Читать онлайн Не учи меня препарировать бесплатно

Глава 1. Дурацкое исчезновение.

На столе оттаивал карандашный огрызок, медленно возвращая красный цвет. Вчера я пытался набросать давно заданную схему кроветворения человека и бросил на полдороге. Так случайно карандашик прилепился к начатой пельменной пачке и попал в морозильник, в сахарные объятия накопившейся «шубы».

Теперь я тупо смотрел на отпотевающие капельки и пытался стряхнуть собственное леденящее оцепенение.

Не получается.

Потому что Васька пропал – при обстоятельствах не более приятных, чем учебник анатомии.

А причём здесь анатомия?

Ах, да, на анатомии всё и произошло…

Думать о строении человеческого тела не хотелось. А о функциях? Я измерил свой голод и понял, что совершенно не хочу снова варить пельмени. Больше никогда от этого производителя ничего не возьму. Невкусно и непитательно. Забросил уже скособочившуюся пачку назад и только тогда спохватился. Где мои манеры?

Сейчас исправлюсь. Я Сева Горохов, студент-медик из клана «диких», то есть общежитский житель, да простит меня человек, придумавший слово «тавтология». Фамилия устраивает, попыток называть меня Горохом последнее время не так много, чтобы обращать на это внимание. Мама моя в девичестве была Огородниковой, а её сестра и вовсе соединила судьбу с дядей Морковкиным. Вращаясь все ранние годы в витаминных фамильных кругах, я выдумал себе девиз: «Я не овощ, я – тот ещё фрукт!» С таким боевым настроем подал документы на конкурс в солидный вуз моего первого в жизни большого города – и меня зачислили.

Повезло и с общежитием, потому что финансы родителей не слишком широко улыбались ценам на съём квартиры где-нибудь поближе к универу. Его сайт гордо называл стандартные комнаты пять на четыре «улучшенными номерами двухместного проживания», а остряки – «люксами двухместного сожительства». А само немолодое здание студенческой ночлежки – заезжим дурдомом, хотя там не было оргий, массовых драк, обязательного чата студсовета, общих собраний жильцов и прочих ненормальностей.

Зато нормальностей – хоть отбавляй. Вот и сейчас за дверью возник лёгкий шум, и невнятный голос проник сквозь тонкое полотно:

– Севка! Пожрать есть чего?

– Чайник с двумя тараканами, – ответил я не задумываясь. На нормальный вопрос – нормальный ответ, призывающий соискателя двигать куда-нибудь дальше.

Тот так и сделал. А я снова перевёл взгляд на стол. Карандаш теперь совсем оттаял, и оттого почему-то стал дико раздражать. Я схватил его и швырнул куда попало. Получилось – прямиком на Васькину кровать, не слишком аккуратно застеленную и пустующую со вчерашнего дня.

Потому что Васька Найдёнов, мой друг и постоянный сосед по комнате, вчера и пропал, буквально испарился. И ведь понимаю, что надо с этим что-то делать – но что? На собственные мозги и должную скорость их шевеления надежды маловато. Тут явно требуются когнитивные способности на порядок выше.

– Ты всё ещё досматриваешь?

Есть бог на свете! Точнее, ангел в женском обличье, визита которого я подсознательно ждал – и дождался. Не знаю, все ли ангелы игнорируют ритуальные шаблоны в общении, но моя невероятная подруга Малина Балабкина всегда делает так. Сейчас сразу намекает на мой вид грезящего наяву отшельника. Никогда не скажет: «доброе утро» или «привет», а вечно заменит фразой, соответствующей её пониманию текущего момента. И никто не осмеливается считать её невоспитанной. Она вне подобных стандартных определений из области этикета. И вообще разного рода стандартов.

Что раньше, что сейчас невозможно понять, каким бризом, мистралем или самумом занесло одухотворённую филологиню в логово законченных либо прикидывающихся законченными циников – будущих светил медицины. Но Малина с самого начала учёбы как вселилась в наш бедлам, так и продолжала тут царствовать. Не буквально, понятно. Но знаменитость она глобальная, другой такой в универе нет.

Раз уж речь коснулась университета, требуется указать на одну важную особенность. Учебных корпусов у нас много, они прилично разбросаны, зато святилище последователей Гиппократа расположено на редкость удобно, близко к центру, и вообще клёвое. Лишь одно омрачает суровые будни белохалатников – слишком тесное соседство с филологическим факультетом. С незапамятных времён беспардонные гуманитарии вцепились мёртвой хваткой в лакомое здание, отъели на свои никчёмные аудитории и лекционный зал целых полтора этажа. Оба медицинских декана беспрестанно строчили кляузы на конкурента ректору, доказывая бессмысленность сосуществования двух столь разных направлений высшего образования на жалких семидесяти тысячах квадратов. Ректор писульки читал и спокойно выкидывал. Студенты, в отличие от преподавательского состава, хоть и не братались, но относились к филологической инвазии ровно, без надрыва.

Словесники, к слову, не имели своего общежития, и отдельных счастливчиков из числа самых красноречивых раскидывали кукушатами куда придётся. В основном они футболились в недавно отстроенный кампус у чёрта на куличках, из-за чего им приходилось пилить оттуда на занятия часа полтора. Только Малина попала в элитные условия – наша общага в двух шагах от образовательного процесса.

– Рассказывай снова и максимально подробно, – велела упомянутая особа, усаживаясь в кресло чудовищной ширины – гордость двухместного интерьера.

Кресло тоже живо напомнило о Ваське. Как-то по осени он съездил на дачу к бабушке очередной своей пассии. Там привычный к сельскому труду Найдёнов лихо наколол поленницу дров и даже поправил съехавший водосток. За что был вознаграждён старушкиным благословением и расспросами о студенческом житье-бытье. С благословением бабуля сильно промахнулась, так как Васька вовсе не собирается в ближайшие годы устраивать другой быт, семейный. Зато итогом душевных разговоров последовало предложение взять награду материального плана.

Хорошо помню, как в восемь рук, восемь ног и четыре рта пробивали путь этому чудовищу. Рукастый Васька хотел сгоряча даже разобрать монаршее креслице, чтоб потом, возможно, никогда уже не собрать обратно. Однако вовремя произнесённый кем-то очередной шедевр из словаря неформальной лексики помог, и чудовище оказалось в комнате, где заняло законную тронную позицию. На следующее утро Васька, правда, спросонья навернулся через этот трон и больно ушибся. Но потом привык.

Приходя к нам в комнату, Малина с тех пор неизменно занимала престол и оттуда отдавала королевские распоряжения.

– Так я вроде и так уже…

– Снова. С мельчайшими деталями. Всё, что можешь вспомнить.

А что рассказывать? Пришли гурьбой на занятие по анатомии. Той, которую принято называть топографической, а переделывать в похожее название. Покидали сумки и рюкзачки, но рассаживаться не спешили, гадали, кто из преподов сегодня явится. Они зачем-то стали бессистемно чередоваться и тем самым вызывать разброд и шатание в наших головах из-за принципиально разных подходов. У крайне неприятного типа с фамилией Дечули манера держать всю группу на ногах вокруг «препарата» в сочетании с неожиданными индивидуальными заданиями. Есть от чего напрячься, а то и взорваться мозгу. Поэтому в ожидании сегодняшней судьбы мы стояли наизготовку и вяло переговаривались. О чём – убей, не помню. Кажется, модница Вика Марфушкина хвасталась фотками в новом образе. Но ситуация не располагала, и она быстро заткнулась.

Потом зашёл Дечули, как всегда, пакостно бодрый и готовый гнобить всех подряд. Капризное колесо судьбы повернулось, знаменуя всяческие лишения в течение двух ближайших академических часов. Мы покорно приняли геморройную судьбу, ответили на подозрительно любезное приветствие и двинулись к полноразмерному «препарату». Уж не знаю, какой эвфемизм лучше применить к постоянному объекту изучения на самом нелюбимом мною предмете. Ведь я не собираюсь становиться хирургом, хочу быть банальным участковым терапевтом, этаким земским доктором. Кудесники скальпеля и электроножа, надеюсь, не обидятся на моё отсутствие в их рядах.

Дальше мы с полчаса толпились возле… наглядного пособия. Тыкали в него пинцетами, постоянно промахиваясь и вызывая едкие насмешки преподавателя. Потом…

– А кто где стоял?

Да разве я вспомню? Мы ведь перемещались туда-сюда. Дечули выбирает очередную жертву, а той надо дотянуться до требуемого места на дистанции вытянутой руки. Мельтешение халатов, лиц и затылков над ними – сплошной хаос в воображении. И зачем теребить память? Пока мы так стояли – Васька был с нами, это точно. Один раз я его подтолкнул, другой раз – он меня. Вокруг препода – небольшая зона отчуждения. Я постоянно отстранялся от Марфушкиной – терпеть не могу её духи. От Пашки Толмачёва несёт табачищем – тоже сторонюсь, перехожу, немного сдвигая отвечающую старосту.

– Какие-нибудь странные, необычные фразы, взгляды?

Ничего такого не было. Марфушкина прошипела пару ласковых не латинских терминов, когда ей кто-то наступил на дорогую туфлю. Клянусь, не я. Мне тоже ногу разок отдавили. Но это настолько обычный сценарий во время плясок под предводительством Дечули, что не стоит и упоминать.

А вот дальше наступил самый интригующий момент. Во-первых, в коридоре прямо за дверью обстоятельно громыхнуло, так что взоры обратились в ту сторону. В двери появилась неизвестная девица, ойкнула и исчезла. Но мне запомнилось выражение её лица: напряжённое, если не сказать – озлобленное. И резкий хлопок закрытия.

Во-вторых, распорядитель плясок, возмущённый нарушением дисциплины, задумал новую казнь египетскую. Он велел старосте пройти в лаборантский закуток и принести оттуда приготовленную для экзекуции руку. Предполагалось подвергнуть экзекуции кого-нибудь из нас, живых и грешащих слабыми знаниями студентов, а не отпиленную конечность.

– Бондарева сразу кинулась исполнять?

Староста Светка Бондарева – идеальная студентка, символ дисциплины и исполнительности. Малина называет её Овчаркой. И правда, Светка часто напоминает активную служебную собаку. Умная девица, развитая, с сильным характером – но не чурающаяся служить, слепо выполняя приказы.

– Ну как сразу. Дёрнулась было, а потом решительно так говорит: «Найдёнов, иди за мной, поможешь». Палач (это так иногда мы Дечули называем) не возражал, вот Васька и поплёлся следом. Всё лучше, чем лишних пять минут кружком стоять.

– А потом? – Малина вытянула длинные ноги и в задумчивости слегка ими покачивала.

Потом вроде гонцы вернулись, хоть и не быстро. Светка водрузила серо-бурую конечность на подкатную тележку, и все сбились в ещё более плотную кучу. Дечули задал три-четыре вопроса, одарил отвечающих (мне тоже досталось) неудовлетворительными оценками, а дальше наступило время перерыва. Весьма уважающий вредную привычку Палач свято выдерживал паузу в пытках, спешно удаляясь в курительное помещение. Но тут ему пришлось придержать коней.

Дело в том, что я обернулся и нигде не обнаружил любезного дружка, дыхание которого, как мне казалось, до этого ощущал на своей макушке.

– Слушайте! А Вася-то где?

Это вырвалось непроизвольно, получилось неприлично громко. Дечули остановился, покрутил сигарету в тонких пальчиках, не подходящих заплечных дел мастеру, и осведомился:

– Получается, Найдёнов покинул занятие без разрешения? Я сообщу о нарушении в деканат. Передайте вашему товарищу, что при его безобразной успеваемости стипендии ему не видать. И вообще я могу поставить вопрос об отчислении.

Больше Палач задерживаться не стал. Мы высыпали в коридор, но там никого не было.

– А сумка его здесь? – спросила староста. Она быстро соображает. Но вопрос без толку. Васька на занятие с утра торбу не взял, так прибежал, прямо в халате. А телефон в кармане.

Мы с инициативной Светкой вернулись в аудиторию. Я дважды набрал Васькин номер. Что за дела? «Телефон абонента выключен или находится вне зоны обслуживания».

Что-то мне стало сразу не по себе. Вдобавок я не завтракал, а воздух в анатомке мало способствует хорошему самочувствию. Сейчас бы на улицу, кофе и пару пирожков, а лучше – беляшиков. Вместо этого я зачем-то приблизился к лаборантской комнатушке, за которой шёл коридор-переход со спуском в хранилище, и наглухо закрывающаяся дверь впереди по курсу. Вела она наружу, на участок хоздвора с мусорными баками и служебным въездом. Бывать там мне не приходилось, но представление имелось.

Щёлкнули замки, и знакомый мне кафедральный лаборант Лёха Басалаев важно повёл к цели двух хилых, но жилистых алкашей-санитаров. Они влачили носилки, груженные большим чёрным полиэтиленом на молнии – несомненно, свежий будущий экспонат.

– Лёха, привет! – выдавил я, стараясь пореже дышать. За лаборантской запахи уже демонстрируют красный сигнал семафора, и как к этому можно привыкнуть, я не имел ни малейшего представления. Басалаев точно имел. – Тут один из наших, Васька, недавно ходил, а теперь его нигде нет. Будь другом, глянь, может, он в хранилище спустился и там где-нибудь временно окочурился?

Лаборант небрежно кивнул. Он вообще всегда важный, хотя всем известно, что Лёха подавал документы на поступление уже раз шесть или семь, но безуспешно. Страна за эти годы, возможно, потеряла выдающегося патологоанатома или судебного медика, но зато Басалаев неизменно трудился на анатомической кафедре и стал на этом поприще настоящим профи.

Спустя полминутки Лёха крикнул:

– Живых тут нет! Да мне их и не надо. И ты отсюда выметайся, мне делом надо заниматься. Сейчас Деч придёт, ему всегда всё не так.

Деч, то есть Дечули, промурыжил группу положенное время и отпустил. Васька не появился. Его телефон в сети тоже не засветился. Я написал кучу вопросительных знаков в мессенджер, но они ожидаемо не были приняты абонентом.

Прошли сутки. Сегодня благостный студенческий выходной. Ночь, продлённую до одиннадцати утра, я проспал довольно спокойно, но с подъёмом головы душевная грызня вспыхнула как бензовоз. Ещё вечером я поделился с Малиной своими опасениями. Мол, что-то случилось, друг пропал и не оставил прощальной записки. Шутки шутками, но основания были. Раньше, внезапно исчезая и не ночуя в общежитии, Найдёнов всегда отзванивался или хотя бы набирал пару приветов-смайликов в сообщении.

Слегка температурящая Балабкина не имела желания разговаривать в поздний час. Но выслушала, не задавая вопросов, и выгнала. Утро вечера мудреней. Зато сейчас пришла в полной боевой готовности.

Настало время рассказать подробнее о моей замечательной филологической подруге. Вот сейчас я могу сколько угодно смотреть на неё. Нет, не с надеждой, но, скажем, с нежностью. С такой же, как когда-то вслух называл её Ягодкой. И теперь ничего удивительного, если ласковая ботаника где-нибудь да прорвётся на страницы моего повествования.

Только на гляделки Ягодка не купится. Кремень! Будто ничего никогда не было. А ведь было!

Своим примечательным именем Малина, судя по её скупым рассказам, обязана родительской фазенде соток этак в двадцать. Я её представлял сплошной малиновой плантацией с одуряющими ароматами и вечным жужжанием перепончатокрылых. Девочку заботливые родители, естественно, нашли среди усыпанных ягодами кустов, оттого в их честь и назвали. Далее до самого поступления в универ жизнь её протекала в малине. А сейчас количество поставляемого голодающей студентке варенья неопровержимо свидетельствовало, что дела на плантации в полном порядке.

Варенье ли оказалось мощнейшим катализатором, или случилось что-то ещё – но случилось. Ещё на первом курсе, в самом начале. Малознакомая девушка, поселившаяся в одной из соседних комнат, тащила по коридору тяжёлую сумку. А я в это время стоял там и чесал грудь, размышляя, куда податься на перекус. Джентльменская и пищевая мотивации заставили меня продемонстрировать силушку богатырскую и помочь дотащить груз этого самого варенья. В благодарность я был тут же приглашён и вдоволь посмаковал изумительное угощение.

Тут-то на нас и свалился увесистый роман. Свалился прямо с ненадёжных небес, пробив крышу и пару перекрытий. Амур не виноват. Он хотя бы целится. Скорей всего, попивая душистый чай в ещё не прибранной толком комнате, мы сидели слишком близко. Оттого по голове досталось обоим. Оглушило сильно, до состояния контузии, до недопонимания, что вообще происходит.

Так мы прожили почти как единое мало соображающее целое месяца три, умудряясь выходить на занятия и лекции. О нашем романе знали все. Хорошо, пальцами не показывали. Я даже учился неплохо, крепким середнячком. А Малина вообще прославилась, но об этом позже.

Если бы раны никогда не заживали, нам всё-таки вполне грозило пике с неизбежной катастрофой в виде вылета из университета и даже возможной свадьбы. Не знаю, как вторая сторона, а я был вроде не против. Перспектива жизни-малины заманчива.

Но контузии и сотрясения мозга нередко проходят, излечиваются. Постепенно пришло осознание, что мы до предела истощили друг друга, что ненасытное обожание вредно и разрушительно. У нас ведь не было предшествующего опыта, учащего разумному дозированию.

Получился тактический манёвр, что мы остались друзьями, но перестали быть парой. Словно супруги, прожившие в одном пространстве много лет. Вроде нормально всё. Ни намёков, ни ненужных воспоминаний. Роман рассыпался в прах и провалился в тартарары. Живём, учимся, общаемся без лишних голубиных эмоций. Даже варенье больше не действует. Но зато у меня на личном фронте с тех пор никого нет. У Малины – тоже. Может, мы однолюбы? Или какие-нибудь коротколюбы? Полюбили немного – и хватит.

А Васька Найдёнов – мой антипод. Я – правовращающий изомер из химии. Васька – вращающий налево. В том плане, что ходок «налево». Вообще-то он не женат, но, имея относительно постоянных подруг, умудряется им не менее постоянно изменять. Оттого жизнь у Найдёнова насыщенная, полная приключений, пощёчин и напряжённых игр в прятки.

Но я его не осуждаю. Он малый нормальный, не жмот, отзывчивый, дружить умеет. Да и не виноват, что уродился магнитным красавчиком, к которому женский пол липнет и липнет. Не все, конечно. Но стоит Ваське кому просто подмигнуть – активный шаг навстречу обеспечен чуть ли не в половине случаев.

Отсюда первейшее предположение – что Найдёнов срочно сбежал от очередной неприятности с какой-нибудь чересчур импульсивной девицей и будет какое-то время шифроваться. А телефон выключил, чтоб случайно не вычислили каким-нибудь хитрым способом. Мало ли сейчас слишком образованных блондинок и брюнеток, начитавшихся лайфхаков обо всём на свете!

Сомнения не беспочвенны. Ещё в конце первого курса в общежитие драконихой ворвалась некая Алиса и устроила переполох. Я эту Алису на всю жизнь запомнил, потому что она грохнула оземь мой ноут (чудом он остался жив) и разбила казённое зеркало. Найдёнов позорно бегал от неё по всем этажам под всеобщее веселье, пока не вернулся в комнату. Кажется, он готов был прыгнуть в окно хоть с пятого, но ангел его спас. Алиса в наклонной стойке бежала по коридору и врезалась Малине в живот. Взращённая на натуральной пище Балабкина сдюжила, поймала буянку за шиворот, сказала ей несколько слов и утащила к себе. Наступила бескрайняя и невероятно благостная тишина. Злые языки потом напевали, что Алису разрезали и растворили в знаменитом варенье. Глупости! Я сам видел, как утихомиренная дракониха прошла к лифту и больше в Васькиной (и моей, к счастью) жизни не появлялась.

– Ты уверен, что у Найдёнова в последнее время не было серьёзных проблем с конкубинами?

– С постоянными фаворитками? – уточнил я. Мне и дальше придётся комментировать некоторые словечки чрезвычайно подкованной подруги. А их у неё легион. – Нет, если что очень плохо, Васька обычно делится. Хотя… кто в таких делах даст гарантии?

– Не удалось узнать, что за девица заглядывала во время занятия? Ты сказал, она выглядела неврастенично?

– Она быстро скрылась, трудно сказать. Но лицо незнакомое, раньше не встречал. Бесформенная. В смысле – халата на ней не было.

– Придётся выяснить, кто она и зачем приходила.

– Что делать-то будем? – Наступило время задать многострадальный вопрос. – В полицию обращаться? Матери сообщать?

– Матери хорошо бы. А ты её номер знаешь?

В том-то и загвоздка. Нет у меня номеров Васькиной родни. В гости я к нему не ездил на каникулах, да Найдёнов и не приглашал. Мне вообще казалось, что он стесняется. Небогато там живут. Мать одна, отца нет давно. Село небольшое, хотя под боком у города-райцентра. Дом свой, забот полон рот. Какие гости, самим бы прокормиться!

На самом деле я тоже не в метрополиях вырос. Разве что мой родной населённый пункт побольше Васькиного райцентра будет. И квартира вполне городская, со всеми удобствами и неудобствами в виде шумных соседей. Ну и что? Чего меня стесняться? Но вольному – воля. Зато теперь, сколько ни пялься в собственный смартфон, нужный номер среди контактов не проклёвывается.

– Мне Бондарева недавно звонила, спрашивала, не появился ли пропащий. Если Найдёнов так и не объявится, она сама завтра в деканат сообщит, с занятий отпросится и заявление в полицию подаст. Ей декан справку какую-то может дать и сведения из личного дела.

– Да, Овчарка в своей служебной стихии, – задумчиво протянула Малина.

– За что ты её так не любишь? – осторожно спросил я. – Ей-то сподручнее с официальными органами контактировать. Она приметы толково расскажет. И обстоятельства пропажи – свидетель как-никак.

– Не люблю? Не сказала бы. Но она пару раз высказалась обо мне публично с крайним негативом. Балабкина – разрушительница дисциплинарных устоев в университете, каково? Конечно, я не могу испытывать к ней приязнь. Бондарева – натура сильная, но у таких, с виду правильных до тошноты, часто бывают жуткие скелеты в шкафу. Свидетель, говоришь? А тебя ничто в этом свидетеле не смущает?

– Не знаю. А что?

– Вспомни, несмышлёныш, – мягко кольнула Ягодка. – Старосте поручили конкретное дело. Она позвала с собой Найдёнова, но, как ты сказал, принесла культю и положила её на место сама, без посторонней помощи. Зачем ей Васька понадобился? Для моральной поддержки?

– Ага, – рассмеялся я. – Может, она побоялась близко к такому количеству неживых подходить?

– Кто? Овчарка? – Малина забавно подняла брови. – Не смеши меня.

Теперь я задумался. И правда – зачем? Светка всегда жутко самостоятельная, деловая колбаса, ей сателлиты обычно не требуются.

– Вот! – Причина вроде нашлась. – Возможно, Бондарева посчитала ниже своего достоинства таскаться с какой-то рукой, но приказ-то дали ей! Она вначале Ваську решила запрячь, а потом одумалась. Вдруг Деч её обвинит в… отлынивании от обязанностей?

– Возможно, – нехотя согласилась Малина. – Но Бондарева у меня первая под подозрением. Надо попробовать её осторожно допросить. Только она – крепкий орешек. И выходной сегодня некстати совсем.

Я немедленно обрадовался, даже подскочил:

– Допрашивать? Значит, ты в деле? Будем заниматься своим расследованием?

– Мы уже им занимаемся – разве ты не понял? Лучше напрягись и припомни: Найдёнов был там, возле столика, когда руку уже принесли?

– Был, – уверенно ответил я. – Его Яна Громыко видела, я её специально спрашивал. Она ещё буркнула тихо: «Не пихайся, Найдёнов». Я точно помню.

– Громыко тоже будем допрашивать.

Придётся сделать большое отступление, чтобы объяснить, почему меня так обрадовало согласие Ягодки выступить в роли главного следователя.

Возвеличение первокурсницы Балабкиной началось хмурым октябрьским днём, после одной из вводных лекций профессора Якоба Цейхгауза. Не берусь точно сказать, какой именно предмет читал уважаемый учёный зубр в золотых очках. Я до сих пор путаюсь в философии, филологии, лингвистике, семантике и прочей романтике. Для меня это тёмный лес и вообще одно и то же, только на разные лады. Вот Малина, напротив, неплохо разбирается в медицинских премудростях, иногда листает мои бумажные учебники и скачивает электронные. Любит осваивать новое. Но в тот день она оказалась сильно раздражена, подошла к своей старосте и ошарашила заявлением, что не станет посещать «эти гадкие лекции». Повернулась – и почти столкнулась с Цейхгаузом, который зачем-то к старосте тоже приблизился и всё слышал.

Немедленного скандала не было, но поджигательницу крамолы со следующей пары потащили прямиком к декану филологического, крупному седовласому волхву по кличке Камамбер.

Этому чародею гуманитарных наук ещё не приходилось пересекаться с Балабкиной, и они посмотрели друг на друга с интересом. В державно обширном кабинете они были вдвоём, если не считать застывшей в углу секретарши, Куклы Номер два. Будь та внимательнее, история бы не получила такой всемирной огласки.

Куклу Камамберу навязал ректор, и до него мы ещё доберёмся. Сам ректор обладал Куклой Номер один, за глаза окрещённой Барби. Вторую Куклу, менее яркую, но такую же гордую и неприступную, филологи называли Бетти. Я в игрушечных куклах не разбираюсь, но, по-моему, так именуют серийных штампованных красавиц, принёсших много денег находчивым производителям.

Камамбер, не обращая внимания на Бетти, долго разглядывал Малину и молчал. Студентка – тоже, давая понять, что инициатива речевого контакта принадлежит вызвавшей на разговор стороне.

Декан, человек невероятной в наши хамские времена и к тому же потомственной интеллигентности, явно не знал, с чего начать. Я его в чём-то понимаю. В подёрнутые уже дымкой десятилетий времена, едва став аспирантом, он сразу прослыл чудаком. Кому в голову может прийти, накрывая поляну для разношёрстного кафедрального коллектива, выставить в качестве угощения исключительно деликатесный сыр и сухое белое «Шардоне»? Так он и стал Камамбером, а вовсе не Александром Тислицким. Надо сказать, что чудаку прозвище очень понравилось, он его принял и только посмеивался, подслушав, как его в очередной раз таким образом честят студенты.

– Не могу передать, до какой степени вы обидели моего коллегу. Вам, как будущему филологу, должно быть прекрасно известно, насколько неосторожное и неточное слово может ранить человека, а порой даже уничтожить его. Помните это. Мне трудно понять, как вообще мог возникнуть подобный инцидент. Возможно, вы хотели сказать, что лекции… скучные?

– Я сказала именно то, что хотела, – немедленно отчеканила Малина. – Смею надеяться, что я хорошо представляю и дефиниции, и значения конкретных слов.

Тут Камамбера прорвало. Он занялся непривычным для себя делом – попытался отчитать студентку-смутьянку. А попутно задавить своим немалым интеллектом. Только декан явно промахнулся с намерением. Ему бы просто быстренько озвучить какую-нибудь кару или действенную угрозу, выпроводить Балабкину и больше с ней не встречаться. Но Камамбер полез на рожон, не зная ещё, что не на ту напал.

Бетти заслушалась, потеряла контроль над входом, где появились три сокурсницы Малины, желающие получить разрешение на пересдачу задолженностей. Все они потом взахлёб рассказывали, какие молнии вспыхивали от столкновения неведомых им научных терминов и определений в следующие четверть часа. Деканат буквально наэлектризовался, пропитался энергией флексий, окказионализмов и бог знает чего ещё. Стены сотрясались, не зная, куда девать избыток дерзновенных запредельных эманаций. Но оппоненты, поочерёдно пронзающие друг друга мастерски сочинёнными словами, оказались не равны. Малина явно побеждала, и ближе к концу стала держать противника в состоянии перманентного нокдауна.

За неимением секундантов Камамбер сам выбросил белое полотенце. Он замолчал, прикрыл на минуту лицо ладонью, а потом негромко спросил:

– Да, вижу, в чём-то вам можно верить. Но тогда, может быть, вы объясните диагноз, который поставили лекциям господина Цейхгауза?

– Я могу, конечно. Но лучше не сейчас. Скажите, вы сами как давно посещали, хотя бы из любопытства, выступления своего коллеги?

– Ну…

– Я так и думала, – печально вздохнула непокорная Балабкина. – А вы сходите, не пожалеете. Тогда и я приду.

И – свершилось! На следующий сольный концерт Цейхгауза Малина явилась, как ни в чём не бывало, а следом заплыл Камамбер и демонстративно уселся рядом с ней. Профессор на сцене заметно смутился, покашлял, сверкая золотыми очками, но постарался выдержать испытание как мог.

Говорят, потом Якоб и Камамбер имели длиннющую приватную и, судя по всему, весьма откровенную беседу. Малина мне потом как-то нехотя, но сказала, что декан угадал примерную последовательность формулировки диагноза. Лекции Цейхгауза были не просто скучными. Он застрял где-то в столпах учений шестидесятых-семидесятых годов прошлого века, не освещая их современных альтернатив. А ещё с годами маститый профессор напрочь забыл о риторике. Постоянно скатывался в невнятный бубнёж – без ярких примеров и выразительных фигур речи.

– Представляешь, Тислицкий сам вывел слово, которое мне хотелось сказать, а я только подтвердила. Видишь ли, когда материал подаётся скучно, невнятно, будучи устаревшим, а значит, заведомо вредным, у меня сработала ассоциация – «протухший». Но староста меня явно не поняла бы, оттого я выбрала другое слово. Сказала, что лекции гадкие.

После этой скандальной истории Цейхгауз не захотел оставаться гадким утёнком. Он подтянулся, встряхнулся, живо прокачал себя по библиотекам и многим Интернет-ресурсам. Малина стала посещать его лекции и даже кое-что там записывать. По первости однокурсники ещё дивились, когда профессор, закончив вещать, громко осведомлялся у госпожи Балабкиной, довольна ли она сегодняшним докладом. Когда госпожа благосклонно кивала, красные, хоть и немного пожухшие розы неизменно вспыхивали под золотыми очками. Если одобрения вдруг не случалось, Цейхгауз сильно озадачивался, подсаживался к придирчивой студентке, и они подолгу тихонько обсуждали, что вышло не так.

Столь эксцентричная ситуация обеспечила Малине широкую известность, а Камамбер её только подогревал. Кто-то слышал, как декан с ликующим видом разрисовывал другим преподам Балабкину, называя её самородком, способным в перспективе перевернуть всю современную филологию и смежные дисциплины.

Как по мне – она и сейчас их, если не переворачивала, то ощутимо сотрясала, выдавая порой такие словечки, что ум за разум заходит. Некоторые из них весьма заразны, и я изо всех сил, рассказывая эту историю, постараюсь наложить табу и не впускать их в текст. Только не думайте, что это жаргон или изощрённая скабрезность. Частенько вполне обычные слова, но они применены так тонко и в таком качестве, что иной недалёкий гражданин облысеет, пока до него дойдёт истинный смысл.

И Камамбер был тысячу раз прав, утверждая, что одним словом можно уничтожить человека. На закате малинных отношений я испытал это на своей шкуре. Мы уже стали отчуждаться, а мне это не нравилось. Хотелось, хоть и немного вяло, но выяснить, что стало не так. Тогда я очень вежливо (была половина первого ночи) постучался к Малине и вошёл. Она посмотрела на меня, выслушала пару вводных фраз и немедленно выгнала.

Разумеется, назавтра я подкараулил её на лестнице с интенсивным движением любопытных студенческих голов, твёрдо решив узнать, почему меня не захотели слушать. Так сказать, герой романа оскорблён в лучших чувствах. Малина, балансируя между двух ступенек, гордо ответила, что не пожелала общаться из-за того, что я был, по её мнению, «неоправданно весел». Получилось у неё несколько громче, чем надо, а любопытствующая масса, и так неравнодушная к частной жизни кумиров, немедленно подхватила жареную новость и разнесла её по всему университету.

До ректора весть дошла в виде, должным образом искажённом. По всему выходило, что я в ночное время появился в общежитии в безобразном виде и собирался устроить пьяный дебош. Да, я действительно был в мажорной тональности. Встретил в городе приятеля, бывшего одноклассника. Мы с ним долго гуляли, а потом, вспоминая то-сё, проторчали допоздна в ресторанчике. Конечно, выпили, но всего по бокалу лёгкого пива. Зато настроение из-за встречи, известий об общих знакомых, смешков о былом стало лёгким, воздушным, трын-трава! Мне хотелось прижать к себе Ягодку и просто сказать, как я рад её видеть, и как я её, кажется, люблю.

А не вышло. Мы не совпали. Малина находилась в философском сплине, к тому же немного сонном. Позже она слегка смущённо пояснила, что на тот момент для неё всё моё веселье было неуместным, и не могло оправдать попытку ночного визита.

Как бы то ни было, но я получил вызов к ректору. Вот так сразу, минуя низшие инстанции. Пахло дымом костра, разложенного для аутодафе.

В приёмной сидела Малина, хотя её, как мне передали, никто не вызывал. Но попытку подойти она пресекла одним взглядом. Я обратился тогда к Кукле Барби, секретарше Сивого, а та велела посидеть и обождать. У начальства в кабинете посетитель.

Сидел и ждал. Кукла магнитом притягивала взгляд, так что пришлось прикрыть глаза в ожидании крупного нагоняя.

Ректор Сивый, фамилию которого я, безусловно, видел на стенде или на сайте универа, но так и не запомнил, был большой оригинал. Я совсем не понимал происхождения его клички. У него лысина на всю голову, и руки какие-то беспокойные, но с точными движениями. Непостижимая помесь хирурга и дирижёра. Руки я запомнил, когда Сивый толкал напутствие на грандиозной сходке по поводу зачисления. Речь получилась ничего – толковая, эмоциональная. А главное – краткая.

Мерином Сивого никто не звал, а при подходящем случае сравнивали совсем с другим животным, для коего определение «сивый» явно не предназначалось. А вообще мужик он, кажется, неплохой. Как-то Лёха Басалаев, проживающий в нашем общежитии и кайфующий в индивидуальном номере, много чего порассказал. Лёху тогда на чей-то день рождения пригласили, накормили-напоили, вот он и расслабился.

Самой яркой отличительной чертой Сивого была неизменная тяга к Куклам. Как хотелось бы сказать – к прекрасному! Возможно, так оно и было. Возможно, бывший хирург, навидавшийся крови, скучал по её ярким краскам и страдал редким расстройством – хроматофилией.

Покоряясь странной тяге, каждый год ректор в определённое время расставался с действующими Куклами и вербовал двух новых. Процедура была отработана. Не прошедшие по баллам абитуриентки скопом приглашались на собеседование с целью получения временной работы в университете. В качестве заманухи, понятно, обещание каких-нибудь преференций для поступления на следующий год. Практика довольно обычная.

Сивый обязательно являлся на смотрины и медленно обходил ряды смешливых девичьих лиц. Надо сказать, художественное чутьё ректора оставалось безукоризненным. Он всегда находил двух самых ярких прелестниц, очень хорошо накрашенных. Действительно хорошо, искусно, умело, броско. Так, что порой сначала удивишься, а потом с трудом отрываешь взгляд. Никакой безвкусицы, излишеств, дикостей в стиле неформалов. Ни передутых губ, ни метровых наклеек на ресницах. Чистая гармония, господа!

Самую яркую жар-птицу Сивый забирал в свою приёмную, и она становилась очередной Барби. Куклу Номер два всегда дарил Камамберу, из чего можно заключить, что старые чудаки состояли в приятельских отношениях. И Лёха чётко дал понять, что никаким интимом Куклы никогда не занимались, а истово выполняли прямые секретарские обязанности. Думаю, Басалаеву верить можно.

Наверное, Сивый мог бы уставить свой кабинет коллекцией симпатичных матрёшек любых размеров. Но живые говорящие Куклы удовлетворяли причудливый вкус ректора гораздо лучше. Он чувствовал себя хорошо, в своей тарелке. Посещая Камамбера, он наверняка тоже окунался в привычную успокаивающую обстановку. А может, втайне подтрунивал над приятелем: «А моя-то Кукла краше!»

Что думал по этому поводу Камамбер, трудно сказать. Привык, наверное. Раз сам чудак, чудачества других можно простить.

Зато по окончании службы Барби и Бетти действительно поступали учиться. А что ещё удивительнее – в этом качестве они переставали быть Куклами. Перед расставанием Сивый и Камамбер сажали Кукол за стол, пили чай с печеньем и что-то по-отечески внушали. И те преспокойно расставались со своей обычной боевой раскраской, растворялись неузнанными в общей студенческой массе.

Лёха посмеялся над ещё одним функционалом Кукол. Мол, не раз бывало, что явившийся к ректору крупный начальник или рядовой жалобщик, увидев в приёмной Барби, моментально терял цель визита. Оттого не очень связно разговаривал с Сивым, отнимая у того не более пяти минут, и уходил ни с чем. Я, конечно, продолжал помнить, что меня могут вот-вот обвинить в хулиганстве, несовместимом со званием российского студента. Но обстановка с раскрашенной секретаршей создавала некую ирреальность, постепенно зарождала нездоровый пофигизм. Выгонят – ну и что? Не пропаду.

Дверь в преисподнюю открылась, и оттуда выплыл важный Камамбер. Он весело подмигнул Барби, глянул на нас с Малиной чудаковато-грозно и удалился, мыча под нос неизвестный мотивчик.

– Горохов, войдите! – возвестила Барби. Малина тоже намылилась было, но Кукла заслонила вход своим роскошным телом. – Велено пройти одному.

Чтобы долго не продолжать – порка оказалась минимальной. Я едва успел присесть.

– Значит, так, Горохов, – сделал дирижёрский жест Сивый. – На ваше счастье, инцидент исчерпан. Камамбер… хм, Александр Ильич объяснил мне всё в деталях, что у вас там на самом деле могло произойти.

Ректор качнул лысой макушкой и улыбнулся на свою оговорку. Я сделал вид, что ничего такого не расслышал.

– Послушай, Горохов. – Ректор внезапно перешёл на «ты». – Вы там с Балабкиной… поаккуратнее как-нибудь. Я всё понимаю, дело молодое, но не забывайте, что привлекаете к себе повышенное внимание. Если Балабкина – персона в определённом смысле неприкосновенная, то у тебя подобных привилегий нет, и не будет. Успеваемость средняя, общественной работы не ведёшь, а надо бы как следует держаться за стипендию и место в общежитии. Так?

– Так, – машинально подтвердил я.

– Ну, вот и славно, – почему-то обрадовался Сивый. – Только поговори обязательно по душам со своей подругой. Она… особенная. Но пусть будет на людях… попроще, что ли… Вам так легче будет. Понял?

Я кивнул, хотя тогда не очень понял. Зато Малина – поняла. Она перестала разбрасываться словами, способными повернуть реки вспять, пронзать и уничтожать. Однако наши любовные отношения окончательно пошли на спад и закончились.

В оригинальных детективных способностях Ягодки я убедился уже в качестве просто друга. Но ту давнюю историю, по разумным соображениям, требовалось держать в тайне. Мне, как близкому человеку, Малина кое-что рассказала, да и я ей немного помогал.

Дело в том, что на Камамбера всерьёз наехали. Кто-то решил испортить ему жизнь, а то и чуть ли не за решётку засадить. Сначала появились угрозы, явно фейковые монтажи, засылаемые на телефон. Там чьи-то руки передавали декану пухлые денежные конверты, а тот брал. Потом стало хуже. Несколько раз реальные конверты с купюрами подбросили в домашний почтовый ящик. Да ещё оказалось, что выемку кто-то снимал скрытой камерой.

– А что оставалось Александру Ильичу делать? – рассказывала Малина. Она была посвящена, из чего я логично заключил, что доверие Камамбера к ней достигло небывалых высот. – Когда первый раз конверт вынул – растерялся. Посмотрел, что внутри, и в карман сунул. Не выбрасывать же. А потом видео на телефон получил, и новые угрозы. Уходи с работы, а то пожалеешь.

Камамбер очень не хотел в полицию обращаться. Ведь вполне может статься, кто-то из своих, кафедральных, волну нагоняет. Зачем сор из избы выносить? Конверты с деньгами при соответствующих объяснениях сдавал на хранение знакомому нотариусу. Тот посоветовал частного детектива. Сыщик, сильно занятый другими делами, пару дней покрутился вокруг да около университета, а потом отказался работать. Тогда свою помощь предложила Малина.

– Дедукцию собираешься использовать? – спросил я, сильно сомневаясь в успехе предприятия. Тут профессионал руками развёл, где уж нам!

– Нет, элиситацию, причём глубокую.

Я выпучил глаза.

– Это что ещё за зверь?

– Всего-навсего извлечение скрытой информации из сознания человека путём… в основном, задушевной беседы. Только ею надо ещё уметь управлять. Я собираюсь снимать защиту и проникать глубоко за счёт неожиданных ассоциаций. Есть, конечно, приёмчики проще, но они не всегда срабатывают. А люди грамотные и продвинутые о них ещё порой и знают. Филологи тем более.

– Ты мне рассказываешь не просто так? – спросил я напрямик. – Мне что-то надо делать?

– Да. Иногда – присутствовать, участвовать в разговорах. Когда участников больше двух, можно достигнуть лучшего расслабления. Человек не должен догадаться, что его допрашивают. Ты можешь болтать по обсуждаемой проблеме что угодно, только не раздражать тех, кого я выберу. Если видишь, что мне приходится много солировать, смело влезай, вбрасывай свежую тему. Я потом всё равно переключу куда надо.

Следующая неделя действительно прошла в интенсивной болтовне. Популярная Балабкина легко завела кучу новых знакомств, невозмутимо представляя меня в качестве бой-френда. Боюсь, я часто казался недалёким, но, возможно, мой неуклюжий контраст с глубокомыслием философских вывертов остальных собеседников играл на руку расследованию. Когда метод элиситации стал грозить мозолями на языке, оказалось, что цель достигнута, и парочка шантажистов вычислена. Малина не сказала, кто это, ибо Камамбер запретил. Мне, конечно, было интересно, на каком этапе элиситация перешла в дедукцию с формированием выводов. И как вообще это было. Но, в отличие от доктора Ватсона, интригующие подробности от своего Шерлока Холмса в юбке я не получил. Знаю только, что Камамбер обошёлся с преступниками предельно мягко, никому их не сдал, но навсегда отбил охоту к подобным провокациям.

После такого успеха Малина окончательно воцарилась. О причинах студенты по-прежнему могли строить только предположения. Камамбер знал. Наверняка знал и ректор. Знал я. Этого достаточно.

Малина могла делать теперь что угодно. Ходить или не ходить на занятия. И даже на экзамены. Преподаватели дружно забыли, что студентку положено иногда о чём-то спрашивать по изучаемым темам, и недрогнувшей рукой выводили ей отличные оценки. Некоторые (в том числе и медицинские светила) стали откровенно побаиваться Балабкину, хотя она вроде ничего плохого им не делала. И вообще вела себя сносно, не манкировала откровенно изучением профильных предметов. Мне только кажется, что она и так всё знает, и уже давно. И Камамберу так кажется, и Цейхгаузу. Просто развивается потихоньку дальше, куда-то за пределы университетского курса, в глубокий космос, в галактику Идеальной Словесности.

Вот, красиво сказал. Но сейчас нужна грубая конкретика, и Малина разговаривает как нормальная, без выкрутасов. И, поскольку на кону стоит не репутация декана, а Васькина шкура, я должен быть посвящён во все детали расследования.

– Значит, мы теперь применим к Громыко и остальным эту… элиситацию?

– Примерно так, – кивнула Малина. – Но прежде надо расставить приоритеты. Что нас интересует?

– Куда пропал Найдёнов, это же очевидно.

– Да, только надо разбить вопрос на составляющие. Мы обязаны оттолкнуться от того, что Васька не испарился с анатомии мистическим образом. Как и когда он покинул аудиторию?

– В коридор через дверь, естественно, – уверенно ответил я. – Как же ещё? Постоял немного со всеми и потихоньку слинял. А что дальше было – тут только гадать.

– Гадать не обязательно. Сейчас везде камер полно. Кстати, одна в коридоре висит, как раз недалеко от двери, и целится почти на неё.

– А вдруг она не работает?

– Работает.

– Откуда ты знаешь?

– Тут уже дедукция, – улыбнулась Малина. – Наблюдательность. Я несколько раз там по своим делам проходила и каждый раз видела, что у неё красный огонёк горит. Работает.

– Значит, мы сможем проверить?

– Сможем, но уже завтра. Я берусь охранника уболтать. Лучше с самого утра, а то вслед за Овчаркой полиция примчится и начнёт все записи изымать.

– Это всё пока, что ли?

– Нет, конечно. Меня беспокоит прелюдия к исчезновению. Точно ли Найдёнов вернулся в общий круг? Может, он сразу ринулся на выход? Тогда Бондарева может быть к этому причастной. Они о чём-то говорили несколько минут, доставая руку? Может, спорили? Никто ничего не слышал?

– Да как слушать, когда Деч на ухо жужжит? – сказал я с досадой.

– Зато грохот в коридоре все слышали. Что это было?

– Тяжёлое что-то, – уверенно ответил я. – Пол содрогнулся. С полтонны, думаю. Да по камере тоже можно посмотреть.

– Хорошо. Но, если вдруг Найдёнов не выходил в коридор, остаётся предположить, что он сбежал на улицу, на хоздвор.

– Там закрыто было, – не согласился я. – Я сам видел и слышал, как Лёха замки открывал. Их там, наверное, не меньше двух штук.

– Может, у Васьки ключи есть?

– Да откуда???

– А у Бондаревой? Она всё-таки староста.

– Не-а. Мы уже много раз там занимались. Там Лёха хозяин во веки веков, он никого не подпустит к своей епархии. Светку тем более. У него на активных девиц идиосинкразия.

– Маловато всё-таки исходной информации, – вздохнула Малина. – К тому же частью она наверняка ненадёжная.

Я задумался. Мы пока не начали бить в колокола, но уже вовсю бьём копытами. Что расследовать-то собираемся? Конечно, телефон Васьки молчит, и это очень плохо. Компьютера своего у Найдёнова сроду не было, он моим иногда пользовался, а так всё сидел со своим довольно неплохим «Самсунгом» и строчил сообщения. Как они могли бы сейчас пригодиться! Но нет. Рыться в Васькиных вещах пока не хочется. Может, позже, если ничего не прояснится. Как там Васькину последнюю зовут? Анжела, кажется. Из городских, куда-то на восточную окраину Найдёнов к ней гонял. Может, завис у неё, приболел, не хочет общаться ни с кем, объяснять, какого чёрта происходит. А завтра приедет бодрячком, скажет: «Салют ипохондрику! Встряхнись, ставь чайник! Не видишь – герой-любовник все силы на фронтах истратил!» Или что-нибудь ещё в таком духе. Придётся глупо рассказывать, как мы головы ломали, вопросами перекидывались, планы строили. А он лишь посмеётся: «На то я и Найдёнов, чтоб вовремя найтись!»

Глава 2. Трубадуры.

Не терять время сегодня можно было лишь одним способом – допрашивать тех из моей группы, кто жил в общежитии. А было их смехотворно мало. Яна Громыко. Неразлучная парочка – Пашка Толмачёв и Володька Полубелов. Да, ещё тихая Ясмина Мухамадулина по кличке Муха, но она вчера должна была отбыть на выходной в гости к многочисленной родне. Вообще-то и остальные могут не сидеть сиднями, а податься куда-нибудь, благо погода нормальная, без дождя. Остаётся пойти и проверить. Стучащему да отворятся двери!

Поразмыслив секунд пять, Малина выбрала в качестве первой потенциальной жертвы парней. Логика железная, потому что уже перевалило за полдень, а парочка свято блюла боярские обеденные традиции, игнорируя кафешки и столовки. Значит, должны быть на месте.

Однако пошли мы не сразу. Как забубённая филологиня, Малина огорошила меня заявлением о необходимости сначала оценить предстоящие коммуникативные пресуппозиции. Когда я полез в бутылку о свинстве бомбить меня терминологией, она прошлась насчёт моих неликвидных мозгов и узости тезауруса.

– Да успокойся, – смилостивилась она, наконец. – Тут дело вот в чём. Я, конечно, часто вижу Трубадуров и ещё чаще слышу их глупые завывания под гитару, но я практически никогда с ними не разговаривала. А ты в постоянном контакте. Я хочу взвесить, о чём с ними лучше говорить. Рассказывай всё, что сочтёшь нужным, только сильно не растягивай. Не обижайся, я тебя специально встряхнула, чтоб сосредоточился.

Я, собственно, и так пока не расслаблялся. Хотя, может, Ягодка уловила что-то из моих стремительно мелькнувших романтических воспоминаний? Взгляд меня выдал, что ли? Ладно, проехали.

О Трубадурах можно долго рассказывать. Примечательная парочка. Средневековыми сочинителями в насмешку их окрестила сама Балабкина. Правда, высоким слогом кансонов и пасторелей они не отличались. Скорее наоборот. Боюсь, сегодня предстоит наслушаться вдоволь.

Главный из Трубадуров – Володька Полубелов. Или не главный, а просто разговорчивый. Пашка больше помалкивает да курит без меры. Но схожесть характеров и интересов у них потрясающая.

Да и как иначе? Родом они из одного посёлка, выросли вместе, поступали вместе, и живут в одной комнате душа в душу. Посёлок их, кстати, не так далеко, часа за два-два с половиной до общежития можно доехать. Поэтому они часто до дому мотаются, а ещё чаще здесь объявляются их родственники и многочисленные свойственники – все, как на подбор, крепкие и краснорожие. Привозят тонны жратвы, оттого в комнате у Трубадуров аж два холодильника теснятся.

Родители что у Володьки, что у Пашки – крепкие фермеры, не бедствуют. Деньги у Трубадуров всегда водятся, хотя они платники, стипендию не получают. В комнате приветливо пахнет борщом, котлетами и достатком. Вместо казённых кроватей – роскошный диван. Телевизор огромный, сервизы, бархатные занавесочки на окне. Шмотки в шкафу не помещаются. Айфоны последней модели, геймерский компьютер. Короче, обстановка зажиточная и вполне домашняя.

А тяга к готовке и умение сделать вкусно! Да где сейчас таких студентов найдёшь? Все норовят заскочить в ближайший супермаркет и «подтравиться» тамошним ассортиментом. Или теми же беляшами с кофе перекусить. Да я сам такой, варка-жарка не входит в моё ежедневное расписание. А на одном малиновом варенье далеко не уедешь.

У Трубадуров всё чинно, согласно устоявшимся традициям хозяйственных земледельцев. Не скажу насчёт завтрака, но обед и ужин готовятся всегда с самым серьёзным подходом к делу. Особенно Пашка любит священнодействовать, и тогда обалденные запахи приправ, различной зелени и жареного мяса перебивают на время табачные миазмы. Полубелов больше покомандовать горазд, зато непревзойдённый спец по блинчикам и оладушкам.

Плотный приём пищи друзья неизменно сопровождают рюмочкой сорокаградусной жидкости – всегда только одной, без излишеств. Видать, это тоже семейная традиция, берущая начало, поди, ещё с царских времён. Как говорили тогда, «с устатку». Хотя никакого «устатку» с обильной выработкой трудового пота у Трубадуров быть не могло. Но традиция есть традиция, и она им нравилась. Этакое блаженное расслабление после сытного обеда и рюмочки, возникающий поэтический настрой…

Наверное, этим и объясняется вторая главная примета Трубадуров, получившая достаточную известность – тяга переделывать старые песни на похабный лад. Исковерканные тексты изобиловали, как правило, двусмысленностями, некоторыми физиологическими подробностями, однако иногда попадались любопытные включения из медицинской терминологии.

Малина, как ни странно, попросила привести известные мне примеры. Я что, должен был специально их запоминать? К тому же некоторые воспроизвести язык не повернётся. Ну, парочку ещё можно напеть.

– Хм. Вот. «Когда простым и нежным взором тебя ласкаю за забором». Или под забором, точно не помню. Ещё «у солдата выходной – девки, стройся в ряд!»

– Хватит, – оборвала Малина после полудюжины шедевров. – Всё об одном и том же.

– Нет, не всё, – возразил я, не в силах сразу остановить поток извлекаемых из памяти трубадурских изысканий. – Другая тематика. «По воле рока так случилось – пиросис и метеоризм…»

– Прекрати.

– Да ладно, – сказал я великодушно. – Из этого всего неясно, о чём поговорить? Не всё так плохо. Ну, развлекаются ребятки, так зла никому не делают. А чем им заниматься? Сходили на занятия, пять минут полистали умную книжку на всякий случай. Потом поели-попили, телевизор одним глазом посмотрели, в шутере пару уровней одолели. Творчества хочется! Вот они и самовыражаются как могут. Неплохие ребята, разве что развиваться не хотят. Их и так всё устраивает. Я вообще удивлялся, зачем они в мед пошли.

– Спрашивал?

– Было как-то. Говорят – скучно в посёлке сидеть и по хозяйству работать. Погулять охота, пока молодые. А учёба в медицине как раз долгая – самое то, что надо. Полубелов сболтнул, что, как отучатся, скажут родителям – мол, не рассчитали, не наше это дело, не способны людей лечить. Пойдут ещё на несколько лет агрономию осваивать, пока родители дюжат. А после уже придётся заканчивать дурака валять, за дело возьмутся. Так что не губошлёпы они совсем, всю свою жизнь наперёд просчитали.

– Девушки есть у них?

– Не замечал. Может, там, местные? Обручены с пелёнок, согласно старым традициям…

Ох! Забыл я ещё примечательную штуку. Полубелов у нас – профорг на курсе. Должность больше формальная, поскольку желающих добровольно вступить кот наплакал. Зато прибавляет гонору и соответствует одной любопытной особенности Володьки. Он, как правило, никогда предмет не знает, но, будучи спрошенным, принимает картинную позу и начинает заливать что ни попадя. И всё с серьёзным и умным видом.

Он обрисует в красках, насколько важна изучаемая ныне тема. И как пагубны стафилококки для здоровья народонаселения (вместо рассказа об их строении и свойствах). И что чувствует человек при разных степенях повышенной температуры (вместо учения о терморегуляции). Да много что ещё. Володька намертво заучил несколько десятков самых общих медицинских терминов и даже их значение, а потому лихо, развязно вставляет их в свои порожняковые ответы. Так он и гоняет вагоны порожняка по аудитории, пока преподаватель не остановит с тяжёлым вздохом. Вроде не знает студент ни черта – но уверенно что-то несёт. И к наводящему вопросу Полубелов всегда готов. Повторит его пару раз, переиначит – и снова пошёл перегонять с места на место пустые товарняки.

А если не остановить вовремя – Володька непременно доберётся до прославления университета. Какая у нас тут отличная база, и мощный преподавательский состав, и как ценна забота руководства о студентах. Как всё это великолепно способствует успешному изучению этих самых стафилококков и терморегуляции организма. А потом, войдя в раж, стукнет себя в грудь и говорит: «Как профорг курса, ответственно заявляю, что не я один так думаю!» Далее сказка про белого бычка повторяется. Но преподавателю как-то неудобно ставить «банан» в ответ на славословия о начальстве.

Иной раз страшно тяжело слушать и смотреть на этот фарс, сохраняя пресный вид. Марфушкина, как самая несдержанная, на первом курсе неизменно фыркала, силилась, чтобы не заржать в голос. Разок ей даже плохо стало – так она зажимала смешки, что чуть сама себя не удушила.

Но привыкнуть можно ко всему. Учение об иммунитете не дурак придумал. Ныне, как только Володька занимает лобное место и открывает рот, можно спокойно отключаться, твёрдо зная, что в ближайшие пять-десять минут ничего интересного и существенного не случится.

Пашка не такой. Он всё-таки силится по делу что-нибудь сказать. Оттого заставляет себя хоть немного почитать по заданию, чтобы не опростоволоситься. Если же требуется выполнить письменную работу, у Толмачёва есть апробированная ещё в школе уловка. Он умудряется изображать буквы так, что они по отдельности ещё как-то похожи сами на себя, но сложить из них слова практически не удаётся. Пашка очень быстро строчит неразбериху, ваяя обширные тексты. Туда он периодически вставляет отдельные слова по теме, которые, напротив, хорошо читаются. У проверяющего препода должно создаться впечатление, что студент с темой справился, только почерк подкачал. Ну, троечку на всякий случай можно поставить. А по доброте душевной иногда и на балл выше.

В общем, друзья зачёты и сессии кое-как переползают, хоть и с угрозой намертво застрять в сугробах тяжёлых дисциплин. Не удивлюсь, если в итоге получат заветные дипломы, чтобы пару дней похвастаться перед всеми знакомыми, а потом спрятать в дедушкин сундук и навсегда забыть.

Всё, пора действовать. Получив напутствие, я выдвинулся к двери, из-за которой на этот раз донеслось:

– Каким ты-ы был, таким остался,

Хотя немного…

«Обгадился». – Я машинально переиначил последний глагол в более литературный вариант. Обычно я относился к творчеству Трубадуров индифферентно, порой смешно было. Не сейчас отчего-то стало грустно. Постучал.

– А, Севка! – приветствовал Полубелов и отложил гитару. – Что-то ты смурной сегодня. Жрать хочешь?

– Нет, – соврал я и сглотнул слюну. – Но у меня там Малина сидит голодная.

– Хм, – нахмурился Володька. – Прозрачно навязываешь нам её в компанию? А вообще зови, мы нынче добрые. Она прикольная, словечки всякие знает. Повеселимся.

Я черкнул Малине сообщение, и через минуту она переступила порог.

– Ма шер, – галантно выразился Володька, – поцеловал бы вашу ручку, но не обучен технике сей процедуры. Вместо этого предлагаю тарелку горячего борща и не менее горячее наше внимание. Такой гостье – всё, что пожелаете. Накормим до отвала, а, если есть желание – и напоим.

Малина скромно поблагодарила и села за стол. Пашка тут же преподнёс ей великую ёмкость одуряюще дымящейся жидкости, да ещё с торчащей мозговой косточкой, окружённой похвальным слоем мяса.

«Часа на два хватит, – прикинул я. – Наговоримся до посинения».

Малина начала так же скромно и не торопясь набирать борщ на край ложечки, вкусно дуть на неё и аккуратно пригубливать. Она с интересом разглядывала обстановку, а парни с не меньшим интересом разглядывали гостью, как невиданное сказочное существо.

– Едок ты так себе, – прокомментировал Володька, переходя на более привычную манеру разговора. – Зато все говорят, умеешь словами люто жонглировать, имба просто. Любого препода можешь поставить… в неудобное положение. Будь ласкова, заверни что-нибудь этакое, чтоб вообще ни фига непонятно было и мозги навыверт. А? Душа просит!

– Хорошо, сейчас скажу, чем мы будем заниматься. Этаблировать коммуникативные акты, имплицитно проецируя дефиниции на пресуппозиции адресата и адресанта для глубокой элиситации.

Трубадуры немедленно покатились со смеху, хотя я, немного подготовленный предшествующим разговором с Малиной, напрягся, поняв, что она откровенно озвучивает цель визита. Что-то типа «организовать диалог, чтобы через скрытное воздействие выуживать информацию». Конечно, ни Володька, ни Пашка понять в этой тарабарщине ничего не могли – их просто рассмешило нагромождение незнакомых слов. Через несколько секунд они их забудут.

– Повторять не буду, – предупредила Малина. – Тогда не так смешно будет. А мы же хотим повеселиться.

Трубадуры приняли игру. Особенно это «мы», мигом уравнявшее их со знаменитостью. Нет, звезда филологии явно знает, что и как сказать.

– Мы тоже не лыком шиты, – сообщил Полубелов. – Чтоб стишки писать, кое-что надо в словах соображать. Вот, зацени такой ход мыслей. Взять, к примеру, слово «предохраняться». Я его погуглил и так и этак. У него впереди то, что в школе когда-то учили. Приставка, короче. Правильно?

– Без сомнения, – спокойно подтвердила Малина. – На мой взгляд, тут даже два префикса.

Володька не стал сбиваться на тонкости.

– В общем, мы вычислили, что можно сказать иначе. Предохраняться – значит, сохраниться перед… ясно чем. Отсюда легко выразиться красиво: «сохранить матку в неприкосновенности».

Балабкину подобными перлами не смутишь.

– Тогда, – тут же нашлась она, – может, вы заодно представили, как можно обозвать предохранитель в электроприборах?

Трубадуры переглянулись, а потом схватились за тугие послеобеденные животы и стали ржать как сумасшедшие.

– Вот это да! – истерично икая, выдавил Володька. – Предохранитель – это, оказывается…

Он сказал ещё одно слово, но я не собираюсь его здесь приводить.

«Контакт установлен в лучшем виде, – подумал я. – Ребятки быстро расслабились и перестали стесняться в выражениях».

А ребятки ещё продолжали икать и всхлипывать. Высоченный Полубелов благодаря вытянутой нижней части лица и обнажаемым в приступах угара крупным резцам похож на огромного грызуна, чуть ли не Мышиного Короля. А у Толмачёва тёмные, страшно густые, сросшиеся брови, как у зрелого павиана. Оттого кажется, что он всегда сердится и вообще страшно серьёзный. Но теперь удаётся за бровями разглядеть глаза, видно, что они у Пашки искрятся весельем.

– Приём, которым вы как будто хотели воспользоваться, в лингвистике известен давно, и называется буквализация, – не теряя инициативу, просветила Малина.

– Запиши, – коротко бросил Володька Пашке. – Потом козырять будем.

– Но его интереснее применять к словам, где множество значений. Вот, смотрите, слово «представить». Представьте королевский бал, множество гостей. Распорядитель по очереди подводит к трону всех незнакомых и громко называет их имена и звания. Понимаете? Ставит перед и знакомит. Значит, представляет. Таков порядок.

– Законно, – сказал заинтригованный Полубелов.

– А теперь представьте, что я – королева местного царства и должна знать всех своих подданных. Но вдруг узнаю о вопиющем беспорядке. Вчера по учебному корпусу бродила неизвестная гражданка и даже заглядывала к вам на анатомию, а мне её никто не представил. Не поставил пред моими светлыми очами, не сказал, кто, откуда. Как же тут заниматься буквализацией при таком безобразии?

«Грубоватая работа», – подумал я о таком резком развороте к нашей цели. Но Володька вдруг резко оживился:

– Да какая она неизвестная! Это Танька из нашего посёлка, фамилию не помню, бабки Сторожихи внучка.

– Может, тогда она Сторожева? – быстро предположила внешне невозмутимая Малина.

– Может, Сторожева, а может, Двестирожева, – сострил Володька. – Но точно внучка. У неё ещё папаша вечно в шляпе ходит, будто интеллигентный.

Тут внезапно встрял Пашка, и Трубадуры стали спорить и дружно вспоминать всю Танькину родню до десятого колена. Меня перекосило, но Малина умудрилась какими-то двумя-тремя волшебными словами вернуть приятелей из посёлка прямиком в обставленную по-буржуйски комнату. Полубелов даже вернулся к правильной теме.

– Мы её вперёд не узнали, давно не видели. Она потом мне позвонила. Говорит, заглянула случайно, а тут вас разглядела. Стоите все в белом, как инкубаторские. Ничего, почирикали часа два, душу отвели.

Оказывается, внучка неведомой Сторожихи отучилась на журналистике и успела уже получить работу в интернет-издании. Недавно там заинтересовались нашим вузом, в частности, подготовкой будущих медиков. Молодую перспективную Таньку пнули на разведку, разнюхать что-нибудь интересненькое. Афишироваться она не спешила, мимо охранников тихонько просочилась в общей массе. Побродила, послушала мимолётные разговоры. А много ли из них полезного выкроишь? Перебегающие с одной пары на другую студенты везде одинаковые. Все не выспались, всё задолбало, поесть толком некогда, и всё в таком духе.

Тогда начала разыскивать учебную часть или деканат. А вот зачем забрела на первый этаж? Или въевшиеся с малолетства сельские понятия не позволяют сообразить, что начальство обычно селится выше? Слегка потерявшаяся папарацци дошла до анатомического крыла, где встретила двух шутников, указавших на чересчур зрелищные (для неподготовленных лиц) аудитории в качестве местообитания университетского начальства.

– Танька, простая душа, всё за чистую монету приняла и давай по кабинетам заглядывать. А там картинки одна другой краше, чуть не свихнулась. Тут шутники вывалили из музейной комнаты с огромным шкафом и поволокли по коридору, да силёнок ненадолго хватило. Грохнули шкаф на пол и решили за подмогой идти. Танька тем временем напоследок в наш кабинет заглянула, злая уже. Поняла, что над ней посмеялись. Обложила она тех грузчиков и дальше пошла.

– А что ещё за шкаф?

– Да от Лёхи, из анатомического музея. Для хранения экспонатов, банок всяких заспиртованных.

– Со стеклом, что ли?

– Нет, – засмеялся Полубелов. – Тот развалился бы в два счёта. Этот не выставочный, а для хранения без света. У Лёхи два таких, гробы огромные, чуть не под потолок. Говорит, дореволюционные, тяжеленные, собаки. Кафедра надумала от них избавиться, новыми заменить.

– Это вам сам лаборант рассказывал, что ли?

– Конечно. – Теперь неожиданно заговорил Пашка. – Он же у нас столуется регулярно. А на плов у него прямо нюх. Позавчера, по-моему, приходил, так ругался на то, что неделю целую пришлось экспонаты разбирать, перекладывать. А новые шкафы где-то задержались, так теперь банки-аквариумы где попало натыканы.

Малина мягко выстелила переход обратно к журналистке. Сказала, что давно мечтала пообщаться с акулой пера. Точнее, с клавиатурной дятлихой, если принимать в расчёт современные реалии. Полубелов охотно дал нужный контакт.

Понятно, что время потрачено не зря. Новые сведения ничего толком не проясняют, но задают вектор для дополнительных расследований. Журналистка и шутники – они могли что-то видеть. Их требуется разыскать и тоже допросить.

Я думал, что Малина этим и удовлетворится, но ошибся. Она опять понесла всякую ерунду на тему творчества Трубадуров, бесконечно манипулируя и выискивая какие-то ей одной ведомые ассоциации. Дошли до советских мультиков.

– Кота Леопольда помните? – вопрошала Малина. Мне показалось, что даже Полубелов уже как-то истощился, начал терять нити, опоры в обсуждаемых темах. Ему явно требовалось что-то знакомое, привычное. Пашка, видя, что Малина одолела-таки борщ, предложил добавки. Та отказалась; тогда Толмачёв без лишних слов отвалил мне тонну жареной картошки с грибной подливкой и три котлеты. Подогретое в микроволновке блюдо вновь наполнило комнату неземным ароматом. Я посмотрел на Пашку с удивившей меня теплотой, несмотря на то, что он тут же начал нещадно дымить в приоткрытое окошко.

– И что Леопольд? – немного вяло отреагировал Володька.

– Сидит он на бережку с удочкой и напевает совсем не детскую песенку. «Ласково жмурится череп под водою, Весело плещется синяя рука».

– Тьфу, – сказал Володька. – Гадость жуткая. Тут на анатомии насмотришься, не до таких песен. Не наша тема.

Но тема отделённой от тела руки, хоть и не в творческом плане, уже всплыла в головах Трубадуров. Всплыли заодно кое-какие подробности о позициях присутствовавших на последнем занятии страдальцев. Малина тонко похвалила храбрость стойких медиков, которых не пугает близость неживой материи. Потом вдруг прицепилась к росту Полубелова, спросив, не хотел бы он когда-нибудь стать баскетболистом.

– Предпочёл бы футболистом. Вон как Месси или, скажем, Карим Бензема. Люди деньгу миллионами загребают.

– Зато ноги ломают, – возразила Малина. – Нет, баскетболистом тебе пошло бы. Рост очень важен. Вот, встань для примера рядом с Севой – сразу разница видна.

– Да не хочу я к Горохову пристраиваться, словно… ненормальный какой-то, – возмутился Володька. – И так пришлось вон на анатомии сзади него торчать вокруг той треклятой руки. Севка, ты не просёк ещё, что Деч тактику меняет? Обычно же пристаёт к тем, кто за спины прячется, так? Я хотел на передний план податься, а тут ты пролез шустряком к столику. Зато сам и поплатился на этот раз – получил от Палача заслуженный «банан».

Кончилось тем, что по укоренившейся привычке покостерили Дечули, на том и распрощались, обменявшись любезностями.

– Заходите, если что. – Володька посмотрел на Малину вполне дружески. – Всегда накормим и посмеёмся вместе.

– Точно, – добавил Пашка и пошевелил смурными бровями.

…На дальнейшем обсуждении Балабкина вновь заняла королевский трон и даже дала мне право высказаться первым. Я и высказался в том духе, что, несмотря, на ухищрения, польза вышла минимальной. Сытое брюхо. А журналистка и гробовой шкаф ничего не проясняют, а только продлевают путь в никуда.

– Я так не думаю, – слегка наморщила лоб Малина. – Сильно прояснилось расположение действующих лиц непосредственно перед исчезновением Найдёнова. Ты ошибся, думая, что он сзади дышит тебе на макушку. Судя по требуемому росту, это мог быть только Полубелов. И он сейчас это подтвердил.

Она схватила подвернувшийся под руку вездесущий огрызок красного карандаша и быстро набросала схему.

Я посмотрел. Действительно, так лучше всё вспоминается и проявляется. В группе нас двенадцать душ, из них пятеро парней: я с Васькой, Трубадуры и Толик Богатырёв. Вчера поначалу все присутствовали. Да, вот Деч стоит лицом к входной двери, справа от него Муха, слева Пименова и Сысоева. Для меня две последние, соответственно, справа, так как стою я прямо напротив препода, спиной к дверям. Правильно, я бросал взгляды направо, потому что как раз Пименову и Сысоеву Деч о чём-то спрашивал, как и меня. С той же стороны на меня несло Марфушкиной и немного слабее – запахом Толмачёва, так что они были там же, хотя взглядом я их не зафиксировал. Сзади на меня, выходит, дышал Полубелов.

Вот слева был провал. Туда я не смотрел, и Трубадуры ничего толкового не смогли сообщить. Рядом наверняка любящая пихаться Яна Громыко, она же ляпнула про Ваську, который якобы её отпихивал.

Могли ли там поместиться ещё четверо? Да, если торчали в два ряда. Найдёнов должен был тогда стоять в первом, но я в ту сторону не глядел. Где были Богатырёв, Надя Лукина и Овчарка? Никто во время сумбурных вчерашних опросов ничего путного не сказал. Сами были тут – и точка. Смотрели на преподавателя, а не на соседей.

– У меня складывается впечатление, что Бондарева стояла вообще где-то в стороне. Положила руку на место и отошла зачем-то подальше. Скажи, Дечули делает ей какие-нибудь поблажки?

– Не знаю, не замечал. Может быть. Она всё-таки староста, выполняет мелкие поручения. Иногда ради этого её могут с занятия отпустить. Но только не Деч. А вообще я не понимаю, зачем скрупулёзно восстанавливать картину, кто где был?

– Необходимо, – твёрдо заявила Малина. – Это наша отправная точка. И – точка, не спорь! Похоже, Громыко теперь ключевая фигура для допроса, чтобы этот пасьянс сложился.

Но Яну мы не застали. Её вечно всклокоченная сокамерница заявила, что нужная нам свидетельница только что отбыла на давно запланированную стрижку. Так что будет не раньше, чем часа через три-четыре.

Тогда моя подруга решительно повлекла меня на этаж ниже, где квартировал широко известный лаборант Лёха Басалаев.

Глава 3. Кошмар за кошмаром.

Лёха был у себя и встретил нас без энтузиазма, но беспрепятственно впустил.

Басалаеву перевалило за тридцать. Полагаю, лет десять как уже он живёт при университете в большом городе, но так и не обогатил свою речь ничем, кроме специальных анатомических терминов. Много слов из Лёхи не выжмешь, разве что когда он примет рюмочку-другую. Поэтому я не представлял, какую тактику разговора с ним может избрать звезда филологии.

Обстановка у Лёхи резко контрастирует с барской насыщенностью жилья Трубадуров. Если не диогеновская, то – спартанская. Антураж выездных театров, у которых сплошь мода экономить на декорациях. Стол, стул, кровать, шкаф, тумба с телевизором старой модели и две гири в углу. В качестве сомнительного украшения у самой двери раскрытый чемодан, из которого торчат устрашающего вида блестящие хирургические инструменты. Некоторые образцы имеют вид пыточных модификаций. Ещё какие-то мотки проволоки, пузырьки с неизвестными жидкостями и краской. И ещё чёрт знает что – наверняка нужное для лаборантской работы.

Поговаривают, что жены у Лёхи никогда не было и почти все заработанные деньги он отправляет престарелым родителям, а сам живёт нищебродом, хоть и ведёт себя с напускным достоинством. Пусть некоторые посмеиваются, но я подобную заботу о близких уважаю. По правде говоря, не хочется Лёхе врать и юлить с ним.

Оказывается, Малина такого же мнения.

– Помощь нужна, Алексей, – просто сказала она. – Очень-очень!

– Ваську ищете? – прищурился Лёха. Наверное, я не то слово выбрал. Глаза у Лёхи и так не на выкате. Они тёмно-тёмно-карие, а ресницы красивые, длинные и густые. Хотя, пожалуй, чересчур толстоваты. Но взгляд кажется честным, прямым. В разговоре Басалаеву часто не хватает нужных слов для выражения мысли, и он старается компенсировать это руками и плечами.

– Ищем, – вздохнула Малина. – Только не начинай про то, что он от возлюбленной прячется. Речь не о том. Я пытаюсь понять: мог ли Найдёнов уйти через ту дверь, что на улицу сразу ведёт?

– А с какого? – удивился Лёха. – Она всегда закрыта.

– А ключи у кого?

– Как – у кого? У меня, естественно. Всегда при мне.

– А ещё?

– Ещё? У охраны, понятно. Потом у Деча – он на двор курить бегает, когда погода. Всё.

– А замков сколько?

– Два.

Я так и думал. Да не мог Васька открыть дверь ногтями или отмычкой – не его это профиль. Фомку под халатом он точно не прятал. Когда Лёха с санитарами появился, замки были целыми.

Тем временем Малина продолжила блиц-опрос:

– А как вообще вчерашний день проходил?

– Нормально. – Лёха правильно понял, что спрашивают, как провёл день он сам. – С утра приготовил к занятию ручонку в лучшем виде, а потом поехал по делам в одну больничку. Провозился там долговато, правда, пока тело получил. И назад. Приезжаю, а у вас хай и переполох. «Васька пропал, куда Васька пропал! Только что тут был, а теперь нету!» Представляете, потом ко мне Деч заходил и пытал, не знаю ли я чего.

– Не удивительно, – вставила Малина. – Только вряд ли Дечули за Ваську переживает. За себя, думаю. Вдруг что не так. Студент ведь во время его занятия пропал, как бы отвечать не пришлось.

– Да ладно болтать попусту, – гыкнул Басалаев. – Если что серьёзное, полиция разберётся. Чем Деч виноват-то? Он студента не выгонял, тот сам ушёл.

– Да. Но каким путём он ушёл?

– Чего ты прицепилась? В коридор он ушёл, а потом на выход. Все дела.

– А в коридоре люди твой шкаф тащили. И мне что-то подсказывает, что Ваську они не видели.

– Эти бугаи? – усмехнулся Лёха. – Они вообще мало что видят, кроме тягания тяжестей. Мне их ректор рекомендовал, ребята штангой усердно занимаются. Но даже им мой шкафчик не по зубам оказался. Сказали, что за подмогой ходили, ещё двоих привели. И то еле упёрли.

– А куда упёрли и зачем?

– Да в подвал пока, в тот закуток, что через стенку с виварием. Зачем – не знаю. Вроде так сам Сивый приказал. Менять шкафы надумали. Только на хрена? Они бы лет сто ещё простояли, если немного подшаманить.

– Да, лишняя головная боль, – сочувственно вздохнула Малина.

– Ещё какая! – подхватил Лёха. – Столько барахла перебирать, оно же десятилетиями накоплено. Хорошо, помощь дали, хотя ваша братия помощники все хреновые как на подбор. Разве что староста вон Севкина толковая попалась, ей можно было нормально доверить.

«Опять Овчарка», – подумал я. Наверняка та же мысль мелькнула у подруги.

– Мне бы чем другим теперь позаниматься, – недвусмысленно намекнул Басалаев. Ему разговор казался законченным. Но у оппонентки было другое мнение. Она скользнула взглядом по столу. Помимо затёртого до изнеможения муляжа человеческого глаза, там лежала одинокая брошюрка явно кустарного изготовления, скреплённая заржавевшими канцелярскими скобками. Других печатных изданий в комнате не было. Малина перевернула брошюру и прочла название:

– «Методическое пособие по изготовлению анатомических препаратов. Симферополь, 2004 год». Так. Любопытно, что пишут. – Малина пролистнула шершавые страницы. – «Препараты костей готовят методом мацерации (отгнивание, разрыхление, размягчение)». Великолепно. – Она закрыла брошюрку. – Алексей, я хочу поговорить серьёзно. Мы можем быть на «ты»?

– Валяй, – согласился озадаченный Лёха, но отобрал у бесцеремонной Балабкиной свою драгоценную собственность.

– Нам действительно нужна твоя помощь – нешуточная, без дураков, и не только на словах. Я, со своей стороны, могу основательно помочь тебе. Алексей, пока ты читаешь только подобные книжки, твои шансы поступить ничтожны. Я правильно понимаю, что ты постоянно срезаешься по русскому? Сочинение, тесты – всё бесполезно?

– Ну… – тут Басалаеву надолго не хватило слов, и он ответил утвердительной мимикой и руками.

– Я могу помочь. На полном серьёзе. Во-первых, тебе надо много читать. Не пособия и анатомические атласы. Разнообразную живую литературу, лучше классику. Я сама подберу тебе хорошие произведения. Ты скоро убедишься, что, прочитав их, почти перестанешь делать грамматические ошибки, а твой язык обогатится.

– Да я в школе кое-что читал, – возразил Лёха. – Даже страшные занудства пытался. Не помогло.

– Ничего, всё образуется, если помогу тебе я. Мы обсудим прочитанное, я заставлю тебя проработать непонятые и скучные места. Ты увидишь эффект.

– Ошибки – ещё не всё, – возразил Басалаев. – Я вообще не врубаюсь в корни и суффиксы. Грамматика какая-то, девопричастия…

– Деепричастия, – терпеливо поправила Малина. – Этой беде тоже можно помочь. У меня есть особая методика, на себе ещё в школе опробовала. Если по итогам начальной подготовки я сочту тебя не безнадёжным, готова с тобой специально позаниматься. Идёт?

– Я? Да я… – Лёха не находил слов от радости. – Если ты со мной позанимаешься, я точно смогу сдать! Вот только…

Он застыл с кислым видом.

– Всем ведь выгодно, что я проваливаюсь. Пашу который год на кафедре как проклятый. Может, меня специально не зачислят. Сивый только обещает три короба…

Малина, конечно, стала убеждать, что такого не может быть. А я подумал: не слишком ли большую цену готова заплатить моя подруга? О таком репетиторе, как Балабкина, можно только мечтать. Или предлагать большие деньги – только она пошлёт искусителя подальше. Неужели готова тратить время и силы за сомнительную помощь Басалаева? Чем он ещё может пригодиться?

Но Лёха выразил полное согласие, на глазах превращаясь в укрощённого дрессировщицей тигра, готового прыгать сквозь огонь и стоять на задних лапах.

– Пойдём прямо сейчас, покажешь нам хоздвор, куда дверь выходит. Сможешь туда провести?

– Смогу. Только придётся кружным путём идти, чуть не с километр.

– Не страшно. Потом надо будет зайти внутрь.

– Отпадает, – возразил Лёха. – Дверь сейчас на сигналке стоит. Не хочу с охранником объясняться. А тем более – с ребятами, которые через пять минут на трезвон с автоматами приедут.

– Хорошо. Тогда внутрь пойдём через центральный ход. Через охрану. Скажешь, что тебе надо и в выходной в музее поковыряться, времени не хватает на все дела. А мы тебе помогать пришли. Так пойдёт?

– А чего? – качнул плечами Басалаев. – Такое и вправду иногда бывает. А дальше что?

– Занимайся своими делами, у тебя же их полно всегда. А мы осмотрим аудиторию, коридор. Мало ли что! Ещё с охранником поговорим. Вот! Скажи ему, что ректор велел бережно со шкафом обращаться, а те бугаи его уронили. Так нужно посмотреть по записям, что там было. Может, они хулиганили назло. А ещё, наверное, на сам шкаф хорошо бы взглянуть. Второй у тебя ещё на месте стоит?

– Стоит, разгруженный уже. Завтра надо будет перетаскивать.

Короче, Лёха был вынужден согласиться с предложенной программой по всем пунктам. У меня тоже возражений не возникло, тем более что недавно загруженное картофельно-котлетное изобилие успело немного умяться, уложиться, и не должно помешать ходьбе и глазению по сторонам.

Малина переоделась, я накинул толстовку, и отправились втроём.

Признаться, странно видеть знакомый университетский корпус не с фасада, а с тыльной стороны. Тут располагался остаток когда-то роскошного, а теперь неприлично запущенного лесопарка, и подъездная дорога шла мимо сильно поеденных жуками-заболонниками берёзок и кривоватых ясеней. Из-за них обзор многооконной стены alma mater делался причудливо фрагментарным, рассыпался на лоскуты – как накопленные знания накануне экзамена, не желающие собираться в единое целое.

Впереди шагал Лёха, а я впервые за долгое время шёл с Ягодкой под руку. И это делало ощущения странными вдвойне. Мои неликвидные, но напряжённо работающие мозги наполнялись какими-то тревожными предчувствиями. Я вдруг отчётливо представил грядущие событийные изломы таким образом, что не только с Васькой, а с нами должно что-то произойти. Что-то, безусловно, опасное, но необходимое.

Небеса ли посылают нам привет в неясном пока жанре? То ли глупую мелодраму, то ли комедию положений, грозящую превратиться в детективный триллер? От небес мы с Ягодкой разок уже получили неземную радость и неземное страдание. Что они приготовили теперь?

Наш проводник явно ни о чём таком не думал. Его не трогал антураж, напоминающий детскую сказку-страшилку о кощеевом царстве. Чего Лёхе опасаться каких-то выдуманных ходячих скелетов, когда он с натуральными мертвяками каждое утро здоровается? А вот Малине каково будет по анатомке расхаживать? Она хоть и кремень, но не медицинского склада. Тут привычка нужна и специально выработанный пофигизм. Откуда взять его девушке, постоянно кружащейся в вальсе из утончённой лирики, философских понятий, запутанных абстракций? Это ведь запредельно далеко от грубого натурализма человеческого нутра, которое мало кто из обывателей не сочтёт безобразным.

Покуда я подобным образом размышлял, мы подошли к неплохой ограде и въезду, оформленному обычными отъезжающими воротами и калиткой сбоку.

– Тут нет камер? – спросил я, крутя головой. Всё-таки мужчине тоже надо брать на себя инициативу, когда дело доходит до подобных вылазок, а не только светских разговоров в уютных помещениях.

– Нет. Камеры там, где народ ходит, а тут чего? Мусорка три раза в неделю приезжает. Иногда надо чего ввезти или вывезти. Что вы тут высмотреть хотите?

– Зайти можем?

– Само собой. Для калитки у меня карточка, а ворота на кодовом замке. Код я знаю, но вам не скажу. Его всё равно каждый месяц меняют.

– А как же мусоровоз заезжает? – вмешалась Малина. – Там водитель тоже код знает?

Лёха смутился.

– Ладно, скажу, хотя это не положено. В день, когда мусорка прибывает, я обычно с утра блок снимаю. Тогда водиле достаточно просто кнопочку возле ворот нажать – они и откроются. Потом, к вечеру, я снова блокирую.

– А почему ты, а не охрана?

– Там в системе что-то глючит, дистанционно не получается, – опять нехотя признался Басалаев. – Второй год исправить не могут. Приходится ручками работать. Охраннику ни в жилу бегать, вот меня и подрядили, раз я поблизости на работе торчу. Только вы никому, это секретные сведения!

– Да мы могила, – пообещал я. – Только секрет этот, возможно, и другие знают.

– Я болтать не любитель, – посуровел Лёха. Он всегда так говорит, но болтает, по-моему, многовато. – Если что случится из-за этого въезда – мне же и отвечать. А насчёт других понятия не имею. Да кому оно надо, кроме охраны!

Он приложил карточку к замку на калитке, и мы ступили на асфальтированный дворик, окаймлённый дюжиной мусорных контейнеров и наполовину сломанной лавочкой. Рядом с последней – урна-пепельница, полная свежих окурков. Всё это ценное хозяйство должны были освещать лампа на входе в анатомический блок и одинокий фонарный столб. Освещение по причине пока ещё светлого времени суток не работало.

Все контейнеры зияли санитарно-гигиенической пустотой. Зато, похоже, не очень аккуратный водитель, перегружая мусор, игнорировал несколько разлетевшихся пакетов с какой-то липкой требухой, а после ещё и вдавил их колёсами в асфальт.

– А тут когда-нибудь убираются? – спросила Малина. – Дворник приходит?

Лёха скривился.

– Да сам я тут убираю, мне доплачивают немного, четверть ставки. Что вы так смотрите недоверчиво? И кабинеты я мою, когда вы все сваливаете. Бывает, до одиннадцати вечера сволочусь. Не нравится, чистоплюи хреновы? Попробовали бы на моём месте. У меня мать больная, лекарств гору надо. И с отцом не лучше, застуженный он после северов. Пока работал – деньга хорошая шла, а сейчас никому не нужен, нищета.

– Мы не чистоплюи, Алексей, – успокаивающе сказала Малина. – И никого не осуждаем.

– Проехали. – Лёха недовольно посмотрел на грязь под ногами. – Вот сволочь, увижу стервеца, скажу ему пару оплеух.

С этими угрозами Басалаев извлёк откуда-то у входа лопату и хотел уже подгрести мусор, но Малина его остановила:

– Постой, это же следы, вдруг что интересное.

Лёха выпрямился и насмешливо посмотрел на нас.

– В сыщиков играете? Ну, валяйте. Я пока покурю.

– Погоди. – У моей подруги, похоже, образовался новый веер вопросов. – Если мусоровоз приезжает три раза в неделю, а баки пусты, значит, это вторник, четверг и суббота? Так?

– Конечно, – опять усмехнулся Лёха. – Умеешь сложить два и два.

– Тогда мне непонятно. Получается, вчера ты снял блок с ворот. Потом выходил, но мусора на асфальте ещё не было. Ты же не пешком в больницу по своим делам отправился?

– Понятное дело. Пришла труповозка по договорённости, на ней и смотался туда-обратно.

– А пакеты эти не видел, что ли, когда вернулся?

– Хм, – озадачился Лёха, припоминая. – Когда мы въехали сюда после больнички, я заметил, что контейнеры пусты. Значит, мусорка уже приезжала. А на то, что под ногами, я тогда не мог внимание обратить. У меня два придурка с носилками под ногами крутились. Хорошо, что уже к одиннадцати мне все мешки притаранили, я их ещё до больнички вынес.

– Ты и мусором заведуешь? – Тон неутомимой Балабкиной снова был с корректной ноткой сочувствия.

– А то! – сказал Басалаев, теперь уже с гордостью человека, от которого весь университетский процесс зависит. – С этажей мне спускают, а я тараню на выход, когда наберётся. Особенно с микробиологии зверствуют, всякую дрянь после убивки мешками прут. У меня же площадочка там, в конце коридора – не видели, что ли?

– Видели, – поддакнула Малина. – Но как ты потом обратно на воротах замок поставил? Выходил ведь?

– Как было? – Лёха повспоминал. – Да всё просто. Выпроводил этих санитаров до дверей, они уехали. Всё требовали с меня тысячу за доставку, я им кукиш показал. Потом покурил…

– Где? Во дворе?

Басалаев опять скривился.

– Вот всё-то вам надо знать! В хранилище я покурил. Всё равно там запах такой, что хоть целым взводом дыми – табака не учуешь. А сигарета у меня была последняя. Я, когда курева нет, звереть начинаю. Тут ваше занятие кончилось, Деч ещё зашёл с расспросами. Пока отделался от него, без никотина совсем подыхаю. Ну, и побежал за своей отравой. Знаете маленький магазинчик рядом с общагой, с красной вывеской? Но там, как назло, моего сорта не оказалось. Разобрали, зараза.

– По-моему, у нас ещё табачный киоск здоровый рядом с универом торчит, – припомнил я. – Там и вейпы, всякой дряни полно.

– Вот ещё! – Раз я уже пару раз упомянул, что Лёха скривился, осталось сказать, что теперь он скорёжился. – В этом киоске цены ломовые, раза в полтора дороже дерут. Пришлось бежать ещё в одно местечко. А оттуда как раз нормально напрямки к вот этим вот воротам добежать. Я дошёл и замок восстановил. Потом хотел зайти, но…

Лёха выдержал паузу. Мы молчали. Не надо быть особым знатоком человеческих душ, чтобы понять крепко вкалывающего лаборанта. Студентам понятно тем более.