Читать онлайн Акулы из стали. Соль, сталь и румб до Норда бесплатно

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

Иллюстрация на обложке – Ева Эллер.

Ранее книга издавалась под названием «Норд, норд и немного вест».

© Э. Овечкин, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Пятак

Вчера начался КМБ, а позавчера нам выдали форму. И со всей широтой флотской души разрешили не спать всю ночь, чтоб успеть привести ее в порядок к утру. То есть, зная, что это невозможно, решили погрузить в трудности и лишения прямо сразу.

Это был первый раз в моей жизни, когда много молодых ребят вокруг неожиданно для себя выяснили, что им таки надо уметь самостоятельно, вот этими вот самыми, а не мамиными руками шить, подшивать, гладить, отпаривать и выглядеть хорошо. Ладно, ладно – выглядеть хорошо в рабочей морской форме невозможно, если ты не носишь ее хотя бы годик. Поэтому заменим «хорошо» на «приемлемо».

– А как? – недоумевало большинство будущих покорителей морей, океанов и Домов офицеров флота, имея в виду «вставлять нитку в иголку».

– А вот, – немедленно помог старшина роты, – видите, плакаты висят в бытовке? Так же великолепно вы и должны выглядеть.

А на плакатах тех – вы легко можете себе это представить – изображен был низкополигональный Ален Делон в индивидуально пошитых костюмах, которые выглядели как морская форма, но сразу было видно, что шили, подгоняли по фигуре и гладили их не иначе как демоны. Абсолютно все выглядели в робе (это название рабочей формы такое) смешно. Она же была не то двух, не то трех ростов, а с размерами вообще не парились – ну ты же моряк, а значит, по умолчанию строен как кипарис. Но сделаем пошире штаны, чтоб можно было их легко скинуть, когда упадешь в воду. И рубашку тоже – чтоб нигде не жала. Это же рабочая форма, и ты в ней будешь работать! А как ты это будешь гладить – вот совсем не волновало абсолютно никого, начиная от Главкома ВМФ и заканчивая старшиной роты.

На штанах предполагались стрелки. Однако, пока наука про использование газет и/или мыла совместно с утюгом не была изучена, те стрелки можно было выставлять в музее на юмористической выставке «Как не надо гладить брюк»: мало у кого стрелка получалось одной, непрерывной, ровной и держалась больше, чем пару часов.

Но смеяться над своими новыми товарищами не выходило – в ротном помещении висели зеркала.

С пришиванием погон, курсовок и боевых номеров выходил отдельный цирк: насквозь прошитые рукава, погоны на спине, стежки длиной в пару сантиметров и заваленный горизонт. А ведь это еще на арену не вышли клоуны!

Кое-как отмучившись, вытерпев насмешки и унижения старшины роты («А ты штаны рукой, что ли, гладил? Утюг же надо было взять! Утюго-о-ом? А включать его не пробовал?»; «А это ты что такое с гюйсом сделал? Ему же прям стыдно на плечах твоих хилых висеть, он прямо орет же: “Отпустите меня обратно под ядра и картечь Гангута!”»), пройдя утренние строевые занятия, мы сидели в курилке и решали, что делать с прогарами, которые натерли мозоли еще до того, как мы их надели в первый раз.

Курил мало кто: или оторвы из техникумов, или мальчики, вырвавшиеся на свободу из хороших семей. В основном просто прятались в теньке – севастопольская жара, да еще в робах, переносилась с трудом.

Труды эти на второй уже день выступали белыми пятнами на спинах и под мышками. Это только после мы узнаем, что чем больше стираешь робу, тем мягче она становится и лучше дышит. А сейчас сидели бесформенной темно-синей кучей и пытались вспомнить все известные нам рецепты размягчения обуви: молоток, одеколон, кипяток, подсолнечное масло, солнцепек и прочие абсолютно, казалось бы, непригодные вещи.

Когда закончили с обувью и перешли к способам чистки блях, чтоб они всегда блестели, но чтобы чистить их при этом надо было бы не чаще раза в месяц, из-за угла вышел пятикурсник и направился в нашу сторону. Мы почтительно притихли: солидный взрослый двадцатитрехлетний мужик! А как он выглядел на нашем фоне! Брюки-клеш, о стрелки которых можно было резать тополиный пух (тогда как наши стрелки напоминали намокшую под дождем карту дорог Ленинградской области). Белоснежная форменная рубаха с золотыми курсовыми галками – понятно, что с пятью, но выглядело это так, будто от плеча и ниже локтя (а мы как раз вчера пришили себе на рукава одинокую резиновую галочку, и от того, как сиротливо она смотрелась, еще больше хотелось домой). На затылке – шитая фуражка севастопольского кроя (а у нас-то бескозырки, со всеми пружинами, со всеми чехлами, которые пачкались немедленно от мимолетно брошенного на них взгляда!). В его черные ботинки можно было смотреться при бритье, а наши прогары, жирно намазанные гуталином, казались настолько тусклыми, что на их фоне засияло бы и пасмурное московское небо. И завершали картину небрежно болтающийся в руке чемодан и усищи, мать моя, во-о-о-от такенные!

И главное – у нас впереди было пять лет мучений в виде учебы, нарядов и службы, а его впереди поджидала только свобода: военно-морской флот!

Словно напуганные воробьи, брызнули мы с центральной скамейки, почтительно освобождая место. Пятикурсник кивнул нам, чем вызвал немой щенячий восторг, не спеша уселся, снял фуражку, пригладил вихры, уложил на колени чемодан и открыл его. Плавно и размеренно он доставал из чемодана чертежи, какие-то таблицы и описания, аккуратно рвал их на несколько частей и складывал в мусорку: это, очевидно, была несекретная часть его диплома. Что там мы – казалось, даже птицы, жучки, мухи и листья на деревьях почтительно молчали!

Дорвав все, он вытряхнул чемодан, зашвырнул его в кусты, вытянул ноги и достал откуда-то из недр фуражки «беломорину». Размял ее в пальцах, дунул в гильзу, оторвал кончик, смял и вставил его внутрь, защипнул два раза и забросил папиросу в уголок рта. Прикурил от одной из пяти немедленно поднесенных спичек, глубоко затянулся и, на выдохе, сообщил не то нам, не то Вселенной:

– Всё. Инженер.

Желтый проблесковый

Когда Тимофей Алексеевич был маленьким, он окончил военно-морское училище имени Ленина, получил специальность инженера-электромеханика, но на подводные лодки не пошел: после практики на дизелях появилась клаустрофобия, а уж лет сорок прошло с тех пор.

Морчасти погранвойск – вот она где, настоящая романтика, а механики, как вы понимаете, нужны везде, где есть механизмы!

– Первый самостоятельный выход, – рассказывает он мне. – Прикинь, и по оперативному сигналу – нарушитель, то есть срочно догнать, скрутить и задержать!

Две турбины свистят как родные, мчим, едва касаясь волны: чайки хуй догнать могут! С пулеметов чехлы снимаем, патроны, группа захвата, на мостике ажитация – предвкушаем!

– «Буревестник», – вяло шипит в рацию оперативный, – стоп ход. «Бидон» на выход пропустите.

– Стоп обе, – говорит мне командир.

Ну я, конечно, стопорю, а сам от возмущения слова сказать не могу.

– Тащ командир, – спрашиваю, когда уши потухли, – а что это за хуйня? Мы, «Буревестник», какому-то «Бидону»… что за… дела?

– Тимофей, – отвечает, – смотри вперед. Что ты там видишь под горизонтом?

– Желтый проблесковый!

– Так точно. А еще какие-нибудь огни?

– Никак нет!

– А они есть. Так вот, Тимофей, запомни: если видишь желтый проблесковый и слышишь смешной позывной, типа «Бидона» или «Бугеля», то какой ты ни есть «Буревестник», а ход стопори и хошь кури, хошь чай пей, но жди, пока он от тебя за горизонт не учухает. Потому что это подводная лодка, и она тут вроде папы.

– Как так-то! Мы же это! Москве напрямую! Оперативная обстановка!

– Москва, Тимофей, в Москве, а во всех узкостях Кольского залива про Москву, конечно, слыхали, но, чтоб долго не объяснять, повторю: желтый проблесковый – папа, «Буревестник» – курит.

До сих пор вас, подводников, терпеть не могу, Эдуард, понимаешь? Я – «Буревестник», на боевом корабле, турбины, пушки, э-ге-гей, блядь, за борт не то что бескозырки с матросов, а самих матросов сдувает, на маневре зазевался – зубы долой, но ты, на бидоне своем, выходит – что? И не видать тебя почти, а ты вроде как главнее!

– Нет, Тимофей Алексеевич, то БДРМ был. Я на «Бугеле» же, и меня вы точно заметили бы. А вот мы вас – не факт, какой вы ни есть гусь!

Белый теплоход

– Ну, – поддержал Тимофея Алексеевича Женя, – тоже есть шрам на чувстве собственного достоинства от вас, чертей. Я же, – продолжил Женя после того, как выпили очередную, – на гидрографе. Вот в Мишуково, помнишь, стояли белые красивые пароходы? Так это мы! Я старпом уже, идем в море с утра, а ночью нам привозят десять каких-то ящиков. Вот, говорят, накладная, примите на борт, вот приказ передать по команде оперативного, где надо, кому надо и когда надо. Ящики секретные, руками не трогать, не кантовать, внутрь не заглядывать и сгущенку из них не есть! Ну, есть «не есть»! Люди мы военные, хоть и весь экипаж, кроме командира, старпома и штурмана, – гражданские.

Ну и вот (наливай, чо ты рот разинул?) – бороздим моря, двигаем науку, рельеф измеряем, звезды считаем. «А подать мне чай на мостик!», понимаешь. Я в белом, как на фантике конфеты «Мореход». «Мария Сергеевна, а почему чай без коньяка старпому подаете?» – как вдруг радиограмма: «”Следопыт”, следуйте в район такой-то и прямо в самом его центре такого-то числа “Кащей” у вас заберет посылку в пятнадцать ноль-ноль!» «Кащей», бл. Ну, допустим.

Приследовали в район, стали в самом его центре и курим. Курим, курим. Курим, курим. Курим, курим – нет никого! Телеграфируем оперативному, что четырнадцать, мол, тридцать, а “Кащея” не наблюдаем, и как же флотский порядок и королевская вежливость? «Не ссыте, – говорит оперативный, – будет вовремя!» О, норм бастурма, где брал такую? Скажи, Алексеич, да? Ну, с наступающим! Какой Кощей? А, ну!

Дык я и говорю: «Как он вовремя будет, “Кащей” этот ваш, если вон в одну сторону я вижу ценник на треску на Мурманском рыбном рынке, а в другую – афишу на театре в Хельсинки, а “Кащея” этого вашего вообще не вижу! Он откуда вовремя будет – с неба упадет? Дык и в небе чисто! Не наблюдаю, – докладываю свои сомнения оперативному, – ни одного “Кащея” ни по одному из тридцати двух румбов!» «Отбой, – отвечает мне этот оперативный хам, – не засоряйте эфир вашими беспочвенными страданиями». И вот стою я, белый пароход, как одинокий зефир на подносе, на синем море под желтым солнцем, всеми покинутый и никому, выходит, не нужный, как вдруг – взрывы из-под воды: один, второй, третий! И аккурат в нашем направлении, понимаешь! Шлюпки отдавать, бежать, мэйдей телеграфировать? Что делать-то, бл, делать-то что?! И тут – бульк! Метров, вот не вру, в тридцати на траверзе всплывает черная рубка, чуть палубы под ней – и к нам тихонько чухает. Из рубки выскакивают мужики какие-то хмурые, в ватниках, в штанах каких-то с пузырями на коленях, небритые все, жилеты на них, ну я знаю, что оранжевые, но еще чумазее, чем они сами, и немедленно закуривают. Смотрят на меня. Я на них – свысока, буквально. Кашне поправляю – а оно у меня уже шелковое, я же старпом. «Здрасьте!» – говорю. Те в ответ кивают и молчат. «”Следопыт”! – вызывает меня кто-то в рацию. – Я “Кащей”, давай груз». «Вы “Кащеи”?» – спрашиваю у мужиков. Те дружно ржут: мол, те еще! Сгружаю ящики, они их в люк закидывают, ручками машут адье, в люк запрыгивают и – бульк! – нету их! Бл, кому я ящики-то отдал?! Э, а накладную подписать?! Алармирую оперативному: простите, мол, что мешаю вам там макеты корабликов по карте двигать, но у меня ящики забрал… э… наверное, «Кащей». Я так думаю. «Все нормально! – слышно, как жует колбасу оперативный. – “Кащей” получение груза подтвердил!» «А накладная?» – не успокаиваюсь я. «Да выкиньте ее», – разрешает оперативный. «Куда?!» «Да за борт, бл, куда же еще! “Следопыт”, отбой, следуйте по плану и не мешайте работать!»

Не, а чо вы ржете, вот ты мне скажи, Эдуард, нормально это? А что за взрывы были?

– А это, Женя, они вам курс всплытия своего воздухом показывали, чтоб вы не испугались, когда они вынырнут!

– Да пиздец – вот вообще ни разу не страшно было! Придумают же «Кащеи»! Вот за это вас нормальные моряки и не любят, понимаешь! «Ах, белый теплоход, бегущая вода, уносишь ты меня-а-а…»

Норд, норд и немного вест (повесть)

Моему другу Вячеславу Тихонову посвящается

Часть I

И как будто мало было того, что и так уже хоть плачь, заморосил дождь.

* * *

– Капюшон, Егорка, – тронула его за плечо мама.

Да что уже мог бы исправить капюшон? Парада было абсолютно не видно за плотной серой стеной толпы, только редкие звуки долетали с проспекта да люди периодически вспыхивали аплодисментами и криками «Ура!». И от этого становилось еще грустнее: если люди кричат «ура», значит, им весело – так же? А ты стоишь и пялишься им в спины. Егорка терпел, терпел, но чем больше терпел, тем меньше видел в этом хоть какой-то смысл. Парад и по телевизору можно было бы посмотреть – пусть и черно-белому, зато в сухости и тепле.

– Мам, – не выдержал Егорка, – мне не видно ничего.

А еще он замерз и кто-то наступил ему на ногу, но это можно было бы и пережить, если бы вот не то, что не видно.

– Егорка, ну что мне сделать? Поздно мы с тобой пришли, малыш. Сами виноваты. Может, домой пойдем?

– Я не хочу домой, – шмыгнул носом Егорка, – я хочу парад посмотреть. – И выставил вперед красный шарик на палочке с подвязанным у основания желтым цветком из гофрированной бумаги. Цветок они сделали прошлым вечером сами и, пока делали, получили столько удовольствия от предвкушения праздника, что теперь ну никак невозможно было сдаться и уйти просто так. Люди, которые стояли впереди, периодически оглядывались на Егорку, вот только уступить ему свое место в первых рядах так никто и не собрался – хоть бери и обижайся на их черную черствость. Цветок медленно намокал и тускнел. А может, и правда – домой?

– Разрешите? – пробасил кто-то сзади, и сильные руки подхватили Егорку, понесли вверх.

– Ой, – сказала где-то внизу мама.

А Егорка и сказать ничего не успел, как уже сидел на плечах высоко-высоко и говорить было некогда: вот он, парад, весь как на ладони!

– Ура! – закричал Егор и замахал шариком.

– Ура-а-а! – радостно поддержали его серые люди, которые были теперь не так впереди, как снизу, и Егор их немедленно простил, хотя и обидеться-то еще толком не успел. Да и не такими уж серыми они казались отсюда – вон на той даме шикарный зеленый берет, а у усатого дядечки пальто и вовсе желтое. Да серого-то почти и не видно, когда смотришь сверху! В людях не видно.

Серая от собственной унылости погода, обычная для Ленинграда почти в любое время года, тоже обрадовавшись тому, что Егорка перестал страдать, выключила дождь и чуть-чуть показала солнышко. На минутку, правда, – вековые традиции из-за маленького мальчика никто отменять не станет.

С плеч незнакомца видно было далеко и во все стороны: Невский был вымыт, украшен и выглядел торжественным сам по себе: разноцветные транспаранты (в основном красные), шары и прочие изыски советского праздника скорее вовсе и не украшали его, а выглядели посторонними и какими-то даже детскими среди монументальных домов, колонн и мостов. А народищу-то стояло и ходило вдоль него – мама дорогая! Где они бывают, эти люди, в обычные, будние дни, куда прячутся? Егорка был слишком маленьким, чтоб понимать, любит он этот город или нет, – дети в его возрасте умеют только любить, а понимать учатся много позднее. Но то, что он видел вокруг себя сейчас, его точно радовало.

– Мама! Как здорово! Ты себе не представляешь!

– Ты ничего не забыл сказать, Егор? – Мама улыбалась, и это было слышно даже в строгой интонации ее голоса.

– А, да! Дяденька, спасибо! – И Егорка глянул вниз.

Лица мужчины он не рассмотрел, но понял, что тот был моряк – в черной шинели, черных брюках, черных ботинках и черной шапке с обшитым кожей верхом. Ярко-белый шарф – вот и все разнообразие в цветовой гамме костюма. А еще он был высок – мама едва доставала ему до плеча.

– Смотри на здоровье! Для чего же проводить парады, если их не видят дети? Без детей любой парад – пустая трата времени, вот что я тебе скажу, малыш!

– Я не малыш! Мне скоро десять лет!

– Правда? – Мужчина пошевелил плечами, взвешивая возраст Егорки. – А сейчас сколько?

– Пять!

– О, ну да, какой же ты малыш. Как звать-то тебя? Я Слава.

– Егорка.

– Ну, будем знакомы, Егорка.

И Слава протянул вверх правую ладонь. Егорка солидно, не торопясь, пожал ее, хотя делал это первый раз в жизни: мамины подруги, обычные их гости, так не здоровались, а все норовили целоваться, а Егорка этого не любил – от них всегда душно пахло духами и приходилось потом оттирать губную помаду со щек.

– Вячеслав, – протянул мужчина руку маме.

– Мария… – Мама замешкалась, стягивая перчатку, и подала руку: – Очень приятно. Спасибо вам, но, может, право слово, не сто́ит… Вам, может быть, тяжело?

Рукопожатие ее было коротким, однако не безвольным, а твердым – Слава удивился, оценил.

– Знакомиться с людьми на улице? Нелегко, да, это вы верно подметили! Ну я заставляю себя – борюсь со скромностью!

– Нет, я про Егорку… на плечах его держать…

– Мария, я же военный моряк, волк, можно сказать, просоленных жидких степей и на плечах своих держу щит и отчасти даже меч нашей Родины. А сейчас в отпуске. И знаете – не по себе даже как-то с пустыми плечами. Глупо и бессмысленно так ходить. А тут – Егорка. Спасибо ему – выручил меня от невыносимого безделья.

Мама засмеялась. Не в голос, как с подругами на кухне и когда Егорка все собирался спросить: мама, ну зачем ты так смеешься, даже мне понятно, что тебе не смешно, – а тихонечко и зачем-то отвернувшись (Егорку еще не успели научить, что люди иногда стесняются). А дальше он отвернулся и не слышал, о чем говорят взрослые. То есть слышал, что они говорят, но вот о чем – в памяти не отложилось. Он кричал «ура» вместе со всеми, вместе со всеми махал своим шариком и любовался на ровные строи и красивые знамена, плескавшиеся в сыром ленинградском воздухе.

* * *

Когда колоны прошли и сняли оцепление, толпа с тротуаров медленно потянулась по Невскому в сторону Дворцовой.

– Пойдем? – спросил Слава, – или вы торопитесь?

– Нет, – обрадовался Егорка, – мы абсолютно свободны!

– Егорка, ты же замерз уже.

– Ну нет, мама, совсем нет.

– Да? А почему тогда нос синий? – Придержав за плечо Славу, который уже было пошел, мама встала на цыпочки и вытерла Егорке нос платочком.

– Просто посинел! – отрезал Егорка, застеснявшись, что ему на людях мама вытирает нос. – Ну пошлите уже, а то пропустим что-нибудь!

Именно с того момента Слава (если бы кто его потом спросил), пожалуй, и влюбился в Машу, первый раз уловив ее запах – легкий, едва заметный, чуть горьковатый и с нотками цитрусов. Если бы тот же кто-то спросил у Славы про то, какой на Маше был шарф и был ли он вообще, какие были перчатки или, например, сапоги, то вряд ли он вспомнил бы. Или вспомнил, но как следует подумав. А вот запах этот не забывал уже никогда.

Идти в толпе было весело, но пропускать уже оказалось нечего – транспаранты свернули, и люди просто ходили туда-сюда, видимо, ожидая, что кто-то устроит им праздник и они в нем с готовностью поучаствуют. Некоторые устраивали праздник сами себе и даже прямо на Невском, разливая из рукавов и заметно веселея после того, как выпьют.

– Мария, а вы ведь тоже замерзли. Может, зайдем – и по чаю? Я угощаю.

– Егорка, ты как насчет чая?

– С пышками?

– Егор, ты меня удивляешь даже, разве я осмелился бы предложить озябшей даме чай без пышек?

Егорка прыснул – ему показалось смешно, что его маму называют дамой. В его понимании дамой называть следовало только строгих женщин в очках, с наброшенным на плечи платком и непременно дежурящих на каком-нибудь посту: вот в музеях на стульчиках в уголках, например, точно сидят дамы. А мама его бывала строгой редко, очков не носила вовсе и улыбалась при любом подходящем случае. Ну какая из нее дама?

* * *

В пышечной на Желябова народу было страсть как много – очередь, загибаясь, тянулась из дверей на улицу еще метров на десять.

– Подождем? – уточнил Слава. – Или дальше куда двинем?

– Вот нечего вам делать, – обернулась к ним бабушка, человека за три спереди от них, – вы же с ребенком! Идите так, мы же не в Москве, знаете, душиться тут!

– А если остальная очередь против? – засомневался Слава.

– А если остальная очередь будет против, – бабушка сняла очки и оглядела улыбающихся людей, – то скажите им, что вы от Виолетты Аристарховны, и дело с концом!

– Да проходите, проходите, – немедленно согласилась очередь.

– Мы не знаем, кто такая Виолетта Аристарховна, – заметил мужчина откуда-то спереди, – но звучит это довольно серьезно!

Взрослые взяли себе кофе с молоком и Егорке – чаю. С тарелочками дымящихся пышек уселись у окна, сняли верхнюю одежду и помахали Виолетте Аристарховне. Та, оторвав взгляд от какой-то потрепанной книжонки, выставила вверх большой палец.

Чай обжигал, и Егорка, помня о том, что на людях прихлебывать нельзя (а желательно этого не делать вообще, но так уж и быть, говорила мама, потерпим лет до шести), долго и сосредоточенно дул в чашку перед тем, как отпить первый раз. Взрослые смотрели на него с умилением (к чему Егорка уже привык и не обращал внимания) и жевали пышки молча. Да и как-то не по себе было бы растягивать удовольствие разговорами, когда вон очередь за окном стоит, и хотя никто на них не смотрит, но наверняка же в душе осуждают за медлительность и слабое человеколюбие: хоть за окном и Ленинград, но не до такой же степени.

– Предлагаю на брудершафт, пока есть чем, и перейти на «ты», – протянул Слава маме свой почти пустой стакан кофе.

– Хм, – ответила мама, – не больно-то вы высокого мнения о ленинградских женщинах, раз думаете, что они с первыми встречными незнакомцами на брудершафты выпивают в пышечных.

– Мама, – поднял руку с пышкой Егорка, потом дожевал и продолжил: – ну какой же он незнакомец? Он же Слава-моряк, который показал мне парад!

– Действительно! – с готовностью поддержал Слава. – Какой же я после того, что у нас с вами было, незнакомец?

– Вечно вы, мужчины, заодно, ты посмотри! – Мама шутливо погрозила Егорке пальцем. – Давайте тогда без брудершафтов, а то неудобно – люди смотрят.

– Маша? – как бы попробовал ее имя Слава.

– Слава! – утвердила договор Маша.

* * *

После пышечной на улице стало намного уютнее, и Егорка захотел еще погулять.

– А никто не будет волноваться, что вас долго нет?

– Нет, – махнул Егорка, – мы одни живем вдвоем, и только мама у нас дома и волнуется!

– Эх, – сдвинул шапку на затылок Слава, – а ведь была мысль в ресторан вас завести, но, думаю, а вдруг – муж есть и будет некрасиво?

– Нет у нас мужа, – ответил Егорка, а Маша покраснела и засмущалась:

– Ну обязательно, что ли, муж? А может, у меня жених есть?

– Странно… – хмыкнул Слава.

– Что странно?

– Что мы уж больше часа знакомы, а ты до сих пор говоришь «есть» вместо «был», когда дело жениха касается.

Маша даже остановилась:

– Ничего себе, моряки-то прыткие какие!

– Решительные, Маша. – Слава взял Машу под локоток, и они пошли дальше. – Это называется – решительные!

* * *

Жили Маша с Егоркой в коммуналке возле площади Восстания, и гулять решено было в ту сторону: Маше нужно было еще закончить домашние дела и вовремя лечь спать – завтра же на работу.

– А я в отпуске, – сообщил Слава, – у друга тут живу. Наслаждаюсь культурной столицей. А где ты работаешь, Маша? Давай я тебя завтра встречу после работы? А Егорка днем где? В садике?

– В садике, да, я после работы его забираю.

– Ну вот – видишь, как все ловко складывается? Тебя встречу, Егорку заберем и сходим куда-нибудь. Ненадолго. А потом, в выходные, можно будет и надолго.

– Я не знаю даже… Мне в магазин еще нужно будет сходить… хотя бы.

– Так давай я схожу! Я же в отпуске! И встречу тебя прямо с продуктами, чем значительно сэкономлю время!

– Я – за, – сказал Егорка.

– А вас, молодой человек, никто и не спрашивал! Слава, я не знаю даже, как-то все странно выходит… быстро… Мне же надо подумать.

– Да что тут думать, Маша? Я же не замуж тебя зову, а просто погулять! Диктуй список, что надо в магазине купить. А завтра на работе и подумаешь. Проблемы надо решать по мере их поступления. Правильно? Правильно!

И Слава незаметно подмигнул Егорке. Егорка мигать одним глазом еще не умел и поэтому подмигнул в ответ обоими.

Почти стемнело, и Невский стал еще красивее: всего временного, цветного и трепещущего на ветру видно не было, а желтый свет от окон и фонарей прижимал тени к стенам, отчего они становились черными и загадочными, вместо серых и обыденных. Да, и в серых была история, но вы же меня понимаете: черный – совсем не то, что серый. И обелиск на площади Восстания, если смотреть издалека, будто парит над темной площадью. А если и не парит, то вот-вот собирается взлететь.

Слава проводил их до двора – обычного ленинградского стакана, изнутри которого казалось, что обрамляющие его дома тянутся до самого неба и окон в них столько, что в одном таком дворе расселить можно чуть ли не маленький городок. Все пожали друг другу руки, поблагодарили за приятную компанию и, условившись встретиться завтра, разошлись.

* * *

Слава не сразу ушел. Подождав, пока Маша с Егоркой скроются в парадной, он долго стоял в арке и смотрел на окна, но зажигались и гасли они так бессистемно и лихорадочно, что не было ни малейшей возможности угадать, какие же из них – те самые. Поздоровавшись с прошедшей мимо него пожилой парой с собачкой на поводке, он достал из кармана пачку сигарет, закурил и еще посмотрел на окна, но уже не угадывая, а что-то себе представляя. И видно было, что то, что он представлял, ему нравилось, а иначе – зачем бы он улыбался?

И когда шел до метро, продолжал улыбаться и кивал прохожим, которые улыбались ему навстречу. И потом, передумав, пошел дальше, до следующей станции метро, на которой они условились встретиться завтра, и постоял там, глядя на поток людей, поднимающихся по эскалатору, все еще улыбаясь. Домой ехать решительно не хотелось, как и стоять здесь дальше, и Слава пошел гулять. Гулял долго, но никуда не заходил и поехал домой уже сильно поздно и даже немного замерзнув, но от этого приятно устав и не мучаясь долгими ожиданиями завтрашнего дня.

* * *

Маша, придя домой, забегалась по хозяйству, а потом, читая Егорке сказку на ночь, чуть не уснула раньше, чем он сам. С утра, за привычными делами, которые можно было делать и не до конца проснувшись, Маша вспомнила про Славу, и воспоминание это ей было приятно, а потом как-то затерялось в трудовом дне бухгалтерского отдела. И до того затерялось, что Маша даже ойкнула (тихо – никто и не слышал), когда увидела Славу, стоящего с сумкой и букетом на выходе с эскалатора станции «Маяковская». Слава заметил Машу позднее, и ей было приятно наблюдать пару секунд, как он выискивает глазами в толпе ее и даже… волнуется, что ли?

– Маша!

– Слава! Ты что, волнуешься?

– Волнуется море, Маша, а я чуть не умер тут от страха уже, что ты меня обманула!

– Просто на работе задержали. Ну ты же знаешь, в каком доме мы живем, – караулил бы там, тоже мне. Всему вас учить приходится.

– Ну здравствуйте, караулить! А гордость? А самолюбие и это, как его там… независимость?

– Не пошел бы?

– Между нами?

– Ага.

– Никому ни слова?

– Ни единого даже звука.

– Пошел бы, да. Но когда думал об этом, стыдно как-то становилось, понимаешь? Ну мало ли, ты настолько интеллигентна… Нет, нет, погоди, я не в том смысле. А вот, кстати, цветы. Тебе. И вот. Ты не смогла отказать мне просто, а я – такой чурбан и намеков даже не понимаю. С другой стороны… ну, это, в общем, не важно. Решил, что буду в сторонке так стоять – случайно вроде как тут оказался. И… вот. Куда мы сейчас? Может, такси возьмем? Нет, я абсолютно не расточителен, что ты, просто хочу впечатление произвести.

– А в сумке-то у тебя что, Слава? Вон наш троллейбус – побежали!

В троллейбусе было тесно и шумно. Слава наклонился и говорил Маше на ухо:

– Продукты, что ты вчера диктовала, и Егорке там кое-что.

Маша держалась за его руку – до поручней было не достать.

– Слава, ну ты правда в магазин сходил? Я шутила же, когда список диктовала. Эх, знала бы – надо было икры заказать!

– А что такого? Мне делать все равно нечего – я же в отпуске. А икра у меня есть. Две банки. Я с собой привез, я же с Севера, а у нас там икры этой, знаешь, – в каждом ларьке «Союзпечати» на сдачу дают!

– Да ладно.

– Да-а-а. Купишь газету «Правда» или там «На страже Заполярья», а тебе говорят: ну где мы вам сдачу с пяти рублей возьмем? Вот, икры возьмите на четыре восемьдесят. Две банки.

– Врешь ведь?

– Я? Отнюдь, сударыня!

– Нам выходить на следующей, давайте к выходу, сударь, пробираться. Вот врунишка-то, а!

* * *

– Мне же следует тебя опасаться, да, Слава?

– Опасаться? – Слава остановился и посмотрел в небо. Поморщил лоб. – Слушай, скорее нет, чем да. Ты можешь, конечно, но вряд ли тебе это поможет. Видишь, какой я честный? А здесь красиво летом, да?

Они шли вдоль аллеи из озябших деревьев, которым нечем было укрыть свои голые ветки и кутаться приходилось в сырой туман. Самое противное время года – ни осень не кончится никак, ни зима не начнется. И голые ветки, и голые заборы, и желтый двухэтажный дом с аптекой на первом этаже по другой стороне, и люди, которые спешили не потому, что опаздывали, а потому что быстрее хотели уйти с улицы – да, наверняка летом здесь было красиво.

– Мама! – выбежал из группы Егорка. – О! И Слава пришел!

И Егорка сразу стал солиднее и протянул руку для приветствия Славе, оглянувшись в сторону группы – видят ли, а уже потом повис у мамы на шее.

– Вот, Егорка, смотри, что мы тебе принесли. – Слава достал из сумки коробку. – «Луноход-1»!

– Ого! – Егорка подпрыгнул на месте. – Ничего себе! А открыть можно? О, он с пультом! Ого! Ничего себе! А можно я в группе покажу? Я сейчас, я быстро, я на секундочку!

– Слава, – тихонько сказала Маша, когда Егорка убежал, – это же дорого, наверное?

– Не помню, – отмахнулся Слава. – Зато смотри сколько радости!

Егорку из группы пришлось звать и даже включать строгость после «ну ма-а-ам, ну еще минуточку» – дети уже начали строить трамплин из кубиков для лунохода. Из-за этого же лунохода решили никуда не идти, а пойти просто домой ужинать и пить чай. Маша и сама устала, и идти никуда не хотелось, а тут как раз и Егорка категорически запросился домой, топая между ними в обнимку с коробкой.

По лестнице шли гуськом: впереди топал Егорка («Я сам покажу, где мы живем!»), потом шла Маша и смущалась, не видит ли Слава стоптанные каблуки на ее сапогах, а Слава замыкал и смотрел совсем не на сапоги.

* * *

Жили Маша с Егоркой в крохотной коммуналке всего из трех комнат – узкий коридор, справа ванная, а слева в ряд до кухни три комнаты. Самая ближняя к кухне – их. Маша помогла раздеться Егорке, Слава помог раздеться Маше, а когда раздевался сам, Егорка уже гонял по коридору луноход.

– Так-так, – открылась первая дверь, аккурат против вешалки. – Нарушаем покой жильцов транспортными средствами?

Выглянувший из двери мужчина был стар, помят, одет в застиранную и заношенную тельняшку без рукавов, ситцевые трусы синего цвета, бос и пахнул не то чтобы плохо, но явно спиртным.

– Дядя Петя! А у меня луноход!

– Ого, – сказал дядя Петя, уставившись на Славу, – военные в городе! Тащ адмирал, какими судьбами в нашу гавань? На постой или так – абордажная операция?

– Петрович! – вроде как строго, но подозрительно ласково прикрикнула Маша.

– Я капитан-лейтенант, – поправил Петровича Слава. – В гости зашел.

– Надо же, – подбоченился Петрович, – экий гусь, а всего лишь капитан-лейтенант!

– Петрович! – И Маша пнула дверь ногой, не сильно, но настойчиво. – А ну-ка прекрати мне!

– Тоже мне, командирша нашлась! – фыркнул Петрович, но дверь закрыл.

– Он хороший, правда, – шепнула Маша на ухо Славе, – ты не обижайся. Он выпивает, но порядочный и помогает нам все время. Одинокий, скучно ему, вот он и цепляется к тебе, ты не обижайся, ладно?

Славе было так приятно от этого шепота в ухо и от того, что он чувствовал движение Машиных губ так близко, что, пожалуй, Петрович стал ему даже несколько приятен.

– А я и не думал. – Слава тоже зашептал Маше на ухо. – Тоже мне, обидчик нашелся!

– Ну вот и хорошо! Так, руки мыть и в комнату – мне на кухне не мешать!

Интересно, отчего она покраснела, подумал Слава, неужели…

Комнатушка была и вовсе крохотной: справа от двери стоял шкаф до потолка, потом диван, наискосок от него, ближе к окну, – стол с зеркалом, за столом упиралась в подоконник тумбочка с радиолой, над тумбочкой висела книжная полка, а напротив и от дивана до стены – уголок Егорки, судя по игрушкам, вроде как сложенным в кучки различного объема.

– Поможешь мне, Слава?

– О чем речь, Егорка! А что делать будем?

– Испытывать луноход! Бери вон те книжки, бери-бери, те мама разрешает, а я вот тут кубиков… наберу, и пойдем препятствия строить!

Луноход справлялся отлично – ездил по горам из книг, двигал кубики и маневрировал по лабиринтам из пирамидок и солдатиков. Из кухни скоро вкусно запахло котлетами, и Слава, ползая по полу, начал мысленно уговаривать живот не бурчать и не выдавать его сегодняшнее меню – кофе на завтрак и кофе с сигаретой на обед.

– Мужчины, – крикнула Маша с кухни, – пять минут до ужина! Наводим порядок и снова моем руки!

– А строго тут у вас, да? – спросил Слава у Егорки.

Егорка пожал плечами – строгой мама не была, а к порядку он давно уже привык и не находил в этом ничего особенного. Мама никогда не говорила ему, что ей тяжело с ним одной, но вот подруги ее любили повставлять эти посылы в свои воспитательные беседы с ним. Пока мама не слышала.

– Петрович, – крикнула Маша, когда все уселись за стол, – иди покормлю! Что ты там бурчишь, я не слышу?

Скрипнула дверь.

– Говорю, корсара своего корми, я сыт!

– Петрович! Иди, говорю, по-хорошему! Только штаны надень!

– Марья! А может, мне еще и руки помыть скажешь, а? Нос, может, мне посморкаешь, а то я же что, знаю разве порядки какие…

Егорка хихикал, Маша закатывала глаза, а Слава думал: взять три котлеты или ограничиться двумя и доесть хлебом, чтоб не показаться обжорой? Есть-то хотелось. Хорошо еще, что без Петровича не начинали и было время подумать.

Петрович мало того, что помыл руки, так еще пригладил волосы во что-то типа прически и облился одеколоном. Тельняшка была торжественно заправлена в тренировочные брюки (все в заплатках, как звездное небо).

«Куда он сядет?» – подумал Слава.

– Да у вас тут и сесть негде, – оглядел крохотную кухоньку Петрович. – На́ вот, положи мне, я у себя поем. Зря только штаны надевал. Куда ты мне столько пюре валишь? Я столько за неделю не съем, мы же, алкоголики, знаешь, едим как воробушки. О, каклеты! Широко живете в наше непростое время!

– Так это Слава фарша вон сколько накупил!

– Ясно. Клинья фаршем решил подбивать!

– Иди, Петрович. Принесешь тарелку потом – помою.

– Без тебя я тарелку не помою, можно подумать! Может, и штаны еще мне заштопаешь вон, а то в люди выйти совестно?

– А то тебе их добрая фея до того штопала, а не я!

– Сварливая ты баба, Машка, как есть мегера. Смотри, флибустьер, согнет тебя в бараний рог!

– Петрович!

– Я уж семьдесят лет скоро, как Петрович. Ладно, пошел, а то остынет. Приятного вам аппетита, товарищи господа!

– Такой языкастый он, да? – спросил Слава, когда за Петровичем хлопнула дверь.

– Не то слово! Это я еще отучила его выражаться при Егорке! Он хороший, правда. Жена у него умерла года три назад, вот он с того времени совсем и сдал. А так он, знаешь, воевал тут где-то, у него наград всяких – пиджака под ними не видно. Потом метро строил. Обе комнаты остальные – их с женой, та, что посередине, так и стоит закрытая. Пусти, говорю ему, жильцов, деньги хоть будут, что там твоя пенсия? Не хочет. Егорка, локти! А так он и с Егоркой сидит, когда надо, и телевизор мы у него смотрим, и помогает, что тут починить или порядок навести. Пьет только много, но домой никого не водит. Жалко его, а не слушается – кол на голове теши. Егорка, не жди – котлета сама себя не съест. Слава, еще подложить?

– Ой нет, Маша, так вкусно, что съел бы и еще, но боюсь лопнуть! Спасибо. Ты сама-то и не ела почти ничего!

– Да я устала что-то, да и напробовалась, пока готовила. Я чаем потом с пряниками. Посуду в ванную, будьте добры.

– А чего в ванную? Вон же умывальник у вас.

– Слушай, течет внизу там, как Ниагара, Петрович говорит, что не барское это дело – умывальники чинить, и вообще он электрик, а сантехника никак дозваться не можем.

– Ну-ка я посмотрю. Я инженер же, как ни крути! Фонарик есть?

Поковырявшись под раковиной минут пять, открыв и снова закрыв воду, Слава вынес вердикт:

– Десять минут работы, но прокладки нужны. Я бы завтра мог сделать. Какие у нас планы на эту замечательную субботу?

– Кино! – поднял руку Егорка.

– Музей! – подняла руку Маша.

– Мама, – не согласился Егорка, – я маленький, меня слушаться надо!

– А я – женщина, как ни крути, но мне уступать нужно!

– Ну это нечестно!

– А что вы кипятитесь-то оба? С утра зайду – починю кран, потом в кино, а оттуда уж в музей, что за проблемы-то?

– Ну… как-то, может, неудобно…

– Маша, а как мне было неудобно с тобой вчера знакомиться, ты бы знала! Теперь твоя очередь, потерпи уж.

– Хорошо! – вскочил Егорка, – Мама, а спать не пора еще? А когда будет пора? А это скоро? Ну тогда я с луноходом играть!

Слава помог Маше помыть посуду, они поговорили о том о сем, и он чувствовал, что пора уже идти, хотя страсть как не хотелось. Но (и он этому даже удивился) и ничего более того, чтоб смотреть, говорить и слушать, он и не хотел. Нет, ну как, хотел, но не прямо уж чтобы невтерпеж. Так уютно было и спокойно, что уже и хорошо. «Уместно ли поцеловать ее в щеку на прощание? – думал Слава, раскланиваясь до завтрашнего дня. – Нет, наверное, совсем рано еще, надо подождать, пока придет время, но, черт, оно же ни разу ко мне не приходило, оно же только уходит. А, руку! Можно же просто поцеловать руку! И надо спросить, что это у нее за духи, но не сейчас, а потом, как-нибудь невзначай…»

* * *

Уйти сразу Слава опять не смог, хотя из парадной вышел решительно, что вполне логично: «Раньше усну, – думал Слава, – раньше наступит завтра», а ни о чем другом думать уже и не хотелось. Но в арке опять закурил: теперь-то он точно знал, где их окно, и вот оно горит полным светом, а вот, позже, когда сигарета давно уже закончилась, вполсилы. Маша, видимо, выключила свет и зажгла настольную лампу. Читает? Просто сидит и думает о чем-то? А может, обо мне? Ну не спит же точно. А что она читает, если читает? Уместно ли будет предложить ей своего Конецкого или Ремарка? А если не читает, а думает, то о чем? Я не слишком тороплю события? Да нет же – я их вообще не тороплю, хотя несколько дней до конца отпуска, можно было бы и поторопить, а то что потом? Зря не попробовал поцеловать – ну что такого в этом безвинном поцелуе в щечку? Ничего. Вот поэтому, видимо, и хорошо, что не полез, а то было бы… Так, стоп. Я влюблен? Определенно. Как это произошло так быстро и почему? И что теперь с этим делать? Да ладно, можно выкурить еще одну сигарету и сойтись на мысли, что утро вечера мудренее, но мудрости как раз и не хочется. А чего хочется? Обнять, прижаться и целовать – определенно да. Везти с собой на Север? Из Ленинграда? Поедет ли? Нет, поднимет, наверняка, на смех. И как это? Два дня знакомы всего, что за ребячество?

И полусвет погас в окне: все, легла спать, и стоять тут нечего. Слава бросил сигарету и ушел. Уходя, не обернулся. А если бы обернулся, то увидел бы, что Маша, отодвинув занавеску, выглядывает и видит его, уходящего. И, увидев это, он не сутулился бы, а шел расправив плечи, как настоящий морской офицер. Но он и так настоящий морской офицер! Подумаешь – плечи! Как будто это что-то изменило бы в дальнейшем развитии событий. А может, и изменило бы – кто сейчас разберет?

* * *

Маша уснула не сразу и, скорее всего, из-за того, что, выглянув в окно (она и сама не понимала зачем – ну не думала же она, что он там стоит?), увидела Славу. И увидев, удивилась, но не только удивилась, а еще и обрадовалась, хотя сама точно и не поняла чему. Слава ей определенно понравился, тем не менее никакого огня в груди и слабости в ногах (как было в первый раз, с отцом Егорки) она не чувствовала, а что чувствовала – и понять-то пока не могла. Да нет, наверное, могла, однако не примеряла все это на себя. Вся ее жизнь сейчас (и давно уже) была сосредоточена на Егорке. На том, что и ее вина была в том, что с Егоркиным отцом у них не сложилось и он давно уже не давал о себе знать. А Егорку это не то чтобы постоянно, но мучило, и она это видела и старалась, старалась, старалась за двоих, а на себя времени и сил уже не оставалось. Правильно это? Ну нет, но порассуждать с подругами об этом она еще могла, а вот делать так не хотела, хотя всем говорила, что хочет, но не может – нет сил.

На самом деле силы были, а вот желаний – нет. Она была довольно красива, хотя это мало волновало ее, как и всех красивых людей в принципе. Знаки внимания, ухаживания и попытки сблизиться с ней скорее раздражали – больше всего своей банальностью, неумелостью и неказистостью. А тут – Слава. И ведь не делал ничего особенного – просто вошел в их жизнь так, как будто тут и есть его место. Не спрашивал (хотя вид-то делал), не ходил окружными путями и не робел, а просто взял и встал вот тут вот, рядом. Откуда он? Кто он? Что дальше?

Черт, а ведь уже за полночь, а завтра рано вставать – это в садик Егорка вставал когда как, а в выходные – как будильник: семь ноль-ноль – и вот он, тормошит уже и желает доброго утра. А как уснуть-то?

А почему не уснуть? Что это так волнует? Да нет, не могла же я влюбиться вот так вот, с ходу, и даже хоть бы и в морского офицера. Не могла, и все тут…

* * *

– Мама! Мама-а-а! Ну сколько мы будем спать? Ну когда вставать уже?

«Если не открывать глаза, то, может, даст поспать еще минуток десять…»

– Мама, ну я же вижу, что у тебя глаз дергается, ну ты не спишь же уже! День уже, вставай! И я есть хочу!

«И козырь под конец выложил…»

Маша вздохнула и открыла глаза.

По оттенку серого за окном было видно, что никакой еще не день, а самое что ни на есть раннее утро. Солнце-то во двор не заглядывало к ним почти никогда, и только по цвету маленького клочка неба в верхнем левом углу окна (если смотреть из постели) можно было научиться определять время суток и погоду.

– Я к дяде Пете уже ходил, но у него только кильки в томате! – Егорка улыбался, рад был, что разбудил маму. – Да и Слава же скоро придет!

Часы на стене показывали семь двадцать.

– Да не скоро еще, на девять же договаривались.

Пришел Слава ровно без одной минуты девять. Пахло от него морозом.

– Там зима началась? – понюхал рукав его шинели Егорка.

– Ну почти, немного подмораживает и ветер холодный, а вот снега нет.

– Ты пахнешь как Дед Мороз. Я думаю, что Дед Мороз вот так должен пахнуть.

– Ты меня раскрыл, Егорка! Я – он и есть! Но пока нет Нового года, притворяюсь моряком!

– Смешно, у тебя даже бороды нет, какой из тебя Дед Мороз?

– Безбородый, значит!

– Завтракать будешь? – Маша взяла у Славы шапку и перчатки.

– Нет, давай кран сначала, а потом уже посмотрим, что по времени будет выходить.

На кухне Слава снял тужурку и на секунду задумался.

– Я что-то не подумал с собой переодеться взять. А полуголым как-то неудобно.

Маша посмотрела на выглаженную кремовую рубашку и подумала, что полуголым было бы и неплохо, но вслух говорить этого не стала, хотя почувствовала, что немного краснеет.

– Петрович! – крикнула она в коридор. – А дай Славе майку какую почище, будь так любезен!

– А может, на него комнату свою сразу переписать, чо так издалека начинать-то? – Петрович пришаркал на кухню, но майку принес: когда-то ярко-синюю и с эмблемой Олимпиады восьмидесятого года, а теперь застиранную почти до белизны.

– Да он нам кран чинить будет на кухне, что ты бубнишь опять!

– Кран на кухне? Ну ты погляди, каков жук! Все, Машка, считай, хана тебе, знаю я эти приемчики!

– Петрович!

– Петровичай, не петровичай, а пропала ты, девка, как пить дать! Потом, посмотришь, в кино тебя поведет, да в ресторацию какую, а потом уже и целоваться полезет – и всё, считай, как муха в паутине ты: сколько ни рыпайся, а свободы больше не видать!

Слава прыснул смехом из-под раковины.

– О! – Сосед поднял палец вверх. – Петрович прав! Слушайся Петровича!

Маша села на табуретку и подумала: а какого, собственно, черта?

– А на кой она мне, та свобода? Может и надоела уже хуже горькой редьки.

– Дык я разве же против? Я же о том, что приличные ведь люди ходили, а тут этот… гусар. Погубит он тебя, Машка, попомнишь мои слова!

– Так-так-так! А вот с этого места поподробнее! – Слава выглянул из-под раковины. – Что за люди, насколько приличные и в каком количестве?

– Да, – поддержала его Маша, – мне тоже было бы ужасно интересно это послушать!

– Ой, вот набросились на больного старика! Ну приврал немного для яркости, чего смотрите, как сычи на болото?

– Да ты, Петрович, врешь как сивый мерин!

– Я пью как сивый мерин, а вру – иногда, чтоб жизнь вам малиной не казалась. И вообще, Машка, иди вон с Егором «Утреннюю почту» смотреть, мы тут без твоих женских чар с краном справимся. – Славон, – заглянул Петрович под раковину, когда Маша, хлопнув его полотенцем по спине, вышла, – писят грамм будешь?

– Петрович, ну ты что! Мне же еще гражданских в кино вести и в музей!

– Тогда я сам, если ты не против.

– А открой-ка кран мне заодно. Нет, подкапывает еще – закрывай взад!

– Ты, Славон, на меня не обижайся. – Петрович чем-то позвякивал, а потом булькал и крякал наверху. – Я против тебя лично ничего не имею. Парень ты вроде как ничего. И Машке мужик нужен, это и сове понятно. Но вот после того своего, отца Егорова, как она убивалась тут, ты себе не представляешь. Как тень ходила, потом выкарабкалась кое-как, недавно вот совсем. А тот, как разошлись, – ни слуху тебе, ни духу, ни алиментов. Козел, короче. Ты, Славон, не козел же? Ну я вижу, что не козел, но Машку ты не обижай мне. Я, Славон, тут-то тебе не опасен, но если что – на том свете найду тебя и спуску не дам, и черти тебя не спасут. Я в морской пехоте всю войну от сих до сих! Сорок пять минут в заливе плавал в декабре, как с катера смыло, все думали, сдохну, а я вон тебе – живее некоторых живых. А так ты решительнее с ней, она баба хорошая, но малахольная мальца. Так что ты со всем пролетарским напором – раз ее! – и на матрас!

– О чем вы тут? – вернулась Маша. – Эй, вы что, пьете, что ли?

– Я – нет! – крикнул из-под раковины Слава.

– А я у тебя разрешения забыл спросить! Понял, Славон, как надо-то?

– Да понял, понял! Открывай кран!

Слава вылез наружу.

– Все стало лучше, чем было! Пользуйтесь на здоровье!

– Ну я пошел тогда, раз мужская сила тут теперь за ненадобностью. – Петрович вышел.

– Так о чем вы тут, если не секрет? – спросила Маша, подавая Славе полотенце.

– Да какие секреты? Учил меня Петрович, как охмурить тебя половчее.

– А оно тебе надо?

– Маша, ну очевидно же, что надо.

– Ладно. Ну и как? Научил?

– Ага, теперь точно не уйдешь из этих лапищ, Мария!

– Это мы еще посмотрим. Вячеслав, а ты, прости меня, но понимаешь же, что у меня ребенок?

– Да ладно? А где ты его прятала все это время?!

– Да ну тебя!

– Маша, собирайтесь – у нас сеанс через час.

– А успеем ли билеты взять?

– Я взял уже, Маша. Ну что за приличные люди до этого за тобой ухаживали, я не понимаю? И где ты взяла их в культурной столице?

– Котлеты в холодильнике, поешь, пока мы собираемся. Ухажер.

* * *

На улице и правда подморозило. Снега не было, но ощущение было такое, что он вот-вот пойдет – им почти что пахло в воздухе. И, высушенный морозом, город был не мокрый, что уже хорошо, а ветер, дувший с залива (это им сказал Слава), оказался холодным и свежим – люди кутались от него в шарфы и натягивали шапки поглубже, побыстрее стараясь заскочить на станцию метро или в магазин.

День прошел замечательно, и было непонятно, как он мог так быстро кончиться. Сначала в кино, на мультфильмах, а потом в музее всем троим было весело и уютно. Слава много шутил, Маша много смеялась, а в музее Слава так и вовсе поразил ее своими знаниями о художниках и обстоятельствах сюжетов картин. Вечером, в кафе, все с аппетитом ели (до этого перекусывали на ходу пирожками), и Егорке взяли вот такенное мороженое. Там же, в кафе, Маша со Славой заметно погрустнели, но когда Егорка спрашивал их, чего они такие кислые, сказать ничего не могли, а только отнекивались и натянуто улыбались, и Егорка удивлялся, но потом, когда вырос и вспоминал эти дни, понимал, что они уже тогда жутко не хотели расставаться, что удивительно – ведь пару дней всего как знакомы.

– Зайдешь? – спросила Маша, когда Слава провожал их домой.

– Хотелось бы, да. Чаю, например, попить.

– Мы же только что в кафе пили, – удивился Егорка, – и что вы находите в этом чае такого?

Почти стемнело, уже зажглись фонари. Снег, которого ждали весь день, наконец начал робко сыпать с неба и украшать город торжественным белым.

Егорка милостиво разрешил Славе читать ему сказки, пока мама готовит чай и сама готовится к этому самому чаю. Чего там готовиться, Егорка не знал, да и не думал об этом, но Слава ему уже определенно нравился, и он сам бы готов был попросить и попробовать, как это – засыпать не под мамин голос, а другого человека, статус которого был ему непонятен. Но что хорошо в детстве, так это то, что слово «статус» вовсе неизвестно, а решение принимается на другом уровне, не таком расчетливом, но более честном, – приятен тебе человек или нет.