Читать онлайн Адское пламя бесплатно

Mariel Pomeroy

HELFYRE

Copyright © 2022 Mariel Pomeroy

© Ефимова Н., перевод на русский язык, 2026

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2026

* * *

«Адское пламя» – любовный роман для взрослых в жанре фэнтези и «темная романтика», в котором содержится сквернословие, описания насилия, как морального, так и физического, откровенные эротические сцены (иногда без однозначного согласия одного из партнеров). Поэтому он ни в коем случае не может считаться изображением здоровых отношений между мужчиной и женщиной.

«Ты не сломлен, твоей душе просто понадобилось место для того, чтобы расти».

Мариэль Померой

Божества калмани

Древние Светлые Боги

Эйфер

Тейя

Древние Темные Боги

Манаат

'Амм

Дети Богов

Дети 'Амм

Раса нефилимов

Алчные

Левиафаны

Сирены

Варколаки

Темные еретики

Серафимы

Оборотни

Духи

Шайтаны

Различные темные существа, населяющие Алхиру и некоторые области Лирии

Дети Эйфера и Тейи

Раса митр

Диоскуры

Малеки

Феи

Светлые еретики

Нимфы

Оборотни

Мойры

Различные светлые существа, населяющие Келосерос и области Лирии

Дети Манаата

Каймаат (полубоги)

Дети каймаат

Хелрены

Джинны

Другие существа, населяющие Лирию

Язык и вселенная

Луджа (язык нефилимов)

Ант арам. Эид талам – Ты свободна. Убей их

Атиран — Наконец-то

Ахид – Спокойно

Ашмаат – Заткнись

Гаашан – Идиот

Дрешке – оскорбительное название оборотней

Лей мэн альман – Это невозможно

Ма хи? – Что она такое?

Митрек Морта – Ангел Смерти

Натьей – Нет

Са'акам 'ида лэйем тафэйелл – Я убью их, если ты сама этого не сделала

Саид – Хозяин

Таэйлма – Приказ

Шишт – оскорбительное название представителей расы митр

Шо биал хон – Таким, как она, здесь нечего делать

Халь онт мальнанше? – Вы что, свихнулись, мать вашу?

Элтэше валейсла – Отойди

Гьосса (язык митр)

Агнош ганто – Проклятье

Борите наре канете – Ты сможешь это сделать

Глико шиш – Милая собачка

Гэмису – Пошел ты

Кори – Дочь

Мама – Мать

Машчйе – Милый

Пашди – Ребенок, дитя

Фело – Еще

Шкота – унизительное название нефилимов

Энгелош – Ангел

Вселенная

Альшайтан – титул правителя Алхиры

Воронка – способ перемещения между царствами, а также в пределах одного царства

Магик – магия, используемая светлыми и темными еретиками, а также слово, обозначающее различные способности сверхъестественных существ

Мерцание – способ фей перемещаться в пространстве

Нахр Альнуфус – Река Душ

Сиада – правители отдельных территорий Алхиры

Солас – источник энергии в Алхире

Тени – способ алчных перемещаться в пространстве

Эйрид – денежная единица

Эписимос – титул правителя Келосероса

Мир, в котором происходит действие этой истории, родился после того, как Земля была практически уничтожена ее обитателями. Немногочисленные смертные выжили, но они вели жалкое существование, пока не появились новые Боги и не решили восстановить планету. Тейя, Эйфер, Манаат и 'Амм создали светлое и темное царства и разместили их на различных «энергетических плоскостях» в Лирии – так они называли остатки мира смертных. Затем Боги произвели на свет детей, отдали им эти владения и покинули их, предоставив им самим распоряжаться новым миром и своей жизнью.

Боги не дали своим отпрыскам практически никаких знаний и полезных навыков и принялись с интересом наблюдать за тем, как бессмертные осваиваются в странах, где их бросили на произвол судьбы, не спросив их желания. Ни у нефилимов, ни у митр не было языка, пока они не перешли границы своих владений, чтобы найти ответы в мире, существовавшем задолго до них. Там они встретили смертных. Сами Боги говорили на языке калмани, не известном на этой планете, но распространенном в иных мирах и царствах, которыми они правили прежде. Они не познакомили своих детей с этим языком, поэтому нефилимы и митры перенимали речь смертных. Луджа, язык нефилимов, родился из сохранившегося арабского языка смертных людей, на котором говорили в небольших городах и деревнях вблизи границы Алхиры. Митры говорили на языке гьосса, основанном на греческом, который был распространен на севере, в окрестностях Келосероса. В обоих случаях языки сначала перенимались полностью; однако со временем, после того как потомки Богов покинули мир смертных существ и удалились в свои царства, языки сильно изменились. Некоторые структуры сохранились практически в первоначальном виде, но многие слова и фразы исчезли, видоизменились или были созданы заново нефилимами и митрами.

Общим языком стал один из множества языков смертных людей, переживший апокалипсис; он был распространен в новых царствах в качестве средства общения между нефилимами и митрами.

Как это обычно бывает в истории, точка зрения на события может меняться и зависит от рассказчика. Пусть читатель, переступая порог чужого мира, не забывает об этом.

Глава 1. Ахейя

Солнце садилось, на пустыню опускалась ночь. Страх походил на горячие песчинки, на прикосновение подступающих теней. У Ахейи учащенно билось сердце, кружилась голова, она чувствовала, как страх сдавливает горло, чувствовала знакомый вкус, который он оставлял на языке. В последние несколько недель от страха у Ахейи сводило живот, как от тухлого мяса, которое она вынуждена была есть, чтобы не умереть с голоду. Еще раньше страх жил в стоячей воде заросших тиной рек, а еще раньше шуршал, как листья под ногами в ночи, хотя она осознавала, что на мили вокруг нет ни единой живой души.

Ахейя многое узнала о страхе за то время, пока находилась в бегах; узнала, что он дремлет в окружающих ее вещах, в природе, в обыденных действиях, узнала, что он ждет лишь движения, мысли, чтобы проснуться. Страх был хорошо знаком ей еще до того, как она покинула свой дом в Келосеросе. Иная версия того же невидимого монстра.

Но сейчас Ахейя запретила себе думать об этом, зная, что если поддастся страху, он отнимет у нее последние силы. В конце концов, поблизости находился вполне реальный монстр, с когтями и клыками. Он просачивался сквозь песок у нее за спиной. Нельзя было расслабляться ни на минуту, потому что чудовище собиралось напасть на нее.

Ахейя всхлипнула, карабкаясь на очередную дюну; слезы гнева катились по щекам, колючие песчинки забивались под ногти, резали кожу. Краем глаза она видела, как тени варколака материализуются где-то сбоку. Она знала, что тварь играет с ней, хотя не понимала почему. Ахейя бежала из последних сил, но ей мешал песок; он рассыпался, ноги проваливались, и она не могла обогнать существо, которое было наполовину волком, а наполовину – порождением древней магии калмани. Оно должно было схватить ее еще несколько часов назад, но вместо этого следовало за Ахейей по пустыне, все время на одинаковом расстоянии, даже когда она выдыхалась, не могла бежать, идти, просто ползла. Ей уже казалось, что варколак не охотится за ней, а зачем-то гонит в сторону границы Алхиры.

Она вытерла лицо тыльной стороной руки, не сводя взгляда с пелены, вздымавшейся перед ней. Для большинства жителей Лирии и сверхъестественных существ граница, к которой она спешила, означала смерть; за этой границей лежала страна, обитатели которой повелевали тенями и жестоко играли душами. Смертные называли Алхиру «хел»; это название происходило от древнего слова, означавшего «ад». Ахейе эта страна мнилась раем на земле; она была уверена, что там впервые в жизни сможет почувствовать себя в безопасности.

Черная, словно оникс, стена, отделявшая Алхиру от мира смертных, разрезала надвое оранжевое небо и темно-красные пески, словно некая природная аномалия. Она была создана из заклинаний и черной магии, «магика». Эти заклинания, как живые, бурлили и клубились внутри стены, отчего та походила на гигантскую грозовую тучу.

Ахейя была близка к цели, но эта адская стена порождала в ее мозгу нехорошие, зловещие мысли. В сознании возникали картины того, что произойдет с ней, если она попадет к слугам Офиона, ее терзали мысли о мучительной гибели в лапах зубастого существа, прятавшегося в туче песка… но эти мысли приносили облегчение. Это испугало ее сильнее всего, ведь смирение и принятие судьбы означали, что все кончено. Ахейя понимала: если сейчас сдаться, то убийство, кровь, бесконечное изматывающее бегство… все это окажется напрасным.

Ахейе представлялось, что она находится на распутье и что у нее осталось лишь две дороги: погибнуть в мире смертных по собственной воле, на своих собственных условиях или пересечь границу Алхиры и войти в царство, которого ее с детства учили бояться. Она не допускала даже мысли о том, чтобы позволить преследователям увезти себя назад, в Келосерос. Офион больше не прикоснется к ней. Никогда, ни за что. Никогда больше Ахейя не будет фальшиво улыбаться, скрывая подступающие слезы. Никогда больше она не будет слабой.

Она подумала о ярко освещенных улицах с красивыми домами, о веселых вечеринках, где спиртное лилось рекой, а гости предавались необузданным удовольствиям, о холодных рептилиях, которые притворялись правителями государства, членами царствующего дома. Сцены жизни в Келосеросе появлялись в ее ночных кошмарах, воспоминания не давали покоя в минуты одиночества. Ей казалось, что прошлое тоже преследует ее, подобно варколаку; всякий раз, когда Ахейя пыталась бежать, оно возникало рядом, готовое в любой момент наброситься на нее и растерзать.

Алая кровь капала на песок. Такая же, как та, которую Ахейя постоянно видела в кошмарных снах. Прошлое не оставляло ее, оно пыталось замарать, запятнать ее реальность, исказить истину, помешать ей жить дальше.

За свою короткую жизнь она видела столько крови; все хорошее, что было в ее душе, давно было испорчено, выжжено, вытоптано. Ахейя уже не могла отделить воспоминания, дорогие ее сердцу, от тьмы и холода, которые навеки поселились внутри и мешали ей жить и радоваться. Эти два понятия, добро и зло, сливались в нечто серое, мутное, а тем временем жизнь уходила сквозь пальцы, словно песок. Дни, месяцы, годы – она не считала их.

Ахейе было всего двадцать восемь по летосчислению смертных, но, поскольку она была бессмертна, казалось, что еще вчера она была ребенком. Раньше Ахейя не обращала на время внимания, ей было все равно, идет ли оно быстро или медленно. Но с того дня как она бежала, с тех пор как ищейки Офиона устремились по ее следу, все стало иначе. Сейчас время было важнее всего. Сейчас оно было единственным, что имело значение. Она оказалась в ловушке времени, она была заключена внутри песочных часов и каждую секунду отчаянно боролась, раскидывая в стороны безжалостный песок, готовый похоронить ее.

Ахейя с трудом приподнялась на локтях и взглянула на гребень дюны. Кровь исчезла. Она знала, что это ненадолго, что кровь появится снова, будет вечно преследовать ее. На смену багровой луже пришли зловещие тени, которые обступили ее и скрыли заходящее солнце. Ахейя заскрежетала зубами, чувствуя, как слезы текут по лицу, но не издала ни звука, поднялась на ноги и продолжила идти по пустыне.

Варколак беззвучно крался за ней.

У нее болело в груди, воздух обжигал горло, но Ахейя хватала его ртом, заставляла себя дышать. Жара была удушающей, пот выступал на лбу, тек по шее, трескались губы, открытые части тела давно обгорели. Это было незнакомое ощущение; когда она бежала из родной страны, там была зима. Но сейчас все было чужим: это безумное стремление бежать, голод, смертельная усталость. Она сама казалась себе чужой.

Когда Ахейя попыталась перебраться через очередную красную дюну, у нее подогнулись ноги, она упала и покатилась к подножию холма. Песок забивался в раны, которыми было покрыто все тело.

«Довольно».

Это слово прозвучало у нее в ушах при первых признаках поражения; оно было произнесено чьим-то усталым, горьким и безнадежным голосом, так похожим на ее собственный.

«Хватит, оставь эти жалкие попытки».

Это тьма, струившаяся по ее жилам, нашептывала ей лживые слова. Как будто она сама, Ахейя, хотела сдаться и умереть. Она знала, что это ложь, она слышала эти слова много раз, но трудно было убедить себя во враждебности этого голоса, ведь выход, предлагаемый им, казался таким легким, таким привлекательным.

«Будет гораздо проще, если ты просто позволишь варколаку съесть себя».

Почти невозможно было заставить себя не слушать этот соблазнительный голос, а сказать, что она сможет добраться до цели… что сейчас нельзя сдаваться.

– Нет, – прошипела Ахейя сквозь зубы, чтобы заглушить голос, вынуждавший ее опустить руки. «У меня все получится. Нужно только пересечь границу. Там я буду в безопасности».

Она бросилась бежать; болели ноги, все суставы, дышать было так тяжело, что в груди снова возникла острая боль. Но расстояние до барьера постепенно сокращалось, и вскоре Ахейя увидела собственное отражение.

Ее лицо расплылось, как будто ветер пронесся над озером с черной водой. Волны снова и снова бежали по поверхности стены, и в конце концов отражение девушки-диоскура исчезло. Ее лицо скрылось за черными водоворотами, но через несколько секунд магик, создавший стену, вернул отражение, и Ахейя увидела себя.

Она протянула руку и коснулась кончиками пальцев магика, но в этот момент ногу пронзила боль, ее дернули назад, и Ахейя упала на землю. Она задыхалась, хрипела и пыталась выплюнуть песок, набившийся в рот. Обернувшись, она увидела варколака, который схватил ее за щиколотку. Кровь хлестала из раны и сразу же уходила в красный песок.

Ахейя не могла кричать, у нее пропал голос от жуткой боли, она дышала так часто, что закружилась голова. Песчинки и мелкие камешки царапали обнаженные руки, рвали одежду, а черные растрескавшиеся когти утаскивали ее прочь, все дальше от границы, и с каждой секундой надежда на спасение таяла…

«Тебе конец. Ты покойница. Ты…»

– НЕТ! – прохрипела Ахейя, глотая злые слезы, отчаянно пиная и царапая пустоту, дым, который скрывал хищника и постепенно поглощал ее тело.

Было больно, Боги, как же ей было больно. Но смерть была еще хуже боли. Ахейя не могла потерпеть поражение сейчас, когда почти достигла цели. Она не могла погибнуть напрасно.

«Я никогда больше не буду слабой…»

Ахейя мысленно повторяла эти слова снова и снова, и отчаяние придало сил; она сунула руку в черную тьму, попыталась нащупать что-нибудь внутри магической стены, найти опору. Пальцы жгло, как будто она держала ладонь над пламенем, а тем временем мерзкая тварь еще глубже вонзила клыки в ее ногу. Ахейя попыталась ползти вперед, несмотря на невыносимую боль в руках, но варколак тянул ее на себя. Ей показалось, что она разорвется надвое.

– Боги, пожалуйста, помогите! – вскричала Ахейя, извиваясь.

Руки по локоть ушли в стену, которая отгораживала пустыню от иного мира. Боль ослепляла, в ушах шумело, перед глазами медленно ползли какие-то ярко-алые полосы.

Варколак пронзительно взвизгнул и на мгновение отпустил ногу Ахейи; она, воспользовавшись этой возможностью, рванулась прочь, и онемевшие пальцы скользнули по шероховатому камню. Граница между мирами окутала ее руки, потом плечи; несмотря на жестокую боль, она все-таки понемногу ползла вперед.

– Кто-нибудь…

Это был шепот. Мольба. Молитва.

Крепко зажмурившись, Ахейя сунула голову во мрак.

Внутри было нечем дышать.

Она закричала, но крик застрял в горле.

Слезы испарялись, стоило им выступить на глазах.

«Зато я снова увижу ее».

При мысли об этом, о том, что она сейчас умрет, покинет этот мир навсегда, у Ахейи болезненно сжалось сердце. Если она погибнет, то снова встретит Андромеду, свою мать; и когда она осознала это, боль отступила. В конце концов, это была всего лишь физическая боль. Такую боль Ахейя могла вытерпеть. Она терпела ее всю жизнь.

Красные полосы, мелькавшие перед глазами, побежали быстрее. Если не считать этих полос, вокруг царила полная тьма.

«Мне тебя не хватает».

Ахейя едва соображала, ее сознание словно застыло на краю реальности, над черной бездной, которая звала ее по имени… И внезапно боль утихла. Невидимое пламя, которое бушевало вокруг, погасло, воздух хлынул в легкие, и ей снова показалось, что сейчас ей откусят ногу. Она застонала и свернулась калачиком. Горячая кровь текла по ноге и ступне. Ахейя открыла глаза и тут же пожалела об этом.

Монстр последовал за ней в Алхиру. «Ну разумеется». Она была в таком отчаянии, так устала; Ахейя даже не подумала о том, что произойдет после того, как она пересечет границу. Она поморгала, пытаясь избавиться от алой пелены, застилавшей зрение, и, нащупав руками каменистую землю, поползла вперед.

«Только не так. Я не собираюсь умирать на коленях».

Ахейя оглянулась на хищную тварь, которая двигалась сквозь мглу; магик струился с ее боков, словно вода. Она попыталась ползти быстрее. Боль в ноге напомнила о том, что может сделать с ней варколак, что сделает с ней варколак. Ахейя постаралась не обращать внимания на ноющие суставы, поднялась и заковыляла по камням, подволакивая раненую ногу.

Она шла с трудом, потому что нога все время подгибалась, и еще земля как будто раскачивалась, постоянно смещалась. Ахейя видела лишь на расстоянии вытянутой руки, дальше все скрывалось во мраке. Зрение не могло помочь, у нее остались лишь слух и осязание; она чувствовала только… ужас, едкий запах дыма, наполнявшего легкие, жжение в груди… И внезапно ощутила жар. Он не походил на невидимое пламя, заключенное в стене между мирами, но все же обжег раны, и Ахейя невольно зашипела.

Она медленно поморгала. Тьма постепенно рассеивалась, и показался какой-то тусклый янтарно-желтый свет. Ахейя нашла опору, под ногами ощущалась твердая земля; стало тепло, ледяной ком в груди растаял. Она застонала и снова рухнула на землю от боли в ноге; колени ударились о каменную плиту, и этот стук нарушил мертвую тишину. Упершись в гладкую поверхность израненными, грязными пальцами, Ахейя приподнялась.

– Атиран.

Низкий голос с незнакомым акцентом словно окутал Ахейю, стиснул грудь, заставил поднять глаза от земли, и от неожиданности она потеряла равновесие. Негромко ахнула, оглядываясь в поисках того, кто произнес это простое слово. Казалось, оно проникло в саму кровь.

Ахейя встретила пристальный взгляд, говоривший об опасных тайнах, о пламени и пепле; серые радужные оболочки были испещрены багровыми точками, похожими на уголья. Взгляд походил на физическое прикосновение; как будто грубые руки скользили по ее коже, обещая крепкую хватку и безжалостные слова.

У Ахейи пересохло во рту, пока она разглядывала стоявшего перед ней нефилима. Кожаные штаны, заправленные в сапоги, черная рубашка, ремень на груди с несколькими укрепленными на нем кинжалами. Клинки были черными, как и все остальное в его внешности: кудри, спадавшие на лоб, ресницы, обрамлявшие эти странные глаза, татуировки. Татуировками были украшены его руки и шея, кисти и пальцы, и они напомнили Ахейе тени – и ей вдруг стало интересно, продолжаются ли они дальше, под одеждой.

Она сглотнула и поднялась с колен, испытав внезапное желание выглядеть сильной и уверенной в себе. Твердо встав на ноги, она выпрямила спину, сделала шаг вперед. Незнакомец наблюдал за ней. Под его внимательным взглядом Ахейя особенно остро ощутила боль от укуса варколака и постаралась не опираться на раненую ногу.

Его фигура была такой же грозной, как и взгляд: мощные, мускулистые руки, огромные ладони, которые могли бы обхватить ее талию. Пальцы были украшены дюжиной серебряных колец; Ахейе показалось, что они раскалены и светятся изнутри. И все же не рост, мускулы и в целом внешность мужчины испугали ее. Ахейя почувствовала, что его окружает некая аура.

Эта аура была темной и гнетущей и заставила Ахейю пожалеть о своей богатой одежде и украшениях, о положении дочери правителя, о могуществе, дарованном ей Богами. Но она больше не могла повелевать светом; она добровольно отказалась от силы, когда покинула Келосерос. И вот теперь Ахейя вошла в царство теней, тени окружили ее со всех сторон, и выхода не было.

Нефилим слегка наклонил голову набок, скрестил на груди могучие руки. Он походил на хищника и обладал взглядом хищника.

Ахейя взглянула на его волосы, собранные в узел на затылке, заметила тени, трепетавшие под воротником рубашки. Они напоминали туман над озером в предрассветный час; их полупрозрачные щупальца потянулись к Ахейе, коснулись ее кожи.

Алчный.

Этот демон был не просто левиафаном; перед ней был алчный, он мог приказывать теням точно так же, как диоскуры могли приказывать свету.

Сердце чаще забилось в груди, и страшный магический волк, гнавшийся за ней по пустыне, показался безобидной зверушкой. Этот пылающий взгляд привлекал ее. Ахейю взволновало, заинтересовало то, что пряталось там, за этими глазами – за рыжими отблесками, которые обжигали, за серыми радужными оболочками и угольно-черными зрачками, за гневом, который она почувствовала. Демон смотрел на нее так, словно ее вид, само ее присутствие оскорбляло его, и впервые за долгое время Ахейя ощутила тепло – тепло, которое искала всю жизнь, но которое так до сих пор и не смогла найти. Тепло просочилось в тело, согрело замерзшие кости.

Пока алчный наблюдал за ней, Ахейе казалось, что ее кожу лижут языки пламени. Так прошла минута, и она поняла, что больше не может выдержать его взгляд.

– Ты поможешь мне? – пробормотала она.

От потери крови у нее кружилась голова, и Ахейя чувствовала, что теряет связь с реальностью.

Демон, стоявший перед ней, презрительно скривил губы, и на нее упала тень приближавшегося варколака.

Глава 2. Ариок

Разумеется, до него доходили слухи о беглянке из Келосероса; неблагодарная избалованная девчонка, диоскур, притом дочка правителя, решила ни с того ни с сего бросить свою любящую семейку. По крайней мере, в таких выражениях это описывали. У него при дворе перешептывались об этой девице, но он не обращал на слухи особого внимания. Однако в конце концов обратил – после того как шепот стал громче, когда заговорили об убийстве, о бегстве от наказания, о долгих, изматывающих скитаниях. Интерес к произошедшему достиг пика, когда кто-то упомянул о вознаграждении; Офион предлагал за нее немыслимую сумму. Возможно, награда привлекла бы кого-то другого, но Ариок не нуждался в деньгах, а кроме того, не собирался иметь никаких дел с этими сволочами митрами после того, что они сделали его семье.

Откровенно говоря, он не думал, что она доберется сюда. Не думал, что эта изнеженная девка сумеет пересечь Красное море и что он увидит ее живой в своих Пограничных землях. Но когда оказалось, что он ошибся – а такое случалось нечасто, – Ариок начал за ней наблюдать.

Было что-то в ее голубых глазах, какое-то упрямство, которое она сохраняла даже перед лицом смертельной опасности; и ему захотелось узнать, что же вынудило маленькую богиню, рожденную в правящей семье, всю жизнь прожившую в роскоши, бежать так отчаянно и упорно и вынести столько лишений и боли.

Он отправил за ней одного из своих варколаков, существо, которое заставляло смертных и бессмертных вопить от ужаса и умолять о милосердии, потому что ему не давала покоя одна мысль.

Дрогнет ли она, взглянув в лицо смерти?

И узнав, что она не дрогнула, Ариок пришел в восторг. Нет, она не сдалась, она не повернула обратно, даже когда он предоставил ей такую возможность, приказав теням отступить, совсем немного, только для того, чтобы направить ее в другую сторону. Но вместо того чтобы повернуть к Нейтральным землям, она побежала к границе Алхиры, глядя на черную стену так, словно за этой преградой ее ждало блаженство. Никто никогда не смотрел в сторону его владений с таким лицом.

Сейчас Ахейя стояла перед ним, держась прямо, несмотря на рану на правой ноге. Он смотрел, как темно-красная жидкость капает на камень, и его магик, магия теней, которая жила под кожей, от этого зрелища ожила и начала извиваться.

Перспектива игры с девицей-диоскуром не должна была так сильно его возбуждать. Но надежда в ее взгляде – она надеялась на его помощь, на спасение, хотя смотрела на него снизу вверх, ведь он был в полтора раза выше нее, – эта надежда была восхитительна. Ему захотелось крушить эту надежду, давить, душить ее своими тенями до тех пор, пока жертва не поймет, что совершила ошибку, придя сюда. Ему хотелось увидеть страх в глазах девицы, который родится в тот момент, когда она догадается, кто он такой.

Она бежала в его страну, и это говорило о последней степени отчаяния. Ариок понял, что других вариантов у нее не было, что у нее осталась только Алхира. Девушка собиралась попросить его о милости – они все просили о милости, – и он готов был помочь ей. Не бесплатно, разумеется.

Потом он сыграет в эту игру и разузнает, зачем она понадобилась Офиону. Она покинула столицу страны света по какой-то веской причине. И существовала не менее веская причина, по которой малеки, крылатые существа, правившие в Келосеросе, объявили награду за ее поимку. За этой голубоглазой девушкой охотилась половина Лирии. Очевидно, маленькая богиня совершила какой-то серьезный проступок, и Ариок знал, что рано или поздно за ней придут.

Конечно, он понимал, что, укрывая беглянку, сильно рискует. Если об этом узнают, размышлял он, его поступок не только поставит под угрозу хрупкое перемирие между Алхирой и Келосеросом, но и вызовет политическую бурю в темном царстве.

С другой стороны, проблемы, которые он мог навлечь на себя, позволив Ахейе остаться, интересовали Ариока гораздо меньше, чем перспектива поиграть с девицей и подразнить Офиона.

– Мне нужна помощь, – всхлипнула Ахейя, и он ощутил приятный холодок, словно она проводила своими божественными пальчиками вдоль его позвоночника.

– Ну надо же.

Его губы медленно раздвинулись в ухмылке; девица, хромая, подошла ближе и умоляюще заглянула ему в лицо.

Ариок мысленно приказал варколаку приблизиться, внимательно наблюдая за реакцией Ахейи. Все это было рассчитано заранее. Погоня, страх, боль. Ему необходимо было, чтобы она боялась хищника-преследователя сильнее, чем хищника, которого видела перед собой.

– Я не занимаюсь благотворительностью.

– У меня есть деньги.

Трясущимися руками Ахейя отвязала кошелек от пояса, который перехватывал на талии ее отрепья. Потом распутала шнурок, и он заметил, что она слегка покачивается, опираясь на здоровую ногу, заметил выражение боли, застывшее на ее белом лице. Она вытряхнула из кошелька несколько эйридов и какие-то блестящие бесцветные и синие кристаллы; все это, вероятно, заинтересовало бы другого нефилима, но только не его.

На этот раз Ариок сделал шаг вперед, взял драгоценный камень, повертел в руке и уронил обратно на ее ладонь.

– Нет.

Ее глаза сверкнули, и он был ошеломлен, потому что не увидел в них страха.

Он увидел гнев.

– Что значит «нет»? – Она шагнула ближе. – Это настоящие камни.

Ариок слегка приподнял брови и придал лицу снисходительно-насмешливое выражение.

– Мне не нужны твои побрякушки. – Он медленно оглядел ее с головы до ног, потом взглянул ей за спину, на существо из теней, которое застыло на месте, повинуясь его безмолвному приказу. – Ты знаешь, где выход.

И он развернулся на каблуках. Все его тело трепетало, каждый нерв был напряжен; он буквально спиной чувствовал ее движения. Требовалось подтолкнуть ее еще немного, заставить переступить черту, заглушить голос разума, мешавший ей произнести вслух слова, которых он ждал.

Девушка-диоскур, стоявшая у него за спиной, переступила с ноги на ногу, потом он услышал какой-то звук – не то всхлип, не то стон. Этот звук доставил ему наслаждение. Ему захотелось увидеть ее лицо в следующий раз, когда с губ сорвется такой стон.

– Подожди!

Он остановился и оглянулся.

– Я сделаю все, что ты хочешь. – Ахейя сунула свои сокровища в кожаный кошелек и сделала еще один шаг; теперь она находилась на расстоянии вытянутой руки от него. – Я отдам тебе все, о чем ты попросишь.

Ариок придал лицу безразличное выражение и отвернулся. Его варколак, застывший за спиной девушки, зарычал. Демон молчал, зная, что она сходит с ума от неизвестности; прошло несколько долгих мгновений, прежде чем он обернулся снова. Проклятье, она была так соблазнительна… Ему хотелось увидеть ее лицо, когда она начнет умолять по-настоящему; он был уверен в том, что тогда она станет еще привлекательнее. Эта садистская мысль доставила ему удовольствие, и Ариок принялся следить за эмоциями, отражавшимися на ее исхудавшем, осунувшемся лице. Такая белая, светлая, чистая, она была полностью готова к тому, чтобы ее совратили. Это было так мило, эта ее наивность; ей даже в голову не приходило, что он, ее предполагаемый спаситель, отдавал приказы кровожадному монстру, который ее преследовал.

– Ты сама не знаешь, о чем говоришь. – Его голос был тише, чем ему хотелось бы, и в нем прозвучал явный акцент.

Она сглотнула.

– Мне просто… Мне просто нужна помощь. – Ахейя стиснула зубы.

Ее пальцы разжались, кошелек упал, монеты покатились по земле. Видимо, она истекала кровью. Ее глаза остекленели.

– Ты отдашь мне все, о чем я попрошу? – хрипло произнес он.

Она приоткрыла рот, но промолчала – видимо, размышляла. Секунда тянулась за секундой. Ариок подозвал варколака; из черной массы теней донеслось зловещее рычание. Диоскур взвизгнула, чуть ли не прыгнула к Ариоку и вцепилась в его рубашку с таким видом, как будто собиралась забраться под нее и спрятаться. Он чувствовал прикосновение костяшек ее пальцев сквозь ткань, ее локти касались его живота, она была так близко, что воздух между ними раскалился и задрожал. Тени трепетали у него под кожей – они хотели прикоснуться к ней, и он тоже хотел этого. Поэтому он обхватил ее за талию, растопырив пальцы. Она была ужасно худой и холодной… холодной, как мертвец. И у него в мозгу промелькнула странная мысль: сможет ли он согреть ее?

– Отвечай, – прорычал Ариок.

У него кончилось терпение; он потратил на нее уже слишком много своего драгоценного времени.

– Все что угодно, – наконец сказала Ахейя.

Ариок усмехнулся.

– Твоя душа, – бесстрастно произнес он, наслаждаясь потрясенным выражением ее лица.

– Нет, – прошептала она, глядя на него широко раскрытыми глазами. – Все, кроме этого… я…

– Мне больше ничего от тебя не нужно, – оборвал он Ахейю, играя ее косой.

Она смотрела на него, не веря своим ушам, как будто он только что лишил ее последней надежды.

– Ну же, отвечай.

Он слегка наклонил голову набок, ожидая ее ответа; может быть, Ахейя откажется, рискнет вернуться в пустыню, попытается спастись от варколака? Ему было интересно, сообразит ли она, что единственный путь к свободе для нее – это смерть. Вернуться означало попасть в лапы к чудовищу или к тем, от кого она бежала, а согласиться на его предложение значило отдать себя ему во власть.

– Это существо проголодалось, – лениво протянул Ариок, кивая на волка. – И кто я такой, чтобы отнимать у него честно заработанный обед?

В ее глазах вспыхнула ярость.

Интересно.

– Моя душа… – неуверенно произнесла Ахейя, словно пробуя эти слова на вкус. – В обмен на…

– То, о чем ты попросишь, – пробормотал Ариок, наматывая ее косу на руку, один раз, второй.

Она снова сглотнула ком в горле, и на ее лице отразились какие-то непонятные ему эмоции, темные, противоречивые.

Ариок потянул за белую косу, заставил Ахейю поднять подбородок, и она заскрежетала зубами от злости; это было так мило.

– Да, твоя душа… Но я тебя не принуждаю; можешь вернуться за стену и попытать счастья там. – Он говорил холодно, равнодушно, хотя под кожей у него шипело пламя.

– Убежище. – Ее голос был ледяным, как и ее глаза. Ахейя твердо смотрела ему в лицо, и страх, который он видел несколько секунд назад, был надежно спрятан за презрением. – И безопасность.

Демон провел кончиком языка по нижним зубам.

– Безопасность тебе обеспечена.

«Ай-яй-яй, маленькая богиня. Ты должна выражаться определеннее, иначе окажешься полностью в моей власти…»

– Это все? – Он приподнял бровь, ожидая, что она назовет время; в противном случае он имел полное право сделать выбор за нее.

Девушка с белыми волосами сглотнула, бросила последний взгляд на варколака и едва заметно кивнула.

– Произнеси это вслух. Скажи, что твоя душа принадлежит мне, – прорычал он.

Между бровей у нее возникла тонкая морщинка, и она взглянула на него с презрением и ненавистью.

– Моя душа принадлежит тебе, – процедила Ахейя сквозь стиснутые зубы, и ее голубые радужные оболочки побелели по краям – это было похоже на морозные узоры на стекле.

Ариок крепче ухватил ее за косу, дернул, и она была вынуждена поднять подбородок, откинуть голову назад. Мышцы на обнаженной шее напряглись. Она смотрела мимо него холодно и бесстрастно, отказываясь встречаться с ним взглядом, словно бросая ему вызов, но так было даже приятнее. Ему не нужен был ее взгляд, только ее губы – несмотря на то, что какая-то извращенная часть его сознания хотела получить и то и другое, хотела, чтобы диоскур видела, что именно он делает с ней.

Раздувая ноздри, Ариок отпустил волосы Ахейи и приподнял ее подбородок рукой, на которой отпечатался след ее косы. Она была так близко, что могла чувствовать его дыхание, и когда воздух, который он выдохнул, коснулся ее губ, нечто зашевелилось у него в груди. Там, где находилась бы душа – если бы у него была душа. А потом это нечто покинуло свое место, задело серебряные струны судьбы, нити, составлявшие ткань его существа; он испытывал это чувство всякий раз, когда забирал чужую душу.

Он прикусил губу, чтобы стерпеть дискомфорт; сейчас, когда эти холодные глаза игнорировали его, он не мог полностью сосредоточиться ни на чем другом. В глазах Ахейи так явно читалась решимость, что Ариоку захотелось узнать, удастся ли ему сломать ее и во что это ему обойдется.

Ее душа принадлежала ему.

Ему.

Когда он наклонился к ней, тени, жившие у него под кожей, задрожали и зашипели от возбуждения. Это не было частью процесса, но он не смог устоять – приблизился и медленно провел языком по ее нижней губе. Она застыла в его руках, когда он ощутил ее вкус.

Аклис и мед.

Он вдохнул ее, ее аромат, ее душу, удивляясь, что же такое скрывала в себе богатая и привилегированная девица из Келосероса, отчего имела вкус цветка смерти и нектара Богов.

– Мне всегда было интересно, каковы диоскуры на вкус, – пробормотал он, притягивая ее ближе.

Потом провел большим пальцем по ее нижней губе, медленно приоткрыл ей рот, приник к нему, словно в поцелуе. Она издала какой-то жалобный звук, нечто вроде тихого хныканья, и когда он услышал это, ему захотелось сделать так, чтобы она издавала и другие звуки – только для него.

Он ничего не мог с собой поделать, не отстранился от нее, запустил руку в ее волосы.

Он касался ее слишком долго, прикусил ее губу – только для того, чтобы попробовать, – потом сжал ее своими губами, коснулся ее языком.

Ахейя не шевелилась, только ее сердце часто билось в груди, и ему показалось, что оно стучит о его ребра. С каждым мучительным мгновением ему становилось все жарче; кровь пульсировала в кончиках пальцев, все тело стало тяжелым, и эта проклятая горячая тяжесть разливалась там, где ему это совершенно не было нужно.

Отодвигайся, довольно.

Но вместо этого Ариок прижал ее к себе. И, к его удивлению, она приникла к нему, крепче стиснула его рубашку. Ахейя вдыхала его так, словно от этого зависела ее жизнь; он почувствовал, как шевелятся ее губы. Он позволил ей ответить на поцелуй, осторожно и робко, и забыл обо всем, кроме одного: он представлял, что испытает, когда эти губы коснутся других частей его тела. Он представил себе прикосновение ее языка.

Горячего.

Влажного.

Это будет проклятая головная боль, вот что это будет.

Их языки скользили, соприкасались, совершали медленные, чувственные движения, и Ариок окончательно перестал соображать. В этом поцелуе было все: мед и пепел, пламя и цветы, все хорошее и дурное смешалось, и это было невероятно, возбуждающе, это сводило с ума.

Внезапно что-то острое, словно нож, разрезало пелену, застилавшую его разум. Ариок зашипел, когда ее зубы с силой сомкнулись, почувствовал резкую боль и вкус крови.

Он дернул Ахейю за волосы, и она со стоном отпустила его; ее грудь тяжело вздымалась, губы были в крови. Ариок стиснул зубы, постарался не обращать внимания на металлический привкус; он испытывал пьянящую смесь ярости и чего-то другого, более темного, зловещего. Он взглянул сверху вниз на девушку-диоскура. В ее глазах пылало холодное пламя, и он подумал, что оно может обжечь его, если она будет смотреть на него слишком долго.

«Хорошая девочка».

Он не знал, откуда возникла эта мысль. Итак, она не собиралась сдаваться без боя, и Ариок вдруг обнаружил, что его окровавленные губы раздвигаются в одобрительной улыбке.

Это будет даже забавно.

– Боги, помогите мне, – прошептала она, изо всех сил пытаясь унять дрожь.

Ариоку почудилось, что его опалило пламя; нечто злое и отвратительное проснулось у него в груди, когда он услышал мольбу о божественном вмешательстве. Он прикусил губу и попытался вернуть себе контроль над ситуацией, который снова ускользал от него.

– Здесь нет никаких Богов, кроме меня! – рявкнул он, потом уронил Ахейю на землю, буквально сгорая от предвкушения.

Снова вцепился в ее волосы, и она ахнула от боли, приоткрыла рот – достаточно для того, чтобы он снова впился в ее губы грубым, жестоким поцелуем.

Он чувствовал, как тени выманивают ее душу, зовут ее, шепчут ей что-то… отделяют ее от тела. Ахейя задыхалась, хватала ртом воздух, боролась за то, что он отнимал у нее, но душа покидала тело – теперь она принадлежала им двоим. Девушка извивалась в его руках. Когда первые капли души выступили у нее в горле, она вцепилась в одежду Ариока и задрожала от боли. Всего через несколько секунд сияющая субстанция залила его язык, потом проникла в его тело, в его существо. Оба содрогнулись, когда ее душа покинула тело, и он почувствовал на губах ее вкус, холодный и жгучий, как вкус мяты.

Твою мать. Да, вкус был что надо.

Его тело ожило, когда она перестала дергаться и замерла; в это время ее душа переходила к нему, занимала свое место в его теле. Он чувствовал, как душа движется внутри, оставляя ледяной след; сначала она касалась языка, потом стекла от шеи к плечам, потом устремилась в правую руку и наконец остановилась на предплечье, чуть ниже локтя.

Он отстранился от Ахейи, ее усталое тело обмякло и привалилось к его груди, и у него на несколько секунд что-то вспыхнуло перед глазами. Ее душа обжигала его, она была намного ярче души любого нефилима. Она продолжала бороться, даже сейчас.

Опустив взгляд, Ариок увидел на руке символ – несколько язычков пламени, окруженных полумесяцем; символ был белым и выделялся на фоне черных татуировок. Стиснув зубы, он ждал, пока ее сущность проникнет в его фибры, переплетется с его тенями, заполнит пустоту и прогонит боль, которую испытывает тот, кто живет без души.

Ариок провел кончиком языка по нижней губе, чтобы не упустить ни единой капли, чтобы снова ощутить вкус девушки с белыми волосами, но странная, беспокойная мысль снова и снова возникала у него в мозгу.

«Цветок смерти не растет за моими границами. Он принадлежит этому миру».

Глава 3. Ахейя

Ахейя проснулась, задыхаясь, чувствуя знакомый привкус во рту. Этим воздухом невозможно было дышать. Он был чистым, но от его вкуса у нее что-то тревожно сжималось внутри; так пахнет в комнате после того, как кровь и внутренности соскоблили с пола, а поверхность обработали сильными химикатами. Ей казалось, что язык покрылся пленкой и распух, сердце колотилось, грудь словно зажали в тисках – она знала, это были предвестники панической атаки. Ахейя разлепила веки, огляделась, подавляя подступающую тошноту. Открыла рот, сделала глубокий вдох.

Нет.

Ахейя резко села, машинально вцепилась в белые простыни – ткань была туго натянута и заправлена под матрас, как будто кто-то застелил постель, пока она спала. Простыня обтягивала ее ноги, не давала пошевелиться, придавливала ее к кровати, словно металлическая сетка.

Взгляд случайно упал на хорошо знакомую картину, которая висела на противоположной стене, над знакомым белым письменным столом; стол стоял рядом со знакомой дверью, украшенной позолотой. С полотна на нее смотрел митра – он был как живой, Ахейе показалось, что он вот-вот шагнет в комнату, хотя она знала, что это всего лишь холст и слой краски. Взгляд митры был злобным. Как будто его раздражало то, что он вынужден изо дня в день смотреть на Ахейю.

«Нет, этого не может быть».

Она попыталась сообразить, как сюда попала, но обнаружила лишь воспоминания о тенях и острых клыках, о высоком нефилиме и боли в ноге.

– Этого не может быть, – повторила Ахейя вслух, комкая в пальцах простыню, которая прижимала ее к матрасу.

В этот момент она услышала шум. По коридору разносилось эхо чьих-то шагов.

Тук. Тук. Тук.

Она слышала этот звук множество раз, и каждый раз он порождал страх. Какие бы усилия она ни прикладывала для того, чтобы подавить, загнать подальше этот страх, у нее ничего не получалось. Ахейя знала эти шаги так же хорошо, как запах, витавший в воздухе, как кровать, на которой она лежала. Она находилась в Келосеросе.

Дверь комнаты открылась со скрипом, который навсегда врезался ей в память.

«Почему эта треклятая дверь скрипит? Зачем эта позолота, резьба, отделка, если дверь скрипит?»

Ахейе не хватало воздуха, и она заставила себя глубоко дышать, так что у нее закружилась голова, все расплывалось перед глазами. Свет из коридора упал на постель; длинная, тонкая желтая полоса разделила кровать надвое. Ахейя неуклюже отползла назад, как будто призрачное прикосновение могло каким-то образом разрушить ее доспехи, лишить присутствия духа и заставить выдать свои секреты.

– Ахейя, дорогая.

Офион вплыл в комнату, прижав крылья к спине, чтобы не задеть косяк двери. Он был одет во все белое и улыбался. О, как хорошо Ахейя знала эту улыбку!

На первый взгляд он казался безобидным: седые волосы, аккуратно подстриженная бородка, правильные черты лица. Но она слишком давно знала его, чтобы поддаться обману; она знала, что за этим благостным фасадом скрывается кровожадный монстр. От взгляда его голубых глаз Ахейя похолодела, по коже побежали мурашки; глаза были точно такого же цвета, как у нее, хотя они не приходились друг другу родственниками.

– Ты проснулась. Превосходно.

Следом за малеком в комнату вошли два телохранителя-диоскура, оба чисто выбритые, с короткими стрижками и безразличными лицами. Казалось, их отлили из одной и той же формы. Они были существами света, как и Ахейя; но их могущество, точно так же, как и ее сила, не действовало в доме Офиона. Он оградил свое жилище специальными заклинаниями задолго до рождения Ахейи, так сказать, сделал его нейтральной территорией. Наверное, это уравняло бы их шансы в игре – помешало бы Офиону воздействовать на ее сознание в этих стенах, – если бы не тот факт, что ему принадлежала и доска, и все расставленные на ней фигуры.

– Что тебе нужно? – Голос дрогнул, и она выругала себя за это.

«Не позволяй ему видеть свою слабость».

– Полегче, – резко произнес Офион, помолчал и вкрадчиво продолжал: – Разве можно разговаривать с отцом в таком тоне?

Малек женился на Андромеде, женщине-диоскуре, ради того чтобы укрепить связи между этими двумя расами, но Ахейя не являлась плодом их союза. Офион был всего лишь ее отчимом, и всякий раз, когда он называл себя ее отцом или намекал на то, что между ними существует родственная связь, она испытывала приступ гнева.

Если бы Ахейя была его дочерью, у нее были бы крылья, как у детей, которых он прижил от других жен. Если бы она была его дочерью, может быть, ее жизнь сложилась бы иначе, ее не пожирали бы холодные, темные твари, гнездившиеся у нее в сердце. Если бы она была его дочерью, может быть, он не истязал бы ее.

И в те дни, когда воля к сопротивлению ослабевала, когда гасла последняя искорка надежды, когда Ахейе казалось, что она никогда не согреется, она, несмотря ни на что, хотела быть дочерью Офиона. Потому что если бы она была его дочерью, все было бы совершенно иначе.

Но ее настоящий отец умер, и Ахейя понятия не имела о том, кем он был, как его звали. Иногда ей представлялось, что он мог бы помочь ей понять саму себя. Она могла бы расспросить его; узнать, чувствует ли он, подобно ей, этот постоянный холод; чувствует ли эту тьму в сердце, тьму, которая впивается в грудь острыми когтями, грозя растерзать ее. Может быть, его народ тоже отрекся от него, может быть, они оба были отверженными из-за тьмы, гнили, яда, притаившихся у них в душах; может, эта тьма была настолько извращенной и заразной, что другие не могли выносить ее присутствие?

Ахейя привыкла к тому, что ее сторонятся. Все всегда покидали ее. И ей хотелось думать, что это наследственное; пожалуй, это утешало ее. Ведь если проклятье досталось ей от отца, значит, не только она виновата в том, что ее жизнь разрушена.

– Я получил сведения… – продолжал Офион, ухмыляясь еще шире. От этой ухмылки его красивое лицо приобрело неприятное, зловещее выражение. – Тебя снова видели на южных территориях, Ахейя. Ты же знаешь, что тебе запрещено там появляться.

Кровь застыла в жилах.

«Этого не может быть. Это не по-настоящему. Это не может быть реальностью. Не может. Не может».

Нет, это воспоминание, совершенно точно; она же помнила этот разговор, помнила, как он пришел к ней в комнату. Тогда Ахейя ускользнула из столицы в надежде развеяться, отвлечься; она была очень осторожна, она была уверена в том, что никто ничего не узнает.

– Тебя видели с этим отребьем, с феями-повстанцами.

«Твою мать, твою мать, чтоб тебя».

Она снова была прежней Ахейей, не той, что бежала из дома и пересекла красную пустыню, не той, что убила ради выживания, не той, что преодолела все препятствия на своем пути.

– Это портит наш имидж.

Она же была так осторожна, она была уверена в том, что избавилась от «хвоста», она не теряла бдительности даже в полной темноте, когда пыталась забыться на несколько часов в компании незнакомых мужчин и женщин. Но, видимо, где-то все-таки допустила оплошность.

– Уверяю, твои информаторы ошибаются, – дрожащим голосом произнесла Ахейя.

Офион заметил эту дрожь.

– Ты так считаешь? – рассмеялся он. Его смех напоминал скрежет гвоздя о грифельную доску. – Давай поговорим откровенно. Ты прекрасно знаешь, что делаешь, Ахейя, и я устал от этого. Возможно, пришло время провести еще несколько дней за стеклом.

У нее перехватило дыхание, сердце затрепыхалось, закружилась голова, как будто она истекала кровью.

– Нет.

Ахейя сама едва услышала свой шепот.

– Ты должна знать свое место, а если ты его до сих пор не знаешь, придется преподать тебе урок.

Он наклонил голову, глядя на Ахейю сверху вниз, и сделал знак подчиненным. Громилы с бесстрастными лицами отошли от двери и направились к ней. Ей захотелось вопить, позвать Кэла, и тут же стало стыдно, потому что он ничем не смог бы ей помочь, и она знала это.

Кэл, ее личный телохранитель, который находился рядом почти круглые сутки, был здесь ее единственным другом, единственным диоскуром, который не считал ее присутствие бременем. Он помогал ей, выслушивал ее, видел ее в полном отчаянии; после смерти матери он был ей ближе всех, Ахейя считала его почти родственником. Но ночью он не имел права находиться в ее комнатах, и даже если бы сейчас пришел, то не в силах был бы помешать Офиону.

– Я не могу допустить, чтобы из-за тебя страдала репутация этой семьи.

Офион произнес слово «семья» таким тоном, как будто это было непристойное ругательство, потом бросил на диоскуров многозначительный взгляд. По его знаку охранники набросились на Ахейю; один схватил ее за щиколотки и протащил по кровати, второй надел на нее наручники. Она застонала, когда холодный металл впился в кожу, начала вырываться, хотя знала, что это бесполезно, стиснула зубы так сильно, что заболела голова. Понимая, что ничего не выйдет, она все же боролась с отчаянием и упорством загнанного в угол зверя, пиналась и кусалась и таки задела одного из диоскуров. Тот злобно зашипел, дал ей пощечину, и от боли у нее на глазах выступили слезы.

– Лицо не трогать, – лениво произнес Офион.

Ахейя взвыла, когда мучители привязали ее к столбу кровати и затянули путы так, что висок прижался к белому камню, и она вынуждена была смотреть в лицо своему отцу.

Улыбаясь, как крокодил, он играл золотым браслетом, и его крылья слегка подрагивали. Офион всегда выглядел каким-то нервным в такие минуты, словно ему хотелось наказать ее лично, но он заставлял себя сдерживаться могучим усилием воли.

Диоскуры в костюмах, стоявшие у нее за спиной, зашевелились.

Она услышала шорох ткани, потом почувствовала прикосновение чужой руки, которая расстегивала платье на спине. Ахейя знала, что будет дальше, потому что уже переживала этот кошмар, и не один, а множество раз. Они всегда приходили по ночам, исцеляли раны и удаляли шрамы – кроме тех случаев, когда Офиону хотелось, чтобы она помнила, – а на рассвете уходили, оставив ее целой и невредимой, но сломленной морально.

После первого удара Ахейя всегда задыхалась, как будто из нее вышибали дух. Боль была невыносимой, плеть рассекала кожу на спине. Она пыталась подготовиться к следующему удару, но Офион заранее предупреждал палачей, чтобы они меняли промежутки между ударами. И она не могла предугадать, в какой момент плеть коснется ее тела. Чем дольше она сопротивлялась, тем дольше продолжалось избиение.

Ахейя стиснула зубы, чувствуя, как слезы текут по щекам, и стала молиться Богам о том, чтобы они позволили ей как-то отвлечься.

В этот момент Офион подошел ближе. Она твердо решила не издавать не звука, он не должен был получить то, за чем пришел; и все же слезы продолжали катиться по лицу, капельки пота выступили на лбу и висках.

– Ты такая упрямая, кори.

Офион усмехнулся, сунул руку во внутренний карман пиджака. Вытащил нож и поднес к ее лицу. В отполированном золотом клинке отразились ее широко раскрытые голубые глаза; Ахейя не сумела скрыть свой ужас, когда он провел плоской стороной ножа по ее щеке.

– Посмотрим, что можно сделать, чтобы вбить в эту хорошенькую тупую головку правила хорошего тона.

«Нет. Нет. Этого не может быть».

Офион никогда прежде не участвовал в истязаниях лично. Ахейя услышала собственное хриплое дыхание. Отец отошел куда-то в сторону, скрылся из виду. Она стала вырываться так отчаянно, что на запястьях появились ссадины от наручников.

«Нет, нет, нет».

Ахейя не могла дышать, не могла говорить, не могла думать…

А потом она почувствовала, как острие ножа вонзается в открытую рану на спине, и закричала.

Глава 4. Ахейя

– Очнись.

В легкие Ахейи хлынул горячий воздух; она задыхалась и хрипела, в горле пересохло, спазмы не прекращались. Потом накатила тошнота, такая сильная, что рот мгновенно наполнился слюной, и она едва успела перевернуться на бок, чтобы не захлебнуться. Жгучая, отвратительная на вкус жидкость с плеском полилась на какую-то блестящую темную поверхность. Плеск породил в помещении эхо.

Ей наконец удалось открыть глаза, но и после этого Ахейя ничего не смогла толком разглядеть. Туман никак не рассеивался. Она попыталась вытереть губы тыльной стороной руки, и от мерзкого вкуса во рту ее снова начало мутить.

– Твою мать, – пробормотала она, пытаясь подавить приступ тошноты.

– Я не буду это убирать, – произнес незнакомый голос.

– Иди ты знаешь куда, Люк, – буркнул другой голос, тоже незнакомый.

Ахейя поморгала, почувствовала, как слезы выступили на ресницах, и наконец, открыв глаза, обнаружила прямо перед собой какого-то нефилима, которого никогда в жизни не видела. Его черная рубашка была пропитана, судя по всему, ее рвотными массами. Ахейя подняла взгляд от испорченной одежды к лицу нефилима и заметила на его шее и нижней челюсти черные татуировки, которые почти сливались с темной кожей. На этом смуглом лице выделялись янтарные глаза, такие яркие, что в них невозможно было смотреть. Взгляд незнакомца смутил и встревожил Ахейю; почему-то показалось, что он может читать ее мысли. Казалось, суровое выражение никогда не сходит с этого лица. Нефилим сдвинул брови.

– Я испортила твою рубашку, – еле ворочая языком пролепетала Ахейя, одновременно пытаясь понять, что реально – сцена с Офионом или то, что ее окружало.

– Тебе стоит задуматься над приоритетами, – спокойно ответил нефилим и помог ей лечь на мягкую бархатную подушку. Ладонь, которая коснулась ее затылка, была жесткой, мозолистой.

Ахейя не сводила с него взгляда и следила за каждым его движением до тех пор, пока ее внимание не привлекла какая-то вспышка позади его головы. Вытянув шею, она обнаружила, что темный потолок комнаты усыпан крошечными белыми точками, напомнившими ей умирающие звезды. Каждую секунду очередная сверхновая вспыхивала на потолке, медленно гасла и превращалась в черную дыру, после чего вокруг нее возникало свечение, и сияние всех оттенков радуги озаряло комнату.

Сверхновые освещали стены, облицованные темным мрамором и украшенные затейливой резьбой; кроме орнамента мраморные плиты стен и пола были испещрены золотыми прожилками. Это была не комната, а скорее зал; ниши в стенах перемежались высокими, массивными колоннами, увитыми цветущими лианами. Ахейе показалось, что она узнает изящные черные цветы: видела их на иллюстрации в книге, которую читала в Келосеросе. Если она правильно запомнила, эти цветы назывались «аклис»; они имели и другое, более меткое название – «цветок смерти». Цветы источали резкий пьянящий аромат, чем-то напоминавший аромат экзотических специй; этот запах смешивался с запахом благовоний, которые горели в курильницах. Курильницы были сделаны из потускневшего золота и имели причудливую форму, причем во всем зале нельзя было найти двух одинаковых. По помещению были расставлены диваны и кресла ярких цветов на толстых золотых ножках, которые контрастировали с черным мрамором; кресла стояли группами вокруг столиков из чистого золота.

Ахейя перевела дыхание и постаралась успокоиться, повторяя себе, что кошмар, который она только что пережила, был всего лишь кошмаром. Келосерос был далеко. Она находилась… в Алхире. Ахейя медленно повернула голову и снова оглядела сидевшего рядом нефилима. Его темные волосы были заплетены в косу, но одна прядь упала на огненные глаза, когда он вытирал руку о рубашку. На ткани остались следы грязи и пота.

Ее грязи. Ее пота.

У Ахейи снова скрутило живот, когда перед глазами возникли алые барханы; раскаленный песок обжигал ступни, проникал в рот, в нос, набивался в глаза. От песчинок, попавших в порезы на руках, жжение усиливалось, кровь была горячей, липкой, и зубы варколака…

Ахейя ахнула, села, охваченная невыносимым ужасом, машинально потянулась к щиколоткам, думая увидеть глубокие кровоточащие раны.

Но ничего не нашла. Никаких ран.

Не было даже шрамов.

Никаких следов укусов и ужаса, который отпечатался в ее памяти.

Ахейя открыла рот, чтобы спросить, исцелил ли ее демон, но тут же испытала новый приступ тошноты. Откинула голову на темно-оранжевую подушку и потерла рукой глаза, чувствуя усиливающуюся боль в висках. Боль мешала думать, она распространялась вниз, по шее, по спине, пробралась в живот, и Ахейя согнулась пополам, пытаясь унять ее. Теперь болело все тело.

Она снова задыхалась; было такое ощущение, словно вокруг грудной клетки очень медленно сжимались гигантские железные клещи. Глаза жгло, и странное чувство тяжести и одновременно пустоты распространялось из сердца в конечности. Это была физиологическая реакция на эмоцию, которую она испытывала. Печаль.

Ахейя покачала головой, стряхнула с ресниц слезы, знакомый ком подступил к горлу, словно она только что утратила нечто очень важное, как будто умер кто-то из ее близких. Казалось, что сердце разрывается на части. Но хуже всего было то, что она не могла найти причину этой печали, не понимала, почему испытывает ее. Она терялась в догадках, пока незнакомый нефилим не отошел в сторону. И тогда она встретила надменный и гневный взгляд серых, как пепел, глаз. Увидела темные кудри, широкие плечи. Алчный, который встретил ее на границе, стоял, опираясь о спинку массивного зеленого кресла, стоявшего перед огромным камином; рукава его черной рубашки были закатаны, на перевязи поблескивали ножи.

Когда Ахейя увидела демона с серыми глазами, ее печаль стала сильнее; печаль давила, душила ее, невидимые клещи снова сжали ребра. Она прерывисто вздохнула и принялась комкать одежду на груди.

Это было неправильно. Что-то случилось, что-то плохое.

– Ты к этому привыкнешь, Рухи. – Он хищно улыбнулся уголком рта. – Твоей душе требуется некоторое время, чтобы устроиться на новом месте.

И, словно повинуясь приказу, новое эхо разнеслось по ее телу, как будто она находилась рядом с гигантским колоколом. Ахейя была оглушена, но сквозь этот гул пробилась мысль, воспоминание. Ужас пробрался в сердце и поселился там, и она не могла его прогнать, не могла его игнорировать. Реальность обрушивалась на нее всей тяжестью, когда она смотрела на него, вспоминала его губы, боль и панику, которую почувствовала, когда он отнял у нее душу.

Это была тоска по утраченному – вот что чувствовала Ахейя. Она лишилась души, и ее сердце, ее тело скорбели.

– Ты мне подходишь, мне это нравится.

Звук его голоса вызывал мысли о черном бархате, который режут острым ножом; большим пальцем он обводил контуры белого символа, выделявшегося на фоне черных татуировок у него на руке.

«Моя душа».

Приоткрыв рот, Ахейя смотрела, словно загипнотизированная, на сияющие очертания, на смуглые пальцы, которые поглаживали кожу вокруг отпечатка. Серебряные кольца блестели в свете звезд, рассыпанных по потолку. Ее тело непроизвольно дернулось вперед, пальцы впились в подушку, а по спине пробежал неприятный холодок. Пытаясь подавить реакцию тела на взгляд, внимание нефилима, она сжала пальцы так сильно, что костяшки побелели; губы невольно приоткрылись, изо рта вырвался вздох. Ахейя со стуком сомкнула челюсти; скрежеща зубами, она цеплялась за чувство потери, печаль и гнев, но эти эмоции угасали, ускользали от нее. Он заменил их чем-то другим, чем-то совершенно противоположным.

– Мне не следовало… – Она поперхнулась. Ей снова не хватало воздуха.

Очередное движение пальцем вдоль белой линии – и Ахейя сжала колени, чувствуя боль там, где никак не должна была ее чувствовать, внизу живота. Кровь бросилась ей в лицо от стыда.

«Что я наделала?» – подумала она, пытаясь одновременно разобраться в своих ощущениях и принять очевидное. Тогда, на границе, она так устала, она просто сходила с ума от страха. Нет, больше того – она умирала. И поэтому отдала свою душу не торгуясь, не спрашивая об условиях. Ахейя вообще не задавала никаких вопросов, не возражала, не сопротивлялась, а если и сопротивлялась, то совсем недолго, не так, как следовало бы.

«Да что со мной такое?»

– Нет, не так, как следовало бы. – Его тон был резким, раздраженным.

– Я умерла? – прохрипела она.

Нефилим снова провел пальцем по символу, и Ахейя ощутила тяжесть, как будто тело внезапно окаменело.

– На этот вопрос… сложно ответить.

– Кто ты? – прошипела она сквозь стиснутые зубы, вжимаясь в диван.

– Это еще сложнее.

– Ты других слов не знаешь, кроме «сложно»? – выпалила Ахейя, собрав последние силы, и заставила себя подняться; но колени тут же подогнулись, и она рухнула обратно на подушки.

Он мрачно усмехнулся, и от этого звука у нее все перевернулось внутри, как будто смешок каким-то образом просочился под кожу, проник в кровь. Уголья в его глазах вспыхнули, обещая пламя, которое должно было превратить ее в пепел.

«Ошибка».

– Поосторожнее в выражениях.

Эти слова помогли освободиться от безумия, к которому он подталкивал ее, но заставили похолодеть от нехорошего предчувствия. Ахейя уже слышала это предупреждение, и не раз, в Келосеросе; и сейчас, услышав приказ, она рассвирепела настолько, что все-таки вскочила с дивана и шагнула к демону-алчному.

– Иначе что?

«Ошибка».

– Иначе мне придется кроме души забрать у тебя еще и язык, – ответил он спокойно, хотя ей показалось, что в его глазах снова вспыхнули рыжие искорки.

Он убрал руку от белого символа и оперся о спинку кресла. Он смотрел на нее с высокомерным и одновременно скучающим выражением, но Ахейя понимала, что только глупцы могут обманываться насчет его истинного характера, что это всего лишь маска, скрывавшая тьму, кровь, тени, которыми он повелевал.

Она судорожно вздохнула и прокляла все, потому что он заметил это, потому что она не сумела его обмануть, притвориться сильной и уверенной в себе. Но эффект его прикосновения еще не прошел, он смешивался с печалью, которая вернулась к Ахейе, и два этих противоположных чувства, слившись и усилившись, обрушились на нее одновременно, подобно волне, так что она уже не в силах была отличить одно от другого. Ахейя была в ярости; ей хотелось убить нефилима за то, что он присвоил ее душу, она злилась на себя за то, что без колебаний отдала ему требуемое, злилась на мать за то, что та умерла, на Офиона за то, что он ее убил… Ей хотелось кричать, царапаться, кусаться, пинаться, потому что она испытывала боль, и ей необходимо было, чтобы кто-то разделил ее.

– Шкота.

Это оскорбительное слово, которым называли нефилимов на языке митр, гьосса, обожгло Ахейе язык; но ругательств ей было мало, и она представила себе, как выцарапывает ему глаза.

Алчный, стоявший напротив нее, медленно оглядел ее с головы до ног, наклонил голову направо, налево, выпрямился, как будто у него затекли плечи. Всем своим видом он давал понять, что обидная кличка ничуть не задела его. Однако его взгляд говорил об обратном; в глазах пылало пламя; такое яркое, жгучее пламя Ахейя видела только в Келосеросе, во время религиозных праздников, когда на площадях разводили костры, чтобы почтить Эйфера.

Она почувствовала, что в горле пересохло.

«Ошибка».

– Ты злишься, – произнес он голосом хищника.

Прежде чем Ахейя успела отодвинуться или пригнуться, демон выбросил руки вперед, обхватил ее шею и сдавил так, что она начала задыхаться.

– Мне это нравится.

Ей показалось, что его голос растекается по ее жилам подобно горячему, густому меду, и ей стало жарко; кроме жара Ахейя ощутила жажду – она хотела услышать этот голос снова. Ей было хорошо, когда он был совсем рядом, как сейчас, слишком хорошо, пропади все пропадом. Но Ахейя знала, что это не она нуждается в нем, не ей он необходим, как воздух; дело было в договоре, который она заключила. Потому что она отдала ему частицу себя.

И сейчас Ахейе казалось, что душа зовет ее, что душа готова на все, лишь бы вернуться в ее тело. На все что угодно.

Она сжала руки в кулаки и сжимала до тех пор, пока ногти не вонзились в ладони; это ощущение заставило отвлечься от ноющей боли внизу живота. От усилия у Ахейи дрожали руки, но она добилась цели: боль, словно нож, разрезала пелену, которая окутывала сознание, и ей удалось мельком увидеть фрагменты реальности. К несчастью, реальность была ничем не лучше лжи, в которую ее вынуждали поверить. Конечно, ощущение, граничившее с удовольствием, которое внушала душа, было приятнее. Но она не желала с ним смириться, она отвергала его. Другие эмоции имели смысл. Отвращение было естественным. И с гневом она могла справиться. Презрение было ей понятно. Но то, что он, нефилим, заставлял ее почувствовать, казалось бессмысленным.

На глазах выступили слезы, и Ахейя отвернулась. Его взгляд был слишком тяжелым. Она не привыкла к внимательным взглядам; прежде никто не всматривался в ее лицо, никого не интересовали ее мысли, чувства.

Ахейя огляделась, но не увидела ничего такого, что дало бы ей подсказку. Один нефилим со зловещей усмешкой стоял, прислонившись к стене; тот, которому она испачкала рубашку, развалился в кресле и откинул голову назад. Что они сделают, если она закричит, попытается бежать, начнет отбиваться? И ей казалось, что нужно бежать, хотя она понятия не имела, куда и что делать дальше. Ахейя подумала, что ей вряд ли удастся вырваться из Алхиры, из этого дома; кроме того, она пришла сюда по своей воле, и почему-то от этого стало еще хуже. Она находилась на грани безумия и вдобавок презирала себя саму.

– Ну что ж, кричите, ваша светлость, – негромким, хриплым голосом произнес алчный, словно прочитав ее мысли. Потом наклонился к ней и стиснул ее запястье. – Их это позабавит не меньше, чем меня.

«Ваша светлость. Нет. Нет. Нет».

– Ты знаешь, кто я такая, – выговорила Ахейя, стараясь не обращать внимания на синие точки, плясавшие перед глазами. Снова не хватало воздуха.

– Да, Ахейя, я знаю, кто ты такая. По-видимому, у меня имеется преимущество; судя по твоим неосторожным словам, ты понятия не имеешь, с кем говоришь, – продолжал он. – В моем царстве со мной нельзя так разговаривать. – Он усмехнулся, обнажив зубы. Его лицо было совсем рядом, она чувствовала его дыхание. – Если, конечно, тебе дорога жизнь.

«В моем царстве».

Только сейчас Ахейя поняла, что происходит.

«Его царство».

Ахейя приоткрыла рот.

А она-то решила, что он простой стражник, один из тех, кто охраняет границу. Но все было с точностью до наоборот.

Перед ней стоял альшайтан.

Ахейя слышала рассказы о нем, хотя не знала никого, кто встречался бы с ним. Она окаменела, снова встретив взгляд этих огненных глаз; даже если бы он сейчас не душил ее, у нее перехватило бы дыхание от простой, но жуткой мысли.

«Ты отдала свою душу Ариоку».

Ахейя имела лишь смутное представление о порядках Алхиры, но знала, что он был здесь правителем, занимал то же положение, что и Офион в Келосеросе; кроме того, Ариок был стражем Геенны, а смертные часто называли его Митрек Морта, Ангел Смерти.

Встреча с альшайтаном должна была вселить в нее смертельный ужас. Ахейя приготовилась к тому, что у нее пересохнет в горле, участится сердцебиение. Но в этой новой пустоте, которая образовалась рядом с сердцем, жили лишь гнев и чувство утраты.

– Ты ошибаешься, если думаешь, будто я испугаюсь боли и твоих угроз, – прорычала Ахейя, чувствуя, как знакомая тьма, дремавшая в крови, пробуждается и окутывает ее подобно доспехам.

Наступило тяжелое молчание; Ариок на миг стиснул ее шею сильнее, потом заговорил. Его глаза теперь были черными, как стена, ограждавшая его страну.

– Только попробуй еще раз проявить неуважение.

Это был вызов.

– Уважение нужно заслужить, – прохрипела Ахейя, напрягая мышцы.

Он почти оторвал ее от пола.

– Не тогда, когда ты находишься у меня дома и умоляешь меня предоставить тебе убежище.

– Я никогда и ни о чем не буду умолять тебя, – злобно прошипела Ахейя.

Он ухмыльнулся с таким видом, словно ему была известна некая тайна, недоступная ее пониманию.

– Будешь, если хочешь остаться, Рухи.

– Мы заключили сделку.

– Я выполнил свою часть сделки. Я пообещал тебе убежище и отозвал своего варколака, но мне решать, сколько дней ты проведешь в моей стране.

«Своего варколака».

Твою мать, ну конечно же. Если он действительно альшайтан, значит, монстр, который преследовал ее на Пограничных землях, принадлежит ему. Мерзкая тварь выполняла его приказы, загоняла Ахейю прямо в его лапы, а он сделал вид, что беглянка ему безразлична; и тогда она буквально вручила ему свою душу.

«Боги, как это все сложно».

Он поймал ее в ловушку.

Он действительно ее поймал, чтоб ему провалиться.

Это все Ахейя могла понять, но не понимала одного: зачем, во имя хела, она ему понадобилась. Зачем было тратить на нее столько сил и времени? Зачем посылать за ней чудовище, ведь она сама, по собственной воле направлялась в Алхиру? Может быть, он хотел поиграть с ней просто потому, что имел такую возможность? Может, собирался выдать ее Офиону и получить деньги? Она была уверена, что ее отец уже назначил награду за ее поимку.

– Гэмису, шкота.

«Пошел на хрен, демон».

В его глазах загорелись веселые искорки, но он не улыбнулся.

– Тебе бы вымыть с мылом свой поганый язык, Рухи.

– Не называй меня так, – прошипела Ахейя, хотя и не знала, что означает это слово. – У меня есть имя.

– Ты не в том положении, чтобы выдвигать требования, – произнес он и в конце концов разжал пальцы.

Ахейя бессильно опустилась на диван и согнулась пополам, глотая воздух и массируя шею.

– Что должна была натворить девчонка из Келосероса, чтобы привлечь к себе такое внимание? Почему они предлагают такую крупную награду за это хорошенькое маленькое тело? – Альшайтан скрестил руки на груди и снова оперся о спинку кресла.

– Ты собираешься выдать меня? – прохрипела Ахейя, стараясь подавить одолевавшие ее эмоции, смять их, скомкать и засунуть в самый темный угол, стараясь не обращать внимания на панику и холодный пот, который стекал по спине.

– Это зависит от тебя.

Надежда, которую она пыталась удержать в руках, просачивалась сквозь пальцы, словно вода, и капала на пол.

– Попроси меня вежливо, Рухи… Я уже видел твои коготки, и мне не хотелось бы, чтобы они впивались мне в спину все время, что ты проведешь здесь. – Он ухмыльнулся уголком рта. – Посмотрим, умеешь ли ты вести себя любезно.

– Ты отвратителен, – выплюнула Ахейя. – Ты послал волков на охоту за мной, вынудил просить тебя об убежище, предлагать тебе плату, притворился, будто впервые узнал обо мне сегодня; хотя на самом деле тебе ничего не стоило просто приютить меня здесь на несколько дней.

Слова быстро слетали с ее языка, и Ахейя чувствовала, что они придают ей сил; они стали ее доспехами. Ярость одержала верх над здравым смыслом. Она подняла руки и толкнула демона в грудь. Тот, естественно, даже не дрогнул, смотрел на нее с прежним ледяным безразличием, в то время как ее тело словно опалило огнем.

– Ты знала, что тебя ждет, когда перешла границу моей страны. Не притворяйся наивной дурочкой, тебе это не идет.

Он провел большим пальцем по своей нижней губе. Ахейя догадалась, о чем он думает, и ее бросило в жар. Напряжение между ними было осязаемым, казалось, что воздух в комнате накалился.

– Я не похож на шишт, с которыми ты привыкла общаться, Рухи. У тебя хорошенькое личико, но здесь ты ничего не получишь только за красивые глаза… и совершенно точно не получишь ничего от меня. Можешь считать, что тебе повезло: я предложил тебе сделку вместо того, чтобы отправить прямиком в Геенну или обратно в Лирию. Мне кажется, последнего ты боишься сильнее смерти… боишься больше, чем меня.

Ахейя невольно бросила взгляд на бледный символ, слегка светившийся на его руке; она ничего не могла поделать, оставалось лишь смотреть, как демон ласкает его кончиком пальца. Все ее тело напряглось. Отметина, символ ее души, казалась такой маленькой и ничтожной на этой смуглой мускулистой руке. Крошечный полумесяц, обрученный с пламенем, окруженный черными татуировками.

Она сделала вдох и почувствовала, как тепло растекается по телу, растапливает лед, который сковал ее тело после его слов, лед, пришедший из ее привычной тьмы. Всего минуту назад Ахейе казалось, что она превратилась в кусок льда, как будто все конечности и даже тело были обморожены.

– Только я стою между тобой и тем, от чего ты бежала. Если хочешь рискнуть и попробовать выжить самостоятельно, я тебя не держу. – Ариок сжал зубы, потом взглянул на нефилима, находившегося где-то у нее за спиной, и бросил: – Люк, отведи ее к барьеру.

Ахейя резко обернулась, оглядела остальных демонов; тот, который стоял у стены, уперся в нее ногой, оттолкнулся и выпрямился.

«Нет. Проклятье».

Она ахнула, когда Ариок шагнул мимо нее; его рука задела ее локоть, и ей показалось, что ее ударило током.

– Подожди! – Ахейя схватилась за его рукав; у нее были такие холодные руки, что ткань рубашки показалась ей горячей. – Ты не можешь… Ты же забрал мою душу…

Ее тело хотело притянуть его ближе, в то время как разум приказывал размахнуться и ударить его по лицу.

– Я не могу? – Ариок наклонил голову и окинул ее грозным взглядом.

Она почувствовала, как подгибаются ноги. Язык не шевелился, горло сжимали спазмы.

– Боги… ты такой…

Ахейя смолкла. Он прищурился.

– Ну же, договаривай. Расскажи что-нибудь новое обо мне, маленькая богиня.

Она медлила. Несколько секунд в комнате царило напряженное молчание.

«Ты гнусный».

«Ты извращенец».

«Ты чудовище».

На этот раз Ахейя решила воздержаться от оскорблений и постаралась тщательно выбрать слова; слова были нейтральными, но никого не могли обмануть. Он должен был догадаться, что именно она о нем думает.

– Ты в точности такой, каким тебя описывают.

Ахейя смотрела на Ариока в упор, пока он изучал ее лицо, волосы, шею; наконец его взгляд остановился на белых пальцах, сжимавших его рубашку.

– Один день, – прошипел он, выдергивая руку, словно ее прикосновение вызывало у него гадливость.

– Один месяц.

– Одна неделя. – Ариок поймал ее косу и с силой потянул, так что у нее заныла шея. – Не больше.

Ахейя заскрежетала зубами, чувствуя, как его слова опаляют ее; казалось, условия сделки были выжжены у нее на коже клеймом.

– И еще одно, – произнес он, снова дернув за волосы, чтобы заставить ее застонать от боли. – Тебе известно мое имя. Используй его, обращаясь ко мне.

Потом он позвал нефилима в перепачканной рубашке, назвав его по имени – Шайрон, – и вышел из комнаты. Демон поспешил за ним. По мере того как расстояние между альшайтаном и Ахейей увеличивалось, она чувствовала, как натягивается невидимый канат, связывающий их. А потом канат лопнул, и она ощутила тяжесть и пустоту в груди.

Глава 5. Ахейя

Ахейя вынуждена была сосредоточиться на дыхании, чтобы успокоиться, но не знала, как сдержать слезы, которые выступили на глазах после ухода Ариока; она должна была последовать за ним, она нуждалась в его присутствии, и поэтому сейчас ее терзала мучительная боль.

Ей хотелось наброситься на него и расцарапать ему лицо и одновременно – прикоснуться губами к татуировкам на его руках. Ахейя разрывалась надвое; с одной стороны, она знала, что надо бежать как можно дальше от него, но, с другой стороны, понимала, что каждый шаг принесет невыносимые страдания, что она не сможет дышать, оказавшись вдали от него.

Вот почему слезы струились по щекам, вот почему она дрожала всем телом и не могла пошевелиться, как будто все мышцы свело судорогой. Ее сердце страдало, ведь оно лишилось самого важного – души, которая находилась в груди, рядом с ним, охраняла его, поддерживала в нем жизнь. Сердце искало то, что было необходимо ему для выживания, и Ахейя не могла успокоить его, убедить в том, что поиски напрасны.

Она провела рукой по лицу, размазала слезы и грязь, въевшуюся в кожу. Обернувшись, увидела Люка, который стоял, опершись о спинку кресла, и по-прежнему ухмылялся; но теперь у него в руке был кинжал с черным клинком.

Ахейя стиснула зубы, так что заныли челюсти, сосредоточилась на физической боли, потому что боль отвлекала от ощущения пустоты в груди. Это был ее обычный защитный механизм: проще было терпеть боль от ссадин на теле, чем боль от душевных ран.

– Ну ладно, пошли, принцесса.

Люк медленно наклонил голову набок, коснулся ладони острием кинжала и принялся его крутить. Его густые курчавые волосы были связаны кожаным шнурком, но несколько черных прядей падали на лицо. У него были узкие миндалевидные глаза, совершенно черные, так что радужная оболочка сливалась со зрачком; но все же их взгляд был более выразительным, чем взгляды голубых глаз ее сородичей. Татуировки, такие же черные, как и глаза, украшали его руки и шею, правую сторону нижней челюсти и правое ухо. Слева на шее были изображены глифы языка луджа, на котором говорили нефилимы, а справа – вытатуированы черные звериные когти. Казалось, что когти касаются подбородка; они были такими длинными, что достигали щеки, уха демона, словно существо, которое пряталось под черной рубашкой, пыталось разорвать его на куски.

Пока Ахейя дерзко разглядывала его серебряные серьги и цепи, нефилим ухмыльнулся, сверкнув зубами; он явно заметил, что она нервно сжимает и разжимает кулаки, заметил, что ее взгляд бегает из стороны в сторону.

– Куда?

Ахейя пыталась говорить ледяным тоном, но слово получилось с трудом, голос был слабым и напряженным. Но ничего; неважно, что она чувствует себя маленькой и жалкой, думала она; она притворится. Притворится, что вовсе не жертва – хотя бы раз в жизни.

Демон усмехнулся, но ничего не ответил. Высунул кончик языка, не торопясь оглядел женщину с головы до ног. Несколько раз провел по костяшкам пальцев плоской стороной ножа.

Ахейя нахмурилась, заметив бледные линии у него на пальцах.

– Ты оборотень?

Этот вопрос вырвался у нее прежде, чем она успела обдумать свои слова; в Келосеросе такая прямота навлекла бы на нее неприятности. Но она постаралась забыть привычки, привитые в детстве, и вести себя так, как вела себя после побега на южные территории, среди повстанцев. Ахейя решила, что здесь тоже не станет бояться и стесняться, хотя взгляд демона заставлял ее нервничать. Да, он наверняка был оборотнем, и Ахейя догадывалась, что он превращается как раз в животное с когтями, вытатуированное на его теле. Она снова невольно взглянула на его пальцы, на тонкие белые линии над черными ногтями и подумала: может быть, его звериные когти тоже черные?

– Ты задаешь слишком много вопросов, принцесса. – Люк приподнял бровь, затем кивнул в сторону двери. – Идем.

Но Ахейя не пошевелилась, она ждала, пока выйдет нефилим, и хотя вызов был ничтожным, этого было достаточно, чтобы придать ей уверенности в себе. Люк демонстративно закатил глаза, но пошел к двери, которая вела в коридор, бормоча на ходу что-то на родном языке. Ахейе пришлось спешить, чтобы не отстать от него; она не сводила взгляда с капли черной крови, которая выступила на подушечке его пальца, там, где кинжал проткнул кожу. Она прикусила щеку, представляя себе боль, представляя, как острый металл прокалывает ее ладонь, но, взглянув нефилиму в лицо, не увидела никаких признаков дискомфорта. Узкие темные глаза смотрели вперед.

Они шли мимо закрытых дверей и каменных статуй, и время от времени Люк вращал нож. Ахейя считала обороты. Один, два, три оборота, кровь медленно стекала по пальцу, капала на пол, но демон не обращал на это внимания. Она догадалась, что вид крови не смущает его; наверное, кровь часто заливала его тело, волосы, кровь была у него на губах, когда он ухмылялся. Ахейе казалось, что он из тех, кто использует в драке зубы; и еще, возможно – да, возможно, – он слышал зов крови и с удовольствием откликался на него.

Потом внимание Ахейи привлекли картины, развешанные между мраморными колоннами; они были написаны насыщенными, яркими красками, и каждая рассказывала историю. Они отличались от картин, которыми украшал свой дом Офион; на тех картинах были изображены белокожие мужчины и женщины, застывшие в тщательно выверенных позах. Картины Офиона не вызывали у зрителя никаких эмоций, но полотна, по которым сейчас скользил взгляд Ахейи, были совершенно другими. Даже сами краски волновали сильнее, чем персонажи и сцены на картинах митр. Ахейя подумала: наверное, это потому, что на ее родине картины рассказывали истории отстраненно, равнодушно, а она считала, что искусство не должно быть бесстрастным. Даже сейчас, закрыв глаза, она видела их перед собой: четыре картины в золотых рамах, висевшие в столовой Офиона. Каждая изображала историческую сцену.

Ахейя вспоминала все вечера, когда сидела за обеденным столом, вдыхала запах невкусных, пресных блюд, дымившихся перед ней, и смотрела на фреску, украшавшую потолок. С потолка свисали золотые люстры, в которых вместо свечей или ламп тлели магические огни диоскуров; время от времени они вспыхивали ярче и выхватывали из тени лица членов ее «семьи». Фреска изображала малеков; ангелоподобные создания с пушистыми белыми крыльями восседали над диоскурами, народом Ахейи. Все эти существа могли повелевать светом, как прежде она сама. В исторических сочинениях, посвященных митрам, говорилось о двух расах. Самые могущественные светлые существа обитали в Келосеросе: малеки правили страной, а диоскуры были придворными, телохранителями или солдатами. Авторы книг редко упоминали фей, нимф или оборотней и тем более умалчивали о других существах, которые жили в городах и лесу Каллэй, несмотря на то что многие из этих существ погибли в первые годы после образования государства, во время борьбы за власть.

Малеки продвигали свою версию истории, согласно которой они сами и диоскуры являлись высшими существами, прямыми потомками Эйфера и Тейи, Древних Светлых Богов, в то время как другие сверхъестественные создания относились ко второму сорту, поскольку были просто полукровками, плодом союзов со смертными, имевших место сотни лет назад. Ахейя думала, что это просто чушь собачья. Но то, что она думала и что думало большинство женщин Келосероса, никого не волновало, ведь – по мнению мужчин – они появлялись на свет не для того, чтобы думать. Хотя время от времени Ахейя замечала, что молодые диоскуры нарушают традиции, рассуждают и ведут себя иначе, чем принято в обществе. После смерти матери она часто тайком сбегала из дома Офиона на южные территории; так она пыталась отвлечься, забыть на время об убогом существовании, которое вынуждена была вести. Там Ахейя обзаводилась новыми знакомствами, встречала нимф, фей и оборотней, которые мечтали об иной, лучшей жизни. Несколько дней в обществе этих полукровок она тоже осмеливалась мечтать. Но потом ее находили, ловили, волокли обратно в этот дом, дверца золотой клетки захлопывалась, и Ахейя снова оказывалась в замкнутом кругу подавленности, одиночества и безнадежности.

Об этих побегах, об этих глотках свободы она вспоминала, стоя на коленях в храме в центре Келосероса, слушая сухую, равнодушную проповедь и притворяясь, будто молится, хотя на самом деле хотелось визжать; хотелось высказать им все, что она думает о ложном толковании древних текстов. Да, это были всего лишь толкования. И в конечном счете она могла ошибаться, точно так же, как и они. Но нет, Ахейя не могла поверить в то, что иерархия, насаждаемая Верховными Митрами, правящим классом Келосероса, и присущее им презрение к нижестоящим были волей Богов. Только жестокое божество могло создать людей, полукровок или бессмертных для того, чтобы они вели жизнь, полную боли и страданий. Ахейя считала, что если Боги существуют – кстати, ее вера не была незыблемой, – то они желают всем своим детям мирной жизни. Но у малеков были другие идеи, и диоскуры следовали их примеру. Большинство из них желали только одного: вести роскошную жизнь в центре столицы, среди элиты, и им было наплевать на то, что остальные, те, кому не повезло, умирают от голода на окраинах.

– Как называются эти светила? – обратилась Ахейя к Люку, глядя на звездочки, которые поблескивали на потолке коридора.

В Келосеросе города освещали при помощи магика диоскуров, это было одной из причин, по которым малеки решили приблизить диоскуров к себе; но это… это было что-то иное. Магик Ахейи, ее свет, всегда был резким, он мог ослепить, обжечь, а этот свет был мягким и разноцветным, как будто его испускали настоящие звезды. А кроме того, «звезды» издавали едва слышное жужжание, которое Ахейя улавливала в промежутках между шагами.

Люк, проследив за ее взглядом, приподнял бровь.

– Мы называем это Солас. Это… – Он постучал ножом по пальцам, подбирая слова. – Это энергия.

– А откуда она берется? – спросила Ахейя.

– Не думал, что ты окажешься такой разговорчивой, – произнес он, почесывая подбородок. – У меня дикое похмелье, так что не могла бы ты проявить немного сочувствия.

– Тебе не кажется, что это не моя проблема? – Ахейя постаралась сохранить нейтральное выражение лица.

Люк бросил на нее недовольный взгляд, какого и заслуживало подобное утверждение, и молча продолжил путь. Они петляли по разным коридорам до тех пор, пока сверкающий темный мрамор не остался позади; теперь их окружали стены из необработанного бежевого камня. Казалось, что они перенеслись в какой-то другой мир; этот интерьер напомнил Ахейе руины, которые попались ей как-то в Лирии во время странствий. Она почти ожидала увидеть сводчатые потолки и витражи, но ничего подобного в этом здании не было.

Они вошли в какое-то просторное восьмиугольное помещение с высоким потолком. Напротив двери находился огромный камин, слева – другая заколоченная дверь, а справа – широкая двойная лестница. Ахейя разглядывала старую, неудобную мебель: холодные, твердые отполированные поверхности были покрыты пылью.

«Пыль в Алхире», – отметила она, а потом почувствовала себя глупо оттого, что это показалось ей странным.

Камин выглядел так, будто огонь в нем не разводили много лет; стена вокруг него, в тех местах, где языки пламени поднимались к потолку, была перепачкана сажей. Рядом стояла старая тележка с пустыми стеклянными графинами, к которым давно никто не прикасался, вокруг тележки были расставлены кресла и низкий столик, тоже старые и запыленные.

Люк прошел через зал, ничего не объясняя, направился прямиком к лестнице и поднялся на второй этаж. Ахейя следовала за ним. Они очутились в очередном коридоре, освещенном «звездами»; по мере того как они удалялись от лестницы, свет тускнел и через некоторое время полностью исчез. Люк и Ахейя минут пять шли в темноте, пока не добрались до какого-то узкого перехода с окнами по обе стороны. Бросив взгляд в окно, Ахейя застыла как вкопанная.

«Это невозможно».

Приоткрыв от изумления рот, она смотрела на темное небо, усыпанное звездами, на тусклые синие и пурпурные завитки галактик, среди которых сияли незнакомые созвездия. Под мерцающими звездами раскинулся город, освещенный множеством огней: четкие, строгие силуэты, высокие здания, черные, как стена, окружавшая Алхиру.

Город оказался огромным, из окна не видно было его окраин; дворец отделяла от города широкая река, скорее напоминавшая озеро. Вода в реке переливалась всеми цветами радуги и испускала сияние, словно в ней плавали миллионы светлячков.

Ахейя с бешено бьющимся от волнения сердцем прижалась лбом к стеклу и взглянула на волны, которые плескались внизу, у черной каменной стены. Течение было таким быстрым, что у нее закружилась голова.

Она слышала рассказы об Алхире, но во всех историях говорилось о пламени, сере, воплях истязаемых грешников, о полуразрушенном городе посреди темной пустыни, который пожирало пламя. А это… ничего подобного Ахейя не могла представить даже в самых безумных фантазиях.

– Это все ненастоящее. – Она поняла, что качает головой, но не в силах была отвести взгляд от панорамы.

– Конечно ненастоящее, как оно может быть настоящим, – сердито отозвался Люк. – Твои сородичи совершенно правдиво изображают нас кровожадными монстрами, а наш город – адом на земле.

Повернув голову, Ахейя успела заметить мрачное выражение, которое быстро сменилось прежней равнодушной ухмылкой.

Она приподняла бровь, снова посмотрела в окно. Картина была такой мирной, безмятежной… «Это не может быть реальностью».

– У вас дни похожи на ночи? – спросила Ахейя.

Оборотень нарочито шумно вздохнул, всем своим видом показывая, что ему надоели дурацкие расспросы, и коротко кивнул.

– А как ты понимаешь, что пора ложиться спать?

Он медленно наклонился к ней, и его ухмылка стала шире.

– Когда чувствую, что устал.

Ахейя сердито уставилась на него, сообразив, что вытянуть из него даже самую несущественную информацию будет нелегко.

– Почему я нахожусь здесь? – продолжала она, скрестив руки на груди и чувствуя, как по спине бегут мурашки.

– Об этом ты себя должна спрашивать, тебе не кажется? – хмыкнул Люк.

Ахейя нахмурилась.

– Почему я нахожусь именно здесь? – повторила она, указывая жестом на коридор, потом провела ладонью по шероховатому старому камню. – Почему не в мраморном дворце?

– Это вопрос не ко мне, – просто ответил оборотень.

«Неужели у них у всех здесь такой пронизывающий взгляд?» – подумала Ахейя.

Демон смотрел на нее с неослабным вниманием. Она не привыкла к тому, чтобы ее слышали, а тем более обращали на нее внимание.

– Что это за город? – Она кивнула в сторону окна. – Это же не может быть…

– Это Алхира, принцесса. – Люк широко улыбнулся, демонстрируя сверкающие зубы, подбросил кинжал в воздух, поймал его. – Не совсем то, что ты ожидала увидеть? – Он привалился плечом к стене. – Не верь всему, что говорят тебе светлые существа. Свет, к которому ты привыкла, отбрасывает зловещие тени.

Шагая за демоном, Ахейя обдумывала его слова. Да, все, что она увидела здесь, оказалось для нее полной неожиданностью.

Глава 6. Ахейя

Коридор, по которому вел ее Люк, заканчивался тупиком; в сплошной каменной стене виднелась единственная дверь, покрытая облупившейся краской. Оборотень подвел Ахейю к двери, молча развернулся и ушел, продолжая на ходу колоть себе палец кинжалом.

Ахейя вошла в комнату, закрылась изнутри и привалилась спиной к двери, потом испустила долгий вздох. Впервые с момента пробуждения в Алхире она сумела немного расслабиться.

Боги, она до сих пор не могла в это поверить. У нее получилось. Чувствуя тупую боль в груди, Ахейя сползла на пол. Тьма, притаившаяся у нее внутри, проснулась, запульсировала в ее жилах. Ахейя давно привыкла к ее присутствию, и не эта тьма, и даже не то, как часто ее ломали, пробуждало в ней страх. Пугал ледяной холод, который никогда не покидал ее, который часто пробирал ее до костей; этот холод лишь усиливался с каждым днем, он обжигал ее, сковывал, и ей казалось, что скоро она превратится в кусок льда. Ахейя испытывала непереносимый ужас, чувствуя, как сердце каменеет после каждого удара, каждого синяка, каждого жестокого приказа. Она пыталась согреться, пыталась растопить лед. В поисках тепла совершала опасные, рискованные поступки, ныряла в темные переулки с незнакомыми мужчинами, держала руки над огнем – на долю секунды дольше, чем нужно. Но ничто не помогало, и после очередной любовной неудачи, после очередного ожога ей снова было холодно, ей становилось хуже, чем прежде.

Холод находил Ахейю всегда и везде. Он нашел ее, когда она поскользнулась на полу, залитом кровью матери, когда лежала, оцепенев, и ей казалось, что тело рассыплется на куски, если она осмелится пошевелиться. Он нашел ее, когда она билась о стенку стеклянной клетки, в которую Офион посадил ее в качестве наказания, когда руки были покрыты синяками после бесполезной борьбы. Он нашел ее, когда она заколола Яонниса.

Мысли о том дне были хуже всего, они преследовали Ахейю постоянно. Именно в тот день холод окутал ее, словно плащ, и стиснул ее тело в своих безжалостных объятиях; когда она пыталась вспомнить, что произошло, у нее не получалось. Ахейя ничего не помнила после церемонии в комнатах Офиона. Дальше был какой-то туман. Она не знала, откуда в руке взялся нож, как ей удалось справиться с мускулистым, сильным мужчиной, не помнила, как вонзила нож ему в грудь.

Когда Ахейя подумала об убийстве, у нее задрожали руки, но она попыталась успокоиться, черпая утешение в тишине. Впервые за долгое время не нужно было бежать, прислушиваться к шагам преследователей, озираться, и непривычная тишина давила на нее. Напряжение спало, и Ахейя ощутила неимоверную усталость; казалось, тело превратилось в желе, и она откинула голову назад, коснулась затылком двери. Она всегда была настороже, никогда не расслаблялась полностью; жизнь в Келосеросе хорошо подготовила ее к бегству через Лирию. Раньше Ахейя напрягала слух, чтобы заранее услышать шаги Офиона в коридоре, а в диких землях ежеминутно ожидала услышать шаги охотников, стук копыт, лай собак. Она старалась избегать ликанов, волков, которые носили личину смертных существ, и хелренов, которые питались кровью. Обходила стороной существ, которые жили в темной чаще; ей множество раз удалось спастись от верной смерти – только для того, чтобы в конце пути бежать навстречу гибели.

Ахейя снова вздохнула, уставившись в потолок, отделанный грубым камнем, потом ее взгляд наткнулся на огромную кровать, стоявшую в центре комнаты, – простой матрас на черной деревянной раме. Здесь не было разноцветных звездочек, в высокие окна комнаты проникал только слабый свет городских огней. Кроме кровати здесь был небольшой письменный стол, задвинутый в угол, и старый платяной шкаф; стены были такими же, как и во всем крыле, – бежевыми, шероховатыми. В окнах виднелось темно-синее небо, и Ахейя некоторое время наблюдала за галактиками, вращавшимися среди звезд. Это зрелище завораживало.

Она ожидала увидеть совсем другое. То же самое относилось к обитателям Алхиры. Нефилимы оказались почти цивилизованными, хотя ей внушали обратное.

Ахейя подумала, что Ариок тоже не такой, каким она его себе представляла. Говорили, что он хладнокровно убил родного отца, чтобы занять его место. Ариок доставлял Офиону немало проблем с тех пор, как пришел к власти; Ахейя уловила это из разговоров, подслушанных под дверями во время ночных совещаний, но больше она практически ничего не знала об альшайтане. Не знала ничего о его семье, о его намерениях, знала только то, что отдала ему душу в обмен на… слишком короткое время в безопасности. Ахейя понимала, что должна была назвать свои условия до того, как он забрал ее душу, но она так устала, была так напугана, почти сдалась… Она не могла ясно мыслить, и что-то заставляло ее умолять об убежище, о любом убежище.

Семь дней – это было ничто. Ничто. И внутренний голос не преминул напомнить о том, что она поступила очень глупо и проявила непростительную слабость и недальновидность.

Ахейя поднялась с пола; пошатываясь, приблизилась к окну и устроилась на одной из подушек, которые были разбросаны рядом. Пока она пыталась отдышаться, взгляд скользил по пейзажу. Радужная река, которую она видела из окна коридора, заканчивалась – точнее, обрушивалась вниз с высокого уступа куда-то во мрак; над водопадом висело облако мелких брызг, которые мешали рассмотреть то, что находилось внизу.

Водопад напомнил ей об одном красивом месте в Келосеросе, воспоминания о котором Офион не успел отравить: об озерах, прятавшихся среди белых деревьев леса Каллэй.

Говорили, что эти озера с белой водой, в которой отражались деревья и небо, создала сама Тейя. Вода вспыхивала, если солнечные лучи падали на нее под определенным углом. Местность вокруг безмятежных водоемов была насыщена энергией, о чем знали очень немногие; эта божественная энергия могла избавить от тревоги, замедлить сердцебиение, восстановить дыхание. Андромеда много раз приводила туда свою дочь, еще с тех пор, когда Ахейя была маленькой девочкой, советовала ей прикоснуться к воде, если было холодно или грустно, говорила, что это место всегда будет их тайным убежищем, что бы ни происходило вокруг них.

Ахейя приходила к озеру даже после смерти матери, много часов проводила сидя на земле, привалившись спиной к стволу дерева, болтая ногами в прохладной воде и читая книги. Она предпочитала находиться здесь в одиночестве, но иногда брала с собой Кэла. Он поддерживал ее, если она нарушала правила Офиона и осмеливалась ослушаться его приказов, уверял ее в том, что она сильная и сможет выдержать гнев отчима, когда вернется домой.

Приятные воспоминания об озере уступили место мрачным. Ахейя снова очутилась в своей спальне: Кэл пытается оторвать ее от тела Яонниса, в руке у нее зажат окровавленный нож, она слышит собственный безумный хохот. Если бы не Кэл, она, наверное, никогда не покинула бы Келосерос.

Вернувшись в реальность и размышляя о своем положении, Ахейя обхватила руками колени и позволила себе поддаться отчаянию на минуту – всего на минуту. Она знала, рано или поздно придется собраться с силами и смело встретить то, что ждет за пределами этой комнаты, но тьма, которая была ее частью, подавляла, угнетала, нашептывала ей в ухо зловещие слова, говорила, что своим побегом она подписала Кэлу смертный приговор.

Слезы падали на руки, сердце болезненно сжималось в груди. Она подумала об Ариоке, о символе ее души у него на предплечье. Ей стало нехорошо, по телу побежали мурашки, когда она вспомнила прикосновение его рук, вспомнила, как он пробовал на вкус ее язык, ее губы, как он ухмылялся, глядя на ее страдания. Ахейя повторяла себе, что он мерзкий, отвратительный садист, пыталась цепляться за гнев, но ничто не помогало: стало жарко, голова закружилась. Она тряхнула головой, как будто это могло избавить от тупой боли, возникшей между ног; эта предательская боль, этот жар были доказательством того, что тело жаждало его прикосновения, хотело, чтобы он был рядом. Она сама, ее сознание тоже желали его близости – но не для того чтобы заниматься с ним сексом, а для того чтобы перерезать ему глотку. Потому что Ахейя была в его власти, он мог заставить ее потерять контроль над собой, лишь проведя пальцами по белому «отпечатку» ее души, и это приводило в ярость.

Неужели отныне так будет всегда? Неужели она всегда будет испытывать это влечение к нему даже после того, как покинет его владения?

«Возьми себя в руки. Ты не хочешь его», – повторяла она, как мантру. Ахейя поднялась с пола, пересекла комнату, открыла платяной шкаф и принялась перебирать одежду. Все было слишком велико для нее; в шкафу висели черные рубашки вроде тех, которые носили Ариок, Люк и Шайрон, и Ахейя задумалась о том, кому могла принадлежать эта комната. Она выбрала наугад какую-то рубаху, которая показалась ей достаточно удобной, и направилась к боковой двери, расположенной справа от шкафа.

Войдя в просторную полутемную ванную комнату, она нащупала слева туалетный столик из шероховатого камня, оперлась на него обеими руками, сделала глубокий вдох и подняла глаза на свое отражение. В полумраке Ахейя выглядела изможденной, обессиленной, словно стояла на пороге смерти; лицо было перепачкано красным песком, волосы безнадежно спутались, на белой коже предплечий и кистей выделялись бледно-розовые шрамы.

Они исцелили ее.

«Зачем исцелять, если раны были нанесены намеренно?»

Ахейя покачала головой, чувствуя фантомную боль в ногах, и сняла платье. Она не хотела его больше видеть. Это было одно из ее любимых платьев, одно из самых удобных, какие у нее имелись, но с ним оказалось связано слишком много плохих воспоминаний. Она содрогнулась, увидев себя в зеркале – совершенно нагую, если не считать маленьких ножен, укрепленных на бедре.

Пустых ножен.

Кинжал с белой рукоятью – твою мать, он был такой красивый – Ахейя выронила два дня назад. Она точно помнила, в какой момент это произошло; она как раз дралась с одним из волков, населявших Черный лес. Ахейя оставила ножны на память – по крайней мере, так она собиралась отвечать тем, кто спросит об этом. Но на самом деле ей нравилась резкая боль, которую она испытывала, затягивая ремень до предела. Боль вносила ясность в мысли.

Ахейя расстегнула ремень, зашипела, снимая ножны; на коже остался ярко-красный отпечаток. Жжение и боль – это было хорошо. Боль была реальной. Она позволяла Ахейе на несколько минут отвлечься от жизни, от проблем. Все становилось проще.

Она сглотнула ком в горле, сделала глубокий вдох, но воздух по-прежнему был тяжелый и горячий, он словно сопротивлялся, не желал поступать в легкие.

– Я не знаю, что мне делать, – прошептала Ахейя, ни к кому не обращаясь, глядя на ремень, который держала в руках. Она не хотела произносить это вслух, но сердце тоскливо сжалось, и слова просто вырвались: – Боги, как мне хотелось бы, чтобы ты сейчас была здесь. – Она снова взглянула на свое отражение, на миг представила, что голубые глаза, которые смотрели на нее из зеркала, принадлежат матери. – Я не знаю, как с этим справиться.

Она чувствовала себя такой одинокой, такой беспомощной. Алхира была ее целью уже давно, и Ахейя настолько сосредоточилась на этой цели, на конце пути, что не позволяла себе задумываться о том, что будет дальше. И вот теперь она оказалась здесь, она добилась того, к чему стремилась, но не испытывала ни радости, ни облегчения, на которые надеялась.

«Семь дней, а потом что, Ахейя?»

Она уронила кожаный ремень на пол, принялась тереть глаза и терла до тех пор, пока в темноте не вспыхнули разноцветные пятна.

В мыслях царила неразбериха, Ахейя не могла ни на чем сосредоточиться. А может быть, она не позволяла себе задумываться о дальнейших действиях? Ей показалось, что мозг сопротивляется попыткам осмыслить ситуацию.

«Почему ты не позволяешь мне думать?»

«Сосредоточься. Сосредоточься. Сосредоточься».

Ахейя убрала руки от лица и поморгала, пытаясь разобраться в хоре голосов, которые звучали в голове.

«Я хочу есть».

«Почему у меня совсем нет сил?»

«Почему здесь так темно?»

«Я очень, очень голодна».

Ахейя заскрежетала зубами и разрешила себе бросить последний взгляд в зеркало.

– Завтра. Я подумаю обо всем этом завтра.

Девушка в зеркале смотрела на Ахейю с сомнением. Но ее это не удивило: ее всегда одолевали сомнения, всегда терзала неуверенность в себе, надоедливый голосок вечно оспаривал каждое ее решение.

Это так утомляло.

Она решила поразмыслить о своих возможностях и дальнейших действиях завтра, а сейчас постараться отключиться от всего и дать мозгу отдохнуть. Ахейя шагнула в довольно большую нишу, находившуюся между ванной и раковиной, которая выглядела как устаревшая версия душа в ее ванной комнате в Келосеросе. Если это действительно душ, подумала она, здесь должна быть какая-то ручка или рычаг, чтобы включить воду.

Ахейя топталась в углу, ощупывая грубые каменные стены, и размышляла о том, насколько проще все было бы, если бы она смогла включить свет. Хотя нет, сейчас она не хотела ничего видеть. События последних нескольких дней слишком сильно потрясли ее; необходимо было спрятаться в темноте, укрыться ею, словно одеялом. Ей казалось, тогда она сумеет убедить себя в том, что это все лишь дурной сон.

Наконец она нашарила какой-то полированный металлический рычаг, попробовала повернуть, потянуть его и вскоре сумела включить душ. Откуда-то сверху закапала холодная вода. Постояв немного под струйкой, Ахейя отошла и выставила сложенные руки. Струйка была очень слабой; через несколько секунд она смогла набрать немного воды в пригоршню, но этого было недостаточно, чтобы смыть грязь с тела. Она протянула руку к стене и повернула рычаг. Плеск воды, падающей на каменный пол, стал громче, и теперь брызги, попадавшие на ноги, были теплыми. Ахейя подождала немного, попробовала воду и, когда душ стал достаточно горячим, сделала шаг вперед. Очутившись под душем, она чуть не вскрикнула, но сцепила зубы и заставила себя стоять неподвижно.

Вода жгла тело.

Прошло много дней с тех пор, как она в последний раз по-настоящему мылась, и грязь настолько сильно въелась в кожу, что не отмывалась даже горячей водой. Пришлось скрести себя ногтями. Ахейя вытянула руку, надеясь на ощупь найти мочалку или мыло. В ванной комнате было почти темно, только свет звезд проникал в приоткрытую дверь. Она обнаружила в стене какую-то нишу, заставленную стеклянными бутылочками и банками, и опрокинула несколько флаконов, неловко шаря внутри. Ахейя поймала один контейнер, прежде чем тот успел скатиться с полки, сняла крышку, понюхала. Из баночки доносился сильный приятный аромат. Она нечаянно наклонилась слишком близко, и кончик носа коснулся холодной гелеобразной субстанции. Пахло пряностями: гвоздикой и корицей.

Ахейя не была уверена в том, что это мыло, но решила, что неизвестный гель все же лучше, чем ничего, и набрала немного на руку. Он был холодным, скользким, но начал пениться, когда она растерла его в ладонях и нанесла на тело. Аромат остался на коже даже после того, как она смыла пену водой. Справиться с волосами было труднее; Ахейя довольно много времени потратила на то, чтобы распутать «гнездо» на голове, и осторожно расправляла длинные белые локоны, морщась от боли при каждом движении. Когда показалось, что волосы более или менее в порядке, она выключила воду и вышла из душа, дрожа от холода. Мокрая кожа покрылась мурашками. Напрягая зрение, Ахейя поискала полотенце, но ничего не нашла и не особенно расстроилась.

«Неважно, сухой ты или мокрый, если тебе холодно», – подумала она, взяла рубаху, найденную в шкафу, и натянула ее через голову. Потом вышла из ванной и бросилась на постель, наслаждаясь прикосновением атласных простыней к коже. С волос на подушку натекла целая лужа воды, но ей было все равно. Ахейя так сильно устала – совсем недавно она просто валилась с ног от усталости. Однако сейчас, лежа в этой кровати, слишком просторной для одного, в полной тишине, не могла уснуть. Она подтащила к себе несколько подушек, обняла одну, чтобы было уютнее, и взгляд случайно упал на туалетный столик.

«Шкота».

Там лежал кошелек, который она обронила на границе. Ариок вернул его – это была издевка, замаскированная под любезный жест. Ахейя отбросила подушки, приподнялась, схватила кошелек и торопливо развязала шнурки.

Когда она увидела драгоценные камни и золотые монеты, стало еще хуже. Ахейя рассчитывала на то, что ценности помогут ей купить немного времени, но они оказались бесполезными. Она вытащила из кошелька синий камень, и тут же заболело сердце. Это был один из камней Андромеды, единственная вещь, которая осталась у нее на память о матери.

Бесполезный.

По щеке покатилась слеза, но вслед за печалью пришли раздражение и злоба; Ахейя позволила себе на мгновение поддаться эмоциям и швырнула кожаный мешочек на пол. Монеты покатились по выщербленным каменным плитам, и пальцы, сжимавшие синий кристалл, задрожали.

Когда гнев остыл, осталась лишь пустота и боль в груди – холодная безжалостная боль, которая опрокинула ее и прижала к постели своими железными когтями.

Глава 7. Ариок

Ариок откинулся на спинку кресла, покачивая в руке бокал из темного стекла с напитком, который был старше его, и принялся ждать, когда подействует спиртное. Он нервничал, что было необычно, и все из-за души Ахейи, которую носил на руке. Чтоб ей пропасть, она не давала ему покоя. Белый символ прожигал кожу, словно душа сопротивлялась, боролась против своей участи – существования на его теле, среди его теней. Ему никогда прежде не приходилось забирать душу митры, и, будь она проклята, ощущения оказались совсем не теми, на которые он рассчитывал.

Ариок сидел за письменным столом, пытаясь сосредоточиться на деле и пристально глядя на большую карту Алхиры, на которой были обозначены границы ее территорий, но тени мешали ему. Казалось, они были не меньше его самого заинтригованы маленькой богиней; они раздражали, они совсем замучили его своим шепотом и разговорами о том, как им хочется прикоснуться своими щупальцами к ее белой коже.

Он шумно выдохнул, сжал кулаки, разжал их, напряг мускулы, глядя на то, как движется символ ее души. Они находились довольно далеко друг от друга, но расстояние было еще хуже близости. Никто до нее не реагировал на его прикосновение к отпечатку души таким образом, и его даже развлекло то, как девица попыталась скрыть свою реакцию, изображая ярость. Вспоминая эту сцену, Ариок возбудился еще сильнее. Он чувствовал возбуждение с того момента, когда она оттолкнула его, когда он разглядел тьму, ожившую за этими ярко-голубыми глазами, и понял, что в ее душе скрывается немало секретов, которые она намерена тщательно стеречь. Дело было даже не в том, что Ахейя буквально дышала огнем, когда он играл с ней; тьма уже давно присутствовала в ее сердце, в ее теле, она пустила там глубокие корни. Ариок догадался потому, что узнал эту тьму. Он видел подобные тени в глазах демонов. И снова ему пришло в голову, что Ахейя совершенно не похожа на остальных представителей своей расы.

Вспомнив о том, кто она такая и откуда явилась, Ариок сел прямо и расправил плечи.

Тот факт, что Ахейя была одной из них, должен был вызвать у него отторжение, но почему-то мысль о ее происхождении доставляла ему удовольствие. У него не было намерения выдать ее шишт, однако при мысли о том, что теперь она уже не та, что прежде, что он сорвал их планы и они не смогут сделать с ней того, что собирались, Ариок почувствовал радостное предвкушение.

Твою мать, ему хотелось набрать пригоршню этих длинных белых волос, заставить ее встать на колени, увидеть ее глаза, ее взгляд, злобный и презрительный, хотелось, чтобы она продемонстрировала ему, как ей ненавистна сама мысль об этом.

Ариок потянулся к небольшому деревянному ящичку, стоявшему на краю стола, вытащил одну из заранее свернутых сигар и сунул в рот. Потом затянулся как следует, вдыхая окутавший его аромат аклиса, и почувствовал, как дым обжигает легкие, как расслабляются мышцы.

– Проклятье, – пробормотал он, проводя ладонью по ширинке.

Напряжение нарастало. Ариок надеялся, что сигара поможет ему избавиться от физического возбуждения, но сильно подозревал, что и от нее толку не будет. Он взглянул на белый символ. Этого оказалось достаточно для того, чтобы брюки стали совсем тесны. Твою мать, при одной только мысли… Он выдохнул, в голове зашумело от красного дыма, но раздражение мешало расслабиться.

– Да чтоб ты сдохла, – зашипел Ариок, массируя себя сквозь толстые кожаные штаны.

Этого было недостаточно. Совсем.

Он прикусил кончик сигары и глубоко затянулся; задержал дыхание до тех пор, пока не заболело в груди, пока тени не угомонились немного. И все это время перед глазами стояло лицо Ахейи. Она напрягала все тело, пытаясь вырваться из его рук, зрачки были огромными, розовые губы раздвинулись, она задыхалась, а он продолжал сдавливать ей шею.

Ариок гладил себя, думая о ней, ощущая прилив желания, но не разрешал себе выдохнуть дым, и на краю поля зрения возникли черные точки. Они плясали на фоне ее бледного лица, а она смотрела на него снизу вверх, широко раскрыв глаза; только теперь она поняла, что с ней будет. Что она попалась, что она полностью принадлежит ему, пока ее душа живет у него на коже.

Он покажет ей, твою мать, он ей покажет.

С этой мыслью Ариок выдохнул дым, чувствуя, что больше не может не дышать, чувствуя, что напряжение достигло предела. Еще одно движение – и он не выдержит, решил Ариок. Поэтому он убрал руку от ширинки и заставил себя положить ладонь на мраморную столешницу; другой рукой он взъерошил волосы, пытаясь собраться с мыслями.

Девица не боялась его; она была либо очень смелой, либо очень глупой. Нет, он не заметил страха – до того момента, пока не сказал, что велит отвести ее обратно к границе. Ариок пообещал себе снова пробудить в ней этот страх и выяснить, чего или кого конкретно она боится. Ее несчастное сознание уже тяготилось новой связью между ними; если к этому прибавится тяжесть тайны, которую она скрывает, Ахейя долго не выдержит. Он представил себе, как она ломается. Это было прекрасно.

Но ему хотелось сломать ее самому.

Судя по тому, что Ариок видел, он был не единственным чудовищем, которое Ахейя встретила во время своего путешествия. После того как она потеряла сознание, Ариок принес ее к себе домой на руках; ее голова лежала у него на плече, белые волосы прилипли к кровоточащим царапинам и ссадинам. Эти раны нанес не его варколак, и Ариок рассвирепел при мысли о том, что кто-то кроме него осмелился прикоснуться к ней своими руками или лапами. Но эта эмоция была чужой, она не принадлежала ему; он знал, что только из-за магической связи между ними сейчас скрежещет зубами, чтобы не взорваться.

Ее душа обожгла руку, когда Ариок вспомнил об этом, а тени напряглись, пытаясь увлечь его к Ахейе, окутали его ноги, обещая быстро перенести в ее спальню.

Нет.

Он уставился на карту, которая висела на стене напротив, поднялся и отодвинул кресло; нужно было чем-то занять мысли, чтобы отвлечься от маленькой богини, которая спала в старом крыле. Взгляда на карту его царства оказалось достаточно: это было все равно что встать под чертов холодный душ.

Он подумал о Сарене, своем отце, о Сиада, которые правили провинциями Алхиры, – их имена были небрежно нацарапаны на карте соответствующих территорий. Города на карте были разрезаны тонкими черными линиями, границы каждого участка земли установили несколько веков назад. Большинство Сиада были выбраны очень давно, и власть передавалась в их семьях по наследству. В царствование его отца они обладали неограниченным влиянием – слишком большим для одного нефилима, по мнению Ариока. Когда Ариок изменил законы Алхиры, некоторые правители объединились, выступили против него и превратили его жизнь в треклятый кошмар. Ариок носил титул альшайтана, но для того чтобы оставаться у власти, все равно нужна была поддержка большинства Сиада. И хотя его раса была очень немногочисленной, он все-таки был не единственным алчным в Алхире и, следовательно, не единственным кандидатом на роль монарха.

– Ариок.

Голос Шайрона оторвал его от размышлений. Левиафан стоял у дальней стены, перебирая в пальцах четки. Это была его привычка – точно так же Люк постоянно колол себе руку ножом.

– Эйли привела домой уличного пса, – жестко произнес Шайрон, глядя на правителя янтарными глазами.

Ариок приподнял бровь, вытащил сигару изо рта. Красный дым попал в глаза.

– Да что ты говоришь.

– Люку не терпится с ним разобраться, но я подумал, что ты сначала захочешь его выслушать.

– Правильное решение, – ответил Ариок, бросил последний взгляд на карту и вышел из кабинета следом за Шайроном.

С помощью теней Ариока они переместились из парадных помещений дворца в хибару на краю города; таких домов было очень много, большинство из них пустовали и использовались только для грязной работы.

Темные волнистые волосы Эмрин, одетой в кожаные штаны и куртку, как и мужчины, были собраны на затылке, изящные крылья были компактно сложены за спиной. Рядом с ней сидела какая-то женщина-нефилим с растрепанными рыжими волосами и зелеными глазами, распухшими, красными от бессонницы. Слезы капали на грязное бежевое платье, больше похожее на мешок, руки были покрыты синяками, на ногах засохла корка грязи.

Люк стоял за спиной у связанного левиафана, приставив к горлу пленника свой любимый кинжал.

– Рал. – Люк поцокал языком и наклонился к уху демона. – Не забывай смотреть ему прямо в глаза, гаашан. Иначе он подумает, что ты его не уважаешь, а мы же этого не хотим, правда?

Левиафан зарычал, и грязные темные волосы упали ему на глаза. Ариок впервые его видел, но, заметив татуировку у него на шее, понял, что это один из громил Бассама, нефилима, который, в свою очередь, подчинялся Сираджу.

«Замечательно, мать твою».

Чертов Сирадж был настоящей занозой в заднице Ариока.

– Разумеется, ты его уважаешь, потому что в противном случае мне пришлось бы применить этот милый ножичек по назначению… А ведь эта идея по вкусу только одному из нас, – продолжал Люк, проводя кончиком носа по шее демона. Ухмылка делала его похожим на ягуара, в которого он, собственно, и превращался, когда хотел.

Ариок осмотрел грязного левиафана, потом обернулся к женщине, которая скрючилась рядом с Эмрин, стараясь не смотреть в его сторону.

– Что произошло?

– Эйли поймала их, когда они бегали по улицам. Девчонка звала на помощь и была почти голой. Но дело было в Азаламе, – фыркнула Эмрин, – так что ей повезло. Эйли как раз выходила из «Рыси». Ты знаешь, что никто из тамошнего сброда даже пальцем не пошевелил бы, чтобы ей помочь.

Она презрительно скривила губы.

Ариок расправил плечи, напряг мышцы, пытаясь справиться с приступом гнева. Район Азалам располагался на южной окраине Алхиры, и чуть ли не ежедневно его патрули сообщали о распространителях нериума, наркотика, который Ариок давно запретил, или о торговле кровью.

– Ты лжешь, на хрен, – прошипел Рал и сплюнул себе под ноги, глядя на женщину с рыжими волосами.

– Прошу прощения, на хрен, говнюк! – рявкнул Люк, пнул демона под колени, и тот рухнул на пол. – Говорить будешь только после того, как тебе зададут вопрос.

Ариок повернулся к ним спиной, пересек комнату и присел на корточки перед рыжеволосой женщиной.

Она отпрянула, вжалась в спинку дивана, стиснула руки, лежавшие на коленях, и приоткрыла рот. На лице был написан ужас. Ее губы задрожали, когда Ариок взял ее руку, разжал пальцы, осмотрел ссадины на костяшках.

– Расскажи мне, что случилось, – негромко, ласково произнес он.

Она охнула, уставилась на него огромными глазами.

– Я не могу. – Она помотала головой, и по ее щекам снова покатились слезы. – Пожа… пожалуйста, не убивай меня.

Ариок встретился с ней взглядом, погладил ее запястье большим пальцем, пытаясь ее успокоить.

– Ты в безопасности.

– В безопасности? – Ее глаза вспыхнули.

На несколько секунд тускло-зеленые радужки превратились в сияющие изумруды, выражение страха исчезло и сменилось гримасой ярости. Перед Ариоком была другая женщина, совершенно не похожая на жалкую оборванную пленницу.

– Ты чудовище.

Он отвел взгляд.

– Терпение которого подходит к концу.

Однако он продолжал говорить бесстрастным тоном:

– Похоже, ты знакома с чудовищами не понаслышке. – Он кивнул в сторону Рала, который все это время злобно смотрел на них. – Так что подумай, прежде чем сделать выбор.

Когда Ариок снова взглянул рыжеволосой женщине в лицо, изумрудный цвет поблек, огонь погас, и ее черты смягчились. Заметив эту мгновенную перемену, он нахмурился.

«Интересно».

– Я не могу вернуться туда, – произнесла она так тихо, что он едва расслышал.

– Ты не вернешься.

Женщина несколько секунд смотрела на их сцепленные руки. Казалось, она размышляла, стоит ли довериться Ариоку. Потом подняла голову и сбивчиво забормотала:

– Мы не смогли заплатить десятину Бассаму. Он… – У нее перехватило дыхание, и она с силой стиснула пальцы Ариока. – Он заставляет нефилимов, которые, как он думает, будут хорошо ему служить, участвовать в торговле кровью.

Ариоку показалось, что несчастная вот-вот разрыдается, но она все же кое-как договорила:

– Мне удалось уйти, но таких, как мы, много. Он увеличивает налоги, и некоторые просто не в состоянии заплатить.

Ариок заскрежетал зубами, от ярости у него закружилась голова, и ему пришлось сделать над собой огромное усилие, чтобы сдержать тени.

– Эта дрянь лжет, Ариок. Наркоманка, шлюха, сама не понимает, что несет, – прохрипел Рал у него за спиной.

Женщина сообщила Ариоку все, что ему нужно было знать. Его ничуть не удивило то, что Бассам занимается грязными делишками. Любимчик Сираджа, очевидно, решил, что ему все позволено.

– Позаботься о ней, хорошо? – обратился Ариок к Эмрин, сжал руку бедняжки, потом поднялся и собрал тени у себя за спиной.

Они образовали черную стену, которая перегородила комнату и отрезала его, Рала и Люка от женщин. Затем Ариок вызвал еще несколько теней; они вырвались у него из пальцев, обвили руки и ноги Рала и приподняли его над полом.

– Ты считаешь, что можешь так ко мне обращаться? – Ариок приподнял бровь, снял с перевязи один из кинжалов и подошел к Люку, который, ухмыляясь, стоял рядом с парившим в воздухе пленником.

У него возникла мысль о том, что, пожалуй, стоит позволить оборотню разорвать Рала на куски, но необходимо было снять ненужное напряжение, возникшее благодаря Ахейе. Рал тяжело дышал и дергал руками, стараясь вырваться из пут, его глаза вызывающе горели.

Ариок улыбнулся, взял демона за нижнюю челюсть, заставил его разжать зубы, потом сунул ему в рот нож и прижал к языку плоскую сторону клинка. Он подержал так нож несколько секунд, достаточно долго для того, чтобы увидеть в глазах Рала страх, чтобы согнать с его лица это самодовольное выражение. Ариок слышал гулкое биение собственного сердца, рука у него буквально чесалась, чтобы сделать движение, но он ждал; ему хотелось, чтобы демон растерялся, начал гадать о его намерениях. Подождав достаточно, он просунул нож глубже, перевернул его и, нажав как следует, отрезал толстый мясистый язык.

Его тени крепко держали захлебывающегося левиафана; руки и ноги пленника были растянуты до предела, рот Рала мгновенно наполнился кровью, кровь потекла по щекам, закапала на пол. У него не было даже возможности закричать, прежде чем Ариок вырвал язык и помахал им перед глазами демона. Язык отражался в темных глазах, полных слез.

– Ну вот, – произнес Ариок бесстрастным голосом, несмотря на то что сердцебиение не утихало.

Он швырнул кусок плоти на пол, и громкий звук шлепка наполнил комнату; казалось, кроме нефилимов здесь присутствовало еще одно живое существо, прожорливое, голодное, хищное. Ариок уставился на свои руки и скривился от отвращения.

– Так-то лучше. – Он грубым жестом вытер клинок о кожаные штаны. – Твой голос действовал мне на нервы.

В следующий миг его тени отступили, и тело рухнуло на пол. Демон корчился на каменных плитах, густая дымящаяся кровь заливала его кожаные сапоги. Ариок присел рядом с ним, прикрыл ладонью разинутый в крике рот, словно запечатывая его, и жертва начала задыхаться.

– Надеюсь, ты не выживешь, – выплюнул Ариок, глядя в глаза Рала, которые уже закатились от потери крови, и отпустил его.

Раздался треск.

Этот звук прокатился по телу Ариока, словно волна; казалось, кто-то гладил его по затылку, побуждая закончить работу. Ему хотелось задушить жертву, отрезать демону голову за то, что он осмелился произнести его имя своим долбаным языком, но он подавил это побуждение, поднялся на ноги и сунул кинжал в ножны.

– Приберите здесь, – приказал он, разминая шею.

Один из новеньких стражников бросился выполнять приказание, однако в его движениях была заметна неуверенность. Ариок переглянулся с Шайроном и понял, что тот все видел. Шайрон коротко кивнул. Никаких колебаний и сомнений. Это не годится. И если новый демон – который сейчас весь перепачкался в крови, пытаясь выволочь тело из комнаты, – хотел остаться на службе, ему необходимо было понять, что от него требуется. Причем быстро.

– Вызови Бассама, – велел Ариок, глядя на Люка. – Пусть Сирадж тоже приедет.

Оборотень кивнул, не сводя взгляда с лужи крови; Ариок заметил в его глазах знакомый блеск. Его собственные тени извивались под кожей.

Он не почувствовал никакого облегчения. Этого оказалось недостаточно.

Этого было мало, мать твою.

Глава 8. Ахейя

Ахейя извивалась в его руках, чувствуя, как нежные пальцы скользят по груди, потом вниз, по животу. Он робко, осторожно касался губами ее губ, пока она изо всех сил пыталась сдержаться, подавить свои желания, забыть о том, о чем не могла попросить вслух. Руки дрожали, несмотря на все усилия, а он в это время двигался так медленно, что это было почти невыносимо. Ей было очень холодно, холоднее, чем когда-либо в жизни, и придворный-диоскур, который лежал с ней в постели, не мог согреть ее своими прикосновениями, ласковыми и легкими, словно перышко. Она ощутила прилив раздражения, комкая его рубашку на спине, пытаясь заставить его двигаться быстрее, жестче, грубее. Но он не желал подчиняться ей, а может быть, не понимал намеков.

В отчаянии Ахейя откинула голову на подушку и заскрежетала зубами, пытаясь погрузиться в собственные фантазии и одновременно сосредоточиться на прикосновениях диоскура. Но ничего не почувствовала: ни искры, ни огня. Ничего. Наоборот, все тело болело от холода, холод полз вверх по рукам, проникал в грудь, и ей стало ясно, что это последний раз – потому что это было совершенно не то, в чем она нуждалась.

Он осыпал ее тело поцелуями, но она почти не замечала их, сосредоточившись на своей собственной темной жажде, которая жила в потаенных уголках сознания; эта жажда, словно живое существо, хотела, чтобы он сжимал крепче, чтобы он укусил вместо того, чтобы целовать, чтобы он оставил синяки на ее коже. Ахейя представила, что нежные руки, касавшиеся ее бедер, покрыты жесткими мозолями, представила, что их прикосновение опаляет. Это почти казалось реальным…

Она подняла руку, закрыла лицо, чтобы свет не падал в глаза, и попробовала притворяться еще немного, до тех пор, пока не почувствовала, как ногти царапают ее бедра. Боль заставила ее застонать, и томительное ощущение внизу живота усилилось; его дыхание стало неровным, руки с силой стиснули ее ягодицы. Она изогнула спину, вцепилась в простыни из мягкого хлопка. Но… это оказался не хлопок.

Ахейя открыла глаза, думая увидеть собственную спальню, белую мебель, картины в золотых рамах, но в комнате было темно. После того как глаза привыкли к полумраку, она разглядела смутные очертания мужской фигуры, янтарные искорки, вспыхивавшие среди теней, которые клубились вокруг нее, смуглые пальцы на спутанных простынях из черного шелка.

– Я знал, что ты идеальна. – Голос Ариока был низким, хриплым.

Ахейя сделала резкий вдох. Его тяжелая рука лежала у нее на животе, прижимала ее к кровати. По спине побежали мурашки, потом ей стало жарко. Он лежал между ее раздвинутых ног, придавив своей тяжестью, не давая ей пошевелиться, и жар его тела был таким соблазнительным. Она почувствовала, что краснеет. Это было почти невыносимо, когда он рядом, вот так… Каждая клеточка ее тела вопила, жаждая его, и все разумные мысли вылетели из головы. Осталось только мучительное желание.

– Нет, где…

Ахейя замолчала, все вокруг снова погрузилось во тьму, и она поняла, что не может двигаться. Она как будто парила, плыла. Ахейе показалось, что она вот-вот лишится чувств, когда Ариок наклонил голову, и его волосы упали на ее холодную кожу. Ее душа, находившаяся у него на руке, задела ее живот и обожгла его, но этот ожог был приятным, о, таким приятным! От его прикосновений все сжималось внутри, все тело напряглось, и Ахейя подумала, что ее сердце разорвется, если он сейчас остановится.

Ариок стиснул пальцами ее бедро, потом провел по нему языком, и след, оставленный им, походил на жидкий огонь. Она снова начала извиваться, когда он прикусил кожу, сначала осторожно, потом больнее, но удовольствие было сильнее боли. Он целовал внутреннюю поверхность ее бедер, одной рукой стискивая ягодицы.

Ахейя подалась навстречу ему, пытаясь прижаться к нему сильнее, в нетерпении побуждая его сделать то, в чем она нуждалась. Но он приподнялся, упираясь рукой в ее живот.

– Тише-тише, спокойно. Не будь такой жадной, маленькая богиня, – усмехнулся он. – Ты получишь только то, что я захочу тебе дать.

Его хищная улыбка разгневала бы Ахейю, если бы… если бы она была сейчас в состоянии ясно мыслить. В этот момент она не могла думать ни о чем, кроме тоски, которая жила в груди, кроме сладкой боли там, где он только что касался ее, и тепла, которое мог ей дать.

Ахейя приподнялась, чтобы найти его, соскользнула по простыням ниже, но внезапно горячее тело, касавшееся ее, исчезло. Она осталась одна, среди холода и боли, и ей показалось, что даже атмосфера в комнате изменилась, словно Ахейя перенеслась из спальни, освещенной десятками свечей, в темный, пыльный, всеми покинутый коридор. Она не могла сказать, спит или бодрствует, но в глубине души надеялась на то, что все еще спит. Если она уже проснулась и бодрствовала, то пришлось бы принять реальность: ей приснилось, что голова Ариока находится у нее между ног, и ей это понравилось.

Очень понравилось.

Не просто понравилось; ей хотелось умолять его о том, чтобы он продолжал, она жаждала получить все, до конца. Она зажмурилась, пытаясь отогнать неприятное ощущение в животе.

«Ты не хочешь его».

При этой мысли заболело сердце от тоски, тоски по утраченной душе; ей нужно было, чтобы рядом находился не только он, но и ее душа, потому что лишь в таком случае она могла хотя бы ненадолго стать прежней.

С губ сорвался раздраженный стон, когда она принялась выпутываться из простыней. Эти тряпки, казалось, хотели задушить ее. Ахейя старалась цепляться за рассудок, за здравый смысл, но для этого было уже слишком поздно. Она погрузилась с головой в какую-то густую, маслянистую жидкость, которую не могла смыть с кожи, которая утягивала ее на дно, шептала ей в ухо соблазнительные слова.

Ахейя нуждалась в физическом облегчении, ей нужно было дать выход своему напряжению, но она знала, что это бесполезно, и поэтому сжала руки в кулаки, чтобы не касаться себя. Это было мучительно. Она нуждалась в отдыхе, но, к несчастью, мозг никак не желал успокаиваться. Ахейя мучилась одинаково и наяву, и во сне, и это лишало ее сил. Она испробовала различные «лекарства», но самым эффективным оказался секс – с кем угодно, как угодно. Только секс отгонял прочь холод, который обитал в груди, пусть на несколько коротких минут.

Многие существа различных рас пытались согреть Ахейю, хотя большинство из них в итоге разочаровали ее и ничем не смогли ей помочь, потому что удовлетворяли лишь свои собственные нужды. Наверное, они считали ее каким-то нежным цветком, но они глубоко ошибались. То, что ей было нужно, не имело никакого отношения к нежности. Ей не нужны были все эти слюни и сопли, ей необходим был грубый, жесткий секс, но никто не мог дать ей этого… а вот альшайтан в этом эротическом сне, черт бы его побрал, был близок к тому, чтобы ее удовлетворить. Его мозолистые ладони были именно такими, о которых она мечтала, именно эти бесцеремонные прикосновения она сейчас представляла себе. Ахейя воображала, как он касается ее живота, ее бедер, как его руки приподнимают подол платья и раздвигают ноги; и вот, наконец, она забыла о его жестоких, бессердечных словах.

Его слова не имели никакого значения – по крайней мере в этот момент. Она могла думать только о его руках, и о его губах, и о том неожиданном, жестоком поцелуе на границе Алхиры, во время которого забыла даже собственное имя. Ахейе потребовалось собрать всю силу воли для того, чтобы укусить его за губу и таким образом хотя бы частично вернуть контроль над ситуацией, который она утратила перед тем, как он украл ее душу. Она гладила свою грудь, сжимала в пальцах затвердевшие соски до тех пор, пока не испытала боль, пока спина не изогнулась и она не начала непроизвольно двигаться, представляя, что не одна. Она прикусила губу, скомкала рубаху, и пальцы скользнули вниз по животу.

Боги, она была готова.

Она возбудилась при мысли о нем.

Ахейе стало так стыдно, что щеки запылали. Даже показалось, что покраснело не только лицо, но и все тело, но это не остановило ее; она начала ласкать себя, услышала собственный стон, и снова ей представилось, как черные кудри касаются ее живота.

«Завтра ты сможешь сколько угодно ненавидеть себя за это».

Шелковые простыни сбились вокруг талии, пока она терлась бедрами о руку, и тело охватил жар, ненасытное желание, заставившее ее забыть обо всем остальном. Ахейя уже не могла себя контролировать; она двигалась все быстрее, капельки пота выступили на лбу, простыни между ног взмокли, влажные пальцы устали. Она приоткрыла рот, и плотный, тяжелый воздух наполнил легкие – но все равно ей казалось, что нечем дышать, воздух словно ускользал от нее, сопротивлялся, отказывался поступать в легкие. Она бормотала что-то неразборчивое, чувствуя, что оргазм уже приближается, пальцы двигались все быстрее, грубее, и она отдалась мыслям о том, что могло бы произойти между ней и Ариоком. Ахейя воображала, как он ласкает ее, как он входит в нее, как прикусывает кожу на шее, как его тени обвиваются вокруг ее горла. Она застонала снова, раздвинула ноги шире, сунула внутрь два пальца, продолжила тереть чувствительное место ладонью. Закрыла глаза…

Внезапно в темноте вспыхнули искры, и она ощутила сильную боль в груди, как будто кто-то потянул за канат, привязанный к ее сердцу. Ахейя едва не свалилась с кровати от неожиданности, по спине пробежал холодок, и она лихорадочно огляделась. В течение нескольких долгих, мучительных секунд в спальне царила тишина, нарушаемая только ее хриплым дыханием и оглушительным биением сердца. Она была так близка к оргазму, что все тело болело; пружина была сжата до предела, она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой… и вот Ахейя встретила разгневанный взгляд этих пепельно-серых глаз.

Она взвизгнула, натягивая на себя простыню, а Ариок материализовался из теней, одной рукой потирая подбородок. Другая рука была в кармане.

Его взгляд оказал на Ахейю странное действие: как будто сердце пронзила молния. Он наклонил голову набок, неторопливо осмотрел ее, потом все с тем же хищным выражением лица приблизился к кровати.

Спальня внезапно показалась Ахейе тесной, словно в присутствии его теней комната уменьшилась в размере; воздух снова был настолько плотным, что она не могла сделать вдох.

Ариок отвернулся, провел большим пальцем по нижней губе, не вытаскивая из кармана вторую руку.

– Ты закончила? – лениво произнес он, приподняв бровь.

Ахейя почувствовала, как щеки похолодели и одновременно порозовели от смущения. Она не была стеснительной и не видела ничего постыдного в получении удовольствия, но почему-то от его пренебрежительного взгляда и тона захотелось провалиться сквозь землю.

– Зачем ты пришел? – спросила она раздраженно, убирая руку, но подол рубахи предательски зацепился за нее, так что любому стало бы понятно, чем она сейчас занималась.

Демон негромко усмехнулся, и этот глубокий, раскатистый звук был похож на прикосновение.

– Ты произнесла мое имя. – Уголок его рта дрогнул, но лицо оставалось бесстрастным.

– Ничего подобного.

Твою мать, неужели это правда?

– Это был такой милый тихий стон, Рухи. Скажи, прошу тебя, о чем ты в этот момент думала? – Он наклонил голову, скрестил руки на груди.

Теперь она была уверена в том, что лицо у нее красное, как помидор.

– Убирайся.

– Попробуй еще раз. Получилось не слишком убедительно. – Он смеялся над ней, и ей показалось, что на шею накинули удавку. – Прикажи мне уйти еще раз, и я уйду.

«Убирайся. Убирайся отсюда к чертовой матери».

Слова застряли в горле, а Ариок в этот момент провел большим пальцем по руке, и Ахейю снова охватило то же чувство, что и в первый раз, когда он коснулся ее души.

– Я жду, – промурлыкал Ариок.

Теперь он открыто улыбался, а сердце Ахейи готово было выскочить из груди.

– Прекрати, – прорычала она.

Он сделал шаг к кровати, продолжая медленно гладить белый символ, и Ахейе пришлось бороться, чтобы справиться с желанием изогнуться навстречу его призрачным прикосновениям. Боги, она уже принадлежала ему, он как будто проник в ее тело и преобразовал его так, как ему было нужно.

– В разговоре со мной забудь обо всяких «нет» и «прекрати», – произнес он еще тише. – Если ты хочешь, чтобы я прекратил делать то, что делаю, ты должна произнести слово «сладкий». Ты меня поняла?

Тело так напряглось, что больно было даже думать. Она кивнула, скрежеща зубами от злобы.

– Скажи это для меня.

– Сладкий, – прошипела Ахейя, раздувая ноздри.

– Хорошая девочка.

Когда она услышала эту похвалу, ей стало жарко, но на этот раз от удовольствия; напряжение между ними стало ощутимым, физическим, а он продолжал смотреть на нее этими серыми глазами с яркими искрами, похожими на тлеющие уголья, горячими, как жестокая улыбка, игравшая у него на губах.

– Ну, что дальше, маленькая богиня? – спросил он с издевкой. – Хочешь кончить?

– Да, – вырвалось у Ахейи прежде, чем голос разума успел заставить ее прикусить язык.

– В таком случае ты знаешь, что делать, – хрипло произнес Ариок, оглядывая ее.

Она разрывалась между стремлением испытать наслаждение и желанием сопротивляться, между жаждой и яростью, и это мешало думать. Сознание как будто раздвоилось.

Ариок наблюдал за ее колебаниями, и его взгляд стал мрачным, хищным.

– Не заставляй меня приказывать тебе снова, Рухи.

– Или что? – рявкнула она, по-прежнему будучи не в силах пошевелиться.

– Или ты лишишься удовольствия находиться в моей компании. – Ариок облизал губы. – А может быть, я ошибся насчет тебя, и эта ситуация слишком унизительна для чистой и невинной митры.

«Проклятый наглый ублюдок».

Ахейя прикусила губу так сильно, что почувствовала вкус крови; его слова возмутили ее, и захотелось произнести длинное, замысловатое проклятие.

– Позволь мне прикусить эту губу для тебя, – произнес Ариок, и она заметила, что его правая рука дрожит.

«Боги, помогите мне сказать ему “нет”».

– Никогда, – выдавила она, проведя языком по кровоточащей губе.

Какое-то сладостное пламя вспыхнуло у нее внизу живота, когда Ахейя перехватила его взгляд.

– Ты хочешь сказать, что никогда не встанешь на колени передо мной?

– Именно это я и хочу сказать, шкота, – огрызнулась она, вытаскивая руку из шелковой простыни.

– Грязный язык, – заметил Ариок, наблюдая за тем, как ее рука движется к тому месту, где была недавно, как пальцы хватаются за бедро в последней попытке сопротивляться. Но, видимо, ее телу была безразлична реальность, о которой пытался напомнить разум.

Ахейя облизала нижнюю губу, дрожа под тяжелым взглядом демона, ее пальцы скользнули ниже, и из горла невольно вырвался стон. Она не могла больше терпеть, спина выгнулась, глаза закрылись, и, постаравшись загнать мысли о стыде и неловкости в дальний угол, она начала ласкать себя. Сейчас значение имело только одно: избавиться от этой тяжести, от этого напряжения.

– Смотреть на меня, – прорычал Ариок. Судя по голосу, он был совсем рядом.

Ахейя повиновалась и резко втянула ртом воздух, когда он склонился над ней. Он уперся рукой в кровать рядом с ней, матрас прогнулся под его весом, а его волосы задели ее разгоряченную руку.

– Сколько времени прошло, а? – прошептал он, шаря взглядом по ее телу, жадно следя за каждым ее движением.

Ахейя не в силах была ответить, она могла лишь часто, прерывисто дышать, смотреть на него из-под полуприкрытых век и гладить себя, воображая, что это делает он. Ариок придвинулся к ней, и сердце снова заколотилось, когда его губы коснулись ее уха.

– Сколько времени прошло с последней ночи, когда мужчина заставил тебя кончать много, много раз – до тех пор, пока ты не закричала, умоляя прекратить?

Ахейя всхлипнула, чувствуя прикосновение его грубой ладони к горлу; его пальцы почти сомкнулись у нее на шее.

– Так долго, надо же? – промурлыкал он и прикусил мочку ее уха. Его дыхание касалось ее щеки. – Ты поэтому такая злобная и упрямая?

Ахейя заскрежетала зубами и постаралась изобразить ледяной взгляд, хотя тело было охвачено пламенем.

Он даже не заметил этого.

– Как ты любишь, чтобы тебя трогали, маленькая богиня? – Губы Ариока находились у ее подбородка, большой палец массировал жилку на шее. – Ласково? Нежно?

Его хватка ослабла, прикосновение стало невесомым, он едва касался ее кожи. Она застонала, пальцы на мгновение застыли, и она потянулась к его руке. Ее тело двигалось независимо от ее воли. Ахейя забыла о ненависти, о смущении, она нуждалась в его прикосновении, жаждала его. Ариок поднял голову; на его губах играла извращенная улыбка.

– Нет, ты никогда не была ласковой и нежной, верно?

У Ахейи едва хватило сил помотать головой; одновременно она сунула внутрь себя два пальца, изогнула их и продолжала ласкать себя ладонью. Ариок тоже задышал чаще, она это чувствовала, и в его жестком голосе прозвучало нечто вроде одобрения.

– Скажи мне, чего ты хочешь, Рухи.

– Прикоснись ко мне, – прошептала она, и едва слышный голос в ее голове упрекнул ее за эти слова.

– Нет, – почти неохотно ответил он.

Его отказ причинил боль, и ей пришлось просунуть внутрь третий палец; ей было нужно большее, то, чего она сама не могла себе обеспечить.

– Я чувствую, как ты извиваешься у меня на коже, и я не уверен, что смогу это долго терпеть, твою мать. Кончи для меня.

– Я не собираюсь кончать для тебя, – простонала она, из последних сил выдавив эту ложь.

– Это тебя бесит? То, что ты кончишь, когда я прикажу? – прорычал Ариок, не обращая на ее слова внимания.

– Пошел ты в…

– Хм-м… может быть… если ты вежливо попросишь, – прохрипел он, массируя ее шею, сжимая ее немного сильнее. – И ты мне еще спасибо за это скажешь, Ахейя.

Он промурлыкал ее имя таким тоном… его голос был гнусным, развратным, словно грязная тайна, о которой не говорят на публике. И она сломалась. Ахейя изогнула спину, прижалась к нему, пальцы двигались все быстрее; она была так чертовски близка к наслаждению, но ей нужно было то, о чем она не могла его просить. Не собиралась его просить. Она тряхнула головой, потому что знала: если снова откроет рот, слова и голос выдадут ее.

Но демон, видимо, понял все без слов. Он снова стиснул ее горло.

– Кончи для меня.

– Черт, Ари…

Он сжал пальцы так сильно, что у Ахейи зашумело в ушах, перед глазами возникли огненные точки, и наконец это произошло. Как будто внутри у нее что-то лопнуло, и из трещины хлынула раскаленная огненная лава, заполнившая все тело. Словно гигантская волна обрушилась на нее и затопила с головой; воздуха не было, она задыхалась, и впервые с того момента, как она переступила границу этой страны, ей стало по-настоящему жарко.

– Боги, – прошептала Ахейя, откинувшись на черные шелковые простыни, взмокшие от пота. Ее влажные руки тряслись.

– Боги не имеют к этому никакого отношения, – произнес Ариок, разжав пальцы.

Ей показалось, что она слышит в его голосе возбуждение.

Ахейе чудилось, что стены комнаты наступают на нее, что они сдавят и удушат ее, если она пошевелится. Она убрала руку, спрятала ее в складках простыни и вдруг почувствовала боль в укушенной губе. Раньше она почему-то не обратила на это внимания, но сейчас боль ощущалась остро. Как и ущерб, нанесенный ее самолюбию. Реальность внезапно вернулась, и Ахейя поняла, что произошло. Снова стало холодно, на этот раз от дурного предчувствия. Она сдалась, выдала себя, опять, причем ему не понадобилось прикладывать особенных усилий. Вела себя так, словно он был стаканом воды, который она обнаружила после целого дня путешествия через пустыню. Только теперь ей казалось, что в этом стакане, который она жадно выпила одним глотком, была ядовитая морская вода, и возникло такое чувство, словно чья-то могучая рука придавила ее к кровати.

Проклятье.

Ахейя слышала, что он тоже дышит часто, хрипло. Ариок отодвинулся так, чтобы смотреть ей в глаза. Его взгляд был тяжелым и жарким – она не могла вынести его, поэтому уставилась на шелковую постель, которая сейчас казалась липкой и царапала кожу. Ариок потянулся к ней и взял ее руку, которую она спрятала среди простыней. Ахейя попыталась выдернуть ее, но не успела; он наклонился и сунул ее пальцы в рот. Она едва не поперхнулась, чувствуя, как его горячий, влажный язык скользит по пальцам, пробует ее на вкус, как его зубы задевают ее. Он продолжал смотреть ей прямо в глаза. Пока он облизывал пальцы, она не могла дышать, от этого прикосновения на нее накатила волна жара… В конце концов он отпустил ее, в последний раз коснувшись пальцев кончиком языка.

– Ты такая сладкая, Рухи. По крайней мере, одна часть твоего тела, – прошептал Ариок. Мышцы его челюсти слегка напряглись, потом он провел языком по нижней губе.

– Зачем ты сюда пришел? – спросила Ахейя дрожащим голосом. Тяжесть в груди не покидала ее, и боль в теле немного ослабела, но не ушла.

– Моя ошибка, – отрывисто ответил он и пожал плечами; эти слова не должны были задеть ее, но почему-то задели.

– Уходи, – ядовито бросила Ахейя, надеясь сбить с него эту спесь, найти трещину в его доспехах, хоть каким-то образом отомстить ему.

Ничего. Никаких трещин.

Только холодное безразличие.

– Все-таки ты упрямая. – Ариок улыбнулся одними губами и шагнул в тень.

Она осталась среди своей собственной тьмы, в комнате, где внезапно наступил зимний холод.

Глава 9. Ахейя

– Тс-с, милая. – Ее голос был теплым, как объятие. – Иди сюда.

Андромеда взяла руки дочери в свои и осторожно помассировала их, но это не помогло отогреть окоченевшие пальцы.

– Мне больно, мама, я не знаю, что делать.

По лицу Ахейи струились слезы, а белый мраморный пол был таким твердым. Она пыталась спрятаться под одеялами в самом темном углу своей комнаты, но укрыться от света было невозможно.

– Я знаю, дорогая моя, знаю. – Мать поднесла ее руки к губам, поцеловала костяшки пальцев. В ее темно-синих глазах была печаль.

– Он подслушал мои мысли. Он подслушал мои мысли, я не хотела, я не нарочно об этом подумала, я… я на секунду забыла, где я, – всхлипывала Ахейя, не сводя взгляда с багрового синяка на щеке матери, который уже начал заживать и пожелтел по краям. – Ты говорила мне, ты сказала, что надо быть настороже, когда я выхожу из дома, а я… я не смогла, так получилось. Мне так жаль, это я виновата, это я во всем виновата. Он снова изобьет тебя.

«Проклятье. Он должен избить меня вместо нее. Меня, а не ее».

– Нет. Послушай, – произнесла Андромеда, пододвигаясь ближе, обнимая тонкой рукой плечи дочери в попытке согреть своим телом ледяные пальцы Ахейи. – Ты ни в чем не виновата.

– Но он… он снова побьет тебя, и все из-за меня! – воскликнула Ахейя. Слезы капали на ее белое хлопчатобумажное платье. – Я вспоминала наш разговор, то, о чем мы говорили прошлой ночью, и он… он услышал.

– Взгляни на меня, пашди. – Андромеда приподняла подбородок Ахейи, вытерла слезы с ее ресниц. – Это… – Она взяла руку дочери и провела ее пальцами по своей щеке. – Это чепуха. Это я могу легко вытерпеть.

Ахейя отвела взгляд, чувствуя, как бьется какая-то жилка на изуродованной щеке. Словно само сердце Андромеды стучало у нее под пальцами.

– Но это… – продолжала мать, выпустив руку Ахейи и прикасаясь к ее лицу. – Я не могу вынести этот взгляд. Будь сильной ради меня. Это временно, ты же понимаешь? Все это временно.

Ахейя резко повернула голову и посмотрела на мать.

– Ничего подобного. Это наша жизнь.

– Андромеда! – Голос Офиона был хорошо слышен из коридора, потому что дверь комнаты Ахейи была сломана.

– Прячься, – быстро приказала мать, поднимаясь с кровати, но Ахейя уцепилась за ее рукав. Ее охватила паника, сердце чуть не остановилось.

– Нет! – вскрикнула она, расширенными от страха глазами глядя на мать.

– Ахейя, – едва слышно прошипела Андромеда, отрывая от своего локтя пальцы Ахейи. Она силой подняла дочь на ноги и толкнула ее к платяному шкафу с раззолоченными дверцами. – И сиди тихо, что бы ни услышала. Ты меня поняла?

Ахейя покачала головой. Ей трудно было дышать, пряди волос прилипли к влажной от пота шее.

– Нет. Нет. Мама, пожалуйста, не ходи к нему.

Ахейя вцепилась в дверцу шкафа, но мать оттолкнула ее; ей пришлось применить силу, и от напряжения она закашлялась. Ахейя споткнулась, выпустила ручку двери и повалилась на ворох белых платьев, которыми был забит шкаф. Зазвенели металлические вешалки.

– Прячься. Я приду за тобой, когда все кончится.

– Нет. – Ахейя хотела выбраться из шкафа, но Андромеда уже захлопнула дверь.

Нет.

Нет.

Нет.

Она нащупала золотую ручку, попыталась повернуть ее, но та не поддавалась, острый край больно врезался в ладонь.

– Прекрати. Ахейя, прекрати, – послышалось снаружи сдавленное шипение.

– Ты не должна решать за меня, – рыдала она. – Я не могу допустить, чтобы тебя покарали за то, что я сделала, прошу тебя.

«За то, что я подумала».

– Все будет хорошо. – Голос Андромеды дрогнул. – Только не вини себя ни в чем.

Ледяной кокон сковал Ахейю, и она непроизвольно стискивала ручку, будучи не в состоянии пошевелиться, пока не почувствовала, что золотые листья разрезали ей кожу.

– Нет, нет, нет, нет, – повторяла она без конца, тщетно пытаясь заставить себя повернуть ручку, выйти из шкафа. – Мама.

Она услышала с другой стороны двери какое-то царапанье, потом деревянная доска задрожала, раздался глухой удар.

– Мама, не надо. Пожалуйста, выпусти меня! – закричала Ахейя. У нее охрип голос, и она даже не знала, услышала ли ее Андромеда.

– Выпущу. Я выпущу тебя, пашди.

– Андромеда.

Голос Офиона звучал приглушенно, но этот звук пронзил Ахейю, словно удар ледяного копья, и где-то в животе возникла свинцовая тяжесть.

– Уже иду! – крикнула Андромеда, потом добавила, немного тише: – Это совсем ненадолго, дорогая моя.

Ахейя яростно мотала головой, пыталась усилием воли заставить руки двигаться; дверь гремела, но не поддавалась.

Потом она услышала удаляющиеся шаги, стук каблуков по мраморному полу, скрип двери.

Ахейя прикусила губу так сильно, что выступила кровь; в полной темноте она видела перед собой лицо матери, покрытое жуткими синяками. В ее жизни было так много синяков, так много переломов, так много крови.

Нет.

Нет.

Нет.

– Это я виновата. Это я виновата. Это я виновата.

Ахейя не могла ничего предпринять. Оставалось только стоять в шкафу, и она застыла неподвижно, словно ледяная статуя; сердце билось где-то в глотке, и его стук был единственным звуком в полной тишине… до того момента, пока она не услышала крики. Знакомые крики. Она уже не раз слышала их.

– Нет!

Ахейя села на кровати, обливаясь потом и дрожа от ужаса, и очутилась лицом к лицу с Люком, который стоял у изголовья, нахмурив лоб.

– Расслабься, принцесса, у меня нет склонности к некрофилии, – фыркнул он с недовольным видом, как будто она оскорбила его, и бросил ей какой-то кусок белой ткани.

Она рассмотрела тряпку, которая резко контрастировала с черными простынями.

– Пошли, – сказал он, пожимая плечами.

– Куда? – спросила Ахейя, постепенно приходя в себя. Кровь шумела в ушах.

Оказывается, ее лицо было залито слезами.

Вместо ответа Люк принялся расстегивать и застегивать маленькую пряжку на кожаном ремне, который удерживал на перевязи один из его черных кинжалов.

Ахейя не без труда подавила желание протянуть руку, схватить этот красивый кинжал и вонзить оборотню в плечо.

– Я вполне в состоянии одеться без посторонней помощи, – резко произнесла она, глядя на то, как Люк вытаскивает кинжал из футляра и играет с клинком.

Он проделывал это механически, бессознательно, словно это было самой естественной в мире вещью.

– Да, но ведь так будет неинтересно. – И он нагло оскалил зубы.

Эта ухмылочка раздражала, однако оборотень почему-то не казался Ахейе агрессивным.

Она нарочито шумно выдохнула через нос, ничего не ответила. Молчание затягивалось.

– Ладно, только давай по-быстрому. Я, блин, есть хочу. Ты дрыхла целый день, а я сегодня еще не обедал. – Люк в последний раз взглянул на нее, сощурив глаза, потом пересек спальню, вышел и закрыл за собой дверь.

– Шкота, – пробурчала Ахейя ему вслед – наверное, уже в двадцатый раз после того, как пересекла границу темного царства.

Против ожиданий, нефилимы не обращали внимания на оскорбление, а может быть, просто притворялись, что не понимают; но всякий раз, когда Ахейя его произносила, ей казалось, что к ее воображаемым доспехам добавляется еще одна пластина.

Она взяла себя в руки – точнее, попыталась – и отбросила в сторону шелковую простыню, которая вчера ночью облепила ее взмокшее тело.

«Твою мать, твою мать, чтоб ты провалился». Ахейя сжала голову руками. Босые ноги коснулись холодного, шероховатого пола. Она совершила непростительную глупость. Ей до сих пор казалось, что она чувствует руку Ариока у себя на горле, она еще слышала грязные слова, которые он нашептывал ей на ухо, ощущала кожей его горячее дыхание. Она сдалась практически не сопротивляясь, и ради чего? Ради того, чтобы испытать оргазм у него на глазах?

– Какого хрена ты творишь? – выругалась Ахейя, встала с постели и, сжимая в руке белую тряпку, направилась к окну. Ее шатало.

Выглянув в окно, Ахейя увидела прежнее черное небо и, поскольку еще не полностью проснулась, не сразу поняла, что наступил новый день. В груди чувствовалась та же пустота, нет, хуже – как будто там была какая-то рана, которая заживала очень, очень медленно. Чем дальше от нее находился Ариок, тем сильнее становилось напряжение во всем теле. Струна снова была натянута до предела. А чем ближе он находился, тем сильнее ей хотелось… хм-м…

Ахейя заскрежетала зубами.

«Сосредоточься».

Она взглянула на себя в зеркало и выронила тряпку – выражение лица, взгляд привели ее в ужас.

Это были ее глаза. Андромеды. Прошло столько лет, и все равно… Ахейя еще помнила их, это воспоминание жило в тенях, которые следовали за ней повсюду, и поэтому, глядя на себя в зеркало, она видела не свое отражение, а безжизненное лицо матери, залитое кровью. Ей всякий раз требовалось несколько мгновений на то, чтобы стряхнуть оцепенение и прогнать воспоминание, которое преследовало ее во время бессонных ночей. В конце концов ей это удалось. В зеркале отражалась всего лишь Ахейя; она стояла, вцепившись в край раковины, и глядела на себя так пристально, что заслезились глаза. В горле пересохло, и она с трудом сглотнула.

«Она умерла. Она умерла. Она умерла».

Ахейя вдруг заметила, что пальцы болят, разжала их, поднесла к груди на мгновение, пытаясь вернуться к реальности, собрать рассыпавшееся на кусочки разбитое сердце. Когда удалось немного успокоиться, она повернула кран и подставила руки под холодную воду. Вода почти сразу стала горячей. Ахейя ждала, пока не пошел пар, пока кожа не покраснела, потом плеснула себе в лицо, и это помогло прогнать остатки сна. Она снова посмотрела в зеркало, и ей показалось, что отражение осуждает ее; оно как будто выставило напоказ все ее недостатки и грехи и касалось их по очереди, словно струн музыкального инструмента.

И, пропади все пропадом, Ахейя не умела играть.

В груди снова заболело, когда она смотрела на тени, которые обезображивали ее лицо, воплощение света – на белые ресницы, впалые щеки, тонкую шею. Капли воды сверкали на черной рубашке, прикрывавшей мертвенно-бледную кожу. Ахейя была похожа на призрак и подумала, что, наверное, и является призраком – призраком женщины, которая когда-то была намного лучше, намного сильнее, женщины, у которой был дом, семья. Она медленно выдохнула, не обращая внимания на печальную мелодию, которую ее отражение начало наигрывать там, в зазеркалье, и попыталась привести в порядок спутанные белые волосы. Когда-то Ахейя носила короткую стрижку – до того дня, как Офион сказал, что она нравится ему с такой прической. После этого она поклялась больше никогда не стричь волосы.

Однако иногда неплохо было бы ходить с простой короткой стрижкой, подумала она. Например, в такой момент, как сейчас; масса волос была тяжелой, и обычно приходилось использовать несколько лент, чтобы поддерживать косы. Увы, сегодня Ахейя вынуждена была расправлять шелковистые белые волосы пальцами вместо щетки, потом собрала их на макушке. У нее не было ни лент, ни гребней, но волосы были достаточно длинными, и она смогла скрутить их в узел и завязать так, чтобы они не рассыпались – по крайней мере сразу. Разобравшись с волосами, она провела ладонью по шее, нащупала неровный пульс. Шея немного болела, и Ахейя поняла, что будет синяк.

«Да что с тобой такое?»

Воспоминания о прошлой ночи нахлынули так внезапно, что запылали щеки. Тогда она не могла контролировать себя, свои руки, дыхание, свое сердце – ничего. Даже до того, как появился Ариок и сжал ее горло своей могучей рукой, она думала о нем, видела его во сне. И ей это нравилось.

Она хотела этого. Хотела большего.

Ахейя испустила судорожный вздох и попыталась подумать о другом, о чем угодно, но только не об этом ледяном пламени, которое лизало ее кожу.

«Дело было не просто в его прикосновении, правда? – мурлыкало это существо в голове, напоминая о хриплом голосе Ариока и непристойных словах, после которых она забыла о стыде. – Его речи тебе тоже понравились, помнишь?»

Ахейя велела наглому голоску заткнуться, наклонилась, подняла с пола тряпку и расправила ее. Платье. Белое платье. Она не видела в этой стране ничего белого. Ни в шкафах, ни в коридорах, ни в одежде нефилимов.

Почему он дал ей белое платье? Может быть, он издевается? Может, это такая шутка? Неужели он собирается продемонстрировать ее своим подданным, словно ценный трофей?

«Ты здесь по своей воле», – напомнила себе Ахейя, и эти слова, которые она не желала слышать, заставили ее поморщиться.

«Тебе некуда больше идти. У тебя ничего нет. Никого нет».

Такова была ее реальность. Вечный холод, вечная зима. У нее было шесть дней. Шесть дней, дальше которых она не видела ничего…

«Обратно я не вернусь. И неважно, что значит „обратно“».

Слова произнес как будто кто-то чужой, не она сама, но, несмотря на это, услышав их, Ахейя почувствовала себя лучше. Сомнений не было. Эта страна, этот город – ее последняя остановка на пути к матери, которая ждет за чертой, отделяющей жизнь от смерти. Потому что в этой жизни ей нечего больше искать, не к чему стремиться, некуда идти, для нее здесь ничего нет. Ахейя не собиралась позволять митрам снова прикоснуться к себе, снова контролировать себя; она не желала быть средством достижения каких-то политических целей для этих тварей, жаждавших власти. Она поклялась себе в этом. Пусть они все провалятся в хел и вечно горят там.

«Нет».

Офион отнял у нее мать, детство, жалкое подобие счастливой жизни, которую она сумела создать для себя. Он больше не притронется к ней и пальцем. Эта мысль принесла покой, которого она давно не испытывала.

Шесть дней.

Ахейя скинула с себя черную рубаху, надела платье. Оно пахло чистотой и свежестью, как будто было недавно выстирано. Платье было облегающим, но не доставляло неудобства; оно было сшито из какой-то очень легкой материи, напоминавшей шелк, мягкой, приятной к телу. Покрой был простым – бретельки, подол выше колена. Совсем не то, чего она ожидала. Не было ни ремней, ни металлических заклепок, ни откровенных вырезов. Это было просто… платье.

Она медленно выдохнула, пытаясь успокоиться, справиться с дрожью в руках. «Борите наре канете». «Ты сможешь это сделать».

Ахейе показалось, что отражение смотрит на нее не слишком уверенно. Но она развернулась, вышла из комнаты и увидела в коридоре оборотня.

Люк стоял, прислонившись к стене напротив двери и скрестив руки на груди. Он недовольно хмурился. Видимо, такое выражение лица было типично для всех нефилимов – по крайней мере для тех, кого ей до сих пор приходилось встречать. Когда Ахейя закрыла за собой дверь, он быстро оглядел ее и кивнул в сторону выхода. В темных глазах на миг появился какой-то странный блеск.

Они некоторое время шли молча, и единственным звуком в длинном коридоре был шорох его подошв и ее босых ног по каменному полу.

– Неплохо бы улыбнуться, – внезапно произнес Люк с задумчивым видом.

– Я не улыбаюсь, – отрезала Ахейя.

Неприятное чувство, смесь отвращения и возмущения, охватило ее. Она ненавидела, когда другие указывали ей, что делать, особенно мужчины. Ахейя просто терпеть этого не могла, и если бы сейчас ее могущество было при ней, она сбила бы этого ублюдка с ног, чтобы он шлепнулся на задницу. Но вместо света пришлось довольствоваться в качестве оружия язвительными словами и прятать свои чувства поглубже.

– Разве тебе не следует сейчас веселиться, сиять и быть счастливой? – поддел ее Люк.

– Только в хорошей компании, – бросила Ахейя, когда они завернули за угол.

Перед ними простирался очередной коридор; насколько она помнила, в конце этого коридора находилось фойе.

– Злобная малявка, – буркнул оборотень. – Ты же хочешь быть здесь.

– Я не хочу быть здесь, – возразила она, и это было ложью лишь наполовину.

Ей необходимо было остаться здесь.

– Конечно, – ответил Люк и продолжил болтать с таким видом, словно ничего не произошло: – Ненавижу это крыло. – Он говорил, казалось, скорее себе, чем Ахейе. – Не могу понять, почему он тебя сюда поместил. Он никогда никого сюда не селит.

– Почему? – спросила она, но демон снова не обратил на нее внимания и принялся облизывать серебряное колечко в губе.

В прошлый раз этого украшения не было.

– Куда мы идем, на завтрак или на обед? – снова спросила Ахейя, когда они подошли к дверям фойе.

– Сейчас примерно середина дня. Не знаю, как называется этот прием пищи в твоем мире, – ответил Люк, глядя прямо перед собой.

«Меньше шести дней».

Они шли в молчании еще какое-то время, и наконец вдалеке послышались голоса, а потом коридор привел их в зал, отделанный отполированным до блеска мрамором с золотыми прожилками. Он был огромным, с четырех сторон находились выходы в другие помещения, а между ними – лестницы, ведущие на второй этаж. Ахейя не ожидала услышать смех и оживленную болтовню. Крики – может быть, но не смех.

Люк провел ее через зал к какой-то арке, за которой располагался просторный… атриум?

Остановившись на пороге, Ахейя даже рот приоткрыла от изумления. Она очутилась в огромном помещении с высокими окнами и стеклянным потолком, сквозь который были видны звезды и галактики. Горизонта не было, только небо, и это напомнило ей о ночах, когда она лежала на остывающем песке посреди пустыни, глядя на созвездия и размышляя о том, слышат ли Боги ее молитвы.

Стены были увиты ароматными черными цветами – Ахейя их узнала, цветок назывался «аклис». Эти лианы были повсюду, буквально каждый дюйм стен между окнами был покрыт ими, не считая сплошной каменной стены справа от двери. Впечатление было такое, будто атриум был пристроен прямо к горе. Грубый необработанный камень составлял неожиданный контраст с нежными, изящными цветами и панорамными окнами. Взгляд Ахейи задержался на стене, и она заметила струйки воды, стекавшие по трещинам и углублениям. Вода собиралась в большие золотые чаши, установленные на черном мраморном полу. У подножия этого искусственного водопада, на краю золотых чаш, сидели нефилимы; они оживленно болтали, некоторые держали в руках книги, некоторые – кубки, а кое-кто бросал в «бассейны» серебряные монеты.