Читать онлайн Санта это ты? бесплатно

– Кевин, давай вставай! – орала мать за дверью, её голос эхом отдавался в холодных стенах дома, словно крик из пустоты, полный той же истерии, что и её скрытые пороки – бутылки, спрятанные в шкафу, и вспышки ярости, которые могли перешагнуть черту. – Даю пять минут, если не встанешь, вылью на тебя воду! – Раздались уходящие шаги и скрипучее стонущее эхо лестницы, как будто дом сам жаловался на свою ветхость, предчувствуя надвигающийся холод.

Я потер руками свое лицо от безысходности, кожа казалась холодной и липкой, будто покрытой невидимым инеем.

– Как ты меня бесишь! – прорычал я шепотом, слова повисли в воздухе, тяжелые и горькие.

Встав с кровати, я оделся в широкие джинсы и свободную черную кофту с капюшоном на замке, затем ушел в ванну, чтобы сделать всю утреннюю рутину. В зеркале отразилось мое бледное лицо с тенями под глазами – словно ночь оставила на мне свой отпечаток.

Я лениво спустился по лестнице, каждый шаг отзывался скрипом, напоминающим тихий стон. Сел за стол, где уже ждала каша – густая, комковатая масса, которую мама снова приготовила невкусно, с привкусом чего-то прогорклого.

– Давай ешь, и дуй уже в школу, – собиралась она на работу, женщина стояла у зеркала и красила губы помадой, её отражение казалось искаженным в тусклом свете. – Шапку надень, а то и так голова дурная у тебя, – она застегивала пальто и заматывала шею шарфом, движения резкие, как будто спешила сбежать от чего-то невидимого.

Мама вышла из дома и хлопнула дверью так сильно, что стекла задрожали, а эхо прокатилось по пустым комнатам.

– Истеричка, – промолвил я ей вслед, слова растворились в тишине, но мне показалось, что дом их услышал.

Потрогав густую кашу, я со злостью ее отодвинул, ложка звякнула, как далекий колокольчик. Встал и начал рыскать по полкам в поисках более нормальной еды, пальцы дрожали от холода, проникающего сквозь щели.

– О, хлопья, – нырнул рукой, загреб немного в кулак и положил в рот.

Они были уже твердые и не совсем вкусные, с привкусом плесени, словно пролежали в шкафу целую вечность.

– Это лучше, чем та блевотина от нее, – убеждал я себя, но в горле встал ком.

Я оделся потеплее, схватил портфель и направился в школу.

Наш город не очень большой – Монпелье, штат Вермонт, типичный американский городок, где зимой сугробы наваливает так, что улицы тонут в белом безмолвии. Здесь всегда тихо и безлюдно, особенно в эти предрождественские дни, когда снег глушит все звуки, а мне иногда казалось, что я вообще один в этом мире теней и холода.

До школы мне было идти пять минут, пока шел, в моей голове проскальзывали миллиарды мыслей – о матери, о школе, о том, как все это душит. Но тут меня отвлек звук колокольчиков – тихий, мелодичный, но с какой-то зловещей ноткой, словно далекий смех в пустоте. Я остановился, на улице даже машин не было, только снег кружил в воздухе, как призраки. Осмотрев все вокруг – пустые дома с заиндевевшими окнами, – я пошел дальше, но мурашки пробежали по спине.

Почти дойдя до школы, я снова услышал этот звук – ближе, настойчивее, как будто он звал меня.

– Что за черт? – выругался я, голос дрогнул в морозном воздухе.

«За такие слова мне бы мать уже отсыпала подзатыльников» – подумал я, и помчался бегом к зданию школы, сердце колотилось, а снег хрустел под ногами, словно чьи-то шаги следовали за мной.

Зайдя в класс, я почувствовал, как воздух сгустился – это был тот самый школьный запах старой древесины, смешанный с пылью от меловой доски и чем-то металлическим, словно кровь, пропитавшая полы за десятилетия. Комната тонула в полумраке: тусклые флуоресцентные лампы мигали над головой, отбрасывая длинные, дрожащие тени на потрёпанные парты, покрытые царапинами и выцветшими граффити; за окнами, запотевшими от морозного дыхания декабря, снег валил неумолимо, превращая Берлингтон в белую тюрьму, где звуки мира глохли, а внутри царила гнетущая тишина, прерываемая лишь шёпотом одноклассников и скрипом стульев, как будто кто-то невидимый бродил между рядами. Предрождественские украшения – мигающие гирлянды на стенах и бумажные снежинки, висящие с потолка, – казались насмешкой: их свет отражался в глазах детей бледными бликами, а в углу стояла потрёпанная ёлка с обвисшими игрушками, от которой веяло не праздником, а заброшенностью, словно она ждала чего-то тёмного в канун. На одной из парт сидел мой друг Джейк, а рядом на стуле – Эли. Мальчик был одет в потрёпанные чёрные джинсы с низкой посадкой, типичные для 2005 года, с рваными дырами на коленях, словно он только что вернулся с уличных драк; на нём была оверсайз-футболка с принтом какой-то панк-группы вроде Green Day, вся в потёртостях, и чёрные кеды Converse, измазанные грязью, с цепочкой, болтающейся на поясе – весь его вид кричал о бунте, о 16-летнем парне, который плюёт на правила и тайком курит за школой, с волосами, торчащими в беспорядке, как будто он специально их не расчёсывал. Эли, девочка с глазами, полными той же тени, что и у меня – её родители были из тех, кто скрывает бутылки под кроватью и кричит по ночам, – сидела, одетая больше как пацан: в широкие карго-штаны цвета хаки, заправленные в потрёпанные кроссовки Nike, с мужской рубашкой в клетку поверх простой белой майки, волосы коротко подстрижены и спрятаны под бейсболкой, повернутой козырьком назад, – она выглядела так, будто пыталась спрятаться от мира в этой мальчишеской броне, но в её взгляде сквозила та же пустота, что и в наших домах

– Ты чё так вяло выглядишь, опять до утра дрочил? – хохотнул Джейк, его голос эхом отразился в душном классе, а Эли рядом прыснула, прикрыв рот ладонью.

– Идите в жопу, – промямлил я, плюхнувшись на соседнюю парту, дерево скрипнуло подо мной.

– Да ладно тебе, чувак, – Джейк хлопнул меня по плечу, его рука была холодной, как из холодильника, и потряс меня, словно пытаясь вытрясти душу. – Сегодня родаки сваливают опять. Ко мне идем? Пива возьмём, как всегда.

Я не повернулся, только пожал плечами, чувствуя, как тишина в классе сгущается, словно перед бурей.

– Короче, как всегда, – буркнул он, и в этот момент зазвенел звонок – пронзительный, как крик в пустоте, эхом прокатившийся по коридорам.

Учительница вошла в класс, её шаги стучали, как гвозди в гроб, не глядя ни на кого, она направилась прямо к своему столу: – Джейк Андерсон, убираешь сегодня весь класс, – она швырнула папки на стол с грохотом, и её взгляд упёрся в него, холодный и безжалостный, как зимний ветер Монпелье.

– Сучка, – прошептал Джейк сквозь зубы, так тихо, что только я услышал, и сел ровно, его лицо исказилось в гримасе, но он не посмел поднять глаза.

Уроки тянулись вечностью, а когда наконец закончились, я остался ждать возле кабинета, пока друг отбывал наказание. В школьном коридоре повисла загробная тишина – такая густая и липкая, что казалось, она обволакивает кожу, проникает в поры. Мигающая лампа в конце коридора трепетала, отбрасывая рваные тени на облупленные стены, словно пальцы невидимой руки тянулись ко мне. Я тяжело вздохнул, сполз по стене вниз, обхватил голову коленями, и мир сузился до этого холодного бетона под задницей.

Вдруг снова раздался звон – тихий, мелодичный, но с какой-то надтреснутой, зловещей ноткой, как будто колокольчики звенели не в воздухе, а прямо в черепе. Я резко поднял голову, повернулся налево, откуда донёсся звук, и приподнял бровь, сердце кольнуло холодом.

«Бред», – подумал я, пытаясь убедить себя, и снова уткнулся лбом в колени, но тишина теперь казалась живой, дышащей.

Звук прозвенел опять – ближе, настойчивее, с вибрацией, от которой волосы на затылке встали дыбом. Я резко вскочил, ноги онемели от холода.

– Кто там? – крикнул я в пустоту, голос эхом отскочил от стен, но ответил только гулкий отзвук, как в заброшенном склепе.

Обернувшись назад, я увидел только тени, танцующие под мигающей лампой. Медленно, шаг за шагом, я двинулся в конец коридора, откуда, казалось, доносился звук, стараясь ступать бесшумно, но каждый шорох подошв отзывался предательским скрипом. Сердце колотилось всё сильнее, как барабан в груди, а воздух стал густым, пропитанным запахом пыли и чего-то металлического – крови? Нет, бред…

Снова звон – но теперь с другой стороны, резкий, как укол. Я резко обернулся, и в дальнем конце коридора, за углом, мелькнул красный клочок одежды – не просто ткань, а что-то рваное, пропитанное тьмой, свисающее, как обрывок плоти с крюка, с каплей чего-то тёмного, капающего на пол, и в полумраке оно шевельнулось, словно живое, дышащее, манящее ближе, от чего по спине пробежал ледяной озноб, а в голове вспыхнула мысль: «Это не ткань… это что-то смотрит на меня».

– Кевин, – прошептал голос, прямо у уха, хриплый, как дыхание мертвеца, и я почувствовал лёгкое дуновение на шее.

Я заорал, как с цепи сорвавшийся, развернувшись: – Твою мать, Эли! – Она стояла сзади, вздёрнув брови, и начала угорать.

– В штаны наложил? – ухмыльнулась она, но глаза её метнулись в ту сторону, куда я смотрел.

– Не смешно, – буркнул я хмуро, пытаясь унять дрожь в голосе. – Где этот вонючий колокольчик!? – я грозно уставился на неё, кулаки сжались.

– Какой колокольчик? – она пожала плечами, и она шагнула в кабинет, где убирался Джейк.

– Которым ты звенела, – настаивал я, но она уже скрылась за дверью.

Я пригляделся в даль – красного клочка за углом уже не было и воздух вдруг стал ещё холоднее, словно кто-то ушёл, но оставил после себя след из холода.

Мы вышли из школы, и на улице уже сгустилась такая тьма, что даже тусклые фонари едва пробивались сквозь завесу, отбрасывая дрожащие тени, похожие на пальцы, тянущиеся из снежной бездны. Ледяной ветер хлестал по лицу, проникая под куртки, а снег валил огромными хлопьями, которые липли к одежде, словно пытаясь заморозить нас заживо. Джейк, как всегда, ухмылялся, его дыхание вырывалось клубами пара.

– Короче, план на вечер: мои родаки свалили в бар, дом свободен. Берём пиво из магазина дяди Сэма – он не проверяет возраст, если дать на лапу, – сказал он, хлопнув меня по спине так сильно, что я почувствовал холод его ладони сквозь куртку.

Эли кивнула, её бейсболка съехала набок, а глаза блестели от предвкушения.

– Я за, надо бегом только добежать, а то уже продрогла от этого холода, – она передернулась, обхватив себя руками.

– Кевин, ты идешь? Или как всегда потом боишься отхватить? – он улыбнулся, зубы блеснули в полумраке, как осколки льда.

– Да пойдем, а то ты меня потом задолбишь, – я усмехнулся, но в груди шевельнулся холод.

Мы зашли в магазин – тесный, пропахший сигаретами, плесенью и чем-то металлическим, как свежая кровь, где полки ломились от дешёвого алкоголя, бутылки которого стояли, словно приманки для тех, кто готов перешагнуть черту невинности. Дядя Сэм, жирный тип с красным носом, подмигнул Джейку и сунул нам шесть бутылок в пакет, не задав вопросов, его глаза блеснули жадностью, как у пособника древнего зла. На улице мы направились к дому Джейка – старому двухэтажному зданию на окраине, где краска облупилась, обнажая потемневшую древесину, а окна смотрели пустыми глазами.

Внутри было тепло, но неуютно: воздух пропитан запахом пережаренного мяса от ужина родителей, с привкусом горечи, как будто оно было приправлено их собственными пороками – алкоголем и предательствами. В углу стояла ёлка, украшенная дешёвыми гирляндами, которые мигали, как нервный тик. Мы расселись в гостиной, Джейк открыл пиво с шипением, похожим на последний вздох умирающего, и мы чокнулись бутылками. Пена стекала по стеклу, липкая и холодная, оставляя следы.

– За то, чтобы наши родаки сдохли, – пошутил Джейк, его слова повисли в воздухе, тяжелы и я толкнул его рукой: – Да шучу, чел, – но в его глазах мелькнула тьма, а мы запрокинули головы, чтобы выпить пиво, чувствуя, как жидкость обжигает горло, разжигая огонь внутри.

Меня унесло уже с одной бутылки – пиво ударило в голову мягко, но уверенно, разливавая по телу приятное тепло, от которого я начал глупо улыбаться, как будто все проблемы растворились в этом хмеле.

– О, кто-то уже поплыл, – Эли хихикала, её щеки слегка покраснели, а глаза заблестели; она тоже потихоньку пьянела, делая глотки чаще, чем обычно.

Джейк закурил прямо в квартире, зажав сигарету в зубах: – Сейчас включу хорошую музыку, – он достал из шкафа CD-диск с The Offspring и засунул его в магнитофон, нажав кнопку с характерным щелчком.

Заиграла "Come Out and Play" – гитары взревели с хрипотцой, барабаны забили ритм, как пульс в висках, а вокал врезался в уши, полный той энергии, что заставляла забыть о скуке повседневности. У меня внутри всё завибрировало: музыка будто оживила комнату, прогоняя тишину, и я почувствовал прилив адреналина – лёгкий, приятный, как будто на миг стал частью чего-то большего, беззаботного, где можно просто оторваться и не думать ни о чём.

Джейк запрыгнул на диван в своих кедах и начал прыгать как сумасшедший, размахивая руками, представляя себя панк-рок звездой на сцене. Эли повторила за ним, вскочив следом, и начала танцевать, тесно прижимаясь к Джейку, их движения сливались в хаотичном ритме, полном смеха и лёгкого флирта.

Я взял из пачки сигарету и закурил, дым проник в лёгкие, обволакивая их теплом, и я выдохнул медленно, чувствуя, как никотин расслабляет, унося остатки напряжения.

Вечеринка набирала обороты: мы пили, курили, орали под музыку, перекрикивая друг друга шутками о школе и родителях. Джейк рассказал какую-то дурацкую историю о своём отце, Эли хохотала до слёз, а я просто сидел, впитывая атмосферу, но где-то в глубине шевельнулось беспокойство – тот самый звон колокольчиков, еле слышный за гитарами, но настойчивый, как напоминание о чём-то забытом. Я отмахнулся, сделав ещё глоток.

Наконец, ближе к полуночи, я решил сваливать – завтра школа, да и мать наверняка уже ждёт с очередным скандалом. Джейк и Эли уговаривали остаться, но я ушёл, шагая по снежным улицам, где ветер стих, а тишина казалась слишком густой. Дома было темно, дверь приоткрыта – странно, мать обычно запирала на все замки. Я вошёл тихо, но воздух внутри был тяжёлым, с металлическим привкусом, который сразу ударил в нос.

В гостиной, под ёлкой, лежала она – мать, неподвижная, с разорванной грудной клеткой, откуда сочилась тёмная кровь, стекая на ковёр. Рёбра торчали наружу, сломанные, а на лице застыло выражение ужаса, рот открыт в безмолвном крике. Рядом валялась коробка, завёрнутая в бумагу с снежинками, и из неё торчало что-то красное, пульсирующее… её сердце, аккуратно упакованное, как подарок. Я замер, мир поплыл, а в ушах зазвенел тот колокольчик – громче, чем раньше, как финальное предупреждение.

Глава 2

Я сидел на лестнице, укрытый пледом поверх куртки, ведь в доме стоял могильный холод, проникающий в каждую щель, словно сам воздух оплакивал случившееся. Труп матери всё ещё лежал в гостиной, накрытый белой простыней, которая уже пропиталась тёмными пятнами снизу, но я старался не смотреть в ту сторону – от одного вида разорванной груди мутило. Я дрожал – то ли от холода, то ли от страха, который сжимал внутренности, как невидимая рука.

Копы приехали сразу после моего вызова, их сирены разорвали ночную тишину Монпелье, мигающие огни окрасили снег в синий и красный, как свежие синяки. Сразу же примчался и мой отец – он не жил с нами уже пару лет из-за маминых измен и выпивки, но, видимо, полиция ему позвонила как ближайшему родственнику. Он выглядел постаревшим, с мешками под глазами, и сразу направился ко мне, обходя хаос в доме.

– Пойдём в машину, – сказал он тихо, голос хриплый от шока. Я не ответил, просто встал с лестницы и поплёлся за ним, ноги казались ватными.

Я сел в его старый Ford Taurus 1998 года – типичную машину для таких городков: потрёпанный седан с облупившейся краской, салоном, пропахшим сигаретами и дешёвым освежителем, и двигателем, который урчал неровно. В ней было тепло от печки, руки наконец-то перестали сжиматься от холода, а выпитое пиво всё ещё туманило голову, не давая полностью осознать, что произошло. Мне не было сочувствия к ней – она избивала меня, швыряла предметы быта, я всегда был для неё мишенью, удобным способом выместить злобу. Но теперь… это было слишком.

Отец сел рядом, за руль: – Ты как? – он смотрел на меня обеспокоено, рука замерла на ключах.

Я повернулся к нему с каменным лицом, не выражая эмоций, и просто пожал плечами, уставившись в лобовое стекло, где снег кружил в свете фар.

– Ты что, пил? – от его вопроса я машинально покачал головой отрицательно. – Мда, мать и сына до бутылки довела, – он чуть выругался под нос, заводя мотор. – Сейчас они всё осмотрят, и мы сможем поехать.

Через приоткрытое окно я видел, как копы работали: сначала они оцепили дом жёлтой лентой "Полиция – не пересекать", чтобы отсечь любопытных соседей, которые уже начали собираться на улице, шепчась в темноте. Двое патрульных в униформе стояли на страже у двери, пока криминалисты в белых комбинезонах и перчатках входили внутрь с чемоданчиками – стандартная процедура при подозрении на убийство. Они фотографировали всё: тело под простынёй, разорванную грудь с рваными краями ран, где мышцы и сухожилия свисали лоскутами, коробку с "подарком" её они осторожно открыли, и один из них поморщился, увидев внутри ещё тёплое сердце, упакованное как рождественский сюрприз. Потом они собирали улики – отпечатки пальцев с поверхностей, образцы крови с ковра где она растеклась лужей, смешанной с осколками рёбер, волос и волокон с мебели. Детектив, старший парень с блокнотом, опрашивал меня кратко: —Что ты видел? Когда пришёл? Кто мог это сделать? – но я бормотал односложно, не упоминая про звон колокольчиков или тень в коридоре школы. Они проверяли окна и двери на взлом, следов не было – дверь была открыта изнутри, измеряли расстояния, рисовали схемы места преступления. Всё это тянулось часами: тело не увезут, пока не закончат осмотр, а потом его отправят в морг на вскрытие, чтобы определить время и причину смерти – "насильственная, с извлечением органа", как пробормотал один коп. В воздухе висел запах смерти, густой, смешиваясь с ароматом дешёвого кофе, который они пили из термосов, чтобы не замерзнуть. Наконец, детектив кивнул отцу: – Можете ехать, но завтра в участок для полного допроса.

Мы уехали, оставив дом позади – тёмный, как могила, с мигающими огнями полицейских машин, отражающимися в снегу.

Добравшись до дома отца, он выглядел более-менее прилично – скромный двухэтажный, не то что мой старый, потрёпанный и уже изжитый дом, где каждая трещина в стене шептала о былых скандалах.

Зайдя внутрь, ко мне подбежал золотистый ретривер – пёс с виляющим хвостом и дружелюбным взглядом, он начал меня нюхать и облизывать руки, оставляя слюнявые следы. Я присел на корточки и погладил пса, чувствуя, как мягкая шерсть под пальцами немного успокаивает нервы, но в голове всё равно крутились образы ночи – торчащие ребра, кровь на ковре.

– Я сейчас тебе подготовлю спальню, и можешь ложиться, – сказал отец, и я посмотрел на него. – Завтра можешь не идти в школу, нам всё равно в участок ехать, – он говорил спокойно, с ноткой сочувствия, которая казалась искренней, но усталой, как будто он давно привык к таким передрягам.

Я кивнул ему и он пошёл наверх, шаги эхом отдавались в тихом доме.

Дома у папы было уютно, не совсем правда украшено к Рождеству, но маленькая ёлка присутствовала в углу гостиной – искусственная, с парой гирлянд и простыми шарами, от которых веяло нормальностью, которой так не хватало в моей жизни. Я прошёл на кухню и сел за стол, осматривая всё вокруг: чистые поверхности, стопку посуды в сушилке, календарь на стене с отметками о работе – ничего лишнего, но и ничего кричащего о бедности.

Услышал шаги, как отец начал спускаться по лестнице: – Ты наверное голодный, – зашёл он на кухню и посмотрел на меня, – Совсем худой…

Отец открыл холодильник: – Так…

Я всё это время смотрел на него внимательно: ему было около 34 лет, но выглядел он старше – морщины вокруг глаз от бессонных ночей, короткие тёмные волосы с лёгкой проседью на висках, как будто развод с мамой и её выходки состарили его раньше времени. Он был среднего роста, крепкого телосложения – не атлет, но и не хиляк, в простой фланелевой рубашке в клетку, заправленной в джинсы, и потрёпанных кроссовках; не сильно богат, но и не беден – работал механиком в местном гараже, так что руки были в застарелых следах масла, а на полке стоял скромный набор инструментов, но в доме хватало еды, и мебель была добротной, без излишеств.

Накормив меня парой простых бутербродов с ветчиной и сыром – хлеб был свежим, с хрустящей корочкой, а начинка сочной, – я поднялся наверх, где меня ждала чистая кровать с заправленным одеялом. Я стянул с себя одежду, оставшись в трусах, и просто рухнул на матрас, который обволакивал тело, и я быстро погрузился в сон, полный обрывков кошмаров.

На утро я проснулся от того, что рядом со мной спал пёс – он свернулся калачиком у моих ног, как будто чувствовал моё состояние и пытался защитить от невидимой тени.

– Доброе утро, – я потрогал его ошейник, где висел жетон с гравировкой, прочитал: – Рокки, – собака залаяла звонко, как будто подтверждала своё имя, и лизнула мне руку.

Я посмотрел в окно – оно было заледеневшее, узоры инея покрывали стекло, как паутина, а за ним до сих пор шёл снег, укутывая Монпелье в белую пелену.

Встал с кровати и потянулся, состояние было таким, будто я выспался, но мозг старался блокировать ночное происшествие, запихивая воспоминания в дальний угол – те рваные раны, обрывки мышц, свисающие с рёбер, и коробка с сердцем.

Зайдя в ванную, я посмотрел на себя в зеркало: мои русые волосы торчали в разные стороны, синяки под глазами кричали о том, что я почти не сплю, а взгляд казался пустым, как у того, кто видел слишком много. Я проверил, есть ли горячая вода – потому что у нас дома это было редкостью, – и когда из крана полился кипяток, парящий в воздухе, я не раздумывая залез в ванну.

Наслаждался каждой каплей этого тепла, которое смывало не только грязь, но и липкий страх.

После душа я спустился вниз, на кухне вовсю шумела посуда – скрежет сковородки, шипение масла. Я вернулся как будто в далёкое детство, когда папа делал мне завтраки, ведь моя мать не умела готовить вообще, предпочитая бутылку еде.

– Садись, – указал он лопаткой в руках на стол, – Чай, сок, кофе?

– Чай.

Мы сели завтракать: в моей тарелке была яичница с беконом – желток растекался золотистой лужей, а бекон хрустел, пропитанный солью, – по центру стояли панкейки, политые сиропом. Всё было очень вкусно, я уплетал так, будто не ел годами, хотя, возможно, оно так и было – дома еда всегда была пресной, как и жизнь.

– Звонили из полиции, нас уже ждут.

Я кивнул головой, и утром на меня напало осознание, что её уже нет – что это был не сон и не муляж, а настоящий труп, разодранный в клочья, с дырой в груди, откуда вырвали сердце, оставив следы когтей или чего-то похуже. По мне скатилась слеза, я быстро вытер её, чтобы не показывать, что мне её жаль – несмотря на все побои и крики, она была матерью.

Мы собрались быстро – отец надел куртку, я схватил свою, и мы сели в его Ford Taurus, мотор заурчал неровно, а печка дула тёплым воздухом, отгоняя мороз с улиц. Дорога в участок заняла минут десять: снег хрустел под колёсами, улицы были пустыми, как после апокалипсиса, а в голове у меня снова зазвенел колокольчик – ближе, настойчивее, как будто предупреждал о новой беде. Мы припарковались у старого здания полиции – серого, с потрескавшейся штукатуркой и мигающими лампами над входом, где воздух пропах кофе и сигаретами.

Внутри нас встретил детектив – средних лет мужчина с усталым лицом, в помятом костюме и с блокнотом в руках. Он провёл нас в маленькую комнату для допросов: голые стены, стол с лампой, стулья, от которых веяло казёнщиной. Мы сели, отец рядом со мной, а детектив напротив.

– Кевин, расскажи ещё раз, что произошло, – начал он, голос ровный, но пронизанный подозрением, – Ты пришёл домой после… где ты был?

– У друзей, – буркнул я, уставившись в стол, где виднелись царапины, как шрамы. – Джейк и Эли. Мы просто болтали.

– Болтали? – он поднял бровь, записывая. – А пиво? Мы нашли бутылки в твоём рюкзаке, когда осматривали дом.

Отец напрягся рядом, но я пожал плечами: – Ну да, немного. Но это не важно. Я пришёл, дверь открыта, в гостиной… она лежала. С разорванной грудью, кровь везде, и коробка…

Детектив кивнул, перелистывая страницы: – Мы видели. Раны выглядят… необычно. Не нож, не пуля – как будто разорвано руками или… когтями. Похоже на то убийство пять лет назад, с Харперами. Ты знаешь Эмму Харпер? Она в твоей школе.

Я начал вспоминать, что как то ходил слух по школе, про нее: – Да, она часто что то бормочет себе под нос.

– Девочки не повезло, с таким столкнутся, – детектив откинулся на стуле. – Я вот к чему, те же детали: вырванные сердца, снежинки на лбу, подарки под ёлкой. Мы думаем, это может быть подражатель-убийца… или что-то похуже. Ты слышал какие-то звуки?

Я кивнул отрицательно, сердце заколотилось – не стал говорить, что якобы слышу какие-то звуки, посчитали бы странным: – Нет… сэр.

Детектив записал: – Ладно. Если вспомнишь ещё что-то – звони. А пока… будь осторожен, Кевин. Рождество близко, и если это цикл, как пять лет назад, то жертвы могут продолжиться.

Мы вышли из участка, воздух снаружи казался тяжелее, а снег падал гуще, но в ушах снова зазвенело – тихий, мелодичный звон колокольчиков, с зловещей ноткой, как эхо древнего зова из лесов Беннингтона.

Я повернулся туда, откуда шёл звук, – за деревом стоял чей-то красный силуэт, с его рук стекала кровь, капая на снег и оставляя алые пятна, а другой рукой он царапал дерево, оставляя глубокие борозды, словно когти каннибала. Сердце забилось в ушах, как барабан, а в груди шевельнулся холод – как предупреждение о грехе, который вот-вот перешагнёт черту.

– Кевин, – отозвал меня отец, и я резко повернулся к нему. – Давай отвезу домой и поеду на работу.

Я снова повернулся туда, где увидел кого-то вдалеке, но всё было спокойно, никого не было – белый снег так же кружил, укрывая следы, но мурашки пробежали по спине, а в воздухе повис запах меди, как от свежей раны. Я сглотнул ком в горле.

Доехав до дома, отец взял меня за руку: – Не открывай никому.

– Я не маленький и знаю все эти правила, – мой голос был ровный, но внутри всё кипело от смеси страха и злости.

– Знаю, просто… ладно. К вечеру буду, – я захлопнул дверь и пошёл к дому.

Побродив в доме немного, осматривая пустые комнаты, где эхо шагов отзывалось как в склепе, я застегнул куртку и направился к школе, чтобы увидеть Джейка и Эли. Под ногами хрустел снег, вокруг дома были украшены гирляндами и искусственными венками на дверях, но в окнах как будто везде пряталось зло, от которого у меня шли мурашки – тени шевелились за стёклами, словно кто-то наблюдал. Пока шёл до школы, я оборачивался и смотрел в каждый угол улиц, ожидая увидеть красный силуэт или услышать звон, который теперь казался ближе, настойчивее.

Дойдя до школы, я увидел Джейка, который курил, глядя куда-то в даль, но он заметил меня и выбросил сигарету, идя ко мне навстречу: – Чувак, ты как? – слухи в этом городе расходятся быстро, и уже каждый утром знал, что мою мать жестоко растерзали.

– Не понимаю, – зарылся в свою куртку, пытаясь спрятаться от холода и воспоминаний о рваной плоти. – Есть закурить?

Без слов друг достал пачку Marlboro Reds – типичных для таких, как мы, подростков в 2005-м, с их красной упаковкой, пропахшей табаком и бунтом, – я взял одну.

– Держи, – он достал из другого кармана Zippo и поджёг мне сигарету, пламя вспыхнуло ярко, отбрасывая тени на его лицо, а дым обжёг горло.

– Мы пытались прийти утром, но твой дом опечатан и там были копы, – от холода друг переминался с ноги на ногу, выдыхая пар, который клубился в воздухе, – Думали, куда ты мог пойти.

– Меня забрал отец, – я затягивался сигаретой, табак тлел красным огоньком.

– Ого, и как оно?

– Ну, у него хотя бы тепло и комфортно, нежели у меня дома, с лужами крови и ошмётками плоти, – я бросил бычок и потушил его кроссовком, вдавив в снег, где он зашипел, как умирающий.

– Там правда всё разорвано в клочья?

Я посмотрел в даль и просто помолчал, обрывки воспоминаний мельтешили перед глазами – рваная дыра в груди матери, торчащие рёбра, как сломанные ветки, и сердце с выжженной снежинкой на поверхности.

– Ладно, прости, – похлопал он меня по спине, – Эли прячется в женском туалете, сейчас её выцепим и можно сходить в закусочную, посидим, картошки пожрём.

Мы зашли внутрь закусочной – типичной американской дайнер в маленьком городке: потрёпанные виниловые сиденья, хромированные стойки с вращающимися стульями у барной стойки, где кофеварка булькала чёрным варевом; стены увешаны выцветшими плакатами с Coca-Cola и старыми фото местных героев, воздух пропитан запахом жира от фритюрницы, бургеров на гриле и дешёвого кофе, а за прилавком стояла официантка средних лет в фартуке, жующая жвачку и лениво протирающая стаканы; в углу стоял джукбокс, тихо бормочущий кантри, а на окнах – потрёпанные жалюзи, через которые пробивался серый свет зимнего дня. Колокольчик зазвенел над дверью, и я дёрнулся, как тот самый звук, эхом отозвавшийся в голове, – все, кто сидел в заведении, повернулись медленно и уставились на меня, кто-то начал шептаться: – Это сын Мэри… говорят, её разорвали, как в той истории с Харперами пять лет назад…