Читать онлайн Пустыня и Византия бесплатно

Пустыня и Византия

Между нашими мирами лежала пустыня, пропитанная кровью и пророчествами, и мы оба считали, что Бог на нашей стороне.

Меня зовут Адриана. Я дочь императора Льва, принцесса Византии. Всю свою жизнь я прожила в каменной крепости, где пахло дымом, конями и страхом, где стены были такими толстыми, что даже ветер не мог пробиться сквозь них.

Но в тот день Бог – или судьба, или просто жестокая случайность – свел наши миры в одной точке.

В пыльном дворе отцовской крепости.

Где он стоял среди своих воинов, но казался отделенным от них.

Часть первая.

Он стоял среди своих воинов, но казался отделенным от них. Высокий, будто выкованный из упругой стали – так мне думалось в тот миг. Его борода, густая и темная, была аккуратно подстрижена, оттеняя резкую линию скул. Это была не борода фанатика или дикаря, а борода царя, философа, человека, знающего себе цену.

И взгляд…

Его глаза цвета темного меда обводили двор, оценивая и запоминая. Он повернул голову, взгляд скользнул по стражам у стен – и нашел меня. И замер.

В них не было привычной мне вражды, грубого любопытства или жадности. В них была вселенная тихой, непонятной грусти и такая пронзительная внимательность, будто он читал не книгу, а душу.

И в тот миг под этим взглядом, в котором угадывалась вся бездна разделявших нас пустынь, у меня в груди сердце не просто ёкнуло – оно остановилось. А потом забилось с такой силой, что я чувствовала его стук в висках.

Это был не страх.

Это было узнавание. Странное, невозможное, предательское.

Я стояла, вцепившись пальцами в прохладный камень подоконника, и понимала: пустыня пришла ко мне. И у нее человеческое лицо.

Мой отец, император, говорил мне, что они не люди, а дьяволы, пришедшие из песков. Что в их жилах течет огонь, а в сердцах – жажда разрушений. Я смотрела на этого «дьявола» и видела в его глазах усталость. Не физическую, а ту, что поселяется в душе после долгого пути. Он тоже будто что-то искал. Не только победу.

Глава 2. Переговоры

Переговоры в главном зале были делом мужчин и оружия. Я наблюдала из галереи, из-за скрытой решетки. И только он – Саджар ибн – казалось, слушал не ушами, а той же тишиной внутри себя. Его ответы были краткими и точными.

Когда свита отца удалилась на совет, а его воинов повели в боковые покои, он по какой-то прихоти заблудился в лабиринте дворцовых переходов.

Я нашла его в самом сердце моего убежища – в маленьком внутреннем саду, где стояли горшки с моими травами. Он стоял, повернувшись спиной, и рассматривал серебристые листья полыни, осторожно зажав их между пальцев. Он не услышал моих шагов – или сделал вид.

– Это горькая полынь, – сказала я, и голос мой прозвучал громче, чем я хотела. – Она лечит лихорадку и прогоняет злых духов.

Он медленно обернулся. В узком пространстве моего сада он казался еще больше.

– А от злых духов из плоти и крови? – спросил он.

Его медовые глаза изучали меня – уже без грусти, с сосредоточенным интересом.

– Поможет?

– Для духов из плоти и крови есть другие травы, – ответила я, чувствуя, как горит щека под его взглядом. – Но их применение – это уже не медицина, а искусство войны. Твое искусство.

Уголок его рта дрогнул. Это была не улыбка – признание.

– Меня растили разбираться в сталях и в тактике, – сказал он тихо, подходя ближе.

От него пахло чем-то чужим – ветром, далью, свободой.

– Меня не учили разбираться в… этом, – он кивком указал на мои баночки с травами.

– А тебя учили смотреть так, как ты смотрел на меня со двора? – вырвалось у меня.

Он замер.

– Меня учили видеть поле боя. Видеть противника, видеть страх в его глазах за милю. – Он сделал шаг и подошел совсем близко – так, что я чувствовала его дыхание. – Но тебя… тебя я увидел не как противника. Я увидел тишину посреди этого ада. Я увидел оазис.

Это было безумием. Предательством. Его слова были отравленным медом, и я жаждала их больше, чем воздуха. Он был враг. Он был пустыней, пришедшей стереть мой мир в пыль.

– Ты пришел забрать наши земли, – прошептала я.

– Я пришел. А сейчас я заблудился. И нашел сад. И девушку, которая знает язык растений и смотрит на меня не как на дьявола.

Он протянул руку, словно приглашая. Между его пальцев все еще была веточка полыни.

– Меня зовут Саджар.

– Адриана. Дочь императора Льва.

Он кивнул, будто уже знал. Его взгляд упал на звездный чертеж, разложенный на камне.

– Ты веришь, что судьба написана в звездах? Или в травах?

– Я верю, что в травах – исцеление, – сказала я. – А в звездах только вопросы. Как и во всем.

– У нас в пустыне говорят, что судьба пишется Аллахом. – Он положил веточку полыни на мой чертеж.

Стук шагов в коридоре заставил нас вздрогнуть. Стена тишины рухнула. Он отступил, и в его глазах вновь появилась привычная твердость. Но теперь я знала, что скрывается под ней.

– Они ищут меня, – сказал он.

– Знаешь дорогу? – спросила я, и мое сердце бешено протестовало против этого вопроса. Оно хотело, чтобы он остался. Чтобы заблудился навсегда.

Он посмотрел на дверь, потом снова на меня.

– Нет, – честно ответил он.

Но шаги приближались. Реальность – жестокая и неизбежная – врывалась в наш хрупкий оазис.

Я шагнула к двери, ведущей в другой коридор.

– Сюда. Быстро.

Он скользнул за мной, и мы побежали по узкому переходу, где когда-то, маленькой девочкой, я пряталась от нянек. Я знала каждый поворот, каждую нишу. Мы вынырнули у лестницы, ведущей к заднему двору, где ждали его воины.

– Здесь, – выдохнула я. – Дальше сам.

Он повернулся ко мне. В темноте его глаза казались черными, но я знала этот цвет. Темный мед. Пустыня.

– Адриана.. – тихо произнес он – и исчез в полумраке.

Я стояла, прижимая руку к груди, и чувствовала, как бьется сердце. Пустыня не просто пришла – она поселилась у меня в сердце. И у этой пустыни было имя. Саджар.

Глава 3. Капитуляция

Капитуляция отца была тихой и горькой, как полынь. Он не сломал меч об колено – он просто опустил его, глядя в глаза Саджару, который стоял теперь не в пыльном дворе, а в тронном зале. Молчаливый и непреклонный.

– Жизни за жизни, – сказал мой отец, император Лев. – Ты получишь ключи от крепости, а мои люди уйдут живыми.

Саджар кивнул. Один раз.

И наш мир перевернулся.

Я стояла тихо, вцепившись в холодный мрамор у стены, наблюдала, как мой отец, великий император, протягивает врагу связку ключей – тех самых, что висели у его пояса всю мою жизнь. Саджар принял их, не глядя на отца. Его взгляд нашел меня. Всего на миг. Но в этом миге была та же тишина, что и в саду.

И тут я заметила.

Отец, опуская руку, едва заметно коснулся пальцами своего пояса. Там, под плащом, всегда был скрыт маленький кинжал. Этого кинжала на поясе не было. И взгляд отца, обращенный к Саджару, был взглядом не побежденного, а хищника, который затаился в засаде и считает секунды до прыжка.

Меня пронзило холодом. Он что-то задумал.

Когда мы покидали крепость, его спина была прямой, но я знала эту походку – так он ходил перед битвой. Мы вышли во двор, где уже строились остатки нашего войска. Людей было мало – не больше трех сотен.

– Отец, – начала я, когда мы сели на коней. – Что происходит?

Он обернулся ко мне. В его глазах, обычно холодных и непроницаемых, сейчас горел тот самый огонь, что я видела в детстве, когда он лично вел войска на подавление мятежа и вернулся с щитом, забрызганным кровью предателей.

– Мы уходим, дочь. И чем быстрее, тем лучше.

– Но куда?

– В Фессалоники. К моему брату. Это ненадолго.

Я не стала расспрашивать. Не здесь, не сейчас, среди чужих ушей и пыльных стен, которые уже не наши. Но я знала. Я чувствовала каждой клеткой своего тела, каждой каплей крови – это не конец. Это только начало. И мой отец не тот человек, который прощает унижение.

Мы выехали за ворота, и я позволила себе один-единственный взгляд назад. На крепостной стене, высоко-высоко, стояла фигура. Саджар смотрел нам вслед. Я чувствовала его взгляд.

Глава 4. Фессалоники

Фессалоники встретили нас сыростью и запахом моря. Дворец дяди был меньше нашего, но суета в нем кипела чужая, равнодушная. Меня поселили в башне, выходящей окнами на залив, и первые три дня я просто смотрела на воду, пытаясь успокоить мысли.

Но они не успокаивались.

Отец почти не появлялся. Он запирался с дядей в дальних покоях. Я пыталась подслушивать, но стража у дверей была непробиваемой.

Он готовил удар. Но какой? И когда?

Я не спала ночами. Я закрывала глаза и видела его лицо – Саджара. Как он стоит в моем саду, сжимая в пальцах веточку полыни. Как смотрит на меня… Как провожает взглядом…

И каждый раз, когда перед глазами вставала эта картина, внутри разливался жар.

Он не выходил у меня из головы. Ночь за ночью я просыпалась от жара, струившегося по жилам. Это было безумием. Болезнью. Предательством собственной крови. Но пустыня звала тихим, настойчивым голосом, и мое тело отзывалось на этот зов диким трепетом.

В моих ночных видениях он не был завоевателем. Он был тем, кто нашел меня в саду, кто говорил о тишине и оазисе. Тем, чьи глаза цвета темного меда смотрели на меня так, будто я была единственным источником воды посреди бескрайней пустыни.

И я ненавидела себя за то, что хочу, чтобы эти видения стали реальностью. Чтобы его руки, такие сильные и в то же время бережные, сомкнулись на моей талии.

Я с силой зажмуривалась и шептала молитвы, пытаясь выжечь этот образ из сознания. Но он возвращался снова и снова.

Прошло три недели.

Три недели ожидания, шепотов за дверями, взглядов отца, которые становились все темнее и непроницаемее.

Глава 5. Северная западня

В это время, как я узнала позже, далеко на севере разворачивалась другая драма.

Оставив крепость, Саджар после нашего отъезда двинулся дальше на север.

Там, в горах, где византийские земли граничили с дикими племенами, его ждали. Его собственные люди – те, кому он доверял, с кем делил хлеб и воду в пустыне – расставили ему ловушку.

До меня доходили только обрывки, слухи, которые шептали воины в коридорах дворца дяди. Говорили, что он получил весть о попавшем в беду отряде. Предательство, которое пахло золотом и обещаниями моего отца.

Саджар ибн, победитель, завоеватель крепости, пошел выручать своих. И попал в засаду.

Был ранен. Окружен. Предан теми, кого считал братьями. Схвачен и связан, как дикий зверь.

Его привезли обратно в нашу крепость уже не как победителя, входящего в захваченный город. Его привезли как пленника. Как разменную монету в новой, жестокой игре моего отца.

Я ничего этого не знала.

Я только чувствовала: что-то не так. Воздух стал тяжелее. Даже море пахло иначе – не свободой, а кровью.

И вот однажды утром отец вошел ко мне без стука. Глаза его горели тем самым огнем, который я видела в детстве – перед победами, перед великими свершениями.

– Собирайся, дочь. Мы возвращаемся.

– Возвращаемся? – я вскочила с постели. – Отец, что случилось?

– То, что должно было случиться. – Он усмехнулся уголком рта, и в этой усмешке было столько торжества, что у меня похолодело внутри. – Мы едем домой. Наш план сработал.

– Какой план? – выдохнула я, хотя уже знала ответ. Знала, но не смела признаться себе.

– Тот самый. – Он подошел ближе и взял меня за подбородок, заставляя смотреть в глаза. – Пустынный шакал попал в капкан, дочь. Его привезли в нашу крепость сегодня на рассвете. Связанного, как барана.

Мир покачнулся.

Я вцепилась в руку отца, чтобы не упасть, и, кажется, он принял это за радость. За ликование. За то, что его дочь разделяет его победу.

– Когда? – спросила я. – Как?

– Его же люди продали его, – отец рассмеялся – страшным смехом. – За золото, за земли, за обещания. Один из них, кажется, его брат. Представляешь? Брат продал брата. Такова цена власти, Адриана. Запомни это.

Я запомнила. Запомнила на всю жизнь.

Глава 6. Возвращение

Дорога назад была быстрой и молчаливой. Отряд отца, теперь уже в несколько сотен хорошо вооруженных всадников, двигался четко, как по струне. В воздухе пахло победой. Но я не чувствовала радости. Только тяжесть в груди и странное, тоскливое предчувствие.

Я пыталась молиться. Пыталась думать об отце, об империи, о долге. Но перед глазами стояло только одно: его лицо. Саджар.

И еще одна мысль, страшная, предательская, но неотвязная: он здесь. Он близко. Я снова увижу его.

На горизонте показались знакомые стены. Ворота были открыты. Над башнями – наши флаги, снова наши. Во дворе суетились наши люди, в нашей одежде, с нашим оружием.

Все было нашим.

Кроме моего сердца.

И тогда я увидела его.

Сквозь толпу, сквозь коней и телеги, сквозь пыль и крики – я видела только его. Саджара вели стражники. Его руки были связаны за спиной грубой веревкой, оставляя кровавые следы. Голова гордо поднята, но на лице… на лице не было страха. Только та же усталость, что я увидела в первый день.

Он был в разорванной рубашке, запачканной кровью. На скуле – огромный кровоподтек, одна бровь рассечена так, что кровь засохла коркой на веке. Он шел, спотыкаясь о камни, но его глаза – цвета темного меда, те самые глаза, которые снились мне каждую ночь, – не отрывались от меня.

Наши взгляды встретились.

И в этот миг мир вокруг исчез.

Я перестала слышать топот копыт, крики людей. Я видела только его. Только эти глаза, в которых не было мольбы, не было ненависти, не было страха. Только тишина. Та самая тишина, что была между нами в саду. Только теперь в ней прибавилось что-то новое. Вопрос? Прощание? Или обещание?

Он чуть заметно покачал головой. Один раз. Словно говорил: «Не смотри на меня так. Не выдавай себя».

Но я не могла отвернуться.

Мир вокруг исчез. Я слышала только стук собственного сердца – бешеный, громкий, предательский, готовый вырваться из груди.

Отец, гарцующий рядом на коне, перехватил мой взгляд и удовлетворенно кивнул, принимая мой ужас за радость, мое смятение – за торжество.

Он не знал. Ничего не знал.

А я смотрела, как Саджара уводят в подземелья, в темницу, и чувствовала, как пустыня внутри меня превращается в бурю.

В ней смешалось все: и жгучая, невозможная нежность, от которой сводило скулы; и ужас от того, что с ним сделают – я знала методы отца; и стыд за свою кровь, за то, что я дочь человека, который так поступил; и понимание, что эта история только начинается.

Я слезла с коня на дрожащих ногах, чуть не упав, и медленно пошла к замку. Мимо суетящихся людей, мимо радостных лиц, мимо всего этого мира, который радовался, не понимая, что сейчас, в эту самую минуту, в темнице под нашими ногами начинается нечто, что перевернет судьбы империй.

Глава 7. Ожидание

Я ждала три дня.

Три дня, пока отец совещался с военачальниками в большом зале. Три дня, пока слуги мыли полы после пира в честь возвращения.

Я изучила распорядок стражи лучше. Знала, когда Фока заступает на пост – после вечерни, когда его сменяет молодой Никон – перед рассветом. Знала, что Фока любит выпить, а Никон – поспать. Знала, что в коридоре, ведущем к темнице, три факела, и средний всегда гаснет к полуночи, потому что смола там плохая, а слуги ленятся менять.

Я готовилась.

В моей лаборатории – маленькой комнатке рядом с садом, где сохли пучки мяты, шалфея, зверобоя и полыни, где стояли банки с мазями и настойками, где пахло так густо, что кружилась голова – я собрала все, что могло пригодиться.

Глиняная банка с мазью из окопника, тысячелистника и ладана. Ладан я освятила сама в храме в Фессалониках, когда мы были там. Стояла на коленях перед иконой и шептала молитву, а сама думала о нем. Грех. Еще один грех в копилку, которая и без того уже переполнена.

Фляга с настоем ивы и мелиссы – чтобы сбить жар.

Чистое полотно – разорвать на бинты. Ножницы. Игла с ниткой, на всякий случай – если раны глубже, чем кажутся. Маленький пузырек с маковым молочком – для боли, если совсем невмоготу. И еще один – с настойкой валерианы, для себя. Чтобы руки не дрожали.

Все это я сложила в сумку, которую сшила сама – серая, незаметная, чтобы сливалась с камнем в темноте.

Я выбрала ночь.

Глава 8. В темницу

Отец ужинал с военачальниками в большом зале. Я слышала их голоса даже через три перехода – гулкие, пьяные, победные. Они пили за возвращение, за уничтожение врага, за Никифора, который скоро станет моим мужем и объединит войска. При каждом упоминании этого имени меня передергивало.

Я поднялась к себе, сделала вид, что ложусь.

Я лежала в темноте. Ожидая момента. Когда шаги в коридоре стихли, когда замок погрузился в ту тяжелую, тягучую тишину, что бывает только глубокой ночью, я встала.

Платье я приготовила заранее – темно-синее, почти черное, с длинными рукавами и глухим воротом. Волосы стянула лентой, чтобы не болтались. На ноги – мягкие кожаные туфли без каблуков, в которых можно ступать бесшумно, как кошка.

Сумку – под плащ, прижать к телу, чтобы не болталась.

«Прости меня, Господи, если сможешь», – думала я. – «Я иду к врагу. Я иду к неверному. Я иду туда, куда мне идти нельзя».

Но я шла.

Дверь открылась без скрипа – я еще днем смазала петли маслом. Коридор был пуст.

Я скользнула вдоль стены, прижимаясь к теням, вниз по лестнице. Мимо покоев отца – оттуда доносился храп, густой и тяжелый.

Еще одна лестница. Я знала каждый камень – в детстве я играла здесь, пряталась от нянек, представляя, что спасаюсь от врагов.

Теперь я действительно спасалась. Только непонятно было – от кого и к кому.

Внизу, у входа в подземелье, горел факел. И стоял Фока.

Я замерла за поворотом, прижимаясь спиной к холодному камню. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно во всей крепости.

Фока был стар, но не глуп. Служил отцу еще с молодости, видел всякое. Его просто так не проведешь.

Я шагнула вперед.

Фока вздрогнул, когда я появилась из темноты – бесшумно, как призрак. Рука его дернулась к мечу, но он узнал меня и замер с открытым ртом.

– Ваше высочество? – удивился он. – Вы чего здесь? Ночь на дворе…

Я подошла ближе. Факел освещал его лицо – морщинистое, с седой щетиной.

– Мне нужно вниз, Фока, – сказала я тихо, но твердо.

Он вытаращился на меня, не веря своим ушам.

– Вниз? В темницу? Ваше высочество, да вы с ума сошли? Там же…

– Я знаю, кто там. – Я перебила его, не давая договорить. – Мне нужно к пленнику.

Фока перекрестился дрожащей рукой.

– Господи Иисусе… Ваше высочество, да что вы… Нельзя вам туда. Император узнает – мне головы не сносить. Да и вам… Не по чину это.

Я протянула руку и разжала пальцы. Золото блеснуло в свете факела.

Фока уставился на него, как кролик на удава.

– Это чистое золото, если ты пропустишь меня и будешь молчать.

Он сглотнул. Кадык дернулся на его морщинистой шее.

– Ваше высочество, я не могу… Император…

– Император узнает, если ты проболтаешься, – отрезала я. – А если будешь молчать – никто не узнает.

Я видела, как борются в нем страх и жадность.

– А если… если кто увидит?

– Никто не увидит. Я знаю все ходы. Я приду и уйду незаметно. Только молчи.

Фока еще раз сглотнул, оглянулся по сторонам, будто ища поддержки у пустого коридора, потом протянул руку и взял золото.

– Иди уж, ваше высочество, – буркнул Фока, пряча золото за пазуху. – Только ежели что – я ничего не видел. Меня тут не было. Спал я.

– Спал и видел сны, – подтвердила я.

Он кивнул и отвернулся, делая вид, что рассматривает факел.

Я шагнула в темноту.

Глава 9. Встреча

Лестница вниз была старой, каменные ступени стерлись за столетия так, что стали скользкими. Я ступала осторожно, держась рукой за стену, чувствуя под пальцами холодный, влажный камень. Плесень. Сырость.

Факелы горели через один. Между ними – провалы тьмы, и я шла почти на ощупь, считая ступени.

Я сжала сумку крепче. Под пальцами – глиняные банки с мазями, фляга, бинты. Мое оружие. Мои инструменты. То, с чем я могу ему помочь.

Наконец лестница кончилась. Я оказалась в узком коридоре.

Я шла медленно.

Факел горел только один – в самом начале. Дальше была тьма, густая, как смола. Я выставила руку вперед, чтобы не удариться о стену, и пошла на ощупь, считая шаги.

Пальцы наткнулись на дерево. Дверь. Я дернула засов. Металл заскрежетал так громко, что, казалось, этот звук разбудит всю крепость.

Я замерла, прислушиваясь.

Тишина. Только капает вода где-то в глубине да шуршат крысы.

Я толкнула дверь. Она открылась с протяжным скрипом.

Я замерла на пороге, вглядываясь в темноту.

И тогда я услышала его дыхание.

Ритмичное, тяжелое, живое. Оно шло из глубины камеры, и этот звук – просто звук дыхания – заставил мое сердце остановиться, а потом забиться с такой силой, что, казалось, оно проломит ребра.

– Саджар? – позвала я шепотом.

Дыхание прервалось на миг. Потом стало чаще.

– Адриана? – его голос – хриплый, усталый, но такой родной, что у меня подкосились колени. – Ты… ты пришла?

Я шагнула вперед, в темноту, навстречу этому голосу.

– Я пришла, – сказала я, и голос мой дрогнул. – Я здесь.

Я сделала еще шаг, и мои глаза начали привыкать к полумраку.

Он сидел на каменной скамье, скованный цепью на запястье, прикованный к стене. В разорванной, запачканной кровью рубашке, которая когда-то была белой. Теперь она висела лохмотьями, открывая полосы мышц на груди – там, где рубашка прилипла к телу, проступили темные пятна крови. Его тело говорило о другой силе – силе выносливости, умении терпеть, переносить боль молча. На скуле расцветал чудовищный кровоподтек.

Но глаза…

Его глаза цвета темного меда горели в полумраке тем же огнем. Они поднялись на меня, когда скрипнула дверь, и в них не было ни тени удивления. Как будто он ждал. Как будто знал, что я приду.

– Принцесса. – Его голос был хриплым от жажды и боли, но в нем все еще звучала та глубокая, бархатная нота, от которой у меня подкашивались колени. – Как ваш сад?

– Как так?! – выпалила я вместо ответа, опускаясь рядом на колени прямо в грязь. – Как они посмели? Как ты позволил?

Я открыла банку с целебной мазью.

Он усмехнулся, и это движение растянуло рану на его губе. Тонкая струйка свежей крови выступила на рассеченной коже.

– Меня растили для войны, Адриана. А на войне есть кодекс. Я пошел выручать своих людей. – Он помолчал, и в его глазах мелькнуло что-то темное, горькое. – А они оказались не моими. Какая ирония, неправда ли?

Я замерла с банкой в руках, прижимая пальцы к его щеке, чтобы осмотреть рану. Под моими пальцами его кожа горела жаром – начиналась лихорадка.

– Предали? – тихо спросила я, хотя ответ уже читала в его лице, в этих горьких складках у рта.

– Продали, – поправил он. – За золото. За обещания твоего отца. За земли, которые он им посулил, если они приведут меня сюда связанным. Мой двоюродный брат. Тот, с кем мы в детстве ловили ящериц в пустыне и делили последний глоток воды.

У меня перехватило дыхание. Мой отец. Человек, который учил меня молитвам перед иконами, который целовал крест каждое воскресенье, который говорил, что честь дороже жизни. Он купил его людей. Он купил его кровь.

– Я не знала, – прошептала я, и это была правда. Но в то же время какая-то часть меня всегда знала, на что способен отец. Знала и закрывала глаза. До этого момента.

– Конечно, не знала, – Саджар покачал головой, и от этого движения рана на брови снова начала кровоточить. – Ты здесь ни при чем. Не бери этот грех на себя.

Он посмотрел на маленький крестик, висевший у меня на шее поверх платья. Я машинально прикрыла его рукой – жест, которого сама не поняла.

Я обмакнула пальцы в мазь – густую, пахнущую травами, ту, что готовила сама в своем саду под утреннюю молитву, собирая травы на растущую луну, как учила меня мать, – и осторожно коснулась его скулы.

Он вздрогнул, но не от боли. От неожиданности прикосновения.

Я втирала мазь медленно, чувствуя под пальцами жар его кожи, жесткость небритой щетины. Он закрыл глаза, и в свете факела я видела, как дрожат его ресницы – длинные, темные, непривычные для мужчины. Для воина. Для завоевателя.

– Это окопник, – шептала я, сама не зная, зачем говорю. Может, чтобы успокоить его. Может, чтобы успокоить себя. – Он заживляет раны. И тысячелистник – останавливает кровь. И ладан – чтобы рана не загноилась, чтобы злые духи не вошли в тело через открытую кровь. Я освятила его в храме.

Он молчал, позволяя мне делать свое дело.

– Ты веришь, что твой освященный ладан поможет мне, неверному? – спросил он, не открывая глаз.

– Я верю, что Бог один, – ответила я, и это признание вырвалось из меня помимо воли. Я никогда не говорила этого вслух. Никому. – Просто мы называем Его по-разному. И пути к Нему у нас разные.

Он открыл глаза.

– Твоя вера сильнее, чем ты думаешь, Адриана. Если ты готова лечить врага освященным ладаном и говорить такие слова.

– Ты не враг, – выдохнула я, и это было страшное признание. Самое страшное из всех, что я делала.

– Нет? – в его голосе появилась горькая усмешка. – А кто же я?

Я не ответила. Я просто продолжала втирать мазь, переходя от скулы к рассеченной брови, к губе, к подбородку. Мои пальцы дрожали, но не от страха. От близости. От его запаха, который пробивался даже сквозь вонь темницы – пот, кровь, железо и что-то неуловимо чужое, пустынное, свободное. Запах ветра и песка. Запах мира, которого я никогда не видела.

– Я принесла еще кое-что, – сказала я, когда закончила с лицом. Достала из-под плаща флягу. – Настой ивы и мелиссы. От боли и жара.

Он взял флягу, и его пальцы снова коснулись моих. Даже это простое прикосновение отозвалось во мне дрожью, которая побежала по руке вниз, к груди, к животу, заставляя сжиматься мышцы в самом низу.

Он пил медленно, не отрывая от меня взгляда. Я смотрела, как двигается его кадык, как блестят его губы, влажные от напитка, и чувствовала, что краснею. Хорошо, что в темнице полумрак – он не видит этого позора.

– Спасибо, – сказал он, возвращая флягу. – Ты добра ко мне, принцесса. Слишком добра.

– Я не добрая, – ответила я, пряча флягу в сумку и доставая бинты. – Я просто… не могу иначе.

Я разорвала чистое полотно на длинные полосы и начала перевязывать его запястье – там, где цепь стерла кожу до мяса. Рана была глубокой, с синими разводами воспаления вокруг.

– А меня растили для союза, Саджар, – сказала я тихо, продолжая обрабатывать раны. Говорить было легче, чем молчать в этой душной, тяжелой тишине. – Мой отец хочет выдать меня замуж за Никифора. Чтобы объединить войска и отбить утраченное.

Он замер. Под моими пальцами напряглись мышцы его плеча так, что, казалось, камень под ним треснул.

– Когда? – спросил он.

– Через месяц. Может, раньше. Отец ждет только окончательного ответа от Никифора. Но тот уже собирает войска.

– Никифор, – повторил Саджар, и в его голосе появилась сталь, которой не было минуту назад. – Я слышал о нем. Говорят, он вырезал целое село в Болгарии. Мужчин, женщин, детей. Всех, кто не принял его власть.

– Он воин, – прошептала я, чувствуя, как внутри все холодеет. Я слышала эти слухи. Я гнала их от себя, не хотела верить.

– Он зверь, – поправил Саджар жестко. – И ты это знаешь. Это не воин, это мясник.

Я подняла на него глаза. В них стояли слезы, которые я больше не могла сдерживать.

– Я знаю. Но что я могу сделать? Я – женщина. Моя судьба – быть отданной. Моя воля ничего не значит. Меня растили для этого – для союза, для переговоров, для того, чтобы лечь под нужного мужчину и родить нужных наследников.

Он замолчал. В его глазах мелькнуло что-то, от чего у меня сердце остановилось, а потом забилось с утроенной силой. Отчаяние. Чистое, незамутненное отчаяние человека, который не может защитить ту, кого…

Я не смела додумать эту мысль. Не смела назвать это слово даже в мыслях.

– А ты… – его голос стал тише, интимнее, заполнил все пространство темницы. – Ты хочешь быть отданной зверю?

От этих слов по моей коже побежали мурашки. Настоящие, живые, от которых волоски на руках встали дыбом. Я покачала головой, не в силах вымолвить слово. Мое молчание было ответом громче всяких клятв.

Он медленно поднял незакованную руку.

Коснулся кончиками пальцев моей щеки.

Прикосновение было шершавым – кожа огрубела от меча, от песка пустыни, от веревок, которыми его связали. И от этого по всему моему телу пробежал электрический разряд – жгучий и сладкий. Как запретный плод, который я вдруг отчаянно захотела вкусить, не думая о цене.

– Меня растили для войны, – прошептал он, и его глаза читали мое поле боя, видели каждую мою эмоцию, каждую дрожь, каждое предательское биение сердца. – Меня учили видеть слабые места противника за милю. Читать его страх по глазам. Предугадывать каждый удар. – Он провел пальцем по моей скуле, и я замерла, боясь дышать. – Но тебя… тебя я прочесть не могу. Ты для меня – загадка. Ты – оазис посреди пустыни, который то появляется, то исчезает. Меня не учили… этому. Не учили, что делать, когда видишь оазис и знаешь, что через миг придет смертельная буря.

Его лицо было так близко. Его дыхание смешалось с моим – горьковатое, с привкусом крови, железа и чего-то древнего, как сама пустыня.

– Я тоже не приучена… – начала я, но слова застряли в горле, разбились о стену желания, которое росло во мне, заполняло каждую клетку, вытесняя страх, стыд, долг, верность отцу – все.

Он не дал мне договорить.

Его губы нашли мои – и это было падение. В этом поцелуе была вся ярость его мира и вся невысказанная нежность, которую он и сам в себе боялся обнаружить. Он целовал меня так, будто я была последней водой в пустыне, будто от этого поцелуя зависела его жизнь. Будто завтра – смерть, и это – единственное, что имеет значение.

Мой поцелуй был таким же отчаянным, полным страха и жажды. Я вцепилась пальцами в его грязную, пропитанную кровью рубашку, ощущая под тканью железные, напряженные мышцы и биение его сердца, совпадающее с биением моего собственного. Его рука скользнула в мои волосы, сжимая их у затылка – больно, почти грубо, притягивая еще ближе, стирая последние границы между нами.

Я чувствовала его вкус. Этот вкус проникал в меня, отравлял кровь, делал своей пленницей надежнее любых цепей.

На миг я забыла, кто я. Забыла, кто он. Забыла о стенах, об отце, о Никифоре, о предательстве, о крови, пролитой между нашими мирами, о Боге, который смотрел на нас с икон. Остались только его губы, его руки, его дыхание, его жар.

Он целовал меня так, будто хотел выпить мою душу. И я отдавала ее добровольно, глотая его дыхание, его боль, его отчаяние.

Его рука скользнула под ткань платья, и я выгнулась, чувствуя его горячие пальцы на своей коже. Грубая ладонь накрыла мою грудь, и я задохнулась от ощущения – такого острого, такого запретного, такого правильного.

– Адриана… – выдохнул он мне в губы.

И меня будто ударило током.

Реальность вернулась – жестокая, беспощадная, как удар плети.

Что я делаю?

Я – дочь императора, принцесса Византии, нареченная невеста Никифора Аргира, целую пленника, врага, неверного, в грязной темнице, пока мой отец готовится к свадьбе и войне. Пока по ту сторону стен готовятся к новой бойне. Пока его руки, которые сейчас сжимают меня с такой нежностью, убивали моих людей.

Паника сжала горло ледяными пальцами. Я рванула назад, как ошпаренная, оттолкнув его грудь.

– Нет… нет, я не могу… это безумие… прости!

Я выбежала из темницы, спотыкаясь о грубые камни пола, тяжело дыша, чувствуя, как горят губы и щеки, как бешено колотится сердце, готовое вырваться из груди.

Я бежала по темным коридорам, не разбирая дороги, пока не вырвалась наверх, в галерею, залитую лунным светом. Я прислонилась к холодной стене, прижимая пальцы к губам, все еще чувствуя на них жгучее давление его поцелуя, его вкус, его тепло.

Что-то чужое и желанное. Что-то запретное и неизбежное.

Я стояла так долго, пока сердце не перестало бешено колотиться, пока дыхание не выровнялось. Потом медленно, стараясь ступать бесшумно, пошла к себе.