один из мужчин, пьяный, с красными глазами, схватил её за подбородок:

– Смотри на меня, сука. Смотри!

Она не смотрела. Тогда он ударил её по лицу, а потом… После этого её оставили в луже собственной крови и рвоты.

Каждый такой визит превращался в новый круг ада. Анна научилась ждать их – не с ужасом, а с холодной, расчётливой злобой. Она запоминала лица, голоса, шрамы, татуировки. Запоминала, как они ходят, как говорят, как смеются.

– «Я убью их. Всех до единого», – прокручивала она в своей голове.

Но пока она была бессильна. Её тело принадлежало не ей – оно было игрушкой для санитаров и их «друзей». Её разум тоже не принадлежал ей – доктор Брунхейт продолжал свои опыты, и каждый день она чувствовала, как что‑то внутри неё ломается. Однажды, когда её снова бросили на койку после очередного «визита», она прошептала в темноту:

– Я разорву вас на части. Я буду рвать ваши тела зубами, пока вы не захлебнётесь в собственной крови. Я засуну ваши члены вам в глотки, а потом в задницы. Вы будете молить о смерти, но я не дам вам её. Вы будете умирать медленно.

Её голос звучал тихо, почти нежно – но в нём была такая ярость, что даже крысы в углу затихли. В тот момент Анна поняла: если она выживет, если когда‑нибудь вырвется отсюда, то мир больше не увидит прежнюю девочку. Он увидит мстителя. А пока… пока она лежала в темноте, сжимая кулаки, и ждала. Ждала, когда сможет начать убивать.

Новое утро началось как обычно – с грубого рывка за руку. Анна даже не попыталась сопротивляться: её тело, измученное бесконечными процедурами и ночными «визитами» санитаров, едва слушалось. Она шла по коридору, ведомая двумя молчаливыми фигурами в белых халатах, а в голове пульсировала одна мысль:

– «Сегодня что‑то будет иначе».

Её привели в тот самый кабинет – с металлическими креслами, панелями приборов и рядами стеклянных колб на полках. Стены, когда‑то казавшиеся просто стерильно‑белыми, теперь выглядели для Анны как кожа мертвеца – тусклая, безжизненная, пропитанная чужой болью.

– Fixieren Sie ihre Hände, aber lassen Sie die Beine und den Kopf frei, – произнёс доктор Брунхейт, не отрывая взгляда от записей в блокноте. – Сегодня она… спокойнее. Нет нужды в полной фиксации.

Санитары молча выполнили приказ. Анна почувствовала, как холодные ремни затягиваются вокруг запястий, но ноги остались свободными, а голова – незафиксированной. Это было непривычно. Она повернула голову к доктору. Он стоял у стола, перебирая инструменты, и что‑то бормотал по‑немецки. Его ассистент – молодой человек с бледным лицом и дрожащими руками – достал из металлического кейса несколько шприцев. Каждый – огромный, с мутно‑жёлтой жидкостью.

– Adrenalin und Morphin, – пояснил Брунхейт, кивнув на ампулы. – Максимальная доза. Посмотрим, как её организм отреагирует.

Анна не дрогнула. Её глаза, когда‑то полные страха, теперь горели холодным огнём. Она смотрела, как ассистент набирает в шприцы густую жидкость, как санитары подходят ближе, готовясь удерживать её, если понадобится.

– Начинайте, – скомандовал доктор.

Первый укол вошёл в вену на руке – резкий, болезненный, но Анна даже не моргнула. Второй – в плечо. Третий – в бедро. Шприцы опустошались один за другим, а она лишь слегка прищурилась, словно ощущала не укол, а лёгкое прикосновение. Брунхейт нахмурился. Он подошёл ближе, вглядываясь в её лицо, в мониторы, фиксирующие пульс, давление, активность мозга.

– Keine Reaktion? – пробормотал он. – Это невозможно…

– Herr Doktor, – вмешался один из санитаров. – Может, нужно… усилить стимул?

Доктор задумался на секунду, затем кивнул:

– Ja. Versuchen Sie es.

Санитар шагнул вперёд. Его кулак врезался в скулу Анны – резко, с размахом. Голова дёрнулась в сторону, но она даже не вскрикнула. Второй удар – в челюсть. Третий – по носу. Кровь потекла по губам, закапала на белый халат, но её глаза оставались холодными, почти насмешливыми. И тогда она начала смеяться. Сначала тихо, почти шёпотом, а потом всё громче, всё безумнее. Её смех эхом отражался от стен, заставляя санитаров переглядываться, а ассистента – отступить на шаг.

– Что смешного?! – рявкнул Брунхейт.

Анна перестала смеяться. Её лицо, окровавленное, с распухшей губой, вдруг стало совершенно спокойным. Она посмотрела на доктора – прямо, без страха – и прошептала:

– Ты думаешь, ты меня ломаешь? Ты… ты сам уже сломан.

Доктор наклонился ближе, пытаясь разобрать слова:

– Was sagen Sie? – спросил он по‑немецки. – Что вы сказали?

Он приблизился ещё на шаг, подставил ухо к её рту, чтобы услышать ответ. В тот же миг Анна рванулась вперёд – насколько позволяли ремни – и её зубы вонзились в мочку его уха. Брунхейт закричал. Не от боли – от шока. Он попытался отпрянуть, но она держала крепко, сжимая челюсти, пока не оторвала кусок плоти. Кровь хлынула на его халат, на её лицо, на пол. Она выпустила ухо изо рта, сплюнула окровавленный кусок и снова рассмеялась – громко, истерично, запрокидывая голову.

– Du bist nicht der Jäger, – прошипела она по‑немецки, вытирая кровь с губ. – Du bist das Opfer. Ты не охотник. Ты – жертва.

Санитары оцепенели. Ассистент замер с шприцем в руке, не зная, что делать. А доктор, схватившись за окровавленное ухо, смотрел на неё с ужасом и… восхищением.

– Sie sind… unglaublich, – прошептал он. – Вы… невероятны.

Анна улыбнулась – широко, кроваво, обнажая окровавленные зубы.

– Я ещё не начала, – сказала она. – Это только начало.

Доктор Брунхейт, прижимая ладонь к окровавленному уху, с трудом перевёл дыхание:

– In einem Isolator! – выкрикнул он, голос дрожал, но звучал твёрдо. – Sofort!

Два санитара шагнули к Анне. Один начал отстёгивать ремень с её правой руки, второй замер у изголовья, готовый схватить её за волосы, если она попытается вырваться. В тот миг, когда первый ремень ослабел, Анна резко рванулась вперёд. Её пальцы, ловкие и цепкие, схватили со стола пустой шприц – тот самый, из которого ей вводили адреналин и морфий. Не раздумывая, она вонзила иглу глубоко в глаз санитара. Он закричал – пронзительно, нечеловечески. Пальцы метнулись к лицу, кровь хлынула между пальцев, а Анна уже развернулась ко второму. Тот успел обхватить её шею ремнём, затянул – но не до конца. Анна запрокинула голову, ударила его затылком в нос. Он захрипел, ослабил хватку. Она рванулась, вывернулась, и её пальцы – тонкие, но сильные – впились в его глаза.

– Нет! – завопил санитар, пытаясь отбиться, но было поздно.

Анна сжала пальцы, надавила, и он, вопя от боли, отпустил её. Она сорвала с себя второй ремень, вскочила на ноги – и тут же метнулась к краю стола. Рука схватила скальпель. Холодная сталь легла в ладонь как родная.

Брунхейт попятился, его лицо стало белее халата. Ассистент, бледный и дрожащий, замер у двери, не зная, куда бежать.

– Mach etwas! – рявкнул доктор, толкая ассистента вперёд. – Tu was!

Ассистент шагнул – неуверенно, робко – но Анна уже была рядом. Её нога взметнулась, удар пришёлся точно в грудь. Он отлетел назад, споткнулся, упал… прямо на стойку с хирургическими инструментами. Острые концы скальпелей и зажимов вонзились в его спину, в позвоночник. Он вскрикнул, захлебнулся криком, обмяк.

Анна повернулась к Брунхейту. В её глазах не было ни страха, ни сомнений – только холодная, расчётливая ярость. Она шагнула к нему, скальпель в руке блеснул в свете ламп.

– Язык – это инструмент, – произнесла она тихо, почти ласково. – Как скальпель. Им можно резать, можно спасать. Я выбираю первое.

Она подняла лезвие, направила его к его горлу. Доктор замер, дыхание перехватило, он хотел что‑то сказать, но слова застряли в горле.

И тут – резкий, оглушительный треск. Сильный разряд шокера ударил в её спину. Анна вздрогнула, но не упала. Её тело содрогнулось, мышцы напряглись, но она не потеряла сознание. Только усмехнулась, медленно повернулась. За её спиной стоял тот самый мужчина – один из тех, кто ночами пробирался в её палату, кто смеялся, когда она кричала. В его руке был шокер, лицо искажено злобой и страхом.

– Ты… ты тварь! – прошипел он.

Анна не ответила. Она просто бросилась на него – быстро, как змея. Скальпель мелькнул в воздухе, вонзился в его лицо. Первый удар – в щёку, второй – в нос, третий – в глаз. Мужчина завопил, попытался отбиться, но она была быстрее. Ещё удар – и он рухнул на пол, захлёбываясь кровью.

Анна выпрямилась. Её одежда была в крови – чужой и своей. Руки дрожали, но не от страха, а от возбуждения. Она огляделась: Брунхейт у стены, бледный, с расширенными глазами; ассистент, неподвижный, с торчащими из спины инструментами; санитар с выколотыми глазами, скулящий на полу. Она бросила скальпель, развернулась и побежала к двери.

Анна вырвалась в коридор – и мир вокруг превратился в хаотичный вихрь звуков, движений, вспышек света. Её ноги, несмотря на изнеможение, несли вперёд с нечеловеческой силой. В голове билась единственная мысль:

– «Свобода. Свобода. Свобода».

Первый встречный – пациент в сером халате, безучастно бредущий вдоль стены, – не успел даже вскрикнуть. Анна, не сбавляя скорости, толкнула его плечом. Мужчина рухнул на пол, ударился головой о кафель и затих. Она не оглянулась.

За поворотом показались двое санитаров. Один вскинул руку с шокером, второй потянулся к поясу за дубинкой.

– Стоять! – рявкнул первый.

Анна метнулась к стойке с медицинскими картами у стены. Хлестким движением смахнула с неё стопку папок – бумаги разлетелись по коридору, ослепляя санитаров. Пока они отмахивались, она схватила железный держатель для документов – длинный, острый, с тяжёлым основанием. Первый санитар сделал шаг вперёд – и тут же получил удар в висок. Держатель вошёл глубоко, хрустнул череп. Мужчина упал, не издав ни звука. Второй попытался достать шокер – но Анна уже была рядом. Держатель, вырванный из мёртвой руки, обрушился на его запястье. Кости хрустнули, пальцы разжались. Она нанесла ещё один удар – в горло. Санитар захрипел, осел на пол. Она не остановилась. Не посмотрела назад. Только рванула дальше, мимо дверей палат, мимо кричащих пациентов, мимо катящейся по полу капельницы.

На следующем перекрёстке ей преградила путь медсестра. Молодая, с испуганными глазами, она выставила перед собой пластиковый лоток с лекарствами.

– Пожалуйста… – начала она, но не успела закончить.

Анна ударила её ребром ладони в подбородок. Голова медсестры мотнулась назад, тело обмякло. Лоток с грохотом упал, таблетки рассыпались по полу, как разноцветные слёзы.

Коридор сужался, поворачивал. Впереди – двойные двери с табличкой «Выход». Анна ускорилась, чувствуя, как горят лёгкие, как пульсирует кровь в висках.

Один из санитаров – тот самый, что когда‑то бил её по лицу, – выскочил из боковой комнаты. В руках – огнетушитель. Он замахнулся, но Анна нырнула под удар, схватила его за пояс и с силой рванула вперёд. Мужчина потерял равновесие, врезался в стену, а она уже была у дверей.

Толчок – и створки распахнулись с оглушительным скрипом. Холодный зимний воздух ударил в лицо, как пощёчина. Снег – белый, чистый, нетронутый – лежал перед ней, маня, обещая спасение. Анна выбежала наружу, чувствуя, как ледяные кристаллы обжигают босые ступни.

Клиника оказалась посреди глухой чащи. Высокие сосны, укутанные снежными шапками, молчаливо наблюдали за её бегством. За спиной уже слышались крики, топот – доктор Брунхейт и охрана бросились в погоню.

Анна не оглядывалась. Она бежала – через заснеженный двор, к высокой ограде с колючей проволокой наверху. Ноги скользили, проваливались в сугробы, но она не замедлялась. У ограды она остановилась лишь на секунду. Затем подпрыгнула, схватилась за проволоку, подтянулась. Металл впился в ладони, разрезал кожу, но она не чувствовала боли. Перекинула тело через верх, упала с другой стороны – и тут же вскрикнула. Острая проволока рассекла икру. Кровь хлынула, окрашивая снег алыми пятнами. Но Анна даже не замедлилась. Она вскочила и побежала дальше – вглубь леса, где деревья стояли плотной стеной, обещая укрытие.

Позади, у ограды, появились фигуры. Доктор Брунхейт, в белом халате, растрепанный, с окровавленным ухом, выкрикнул по‑немецки:

– Findet sie! Sofort! – Его голос дрожал от ярости и страха. – Sie darf nicht entkommen!

Охрана – четверо мужчин в чёрной форме – бросилась к ограде. Один полез наверх, другой побежал вдоль забора в поисках пролома.

Брунхейт стоял, тяжело дыша, глядя на кровавые следы, уходящие в лес. Его глаза горели странным огнём – не только злобой, но и… восхищением?

– Sie ist wie ein Tier, – прошептал он. – Wie ein wildes Tier. Aber sie ist… wunderbar.

Он повернулся к охранникам, которые уже перелезли через ограду, и снова закричал:

– Suchen! Durchsuchen jeden Baum, jeden Busch! Ihr müsst sie finden!

Но Анна уже исчезла в лабиринте сосен. Снег заметал её следы. Ветер стирал её дыхание. Лес поглощал её, как будто сам хотел защитить. А она бежала. Бежала, не зная куда. Бежала, потому что теперь у неё было только два пути: вперёд – или смерть.

Часть четвёртая

«Вкус крови»

Ночь опустилась на лес внезапно, словно тяжёлое бархатное покрывало, поглотившее последние отблески заката. Снежные просторы, ещё днём казавшиеся почти сказочными в своей первозданной белизне, теперь превратились в зловещий лабиринт теней. Лунный свет, пробивавшийся сквозь кроны вековых сосен, рисовал на сугробах причудливые узоры, делая окружающий мир одновременно прекрасным и пугающим.

По лесу рыскали сторожевые группы – люди доктора Брунхейта. Четверо охранников, экипированных в тёмные зимние костюмы, двигались цепочкой, внимательно всматриваясь в каждый сугроб, в каждую тень между деревьями. В руках у них были мощные фонари, чьи лучи резали ночную тьму, выхватывая из неё то замёрзший куст, то поваленное бревно, то следы на снегу – едва заметные, но всё ещё различимые.

– Hier sind ihre Spuren! – крикнул один из охранников, указывая на цепочку кровавых отпечатков, тянувшихся вглубь чащи. – Sie ist noch nicht weit!

Доктор Брунхейт, несмотря на поздний час и недавнюю травму, лично возглавил поиски. Он шёл чуть позади основной группы, кутаясь в тёплое пальто, его лицо было бледным в лунном свете, а в глазах горел нездоровый, лихорадочный огонь. Время от времени он останавливался, прислушивался к шуму ветра, к треску веток, пытаясь уловить хоть малейший признак присутствия беглянки.

– Sie kann nicht ewig laufen, – бормотал он себе под нос. – Ihr Körper wird sie verraten.

Он был прав: силы Анны действительно были на исходе. Анна бежала, пока ноги ещё слушались её. Каждый шаг отдавался острой болью в израненной икре, каждый вдох обжигал лёгкие холодным воздухом. Кровь, сочивщаяся из раны, оставляла на снегу тёмные пятна, которые она тщетно пыталась скрыть, петляя между деревьями. Но усталость брала своё – мышцы дрожали, дыхание становилось всё более прерывистым, а сознание то и дело затуманивалось. Она не знала, куда бежит. Лес казался бесконечным, деревья – одинаковыми, а снег – вездесущим. Она просто шла вперёд, ведомая инстинктом, тем первобытным стремлением к выживанию, которое не позволяло ей остановиться.

В какой‑то момент она заметила между деревьями слабое свечение. Сначала подумала, что это игра света, иллюзия, рождённая усталостью. Но, подойдя ближе, разглядела очертания дома – небольшого, одноэтажного, почти полностью занесённого снегом. Дымок, едва заметный в морозном воздухе, поднимался из трубы. Анна замерла, всматриваясь. Дом выглядел заброшенным, но что‑то в нём – возможно, этот самый дымок – подсказывало: он не так пуст, как кажется. Она медленно подошла к двери, потянула за ручку. Та поддалась с тихим скрипом. Внутри было темно и тихо. Но не холодно. Она шагнула через порог, и её сразу окутал тёплый воздух, насыщенный запахом древесины и чего‑то едва уловимого – возможно, остатков ужина. Глаза постепенно привыкли к полумраку. Она разглядела простую обстановку: деревянный стол, пару стульев, полку с посудой, кровать в углу, покрытую стёганым одеялом. Но главное – печь. Каменная печь в центре комнаты ещё хранила тепло. Её поверхность была тёплой на ощупь, а внутри, под слоем золы, всё ещё тлели угольки. Анна опустилась перед ней на колени, протянула руки, чувствуя, как приятное тепло проникает в онемевшие пальцы.

На мгновение она позволила себе расслабиться. Закрыла глаза, вслушиваясь в тишину. Ни криков, ни шагов, ни шума погони. Только треск остывающих углей и далёкий вой волка где‑то за лесом. Но долго отдыхать она не могла. Поднялась, огляделась внимательнее. На столе – чашка с остатками чая, на крючке у двери – тёплая шерстяная шаль. В углу – корзина с дровами. Кто‑то здесь жил. Возможно, охотник или лесник. Но сейчас дом был пуст. Анна подошла к кровати, хотела сесть, но ноги подкосились. Она упала на пол, прямо перед печью, и только тогда осознала, насколько устала. Каждое движение требовало невероятных усилий. Рана на ноге пульсировала, тело ломило от холода и напряжения. Она свернулась калачиком, прижимаясь спиной к тёплой поверхности печи. Глаза закрывались сами собой. Сознание ускользало, унося её в тёмную бездну сна. Перед тем как окончательно отключиться, она услышала далёкие голоса. Прислушалась. Да, точно – где‑то на краю леса кричали люди. Фонари мелькали между деревьями, пробиваясь сквозь снежную пелену. Они всё ещё искали её. Но у неё больше не было сил бежать. Последнее, что она почувствовала, прежде чем погрузиться в беспамятство, – это тепло печи, согревающее её спину, и тихий, почти неслышный шёпот ветра за окном.

– Я выживу, – пронеслось в её угасающем сознании. – Я обязательно выживу.

И тогда тьма окончательно поглотила её. Анна погрузилась в сон – глубокий, вязкий, словно тёмная вода, затягивающая на дно. В этом сне всё было одновременно знакомым и пугающе чужим. Сначала она увидела сестру. Та стояла вдалеке – взрослая, лет тридцати, с распущенными тёмными волосами, в лёгком светлом платье, которое колыхалось от невидимого ветра. Лицо её было спокойным, почти безмятежным, а в глазах светилась тихая радость.

– Сестра! – крикнула Анна и бросилась к ней.

Она бежала, но расстояние между ними не сокращалось. Казалось, чем быстрее она мчалась, тем дальше отдалялась фигура сестры. Но вот наконец Анна приблизилась настолько, что смогла разглядеть каждую черту её лица, каждую складку платья. Она протянула руку… И в тот же миг рядом с сестрой возник мужчина. Высокий, стройный, с густыми тёмными волосами и пронзительными карими глазами. Он обнял её за плечи, прижал к себе, и на его лице появилась мягкая, почти собственническая улыбка. Анна замерла.

– Кто ты? – прошептала она, но ни сестра, ни мужчина не ответили.

Вдруг сцена сменилась. Теперь сестра стояла рядом с другим мужчиной – светловолосым, в дорогом костюме, с золотыми часами на запястье. Его лицо было холодным, надменным, но в глазах таилась странная, почти гипнотическая притягательность. Сестра смотрела на него с обожанием, её пальцы нежно касались его рукава. Анна почувствовала, как внутри поднимается волна паники. Она хотела крикнуть, остановить их, но голос не слушался.

Она снова перевела взгляд на первого мужчину – брюнета. И тут же вздрогнула. Его лицо изменилось. Кожа стала бледной, почти фарфоровой, глаза пожелтели, губы почернели, а вокруг глаз легли глубокие чёрные тени. Он был одет в чёрное – длинный плащ, плотно облегающий фигуру, – и его рука медленно поднялась, вытянутый палец указал прямо на сестру.

Анна обернулась. Сестра тоже изменилась. Её платье теперь было бежевым, рваным, с капюшоном, скрывающим половину лица. На руках – длинные чёрные перчатки, на ногах – порванные колготки. Лицо прикрывала фарфоровая маска, треснувшая посередине. В одной руке она держала нож, в другой – куклу с пустыми глазницами. Светловолосый мужчина тоже преобразился. Его волосы поседели, одежда превратилась в чёрное пальто с капюшоном. Кожа стала мертвенно‑бледной, на лице появился грим – чёрно‑белый узор, напоминающий череп. Глаза были серыми, холодными, а в руке он держал косу, будто сама Смерть решила явиться в этот сон.

Анна хотела закричать, но звук застрял в горле. Она попыталась шагнуть вперёд, но ноги словно приросли к земле. Сцена начала расплываться, таять, как дым. Образы сестры и двух мужчин растворились в тумане, оставив после себя лишь ощущение леденящего ужаса.

И тогда она проснулась. Глаза открылись резко, будто её выдернули из глубин сна. Первое, что она почувствовала – тепло. Мягкое, уютное тепло, окутывающее её тело. Она лежала на кровати, укрытая толстым шерстяным одеялом. В комнате было темно, но сквозь щели в ставнях пробивался бледный лунный свет. Анна приподнялась на локтях, оглядываясь. Она вспомнила: дом в лесу, печь, усталость, поглотившую её перед тем, как она потеряла сознание. Значит, она всё ещё здесь. Тишина. Но нет – не совсем. Где‑то снаружи, за стенами дома, раздавались ритмичные звуки. Тук‑тук‑тук. Кто‑то рубил дрова.

Она села на кровати, прислушиваясь. Звук был чётким, размеренным – будто человек делал это давно, привычно, не торопясь. Анна медленно встала, подошла к окну. Осторожно отодвинула ставню – лишь на ширину ладони – и выглянула наружу. В лунном свете она разглядела фигуру мужчины. Он стоял у поленницы, в руках – топор. Каждое движение было точным, выверенным. Дрова раскалывались с сухим треском, падали на снег. Кто он? Хозяин дома? Или кто‑то ещё?

Она медленно отступила от окна, сердце билось часто, но не от страха – от странного, нарастающего возбуждения. В голове пульсировала одна мысль:

– Он не должен меня найти. Никто не должен.

На столе, рядом с остывающей чашкой чая, лежал большой тесак – массивный, с зазубренным лезвием, явно предназначенный для рубки мяса или дров. Анна взяла его. Металл в ладони ощущался холодным, тяжёлым, правильным. Она двинулась к двери. Каждый шаг был бесшумным – босые ноги, привыкшие к боли, ступали по деревянному полу без единого звука. Ручка повернулась легко, дверь приоткрылась с едва слышным скрипом. Ночной воздух обжёг кожу, но она не обратила внимания. Мужчина стоял в нескольких метрах, спиной к ней. Он только что поднял очередное полено, занёс топор…

Анна рванулась вперёд. Первый удар пришёлся по плечу. Тесак вонзился глубоко, с хрустом рассекая мышцы. Мужчина вскрикнул, попытался развернуться, но второй удар – уже в шею – заставил его захлебнуться криком. Кровь хлынула горячей волной, окропив снег, его тело дёрнулось, но она держала лезвие крепко, продолжая рубить – снова и снова. Она не останавливалась.

Странное, почти нестерпимое наслаждение разливалось по телу – не физическое, а глубинное, первобытное. Каждый удар приносил не просто удовлетворение, а экстаз. Её дыхание участилось, грудь вздымалась, а в животе нарастало странное, почти эротическое напряжение.

Когда мужчина наконец рухнул на снег, она стояла над ним, тяжело дыша. Тесак в её руке дрожал, капли крови стекали по лезвию, падая на белый покров. Она смотрела на свою работу – на искалеченное тело, на алую лужу, растекающуюся вокруг – и чувствовала, как внутри расцветает что‑то тёмное, голодное. Это было прекрасно. Она закрыла глаза, пытаясь осознать, что только что произошло.

– Почему это принесло мне такое удовольствие? Почему я чувствую… оргазм?

Мысли метались, но страх не приходил. Только лёгкое недоумение – мимолётно, как тень. Она не стала придавать этому значения. Не сейчас. Не тогда, когда её тело всё ещё пульсировало от адреналина, когда кровь на руках казалась её кровью – горячей, живой, настоящей. Анна опустила тесак, медленно провела ладонью по лицу, стирая кровавые брызги. Холодный воздух остужал кожу, но внутри неё горел огонь – не тот, что от печи в доме, а другой, дикий, неукротимый.

Анна застыла, всё ещё сжимая в руке окровавленный тесак. Воздух был пропитан металлическим запахом крови, а в ушах отдавался последний хрип мужчины. Но внезапно её внимание привлёк новый звук – мерный, хрустящий шаг по снегу. Она резко развернулась, мышцы напряглись, пальцы крепче сжали рукоять тесака. Из‑за угла небольшой пристройки, почти скрытой в тени деревьев, появилась женщина. Лет тридцати, закутанная в толстое полотенце, ещё одно – намотано вокруг головы, словно тюрбан. Из маленькой избушки за её спиной струился дым – видимо, это была баня, где женщина только что парилась. Их взгляды встретились. На мгновение воцарилась тишина – та самая, что бывает перед бурей. Затем женщина вскрикнула – пронзительно, отчаянно – и рванулась обратно к двери бани.

– Нет! – вырвалось у Анны, и она бросилась следом.

Её босые ноги скользили по обледенелому снегу, но она не замедлялась. Женщина дёргала дверь, пытаясь захлопнуть её за собой, но Анна уже настигла её. Толчок – и женщина отлетела в сторону, полотенце, обмотанное вокруг тела, сорвалось, обнажая бледную кожу. Она осталась совершенно голой, дрожа от холода и ужаса.

– Пожалуйста… – пролепетала она, поднимая руки в жесте мольбы. – Я ничего не видела! Я не скажу!

Анна не ответила. Её губы растянулись в широкой, почти блаженной улыбке. Глаза горели неистовым огнём – не гневом, не жаждой мести, а чем‑то более глубоким, более животным.

– Ты… ты не должна была выходить, – наконец произнесла она, голос звучал тихо, почти ласково. – Теперь ты часть этого.

Женщина попыталась отползти, но Анна схватила её за волосы, рывком подняла на ноги. Тесак в её руке блеснул в тусклом свете, проникающем сквозь матовое окно бани.

– Отпусти! – закричала женщина, пытаясь вырваться. – Я никому ничего не скажу, клянусь!

– Уже поздно, – прошептала Анна, и в её голосе прозвучала странная, почти нежная уверенность.

Она огляделась. Баня была маленькой, но уютной – деревянные лавки вдоль стен, кадка с водой, в углу – печь, от которой исходило тепло. Пар ещё висел в воздухе, окутывая всё туманной дымкой. Анна вдруг остановилась. Её взгляд скользнул по собственному телу – грязному, окровавленному, покрытому ссадинами и царапинами. Она посмотрела на женщину, дрожащую перед ней. С медленной, почти ритуальной грацией она сбросила с себя больничные лохмотья – грязные, пропитанные кровью и потом. Ткань упала на пол с глухим шлёпающим звуком. Анна осталась обнажённой, её кожа блестела от пота и чужой крови.

– Что ты делаешь?! – вскрикнула женщина, отползая к стене. – Не надо!

– Надо, – ответила Анна, шагнув ближе.

Она схватила женщину за волосы, запрокинула её голову назад, обнажая шею. Второй рукой подняла тесак, лезвие замерло в сантиметрах от кожи.

– Ты ведь тоже хотела тепла, да? – прошептала Анна. – Вот оно.

И с этими словами она нанесла первый удар. Лезвие вонзилось в плечо, рассекая плоть. Женщина закричала – громко, пронзительно, но звук тут же утонул в гулком пространстве бани. Кровь хлынула, окропив деревянные стены, пол, тело Анны. Анна засмеялась. Это был не истеричный смех, а глубокий, почти чувственный звук, рождённый внутри неё, как отклик на эту дикую, первобытную симфонию боли и смерти. Она перехватила тесак поудобнее, второй рукой схватила женщину за промежность, сжимая пальцы с нечеловеческой силой. Та забилась, попыталась ударить её коленом, но Анна лишь крепче прижала её к стене.

– Не сопротивляйся, – проговорила она, наклоняясь к её лицу. – Это конец. И он… прекрасен.