Читать онлайн Тень Элларии бесплатно

Пролог

Комментарий от автора: В соц. сетях делаю качественные визуализации всех глав, можно найти по хэштегу #теньэлларии на площадках, позволяющих заливать шортсы. Если Вас заинтересует история, пожалуйста, оставьте отзыв! Ваша активность помогает продвижению! Рукопись полностью завершена!

Приятного чтения!

В ту ночь, когда тьма пришла в деревню, один мальчик всё ещё верил, что герои существуют.

Дом стоял на самом краю, у леса. Сосны за забором казались чёрными великанами, а ветер выл в их ветвях так, будто деревья о чём-то предупреждали. Внутри было тепло, на столе догорала свеча. Её свет дрожал, вытягивая длинные тени по стенам.

Лео сидел на полу у ног деда. Ему было семь, и он верил каждому слову старика. Дед медленно гладил его по светлым волосам костлявой, мозолистой рукой.

— Запомни, Лео, — голос деда был хриплым. — Раньше всё было иначе.

— Как иначе? — мальчик поднял голову.

— Люди не боялись заката. Дома не запирали на засовы, дети бегали по улице до глубокой ночи. Никто не сжимал в руках топор, заслышав хруст ветки в лесу.

— А демоны? Их не было?

— Были. Но они прятались в тенях и не смели подходить близко. А потом земля содрогнулась. Появился Разлом.

Мальчик затаил дыхание. Это слово он уже слышал, но боялся его смысла.

— Земля просто лопнула, — продолжал старик. — И из этой щели полезла дрянь. Сначала думали — болезнь. Люди сходили с ума, бросались на соседей, вырывали куски мяса зубами… менялись.

— Одержимые? — Лео сжал кулаки.

— Да. Снаружи люди, внутри — дикие звери.

— Когда я вырасту, я буду их убивать! — Лео вскочил, глядя на деда серьёзными глазами. — Я всех их перебью.

Старик грустно усмехнулся.

— Надеюсь, тебе никогда не придётся брать в руки меч.

— Лео! — из кухни крикнула бабушка. — Хватит болтать. Спать! Живо!

Мальчик вздохнул, попрощался с дедом и поднялся на чердак. Он не знал, что эта ночь — последняя, когда он слышит их голоса.

Он проснулся от странного чувства. В комнате было холодно. И тогда он услышал Зов. Это не был крик или шёпот. Просто что-то внутри головы приказало ему: «Выйди».

Лео, как во сне, спустился по лестнице, открыл дверь и вышел в ночь. Лес стоял чёрной стеной. Ночной воздух обжигал горло. Мальчик шёл между деревьев, пока прямо перед ним не выросла тень.

Это был человек. Но его кожа была серой, покрытой сеткой вздувшихся чёрных вен. Глаза — просто два угольных провала без белков.

Одержимый.

Тварь прыгнула. Холодные, липкие пальцы вцепились в плечи Лео. Мальчик хотел закричать, но горло перехватило. Существо не стало его кусать или рвать на части. Оно просто впилось пальцами в его плоть на секунду, а потом исчезло в темноте.

Мальчик рухнул на землю. Он посмотрел на свои руки. Под кожей, прямо на глазах, начали расползаться чёрные пятна, похожие на капли туши в воде.

В панике он бросился домой.

— Бабушка! — он влетел в их спальню и схватил её за руку. — Проснись! Бабушка!

Она открыла глаза, увидела его почерневшие руки и побелела от ужаса.

— О боги… — выдохнула она.

И в тот же миг чёрные прожилки вскипели на её собственной шее. Она забилась в конвульсиях, её крик захлебнулся и превратился в утробное рычание. Глаза мгновенно затянуло чернотой. Она вскочила и с хрустом впилась в горло спящему деду. Кровь фонтаном ударила в стену, залила алыми каплями одеяло и всё вокруг.

Мальчик смотрел, как бабушка превращается в монстра и рвёт своего супруга на части. Чавкая и рыча.

А потом она повернула к нему окровавленное лицо.

Лео вылетел на улицу. Деревня тонула в криках. Всюду горели дома, люди бегали в панике, но те, кто падал, уже через секунду вскакивали и бросались на живых. Мальчик бежал через этот ад, мимо тел и оторванных конечностей, пока не скрылся в лесу.

Он забился в какую-то нору под корнями и долго выл от ужаса, пока не охрип. А потом земля содрогнулась. Раз. Ещё раз. Из деревни донёсся грохот, а потом наступила мёртвая тишина.

Когда взошло солнце, Лео вышел на край леса. Деревни больше не было. На её месте дымилась гигантская пустая воронка.

У края стояли двое: рыжеволосая девушка с мечом и мужчина в чёрной броне с маской-черепом вместо лица.

Мужчина посмотрел на мальчика. Тот стоял, шатаясь, его кожа была покрыта уродливой чёрной сеткой.

— Он тоже одержим, — бесстрастно сказал мужчина.

Глава 1. Виолетта

— Ваше Высочество, вам уже пора! —воскликнула служанка с порога комнаты.

Её голос прозвучал слишком громко втишине моих покоев, но я не обернулась к ней. Я спешила к подоконнику, сжимая впальцах небольшую плошку с сахарным сиропом. Солнечный светмягко ложился на листья растений в горшках, заставляя их сиять, будто в комнате расцвёлкусочек сада.

Пару дней назад, прогуливаясь средицветущих аллей, я нашла на тропинке бабочку со сломанным крылом. Она отчаянноперебирала лапками, словно всё ещё верила, что сможет подняться в небо.

Мне стало её так жаль, что в грудищемило.

Я принесла её в свои покои, поселиласреди комнатных растений на подоконнике и каждый день кормила сиропом, надеясь продлить её крошечную жизнь. Хотя, казалось,жизнь коротка и у людей… Совсем скоро моё совершеннолетие, мне исполнится восемнадцать, а время пролетелоочень быстро.

— Секунду… — прошептала я инаклонилась к окну, всматриваясь в зелень.

— Нет… — выдох сорвался с губ.

Бабочка лежала в одном из горшков. Неподвижная. Словно крохотный лепесток, сорвавшийся светки.

Я осторожно взяла её на ладонь.

Она была такой лёгкой, что казаласьпочти призраком самой себя. Жизни в ней больше не было.

— Принцесса, вас ждут, — напомниласлужанка, уже тише.

Я сжала пальцы, пряча бабочку владони, будто могла защитить её даже теперь.

— Сейчас, — ответила я.

Я подошла к столику, отставила плошку и завернула крошечное тельце в тонкийносовой платок. И лишь потом направилась к выходу.

Мы шли по длинным коридорам дворца,где эхо шагов отражалось от мраморных стен, а портреты смотрели с высотыхолодными взглядами. Я держала руки перед собой, словно несла что-то бесценное. И это было правдой.

Когда мы вышли в сад, свежий ветеркоснулся моего лица, принося запах трав и цветов.

— Подожди меня здесь, — тихо сказалая служанке.

Она удивлённо посмотрела на меня, но кивнула.

Я свернула с главной аллеи иостановилась у куста белых роз — там, где солнце всегда светило особенно мягко. Опустилась на колени и осторожно развернула платок.

Голубые крылья были сложены, будтобабочка просто уснула.

— Прости, — прошептала я. — Я правда старалась…

Я уложила её в маленькую ямку иприкрыла землёй, а потом сорвала с куста один лепесток и положила сверху.

Маленький знак памяти.

Маленькая могила для крошечнойжизни.

Я поднялась, стряхивая землю сплатья. Сердце было тяжёлым, но странным образом спокойным. Уходя из сада, я немогла отделаться от мысли: даже бабочке нужен был кто-то, кто проводит её впоследний путь…

— Виолетта, почему так долго?! — у экипажа меня встретил недовольный голос матушки.

Я невольно сжала пальцы. И правда, язадержалась.

Мне нужно было попрощаться сподругами и служанками, накормить Тая — нашего старого сторожевого пса уконюшни, ну и, конечно, проведать бабочку. Пусть я уезжала ненадолго, я не моглапросто исчезнуть, ничего не оставив после себя.

— Прости, матушка… — тихо сказала яи, прежде чем сесть в карету, обернулась.

Дворец возвышался за моей спиной —величественный, холодный, почти сказочный. Высокие башни тянулись к небу,колоннады сияли на солнце, а идеально подстриженные кусты выстраивалисьвдоль дорожек, словно солдаты на параде.

Он был прекрасен. Но по-настоящему моим домом никогда не был. Ведь королевской крови во мне небыло.

Моя мать, овдовев слишком рано,вышла замуж за правителя этого королевства. Как ей удалось завоевать егосердце, имея на руках ребёнка, я до сих пор не понимала. Но с тех пор я носилатитул принцессы.

Чужой титул.

Король не вышел нас провожать, как иего единственный сын от прошлого брака — Корнелиус. Впрочем, я и не ждала. Онив последнее время были скупы на внимание, и я научилась не принимать это близкок сердцу.

Я глубоко вдохнула, собираясь смыслями перед дорогой, и тут же закашлялась.

Резко. Сухо. До боли в груди.

— Садись скорее! — сразу же сказаламать. — У моря тебе будет легче.

Я кивнула и осторожно забралась внутрь. Этой зимой я тяжело заболела. Тактяжело, что порой казалось — лёгкие вот-вот откажутся служить мне. С тех пордыхание часто подводит меня, а кашель не проходил, сколько бы микстур я ни пила.

Один из лекарей сказал прямо: мненужен морской воздух, тепло и отдых. И матушка, не раздумывая, собрала вещи ирешила отвезти нас в свой родовой особняк в маленьком портовом городке на юге — Лиорене, где пахнет солью, ветром и свободой.

Я смотрела в окно, пока мы медленно выезжали с территории дворца, ипочему-то чувствовала… Это лето изменит всё.

Глава 2. Виолетта

Мы прибыли в родовое поместье материлишь через четверо суток. Кучер довез нас до берега Остелии — самой протяжённойреки Элларии, важной для торговли и транспорта. Остальной путь мы проделали напароходе. Конечно, можно было поехать и на поезде, но матери показалосьромантичнее провести время на воде, слушая плеск волн и крики чаек.

Я рассматривала города и поселения Элларии,мелькающие за окнами: дымящиеся трубы мельниц, причалы с судами, кареты, медленно везущие грузы, а иногда — маленькиедеревушки, где по улицам всё ещё расставляли керосиновые фонари. Эллария былакрупнейшим государством на континенте и одним изсамых технологически развитых: здесь уже использовались паровые поезда и суда,а дворцы и богатые особняки освещались электричеством, хотя за пределамистолицы и крупных городов оно пока встречалось редко.

Столица, Элларон, была шумной, многолюдной, полнойторговых рядов, фонтанов и спешащих людей. Паровые трамваи и кареты пересекалиулицы, а электрические лампы уже светили в витринах магазинов и в окнахдворцов. Я чувствовала, что слава и мощь столицы не дают передышки: её суетаникогда не прекращалась. Может, к лучшему, что мы уезжаем на юг — тишина исвежий морской воздух помогут мне восстановиться.

— Боги, как я устала… — с выдохом яупала на большую мягкую постель в своей комнате. Я бывала в этом особняке вдетстве, но с недавних лет мы перестали ездить с матерью на море, хотя мне этоочень нравилось. В городе у меня когда-то были друзья, смех и игры, теперь жевоспоминания казались далекими.

Особняк, конечно, не сравнится с дворцом: здесь всегопять спален, конюшня и небольшой сад с выходом на пляж. Прислуги было немного, поэтому не было ни шума, ни лишних лиц.

Моя комната была небольшой, новместительной: кровать, шкаф для вещей, туалетный столик, стеллаж с книгами иписьменный стол. Полежав несколько минут, я поднялась, чтобы расчесать волосы,переодеться и лечь спать.

Подойдя к столу, я отвлеклась нааккуратно сложенную стопку бумаг.

— Ого, их никто не выбросил… —сказала я себе и присела за столик. Включив настольную лампу накаливания, яневольно взглянула в отражение. В мягком жёлтом свете моя бледная кожа казаласьзолотистой, голубые глаза — глубокими, а светлыеволосы — медными. Я была точной копией покойного отца. Он родом с севера, гдебледность считалась нормой, а в Эллароне я выглядела почти белой вороной. Не точтобы это когда-либо меня беспокоило: я понимала, что выгляжу весьма симпатично— банально, как любая другая принцесса.

Я подобрала бумаги и началаперебирать их. Это были детские рисунки — мои и друзей. Мы обожали краски,устраивали соревнования, кто лучше нарисует, и даже пытались продавать своиработы горожанам.

Рисунки вызвали у меня печальнуюулыбку ностальгии. Детство казалось таким далеким, хотя матушка частонапоминает, что я всё ещё ребёнок — наивная и светлая.

Вскоре я отложила рисунки иподобрала расческу. Расплела волосы, причесала и собрала в низкий хвост назатылке. На юге было жарко, и у меня мелькнула мысль о короткой стрижке. Сейчас волосы былидлиной до лопаток, каждый день их придётся собирать… Но матушка, скорее всего,не позволит менять привычную прическу.

Из мыслей меня вырвал стук в дверь.Я обернулась — в комнату заглянула здешняя служанка. Женщина средних лет,работавшая в особняке всю жизнь, поддерживающая порядок и заботящаяся о гостях.Я знала её с юных лет и ласково звала Лу.

— Ваше Высочество, стол накрыт.Присоединяйтесь к ужину.

Я хотела было ответить, что неголодна и готовлюсь ко сну, но живот предательски заурчал.

— Да, конечно, спасибо, — тихосказала я, откладывая расческу и выключая лампу.

Коридоры особняка пахли деревом иморским воздухом, что проникал сквозь слегка приоткрытые окна. Половицы подногами скрипели мягко, а настенные лампы излучали тёплый свет. Я шагала медленно, будто стараясьзадержать момент. Каждый угол дома хранил воспоминания детства: смех, лай собаку конюшни, запах хлеба и специй из кухни.

Столовая была удивительно уютной.Низкий потолок с тёмными деревянными балками создавал ощущение защищённости. Постенам стояли стеллажи с книгами и редкими сувенирами, привезёнными матушкой изпоездок. На столе лежала льняная скатерть, аккуратно расставленная посуда и двастеклянных бокала с водой. Окно открывало вид на сад, где закат окрашивал цветыв золотой и розовый цвета. Всё вокруг дышало спокойствием и домашним теплом,контрастируя с шумной столицей и её паровыми улицами.

Я заняла место за столом. Трапезабыла рассчитана на двоих — меня и матушку, что уже медленно ужинала, лениволистая книгу прямо за столом одной рукой.

Она выглядела сосредоточенной, будтокаждая мысль была важна, и ничто вокруг не могло её отвлечь. Шатенка с тёплымкаштановым оттенком волос, которые были собраныв простой узел на затылке. Лёгкая челка падала на лоб, подчёркивая строгие,аристократические черты лица. Глаза, тёмные и внимательные, не упускали ниодного движения — взгляд матери умел одновременно оценивать, контролировать иоберегать.

Её движения были спокойными,уверенными: она деликатно кусала хлеб и клала еду в свою тарелку, но в каждом жестечиталась привычка к порядку и дисциплине. Казалось, что даже ленивоеперелистывание страниц книги — не просто развлечение, а способ сосредоточитьсяи одновременно наблюдать за происходящим вокруг.

Даже сидя так тихо и почтинеприметно, она излучала присутствие и силу.

— Наконец-то мы здесь, — сказалаона, не отрываясь от страниц. — Нособиралась ты слишкомдолго.

— Прости, матушка, — тихо ответилая. — Я… хотела попрощаться с друзьями, прислугой и… заглянуть к бабочке.

— Бабочка? — подняв глаза, онапосмотрела на меня холодно. — Ты уже достаточно взрослая, чтобы не терять времяна такие пустяки.

— Да, конечно.

— И помни, — продолжила она,возвращаясь к книге, —сейчас главное — дисциплина и порядок. Здесь ты должна больше отдыхать и беречьсебя.

Я опустила взгляд на тарелку.Матушкин голос был строг, но заботлив. Она умела держать всё под контролем, дажекогда казалось, что слишком жестко.

Я съела первый кусочек хлеба смаслом и мысленно вздохнула. Несмотря на серьёзность, атмосфера столовой была уютной: закатный свет, тихий шумветра за окном и аромат свежей выпечки делали вечер тёплым. Здесь можно былопередохнуть от столичной суеты и подумать о себе.

—Морской воздух поможет, но берегись переутомления, —сказала матушка после паузы.

— Я постараюсь, — кивнула я, улыбнувшись краем губ.

Её взгляд смягчился, но строгий тонвсё ещё ощущался: у матушки было мало терпения к слабостям, но она заботилась оздоровье и будущем дочери.

Я едва приступила к ужину и наконец набралась смелости заговорить:

— Матушка… — начала я тихо, — можномне гулять в городе? Просто ходитьпо улицам, смотреть на лавки, как раньше…

Её глаза мгновенно поднялись от книги. Хмурое выражение лица заставило меня замолчать на мгновение.

— Ты ещё слаба, — сказала онаровным, холодным тоном. — Ветери долгие прогулки могут усилить кашель.

— Я обещаю быть осторожной, —сказала я, стараясь не показывать нетерпение. — Не буду задерживаться, простонемного походить по городу, посмотреть на знакомые места.

Матушка вздохнула, закрывая книгу.

— Сегодня уже вечер, — отметилаона. — На улицах скоро стемнеет, этонебезопасно.

— Я знаю, — кивнула я, — но я прошуразрешение не на сегодня… В течение всего отпуска. Я буду гулять днём, как вдетстве.

Её взгляд смягчился, но строгий тонвсё ещё оставался.

— Хорошо. Но только при одномусловии: никогда не уходишь без предупреждения и домойвозвращаешься до заката.

— Да, матушка, — тихо ответила я,сердце забилось быстрее.

Возможность снова свободно гулять погороду, видеть знакомые места и людей — настоящее счастье.

— И помни, — добавила она, сновалистая книгу, — дисциплина и порядок важнее всего. Даже на отдыхе. За тобой присмотрят, как в столице.

— Обязательно, матушка, — ответила я, не сумев подавитьулыбку, и продолжила трапезу.

Я вернулась в комнату, уже когда стемнело, лишь продолжаяулыбаться в предвкушении завтрашнего дня. Я смогу гулять! Настоящая свобода! Встолице я тоже изредка выбиралась в город. Конечно, матушка немного тревожилась,как бы титулованную принцессу не украли и не обокрали, но…

Все города в Элларии всегда казалисьбезопасными. На улицах почти на каждом углу можно было заметить гвардейцев вблестящих доспехах, что неспешно патрулировали улицы, проверяли прохожих иследили за порядком. Иногда их было так много, что это убеждало: весь город под надёжной защитой.Они не спешили, их шаги были уверенными и спокойными, но один взгляд или тихийсигнал заставляли прохожих соблюдать порядок.

Я знала: даже если бы кто-то задумалшалость или мелкую кражу, гвардейцы быстро бы вмешались. Это была особая безопасность, которую жителипринимали как должное.

Я всю жизнь прожила под этой защитойи не боялась ни народа, ни улиц. Даже самые шумные рынки, самые переполненныеплощади столицы не пугали меня. Гвардейцы всегда были рядом, словно невидимаястража. Их присутствие делало город привычным, знакомым и надёжным: можно былоспокойно идти куда угодно, наблюдать за жизнью людей, общаться с торговцами и детьми,не опасаясь, что что-то пойдёт не так.

С мыслями о завтрашнем дне я легла в постель. Тёплый морской ветертихо шевелил занавески, а в комнате царила приятная тишина. Я улыбалась,предвкушая свободу, которой так долго ждала, и уютно устроилась под одеялом,чувствуя, как усталость после долгой дороги постепенно уходит. Завтра будетновый день — день, когда я смогу снова бродить по улицам Лиорена, наслаждаясь безопасностью ипривычной жизнью, и это ощущение дарило необыкновенный трепет.

Глава 3. Ноа

Кап. Кап. Кап.

Мерзко капающая вода заставила меняоткрыть глаза в полумраке. Вся ночь была беспокойной: шёлсильный дождь, с которым ливнёвки и дренажные каналы никак не справлялись, из-за чегозатопило и моё пристанище.

Сначала я пытался вычерпать воду,потом думал уйти куда-нибудь ещё, но в итоге просто поднял старый матрац накакие-то коробки и уснул. Ночевать в подвале оказалось сомнительным удовольствием, но мне не привыкать.

Я свесил ноги вниз и спустился напол, не сразу ощутив, что там вода до щиколоток. Холодная. В темноте и неразглядеть толком ничего.

— Да твою мать…

Я поспешил найти сумку и вместе сней направился к выходу. Придётся искать другой ночлег.

У двери, ведущей к лестнице,пришлось притормозить: в холле кто-то болтал, а я не хотел привлекать к себелишнее внимание. Здание было трёхэтажным, заселённымбольшими семьями, и по утрам в холлебылослишком людно.Но ждать дня в холодном подвале — не вариант. Наверху, на улице, должно быть хоть чуточкутеплее.

Я считал минуты, пропуская разговордвух назойливых дам, перескакивающих с одной темы на другую. Их голоса были манерными,едкими и самодовольными — этого достаточно, чтобы не вникать в суть.

Когда всё стихло, удалосьпрошмыгнуть в холл, а затем — на улицу. Портовый городок просыпался быстро:люди спешили по своим делам, торговцы раскладывали товары, где-то слышался стуктележек. Но меня тут, на юге, удерживал ландшафт: леса, горы и системы пещер, куда людиредко забредают. Именно там водится нужная мне дичь.

Стараясь держаться в стороне отлюдей, я направился к рынку за завтраком. Толпа сливалась в единую серую массу.Я видел их ауры. Каждая была запятнана мелкими и крупными поступками, ошибками,привычками.

На торговых рядах ещё не все лавки были выставлены, но торговцы уже зазывали прохожихза товарами. Первым делом я купилсвежую булку, а после направился прогуляться и посмотреть, какие новые торговцыприехали сегодня и какую выгоду можноизвлечь.

В Лиорене я находился два месяца —длительный срок для человека вроде меня. Жизнь у народа слишком спокойная,территории безопасные. Чертовы гвардейцы-истребители слишком быстро уничтожаютдобычу, на которую я выхожу. Поэтому приходится бегать с места на место. Если яхочу больше сил, мне нужно как можно больше де…

— Молодой человек! Подходите! У меняесть кое-что для вас!

Голос прервал ход моих мыслей.Торговка — медноволосая, молодая,с полностью готовой лавкой. Значит,есть шанс найти вещи, которые могут быть полезны.

Мне пришлось подойти ближе, чтобыоглядеть самодельные амулеты, книги, не несущие в себе ни грамма правды, идрагоценные камни, в которых энергетическийфон был не выше фонаокружающей среды. Ничегосерьёзного. Вещи, наделённые хоть клочком «магии»,как это называли люди, были большой редкостью. «Магию» всегда приписывали к чему-тофантастическому, мистическому, неподвластному разуму, даже божественному. Но я знал, чтоэто не так. Для меня это природа — сила, которую можно изучать иконтролировать.

— Кажется, вы человек знающий! —воскликнула торговка с наигранным воодушевлением. — У меня огромный выбор!

Я окинул взглядом девушку перед собой, сосредоточив всё своё внимание, и увидел тусклое искажение пространства вокруг,энергетическийсгусток где-то в её груди. Навряд ли она даже гадалка. Медноволосая девица неимела заметной ауры, её душа обычна, без сильных выбросов энергии. Всё её мастерство в навыкепродаж и притягательности товара, не более.На мне же — руны, браслеты, кольца, амулет — инструменты для взаимодействия с потоками. Она зазвала меня из-за них.

— Если вы человек знающий, —продолжила она, подходя чуть ближе, — то должны понять, что у меня есть вещинеобычные… только для тех, кто умеет их использовать.

Я кивнул, продолжая осматриватьлавку. Большинство вещей было пустым шумом.

— Покажите то, что действительно имеетауру, — сказал я ровно, — остальное мне бесполезно.

Торговка на мгновение отошла, глядяна меня и будто проверяя, насколько я серьёзен.

— Э-э… вот, — протянула онамаленькую коробочку с кристаллом, внутри которого едва угадывалась слабаяэнергия. — Он… может усиливать концентрацию, говорят.

Я наклонился, рассматривая предмет.Кристалл реагировал на мою энергию, едва, но достаточно, чтобы я смог работатьс ним. Сама торговка, стоя напротив, казалась почти невинной фигурой: ростнебольшой, худощавая, волосы цвета меди блестели под утренним светом. Я оценилеё точные, сдержанные движения — привычка держать руки твердо, чтобы ничего не упало.

— Почему вы носите всё это? —неожиданно спросила она, указывая на руны на моей одежде, браслеты на руках,амулет на шее. — Это… для магии?

— Инструменты, проводники, — ответил я.— Не магия, а контроль над энергией. Всё на своём месте, чтобы не мешало.

Она внимательно посмотрела на меня,словно пытаясь угадать, кто я. Мой холодный взгляд зелёных глаз, точныедвижения, сдержанная осанка — всё это диссонировало собразом обывателя. Её эмоции — интерес и лёгкая настороженность — подтверждалимои выводы.

— Я вижу… — сказала она тихо. — Некаждый понимает, о чём вы говорите.

— Большинство людей видят только то,что хотят видеть, — произнес я спокойно. — Энергия повсюду, нолишь немногие умеют её распознавать и направлять.

Торговка кивнула, пытаясь скрытьвосхищение, и я вернулся к осмотру лавки.

Вскоре я вернул взгляд к кристаллу, выставленному передо мной. Ничего полезногобольше тут нет.

— Беру его.

Расплатившись, я продолжил прогулкупо рынку, но вскоре его покинул, так и не найдя ничего стоящего.

Следующей задачей стал поиск новогоночлега — места, где можно оставить вещи и не проснуться в воде. Я направилсявглубь городка, подальше от моря. Лиорен стоял на холмистой территории уподножия гор, а значит, стоило искать жильё на возвышенности: в случаепродолжительных ливней подвал там не затопит.

— Ноа!

Проходя мимо главной площади, яуслышал знакомый девичий голос.

Где бы я ни находился, я старалсяподдерживать хоть какие-то связи с людьми, чтобы не терять человечности.Общество было погрязшим в пороках, эгоизме и мелочности, но даже в нёмвстречались редкие проявления альтруизма, доброты и самопожертвования. О такихвещах не стоило забывать. Совсем не хотелось становиться тварью и вредителем.

Я обернулся к фонтану, возле которого собралась молодежьздешнего городка:

Мелисса — дочь пекаря, та самая, чтоокликнула меня.

Филипп — часовщик, недавноунаследовавший лавку от своего престарелого деда.

Августина — тихая и незаметная девушка, о которой я почти ничего не знал.

Томас — сын торговцев, мечтавшийвступить в гвардию.

А вот ещё одну, белокурую девицу, яещё не встречал.

В отличие от меня, они умелинаслаждаться жизнью: встречались, гуляли, шутили, мечтали. И по какой-то причинерешили, что я должен быть частью их компании.

Только вот отчего вокругтак много гвардейцев? Я осмотрелся по сторонам и увидел, что площадь патрулировал целый отряд. Онидержались в стороне, но их присутствие нельзя было не заметить. Новое лицо —аристократка?

— Ноа! Где ты пропадал две недели?! — Мелисса подбежалаближе и сразу повисла у меня на руке, словно я могу сбежать.

— На охоте.

У меня сейчас были другие заботы. Неособо интересовало, почему ребята собрались так рано утром или какие планы уних на сегодняшний день.

— А почему не предупредил? — девушка по-детски надула губы, в упор глядя на меня своимитемными глазами, похожими на щенячьи. Возможно, для кого-то она будетмила, но я не мог понять её навязчивость и показушную доброту. Хотя, это ведьюность… Мне самому только стукнуло двадцатьв этом году. Вроде бы.

— А разве должен? — спокойно ответиля. — И у меня сейчас есть дела.

Я аккуратно освободил руку.

— Ну всегда ты так! — Мелисса снованадулась. — А когда ты освободишься?

— Не знаю. Возможно, к вечеру.

— Правда?! — почему-то мой ответвызвал у девицы яркую радость. — Вечером мы пойдём встречать закат на пляже! Пойдешьс нами?

— Ну, я…

— Тогда в шесть здесь! — она не даламне опомниться и умчалась обратно к компании ребят.

Я лишь вздохнул и ещё раз окинулсвоих знакомых взглядом. Неужели я никогда не смогу существовать так же, какони? Глаза метнулись в сторону нового лица. Девушка, что сейчас наблюдала замной с любопытством, казалась среди главной площади светлым пятном. Я не сразуосознал, что дело не только во внешности.

Её аура… слишком яркая, слишкомсильная.

Я впервые видел человека с подобнойэнергией. Выясню позже, возможность никуда не денется. С этими мыслями ядвинулся дальше в сторону гор.

Глава 4. Виолетта

— Вечером на пляж, — заявилаМелисса, как только вернулась к нам. — Ноа обещал прийти.

— Ноа? — переспросила я. — А ктоэто?

Того юношу я видела впервые.

В городке я жила уже две недели. Какоказалось, мои старые друзья детства всё ещёбыли здесь. Единственное — к нашей компании прибавился Томас. Его родители переехали в Лиорен около пяти лет назад икупили участок земли, на котором теперь располагалась часть рынка.

У моря мне и вправду стало гораздолегче. Я реже кашляла, почти не чувствовала слабости, а вместо этого появилосьжелание двигаться, гулять, смеяться. При дворе я никогда не ощущала такойлёгкости. Там всегда приходилось держать лицо, чтобы не опозорить ни матушку,ни отчима.

— Ноа — наш мрачный талисман, — сусмешкой сказал Филипп и покосился на Мелиссу.

Я почти сразу, в первые дни пребывания тут, заметила, как он смотрит на неё— слишком внимательно, слишком бережно. Было понятно, что он испытывает к нейнечто большее, чем дружбу. И неудивительно, Мелиссавыросла настоящей красавицей. Густые тёмные волосы и брови, округлое миловидноелицо, длинные ноги и пышная грудь. Она была ярче большинства придворных дам,которых я знала; рядом с ней словно становилось теплее.

— И давно он здесь живёт? —поинтересовалась я.

Присев на бортик фонтана, я опустиларуку в прохладную воду.

— Он тут ненадолго, как и ты, —спокойно ответил Томас, подключаясь к разговору. — Путешествует с отцом. Ониохотятся на редкое зверьё, потом продают шкуры и кожу.

Я нахмурилась.

— Охотятся?.. В смысле… сами? —уточнила я. — Разве сейчас всё это не производят на фермах?

Мысли об охоте почему-то сразувызвали во мне неприятное чувство. Отчим иногда ездил на охоту, но для него этобыло скорееразвлечением, чем необходимостью. А тут — способ заработка.

— Не всё можно вырастить, — пожалаплечами Августина. — Богачам подавай кошель из крокодила или шубу из лесноговолка.

Она фыркнула, словно сама быланедовольна тем, о чём говорит. Мне стало не по себе.

— Но ведь… это же живые существа, —тихо сказала я. — Ради красивой вещи…

Убивать кого-то ради прихоти казалосьжестоким.

— Ну, спрос рождает предложение, —неуверенно заметил Томас. — Пока есть покупатели…

— Всё равно неприятно, —пробормотала я, опустив взгляд на воду.

Филипп, заметив напряжение, тут жемахнул рукой.

— Всё, хватит мрачных тем! —воскликнул он. — Пошли лучше на рынок, а то я умираю с голоду!

— Вот это поддерживаю, — засмеяласьМелисса.

И компания сразу оживилась, словнотяжёлая тема растворилась в тёплом морском воздухе. Мы все вместе направились к рынку,который к полудню уже был наполнен шумом, голосами и запахами свежей выпечки,рыбы и пряностей. Узкие улочки вокруг площади оживились: торговцы выкрикивалицены, дети бегали между лавками, а над всем этим витал солёный морской воздух. Иногда я замечала на себе взгляды гвардейцев, что встречалисьна пути.

Мелисса почти сразу утащила меня кприлавку с украшениями из ракушек и цветных камешков.

— Смотри, какие милые! — восхищённосказала она, перебирая браслеты. — Тебе такой подойдёт.

— Думаешь? — я улыбнулась,разглядывая тонкую цепочку с маленькой жемчужиной.

— Конечно. С твоими волосами —идеально.

Яподдалась её уговорам и купила браслет, а Мелисса выбрала серьги в формеморских звёзд, которые я решила ей подарить.

Филипп тем временем уже стоял убулочной, выбирая себе что-нибудь посытнее, а Томас спорил с торговцем о ценена сушёную рыбу. Августина молча шла рядом со мной, иногда останавливаясь укнижных лавок и старых карт.

После рынка мы отправились кнабережной. Солнце уже стояло высоко, отражаясь в воде тысячами бликов. Волнымягко накатывали на берег, а вдоль причалов покачивались лодки и небольшиеторговые суда.

Мы купили холодный лимонад иустроились на деревянных ступенях у воды. Филипп рассказывал какие-то историипро своего деда, Мелисса смеялась громче всех, а Томас время от времени пыталсявыглядеть серьёзнее, чем был на самом деле.

Я слушала их вполуха, наслаждаясьтеплом и свежим морским воздухом. В груди было легко, дыхание не сбивалось, и явпервые за долгое время поймала себя на мысли, что чувствую себя по-настоящемухорошо.

Днём мы ещё долго бродили поулочкам: заходили в маленькие лавочки, пробовали сладости, смотрели, как рыбакичинят сети, и просто разговаривали ни о чём важном. Иногда я ловила себя натом, что улыбаюсь без всякой причины.

К вечеру солнце стало клониться кгоризонту, окрашивая дома и крыши в тёплые золотистые оттенки.

— Нам пора, — заметила Мелисса,глянув на небо. — Уже почти шесть.

Мы неспешно вернулись на главнуюплощадь. Фонтан тихо журчал, вокруг собирались люди, кто-то сидел на бортиках,кто-то стоял группками, ожидая заката.

Я остановилась рядом с Мелиссой иневольно огляделась по сторонам. Интересно, придёт ли он?

— Уже четверть седьмого, — Филипп прервал молчаливоеожидание, взглянув на наручные часы.

— Подождем ещё немного, — со вздохом сказала Мелисса, вглядываясь в толпу.

С ней спорить никто не стал. Всерешили повременить, разговор вскоре завязался сам собой.

— Слышали, что прошлой ночью пьяныеразгромили магазин тканей на Старой Мельнице? — тихо сказал Томас,переглядываясь с Филиппом. — Прилавок полностью вывалили на улицу.

— И никто их не поймал? — удивленноспросила Августина.

— Поймать? — фыркнул Филипп. — Гвардейцы были слишком заняты патрулированием «важных кварталов».Они пришли только утром. А магазин выглядел так, будто по нему прошелся ураган.

— Жалко же владельца, — тихозаметила я. — Представляю, как он утром стоял и всё разбирал…

— Разрушили имущество и оставилибеспорядок, — спокойно сказала Мелисса. — Всё как есть. Пьяные не учлипоследствия своих действий. Страдания владельца — результат их ошибок, небольше.

— Ну, это Лиорен, — Томас пожалплечами. — Тут такое случается. Главное, чтобы никто не пострадал.

Я невольно посмотрела наотряд гвардейцев, стоявших неподалеку. Их было здесь не меньше десятка — всеради того, чтобы я могла спокойно ждать друзей. А в это время где-то на окраинемогли грабить ещё один магазин, и защитить его было некому.

И вдруг их голоса стихли. Ноа пришел с опозданием.

— Привет. — Он улыбнулся, но я словно не ощутилаот него тепла. Наоборот, какую-то пугающую пустоту. Это было… странно. Яневольно его оглядела, ведь смогла теперь рассмотреть получше.

Юноша был выше знакомых мне ребят и,в отличие от темнокожего Филиппа и смуглого Томаса, непривычно «блеклым» дляюжного городка. Это сразу выдавало, что он приезжий, как и я. Темные вороньиволосы и холодные зеленые глаза мне отчего-то казались знакомыми, чем-то напоминая моего сводного брата. Он былнепритязателен в одежде: светлая льняная рубаха без вышивки или красивоговоротника, обычные потрепанные брюки, изношенные броги.

Меня сразу заинтересовали символы,нарисованные на рукавах его рубашки, кажется, обычной краской или чернилами,звенящие браслеты и амулет на шее. Мы с девочками часто надевали украшения, ноу юношей, особенно вне дворца, такое встречалось редко.

Ноа тихо усмехнулся из-за моегопристального взгляда, а я сразу почувствовала, как к лицу приливает жар. Онпротянул мне руку для приветствия.

— Ноа.

Я пожала ему руку и мило улыбнулась.Прикосновение показалось странно холодным, пустым.

— Виолетта.

От его ответной улыбки прошла дрожьпо телу. Он смотрел на меня слишком пристально, словно заглядывает в самую душу.

— Ну всё, хватит глазеть, — Мелиссахлопнула в ладоши, — идём на пляж! Солнце не ждёт.

— Время встретить закат! —согласился Филипп.

Августина тихо вздохнула, поднимаясьс бортика фонтана. Все двинулись прочь с главной площади.

Мы прошли через рынок, мимо лавок ишумной толпы, смеялись, спорили, кто первым доберётся до пляжа. Даже Августинаулыбнулась, когда Филипп с Томасом устроили маленькую гонку, толкая друг другаплечами.

Вскоре мы вышли на берег. Мореблестело под вечерним солнцем, ветер трепал волосы, воздух был полон соли исвежести.

— Вот это лето! — воскликнулаМелисса, расправляя плечи.

Я вдохнула солёный морской воздух ипочувствовала лёгкость. Но взгляд мой снова сам собой метнулся к Ноа. Казалось,для него весь шум и веселье — лишь фон.

Филипп рванул к воде первым, а заним — Томас,Августина и Мелисса. Я шагнула следом, но немного замедлила шаг, наблюдая заюношей. Он остановился.

— Ну что, — произнесла Мелисса, —кто первым в воду?

Ноа только кивнул мне, словноподтверждая, что наблюдает, но не участвует. И всё же его присутствие неотпускало меня, создавая странное напряжение даже среди веселья и смеха. Он непоследовал за ребятами, а присел на песок. Я тоже не стала идти к воде, глядя на парней.Они стянули ссебя одежду и нырнули в волны. Августина и Мелисса же остались у самого берега, задрав платья и заступив в море по колено.

Я присела на песок рядом, чувствуя,как прохладные крупинки под пальцами мягко проседают. Он не обернулся, лишь повернул голову, чтобы бросить наменя взгляд. Его зелёные глаза были холодны, пусты, и в них не отражалась нирадость, ни любопытство —лишь внимание, точное и изучающее.

— Не любишь купаться? — тихоспросила я, чтобы разрядить тишину. Голос осип,и меня сковал короткий приступ кашля.

Ноа молча кивнул. Ни улыбки, нираздражения — ничего, кроме странного спокойствия, которое одновременнонастораживало и притягивало.

К нам вскоре прибежали девушки иплюхнулись на песок рядом.

— Чего сидим? Так тепло! — Мелиссапыталась отдышаться после ребячества в воде.

— Ну, мы ведь на закат пришлисмотреть?

Я в любом случае не полезла бы в воду.Кажется, я иду на поправку, не хотелось бы простыть.

— Закат, закат, на нас бы ктопосмотрел! — ответил Филипп, который прибежал за подругами, оставив позади Томаса. Он взъерошилволосы близ нас; я, как и девчонки, возмущённо взвизгнула из-за капель воды, попавших наменя.

— Было бы на что посмотреть, — рассмеялась Мелисса, смахиваямокрые пряди с лица.

— Виолетта, так сколько ты ещё пробудешьс нами? — спросил вдруг Филипп, плюхаясь на песок рядом со мной.

— До конца лета, — я улыбнулась от мысли, что у меняещё полно времени повеселиться.

— Ну всё, хватит сидеть, — Мелиссахлопнула в ладоши, — тянем Ноа в воду!

— Он что, согласится? — тихопоинтересовалась Августина.

— Давай, один раз ради нас! —Мелисса потянула Ноа за руку.

Он встал без возмущений, словно егои не надо было заставлять, и стянул с себя рубаху.

— Если я утону, это будет ваша вина.

— Ну и шуточки у тебя! — рассмеялсяФилипп и обнял Ноа за плечи, потянув к воде. Томас поступил так же, лишь торопяребят.

Девчонки бросились следом, смеясь ипытаясь не отстать. Сначала в воду ушли Ноа, Филипп и Томас. Они шли вглубь,ныряли и брызгались, создавая шум и движение. Августина и Мелисса вскоре последовализа ребятами, раздевшись до купальников. Я осталась сидеть на песке, наблюдая за ними, тихо улыбаясьих забавам, ощущая ветер и запах соли. Море тихо блестело под вечерним солнцем,а шум компании смешивался с лёгким плеском волн.

Когда солнце стало касатьсягоризонта, в воздухе появилось мягкое золотое свечение, и Ноа вернулся кберегу. Он снова сел рядом со мной на песок, тихо, без лишней суеты.

— Настолько не любишь воду?

— Там не удастся нормально наблюдатьза закатом, — он ответил с лёгкойусмешкой, которая едва заметно смягчила холодность. — Да и не хочетсяучаствовать в их… любовных треугольниках.

— Треугольниках?

Ответа я не получила. Ноа лишьугукнул, взглянув на меня, а затем снова перевел взгляд к ребятам, которыеплескались в воде.

— Откуда ты?

— Из столицы, — я пожала плечами, словно ответбыл очевиден. Я привыкла, что все вокруг меня знали о моей семье и моем титуле.— А ты?

— Не помню уже откуда. Вечно вразъездах.— Он говорил так, словно этот разговорему вовсе неинтересен. — Столица... Как там сейчас?

— Хорошо, как и раньше. ЕгоВеличество заботится о горожанах.

— Это лишь мишура.

— Почему ты так думаешь? — Внутри меня вспыхнул короткий испуг.Никогда раньше я не слышала, чтобы кто-то критиковал моего отчима, даже заспиной. Его род Ланкастеров правил уже несколько столетий, и уважение к немубыло почти религиозным.

— Много бедности. А крайние законысдирают с народа последнее. — Он снова взглянул на меня. Его тон был ровным. Если бы нечтоподобное сказал Филипп, то это было бы очень эмоционально.

— Но ведь это делается на благовсего государства. Налоги собирают, чтобы поддержать тех, кому это требуется…

— Эти деньги не возвращаются внарод. Король, кажется,строиточередной замок на севере, расширяет армию и, должно быть, жирный, как боров.

Я как-то судорожно вздохнула иобняла колени, подтянув их к груди. В чем-то он был прав… Я, конечно, замечала,насколько отчим высокомерен, груб, жесток. Но никогда не смела об этомговорить. Всё же он — правитель.

— Не знаю. К тому же… Давно его невидела, — тихо призналась я. Действительно,я пропустила последние приемы и почти не встречала Короля во дворце.

— Ты придворная? — Ему никто ничего не сказал? Может,оно и к лучшему.

— Угу.

Солнце начало скрываться загоризонтом, окрасив небо в оранжевые, розовые и пурпурные цвета. Я отвлеклась на вид и замолкла, наслаждаясьяркими красками и легким ветерком.

— Как… Красиво… — выдохнул вдруг Ноарядом, из-за чего я взглянула на него и улыбнулась. Он не сводил взгляд сгоризонта, и в его глазах я впервые за сегодняшний день увидела что-то. Этобыло восхищение.

— Очень.

Глава 5. Ноа

Я не мог выкинуть эту девицу изголовы. Несколько дней я не пересекался с ребятами, хоть и не покидал город дляохоты. Её аура была такой обжигающей… Спокойной. Исильной. Никогда в жизни я не встречал такой силы, только у детей. Да, бывалите, кто не обременён терзаниями совести, вправду добрые и не алчные люди, ноэто… Это нечто иное.

Пришлось снова перечитать все своизаметки и продолжить переводить старый дневник той, кого когда-то называливедьмой. Я выкупил его на восточной границе где-то полгода назад. Текст былнаписан на арканском, древней его форме, причём грамматически и лексически онсильно отличался от современного языка, поэтому разобраться в нём былонепросто.

— Так… Сила души непостоянна… Разумсам выстраивает структуру и контролирует потоки… — пробормотал я вслух, чтобылучше вникнуть в смысл. — Выходит, собственная голова контролирует твоюэнергию.

Я сразу начал перебирать в памятипримеры, когда наблюдал нечто подобное. Верен ли перевод? Верно ли я всё понял?

Взгляд метнулся к небольшому окнупод потолком, откуда пробивались тусклые лучи дневного света. Очередной подвалстал моим временным убежищем: я выходил отсюда лишь за едой, всё остальноевремя проводя за дневником. Мне повезло: тут было сухо, я ещё ни разу не виделкрыс, а ещё тут было нагромождение старой мебели. Пыльно, зато имелся стол дляработы и достаточно мягкая софа для сна.

Душа и поступки…

Я вспомнил женщину, потерявшуюребёнка из-за болезни крови, от которой отмахнулись все врачи и целители. Тогдая жил на севере и изучал целебные минералы. Полученные знания хотелосьприменить на практике, и я решил попробовать помочь той семье. Энергии, которойя обладал и которую вложил в минералы, оказалось недостаточно. Мальчик всёравно умер. А его мать… Я до сих пор помнил, как её душа начала тускнеть иколебаться прямо на моих глазах, когда она узнала о смерти сына. Она виниласебя: не доглядела, не настаивала, не обратилась за помощью раньше.Говорила, что могла всё изменить. Но, говоря откровенно, её вины не было. Этобыла лишь природа. Случай. Болезнь. Она не могла сделать абсолютно ничего.

— Выходит, она либо нечеловек, либо слишком невинна… — тихо пробормотал я и придвинул к себе блокнот,делая заметки.

Может, девица считает себячистейшей и совестливой? Но если бы это было ложью или самообманом, её аураизменилась бы. Она бы исказилась. Значит, всё это искренне. Но такого быть неможет, все люди допускают ошибки. Интересно, кто она и как же она живёт?

Я изучал энергию, потоки и душивсего сущего с раннего детства. Но никогда не задумывался, что можноконтролировать своё нутро. Это может стать ответом… Ответом моегосуществования.

Весь мир пронизывает энергия. Онациркулирует повсюду. Люди сталкиваются с этим каждый день. Любые эмоции — этореакция души на столкновение с потоками. Судьбоносные встречи — переплетённыенити. Рождение новой жизни — искра, создающая новую душу, питающуюся энергиейматери в утробе. Но о сути мало кто задумывается.

Экзорцисты, колдуны, ведьмы,целители — люди списывают всё это на неведомую «магию». Как бы далеко ни зашёл техническийпрогресс, в изучении этих, на мой взгляд, элементарных природных процессовчеловечество отчего-то застряло. Впрочем, они не видят того, что вижу я. А какохотно народ скупает пустые амулеты, верит гадалкам, предсказаниям, знакам… Этовсё большой театр без понимания процессов.

Япосмотрел на старые часы с разбитым стеклом,стоявшие на столике. Совсем скоро закат. Возможно, ребята снова гуляют. Я смогу понаблюдать за… Виолеттой.Почему-то она предпочла недоговаривать о себе, но я узнал, что она — приёмная дочь Гидеона Ланкастера, а значит, принцесса. Но не сказать, что этаинформация сейчас была бы мне на руку или на что-то влияла. Её душа интересоваламеня куда больше титулов.

Спрятав все вещи в сумку, а сумку — за забытым кем-то барахлом, явышел на улицу и направился в сторону главной площади Лиорена. Вскоре я ивправду заметил знакомую компанию, идущую по узким улочкам и громкопереговаривающуюся между собой. Похоже, они старались проводить как можнобольше времени с новым лицом.

— Ноа! — первой меня заметила,очевидно, Мелисса. Она тут же отделилась от остальных и поспешила ко мне,бросив разговор и друзей. — Надеюсь, нас ищешь?

— Удивительно, но да, — я изобразил усмешку, а девушкасразу просияла.

— Отлично! Мы идём в таверну, присоединяйся.

— М-м, значит, планируете весёлый вечер? — я двинулся к остальным,коротко махнув им рукой в знак приветствия.

— У Виолетты скоро день рождения, —пояснила Мелисса. — Нужно выбрать место для празднования, а она тут ни одногозаведения толком не знает.

— Сомневаюсь, что праздник будет вэтой компании,— пробормотал я себе под нос.

По дороге ребята быстро втянули меняв свою привычную, бессмысленную болтовню: кто кого видел, кто что купил, гдевкуснее кормят и почему Томас снова опоздал. Но я от разговоров был отвлечён. Всё моё внимание было приковано кВиолетте. Я снова и снова пытался уловить в её ауре хотя бы тень искажения,хоть малейшее тёмное пятно — то, что было присуще любому человеку. Но ничегоподобного не находил. А энергию, от неё исходящую, казалось, ощущал физически,а не просто восприятием.

Под моим взглядом она почему-тоначинала смущаться, замолкала, краснела и старалась держаться ближе кАвгустине. Иногда делала вид, что внимательно слушает Филиппа или разглядываетулочки. Казалось… я её пугаю.

Вскоре впереди показалась вывескатаверны. Она располагалась в старом каменном здании с покосившейся крышей ипотемневшими от времени стенами. Над входом висела деревянная вывеска свыцветшим изображением чайки и надписью «Солёный Ветер». Изнутри доносилисьголоса, смех и звон посуды.

Стоило открыть дверь, как наснакрыла волна тёплого воздуха, смешанного с запахами жареного мяса, пряностей,алкоголя и морской соли, въевшейся в доски за долгие годы.

За дальним углом кто-то играл нарасстроенной лютне, пытаясь перекричать общий гул.

— Я очень люблю это место! —радостно заявила Мелисса, обращаясь в большей степени к Виолетте. — Тут всегдашумно и вкусно.

— И дёшево, — добавил Филипп.

Мы заняли свободный столик у окна,откуда было видно темнеющее небо и узкую полоску моря вдали. Я сел рядом сВиолеттой, заняв место у стены. Так было удобнее наблюдать за всей компанией ине привлекать к себе лишнего внимания. Она слегка напряглась, когда я опустилсярядом, но ничего не сказала, а лишь коротко улыбнулась и снова посмотрела наребят.

К нам почти сразу подошла официантка— уставшая девушка с тёмными кругами под глазами и быстрым, цепким взглядом.

— Что будете? — спросила она, ужеготовая записывать.

Филипп и Томас заказали по кружкепива, Мелисса — сладкое вино, Августина — сидр. Я взял что-то крепкое, безособых раздумий.

— А я… сок, пожалуйста, — тихосказала Виолетта после небольшой паузы.

— Как будто мы тут собрались невеселиться, а на приём к герцогу, — усмехнулся Филипп.

— Зато завтра голова болеть небудет, — спокойно ответила Виолетта.

Вскоре на столе появились кружки,стаканы и тарелки с закусками: жареные ломтики рыбы, хлеб, сыр, орехи и солёноемясо. Шум вокруг усилился, будто таверна с каждой минутой наполнялась всёбольше.

Томас, не теряя времени, вытащилиз-за пояса потёртую колоду карт.

— Ну что, господа и дамы, — заявилон с важным видом, — кто сегодня останется без ужина?

— Только не опять на желания, —простонала Августина.

— А мне понравилось, — хмыкнулаМелисса.

Мы расселись плотнее, сдвинувтарелки к центру. Томас быстро раздал карты, и разговор постепенно перешёл вшумную, беспорядочную смесь шуток, споров и поддразниваний.

— Эй, ты жульничаешь! — возмутилсяФилипп.

— Я просто талантлив, — парировалТомас.

— Да-да, талантлив терять карты подстолом, — фыркнула Мелисса.

Я сначала участвовал рассеянно,отвечая коротко и без особого энтузиазма, но постепенно втянулся. Разговорыбыли пустыми, не несущими смысла, но в этом и заключалась их ценность — ненужно было думать, анализировать, искать скрытые мотивы. Можно было просто бытьчастью компании.

— Ноа, твой ход! — напомнилаМелисса.

— Ну вот и всё, — я спокойно выложилкарту. — Ты проиграла.

— Что?! Как?!

Филипп рассмеялся, чуть не проливпиво.

— Он всё время так. Сидит, молчит, апотом внезапно всех обыгрывает.

— Несправедливо, — надулась Мелисса.

— Это называется хитрость, — заметиля.

Разговоры продолжались: о смешныхслучаях на рынке, о странных покупателях, о том, кто из местных снованапортачил. Я начал отвечать чаще, иногда даже вставлял сухие, но точные шутки,из-за которых Филипп смеялся громче всех.

Со стороны, наверное, казалось, чтоя полностью вовлечён. Но я всё равно чувствовал на себе её взгляды. Виолеттавремя от времени украдкой смотрела на меня: быстро, словно боясь бытьзамеченной. Я делал то же самое.

Сегодня она была одета совсем иначе,чем в прошлый раз: дорогое шёлковое платье, тонкая цепочка с подвеской изсветлого металла, кольца, золотой браслет… Слишком нарядно для такой компании.

И слишком дорого.

А у меня как раз заканчивалисьденьги. Пожалуй, стоитпровести эксперимент.

— Почему ты тут? — я задал вопрос резко, из-за чего девушка вздрогнула, словно не ожидая, что я могу с ней заговорить, и, кажется, поперхнуласьсоком, сразу закашлявшись.

— В смысле?..

— Сидишь тутспростыми смертными, — пояснил я с полуулыбкой, посмотрев на неё.

— Это… Намного веселее, чем моглобыть при дворе.

— Мило, — я откинулся назад и сделал глоток из стакана, небрежноположив руку на спинку её стула.

Виолетта тут же замолчала ипокраснела, глядя на меня растерянно.

— Засмущал? — тихо спросил я, краемглаза наблюдая за компанией, увлечённой разговором. И, будто случайно, коснулсяеё плеча.

— Немного.

— Извини, — усмехнулся я. — Тяжелоустоять перед такой красотой.

От откровенного флирта она совсемрастерялась — именно на это я и рассчитывал. Я провёл пальцами по её шее,сосредотачиваясь, собирая энергию…

…и в следующий миг цепочка сподвеской уже была у меня.

— Я… я хочу прогуляться, — пробормоталаВиолетта и резко поднялась. Её аура задрожала из-за волнения. Она обогнула столи направилась к выходу. Я слегка толкнул Филиппа в плечо и кивнул в её сторону.

— Присмотри.

— Мы не закончили партию! — возмутился он. — Идите, выйдемпопозже.

Ялишь вздохнул и тоже поднялся из-за стола.Нагнал Виолетту уже на улице. Она стояла у входа в таверну и смотрела натемнеющее небо, где начинали загораться первые звёзды.

— Порядок?

— Д… Да, — она обернулась ко мне. — Просто захотелось подышать.

Я замолк, не зная, как поддержатьразговор, и невольно огляделся.

Улица была узкой и вытянутой,вымощенной неровным камнем, отполированным сотнями шагов. По обе сторонытянулись старые дома с деревянными балконами и ставнями, местами облупившимисяот соли и ветра. В окнах горел тёплый свет ламп, за занавесками мелькалисилуэты людей. Где-то вдалеке слышался гул моря и крики чаек, смешанные смузыкой и смехом из соседних таверн.

Фонари уже зажглись, отбрасывая настены мягкие жёлтые пятна. Влажный вечерний воздух пах рыбой, дымом и свежимхлебом из ещё открытых пекарен. Город медленно переходил в ночной ритм —ленивый, чуть сонный.

— Пойдём на площадь? — вдруг сказалаВиолетта. — Ребята говорили, что с наступлением темноты у фонтана загораетсяподсветка. Я хотела бы взглянуть.

— Ладно, — ответил я спокойно.

Она неожиданно поймала мою ладонь ипотянула в сторону главной площади. Я на мгновение замер, не сразу понимая,почему это простое прикосновение кажется мне странным. Обычно подобные вещи невызывали никакой реакции.

Я позволил ей вести себя вперёд,шагая рядом, слушая её лёгкое дыхание и мерный стук наших шагов по камнямулицы. Пальцы невольно нащупали кольца на её руке. От неё не убудет, если язаберу одно. Тем более гвардейцы от нас отстали в полумраке.

Но нужно её отвлечь.

— Тебе тут нравится?

— Теперь точно да, — Виолетта рассмеялась от чего-то,взглянув на меня.

— Так вот, значит? — я изогнул бровьи улыбнулся, подыгрывая. Снова сосредоточился, собрал энергию… Вдруг стало как-то не по себе. Внутри будто образовалсянеприятный ком вместо привычной пустоты и штиля. Что это?

Девушка резко опустилавзгляд на наши сцепленные руки и остановилась, замерев, как и я. Она… Почувствовала?

— Что это такое?! — Виолеттаотпрянула на несколько шагов и уставилась на свою руку, на которой не хваталокольца. Да уж… Неприятный казус.

— Упс.

— «Упс»?! Как ты это сделал?!

— Извини, — я выдохнул и протянул ей кольцо.Другой рукой.

Она уставилась на меня с откровеннымудивлением. Страха в её глазах не было, только растерянность и любопытство.Виолетта резко выхватила украшение и тут же надела обратно. Пространствовокруг неёлишь на миг…

— Ловкость рук. От тебя не убудет.

— Так нельзя, — выдохнула девушка и коснуласьключиц, тут же вздрогнув от понимания, что на ней нет цепочки. — Это тоже ты?..

— Ну и что теперь, сдашь менягвардейцам?

— Нет. Но хочу знать, как ты этосделал. И что это была за дымка.— Она протянула ко мне руку, ожидаяполучить подвеску. Ну вот… Не удалось разжиться.

— Слишком любопытный нос, — со вздохом я залезв карман брюк и отдал и это украшение.

— Но мне правда интересно. — в её тонене было ни капли злости на меня. А её аура лишь ярче засияла от заинтересованности.Виолетту совсем не волновало, что перед ней стоит вор.Она хотела... понять. Сдержанность? Спокойствие?

— Хорошо. Дай руку. — Я протянул ей ладонь.

Она недоверчиво вложила пальцы в моюладонь, а я слегка сжал их. Сосредоточился. Из рукава рубашки выскользнулабордовая змея, что мгновенно опоясала запястье Виолетты и пастью ухватила одиниз браслетов. А потом, вместе с ним, за секунду растворилась в темную дымку,что быстро втянулась обратно в рукав. Это был мелкий демон, прирученный мнойдавным-давно.

— Что это… — растерянно сказала девушка, огромнымиглазами наблюдая за всем этим действом.

— Вот вы где! — раздался позадиголос Филиппа.

— Куда идете?! — Августина, подвыпив, стала громчеи активнее.

Виолетта вздрогнула и отпрянула отменя, оборачиваясь к друзьям. В тот же миг я понял, что пора исчезать, иначепридётся вернуть ещё и браслет.

Когда она снова повернулась ко мне, меня уже небыло.

Глава 6. Виолетта

Ноа украл мой браслет! Япочувствовала прилив возмущения и одновременно странную тревогу. Как он мог такнагло взять чужое? Но, с другой стороны, мне было его жалко. Он ведь явно нестал бы делать это просто ради шалости. Говорят, что он охотник на редкую дичь,а значит, прибыль у него должна быть приличная, как и у его отца. Зачем жетогда так поступил? И откуда у него демон, почему он таскает его с собой?

Всё это время я думала, что смогупогрузиться в свободную юность с головой, а внимание Ноа — признак лёгкойсимпатии. Конечно, далеко бы это не зашло… Нореальность оказалась проще и жёстче: он просто хотел обобрать меня.

Я решила пока никому не рассказыватьо случившемся. С ребятами у таверны после инцидента я пробыла недолго, ведь ужестемнело, и я нарушила правило матушки. Онивсе вместе решили меня проводить. По пути я расспрашивала о Ноа, пытаясьсобрать хоть какую-то информацию.

— Хоть бы попрощался, так быстроисчез… — бормотал недовольный Филипп.

— А как вы с ним познакомились? —тихо спросила я.

— О, это было случайно, —рассмеялась Мелисса. — Я раздавала отцовские булочки, что не удалось продать задень. Он стоял чуть в стороне, казался странно отстранённым, и я подумала: «Вотновый персонаж для компании!» — и буквально затащила его к нам.

— Видел кто-нибудь его отца? —спросила я у Томаса, стараясь быть как можно более невозмутимой, хотя сердцеколотилось. — Или, может,замечали что-то странное?

— Отца? — переспросил он. — Нет, яникогда не встречал. И на рынке его тоже не замечал, — пожал плечами Томас. —Да и вообще странного вроде ничего не делал. Ведёт себя тихо, но умеет бытьрезким, если нужно.

— Я тоже не замечала ничегонеобычного, — тихо добавила Августина. — Он просто… немного другой. Не такой,как все мы.

Я кивнула, поглаживая рукойоставшийся на запястье браслет. Для меня это безделушка, а для кого-то — пропитание. От меня вправду неубудет.

Я только сейчасзадумалась, в каких условиях жила всю жизнь: я не беспокоилась ни о еде, ни о воде, ни окрове. Это было само собой разумеющееся, и я спокойно жила, а у других-то вне дворца всё иначе. И матушка всегда мнеговорила, что я должна быть сдержана, я ведь титулованная принцесса, мне этопод стать.

Почему-то меня совсем не испугало то,что Ноа использовал демона. В детстве я много читала о таких существах, вэнциклопедиях и сказках, пыталась понять, чем они отличаются от обычныхживотных. Да, сильнее, некоторые обладают магией, но всё равно… Никто ведь небоится предсказателей, целителей или создателейамулетов.

Король, насколько я знала, всегдабыл обеспокоен демонами. Именно поэтому у нас есть гарнизон, специальныеучебные заведения, а в каждом городе дежурят гвардейцы, следящие за порядком.Их главная задача — уничтожать демонов, если те вдруг появятся рядом с людьми.

— А вы… видели когда-нибудь демонов?

— Нет, — ответил Филипп, похоже, несразу понимая серьёзность вопроса. — Мне повезло, кажется. Или просто непопадались.

— Я… видела только записи и рисунки,— сказала Августина, нагоняя нас. — Но это совсем не то, как если бы встретитьих вживую.

— Я слышал о случаях на севере, —вмешался Томас. — Там, вроде, одна деревня едва не была разорена. Но такие случаи редки.

Я на мгновение вскинула взгляд наребят, и моё сердце сжалось от внутреннего противоречия. С одной стороны, онивесёлые и беззаботные, и это здорово, с другой — мои мысли всё равновозвращались к Ноа.

— А вы думаете, — тихо добавила я,почти не осмеливаясь поднять на них глаза, — что они могут быть рядом, дажеесли мы этого не видим?

— Ну… если встретишь демона, —сказал Томас, сжав кулаки и оглядев ночных дозорных, мимокоторых мы проходили,— лучше уметь защищаться. Я бы не стал бояться, я бы действовал.

— А Ноа… — пробормотала я, но тут жезамолчала. Наверное, не стоит раскрывать чужую тайну.

— Что? — Мелисса наклонилась ближе,видя, что я задумалась.

— Ничего.

Беседа постепенно смягчилась, ребята начали обсуждать что-то менеенапряжённое, смеялись и шутили. Я молчанаблюдала за ними, стараясь держатьмысли при себе, но сердце всё равно ёкало при каждомупоминании о Ноа.

Вскоре я распрощалась со всеми,передала деньги за посиделки в таверне ипробраласьна территорию фамильного особняка. Вечерний ветерок заставил покрытьсямурашками, воздух был прохладным и влажным. Я прошла через арку ворот, бесшумно открыла дверь и, не встречая никогона лестнице, поднялась к себе.

В комнате было тихо, только лёгкийсквозняк шуршал занавеской, и мягкий свет луны ложился на пол серебристойполосой. Я подошла к комоду, медленно развязала ленты на платье и осторожносняла его, повесив на спинку стула. Ткань всё ещё хранила тепло прошедшего дняи запах моря.

Я распустила волосы, провела по нимпальцами, чтобы расправить, затем переоделась в тонкую ночную рубашку. Она былалёгкой, почти невесомой, мягко касалась кожи и приносила долгожданное ощущениепокоя. Сняв украшения, я аккуратно разложила их на столике, будто боялась нарушитьтишину.

Подойдя к кровати, я откинулапокрывало и легла, подтянув под себя подушки. Простыни были прохладными исвежими, они приятноконтрастировали с теплом тела. Я устроилась поудобнее, свернулась на боку иобняла подушку, чувствуя, как постепенно расслабляются плечи и спина.

Взгляд скользнул по потолку,задержался на колышущейся тени от занавески, и только тогда я позволила себезакрыть глаза, снова возвращаясь мыслями к прошедшему вечеру… к Ноа.

Я всё ещё не могла выкинуть его изголовы. Его взгляд, спокойный и такой глубокий, словно пытался прочесть менянасквозь. Его улыбка, едва заметная, холодная и одновременно вызывающаядоверие. И тот демон, что выскользнул из его рукава… Всё это казалось такимнеобычным, почти нереальным.

Я пыталась понять его. Кто он насамом деле? Почему он так легко обращается с силами, которые для нас —невероятная магия? И почему, несмотря на всю эту странность, он не пугает меня,а наоборот — притягивает? Погружаясь в небытие,я надеялась, что завтра смогу снова встретиться с ним и узнать ответы.

Поутру за завтраком меня ждал серьёзный разговор с матушкой. Мимо неё непрошло, что я явилась домой слишком поздно. Она сидела за столом, выпрямивспину и сложив руки на коленях.Рядом стояла чашка с нетронутым чаем, что само по себе было тревожнымзнаком.

— Доброе утро, Виолетта, —произнесла она ровным голосом.

— Доброе… — тихо ответила я,присаживаясь напротив.

Несколько секунд мы молчали. Я взялаложку, попыталась сделать вид, что меня интересует каша в тарелке, но рукислегка дрожали.

— Ты вернулась вчера почти вполночь, — наконец сказала матушка. — И это не первый донос от гвардии запоследнее время.

— Мы просто гуляли с друзьями… —осторожно начала я. — Я была не одна. Всё было прилично.

— Я не сомневаюсь в твоейвоспитанности, — перебила она мягко.— Я сомневаюсь в окружении, которое на тебя влияет.

Я подняла глаза.

— Они хорошие люди, правда, — поспешносказала я. — Добрые, искренние… Они приняли меня, да и знаю я их с детства.

Матушка внимательно посмотрела наменя, будто стараясь разглядеть не только мои слова, но и чувства за ними.Повисло молчание, в котором у меня вдруг засвербило в горле, и пришлось закашляться.

— Ты в последнее время стала сильноуставать, — наконец произнесла она, чуть смягчив тон. — Кажешься бледной,синяки под глазами. Ты ведь понимаешь, что я волнуюсь?

— Мне уже лучше, правда. Море ивоздух помогают. Я почти не чувствую слабости, и кашель очень редко.

— «Почти» — не то слово, котороеменя успокаивает, — вздохнула матушка. — Ты слишком стараешься делать вид,будто всё в порядке.

— Я просто не хочу снова лежатьцелыми днями в комнате, — призналась я. — Там… тяжело. Кажется, будто жизньпроходит мимо.

Матушка слегка нахмурилась, но в её взглядемелькнула жалость.

— Я понимаю, — сказала она мягче. —Но здоровье важнее любых развлечений. И ты для меня дороже всего на свете.

От этих слов в груди стало тепло инемного стыдно.

— Я стараюсь быть осторожной, —прошептала я. — Честно.

Она протянула руку и легко коснуласьмоей ладони.

— Тогда пообещай мне, что не будешьпереутомляться.

— Обещаю.

Матушка ненадолго замолчала,внимательно глядя на меня.

— А эти твои друзья… — начала она осторожно.— Они хорошо к тебе относятся?

— Да. Они заботливые. Иногда дажеслишком, — я тихо усмехнулась. — Мелисса постоянно следит, чтобы я не простыла,Филипп приносит сладости, Томас всё время напоминает быть в тени.

— Вот и хорошо, — чуть заметно улыбнуласьона. — Мне важно знать, что ты не одна.

Я почувствовала, как напряжениепонемногу отпускает.

— Ты ведь счастлива сейчас? — вдругспросила она.

Вопрос застал меня врасплох.

Я задумалась на мгновение, вспоминаясмех на пляже, шум рынка, разговоры до заката… и зелёные глаза, в которыхскрывалось что-то непонятное.

— Думаю… да, — ответила я честно. —Мне давно не было так легко дышать.

Матушка внимательно всмотрелась вмоё лицо, а потом тихо сказала:

— Тогда я не буду тебе мешать.Только помни: дом всегда рядом. И я тоже.

Я сжала её руку в ответ.

— Спасибо, мама.

При дворе матушка всегда быластрогой, сдержанной и почти неприступной. Я привыкла её побаиваться, взвешиватькаждое слово, следить за каждым жестом, чтобы не разочаровать и не вызватьнедовольства. Я была обязана подавлять и усмирять свои эмоции, бытьуравновешенной и не позорить её. Там, в столице, она прежде всего была королевой, и лишь потом просто матерью.

Но здесь, в Лиорене, рядом с морем ипростыми людьми, в ней словно проснулась другая сторона: тёплая, заботливая, внимательная. Тасамая, которой мне так не хватало долгие годы. Без холодной дистанции, безпридворных масок —только искреннее беспокойство и желание защитить.

И, пожалуй, именно сейчас я впервые почувствовала:рядом со мной не высокородная дама, а просто мама, которая боится за свою дочь.Хотелось, чтобы так было всегда.

Глава 7. Ноа

Угрызения совести были мне чужды. Япрекрасно понимал, что воровство считается чем-то недопустимым в человеческомобществе, но, если рассуждать рационально, не видел ничего противоречивого втом, чтобы забирать лишнее у тех, у кого и так всего в избытке. Особенно еслиэти средства потом идут на выживание.

К тому же мне было любопытно, какповедёт себя девица с такой странной и спокойной аурой. Испугается? Сдаст?Попытается разобраться? Всё это можно было рассматривать как маленькийэксперимент. Жестокий, возможно, но полезный.

В ломбарде украшение приняли безлишних вопросов. Старик за прилавком лишь мельком взглянул на браслет, провёлпо нему лупой, проверяя пробу, и молча отсчитал мне нужную сумму. Деньгиприятно оттянули карман — этой выручки мне должно было хватить ещё на парунедель.

Я уже собирался уходить, когда домоего слуха донёсся разговор у входа.

— Слыхал? — вполголоса сказалкакой-то мужчина в дорожном плаще, снимая капюшон. — К горам опять гвардейцыстянулись.

— Опять? — фыркнул хозяин ломбарда,убирая украшение в ящик. — Да что там на этот раз?

— Говорят, из пещер что-то вылезло.Нескольких пастухов напугало до полусмерти.

— Демон, что ли? — недоверчивопротянул старик.

— А кто его знает. Но отряд ужеушёл. До рассвета ещё.

— Хм, — пробормотал хозяин, — неспокойно становится. Раньше туттихо было.

— Времена меняются, — пожал плечамимужчина, — лучше держаться подальше от гор.

Я замер на мгновение, делая вид, чтопересчитываю монеты.

Демон… Причём достаточно близко,чтобы заинтересовать гарнизон. Любопытно. Очень любопытно.

Эти существа были частью мира,частью природы. Можно сказать, животные, обладающие более развитым восприятием и умеющие управлять потокамитак же, как и я, правда, по рождению. Точно так же, как ведьмы, целители имели прирожденный «талант». Нозвери — нато и звери… Они руководствуютсяинстинктами, а избыток энергии доводил их до предела: голод, отстаиваниетерритории, наслаждение от охоты. Оттого демоны были крайне опасны инеподконтрольны, настоящие монстры, толком не боящиеся ничего, сильные. Встречались исключения, конечно, но япока не мог уложить это в голове. Мир явно не делился лишь на добро и зло.

Я вышел на улицу, вдохнул прохладныйутренний воздух. В голове уже выстраивались возможные маршруты и варианты.Похоже, ближайшие дни обещали быть куда интереснее, чем я планировал.

Возвращаться в городскую суету мнене хотелось, но и бродить без цели — тоже. Я свернул с главной улицы инаправился к старому жилому дому на окраине, в подвале которого обосновался.

С виду здание выглядело вполнеприлично: четыре этажа, побелённые стены, аккуратные ставни. Никто из жильцовдаже не подозревал, что под ними обитает человек с демоном в рукаве и ножамипод подушкой.

Я обошёл дом сзади и спустился поузкой каменной лестнице вниз.

Тяжёлая дверь подвала открылась спривычным скрипом.

Внутри было прохладно и полутемно.Узкое оконце под потолком пропускало немного утреннего света. Запах сырости,пыли и старого дерева давно стал для меня почти родным.

Я вытащил свою сумку из-поднагромождения чужих забытых вещей. Внутри всё лежало на своих местах: два клинка в кожаных ножнах, метательные иглы, крюк с тонкой верёвкой, несколько амулетов — дешёвых, нонадёжных, фляга, свёрток с травами, стеклянные колбы с порошками.

Я методично проверил содержимое.

Переодевшись в плотную тёмнуюрубашку и куртку, я закинул сумку на спину и затянул ремни. Один клинок спрятална поясе под рубашкой, другой — в тяжёлый и плотный сапог. На побережье,конечно, жарко, но в горах всё будет иначе.

Я запер подвал, поднялся наружу ирастворился в утренних улицах. Город только просыпался: торговцы раскладывалитовар, пекари выносили свежий хлеб, по мостовой стучали первые повозки. Но мнебыло не до этого. Я держался окраин.

За воротами Лиорена дорога быстропревратилась в узкую каменистую тропу. Слева тянулся лес, справа поднималисьхолмы, за которыми начинались горы. Чем дальше я уходил, тем тише становилось:исчезли голоса, лай собак, пропал ветер, даже насекомые будто затаились.

Путь к горам и системе пещер, которую я отчасти уже изучил, был тяжёлым.Несколько часов пришлось подниматься, прежде чем вперёди выросли серыесклоны среди зелени, изрезанные расщелинами и черными провалами пещер. Никогоиз гвардейцев я по пути не встретил. Возможно, они уже где-то внутри.

Вытащил компас из кармана, что долженвывести меня на след. Его пришлось долго заряжать энергией, чтобы переборотьмагнитное поле и заставить стрелку реагировать именно на демонов.

Я присел на ближайший камень, чтобыпередохнуть, положил прибор на ладонь и закрыл глаза. Медленно втянул носомвоздух. Собрал энергию в груди, позволив ей растечься по венам, началчувствовать знакомое покалывание, лёгкое жжение под кожей, будто внутрипросыпался кто-то ещё.

Из-под рукава показалась бордоваязмейка, которая обвилась вокруг запястья, скользнулак компасу и коснулась его раздвоенным языком.

Металл дрогнул, стрелка дернулась.

Раз. Второй. Третий.

Потом резко повернулась и застыла,указывая в сторону узкого ущелья между двумя склонами.

— Ну вот… Нашёлся, — тихо выдохнул я. — Спасибо, Уро.

Я убрал компас и поднялся.

Тропа в ущелье была едва заметной:осыпавшиеся камни, редкие следы сапог, сломанные ветки. Гвардейцы уже проходилиздесь. Плохой знак.

Пришлось стараться ступать осторожно, не сдвигаякамни. В горах любой звук разносится слишком далеко. Чем глубже я заходил вущелье, тем сильнее менялось ощущение пространства: возвышающиеся вокруг горыпропускали внутрь мало солнечного света, воздух становился тяжелее, суше, спримесью чего-то кислого и горького. Запах страха. Крови. Демона. Я поморщился.

— Значит, ты уже поел…

Я двигался вперёд, пока меня незаставил замереть глухой металлический звон, а потом — приглушенный крик. Апосле тишина снова сомкнулась вокруг. Компас в кармане дрожал. Стрелка билась остекло, будто хотела вырваться наружу. Очень близко. Змея скользнула по предплечьюи застыла, приподняв голову — тоже почувствовала.

— Не высовывайся, — прошептал я ей, — пока.

Я шёл дальше, осторожно заглядывая входы ущелья и поглядывая на следы сапог под ногами. Нельзя, чтобы гвардейцыменя увидели, но демона упускать не хотелось.

Внизу, в узкой каменной чаше, зиялвход в пещеру. Около него лежало два свежих истерзанных людских трупа. Кажется,отряд не справился.

Я медленно спустился ниже, цепляясьза выступы и корни, стараясь не сдвинуть ни одного лишнего камня. Под ногами хрустелмелкий щебень, но звук тонул в глухом эхе ущелья. Чем ближе я подходил кпещере, тем сильнее становилось давление в груди — энергия вокруг былаискажённой, словно пространство само сопротивлялось моему присутствию.

Тела лежали беспорядочно, как брошенныекуклы. У одного был проломан шлем, у другого грудь разорвана так, будто по нейпрошлись когтями. Кровь ещё не успела окончательно засохнуть, тянулась тёмнымиполосами по камням и уходила внутрь пещеры.

Я присел рядом с ближайшимгвардейцем и осторожно коснулся его шеи, проверяя пульс, хотя и без тогопонимал, что это бессмысленно. Холодная кожа подтвердила мои догадки.

— Плохо… — пробормотал я.

Отряд был немаленький. Судя последам, здесь работали не меньше десятка бойцов. Хорошо вооружённых, обученных,привыкших к подобным заданиям. Остался ли кто живой? Чей вскрик я слышал?

С учётом того, что я вижу, демон быллибо слишком силён, либо слишком умен.

Я выпрямился и огляделся. Следы боятянулись по всей каменной чаше: обломанные мечи, погнутые ружья, сорванные сплеч плащи. В нескольких местах камни были оплавлены, будто их обжигали.Значит, существо не просто рвало и крушило, а ещё и владело потоками.

Змея на моём запястье беспокойношевельнулась, сжимаясь плотнее.

— Мы справимся, — тихо сказал я.

Я осторожно приблизился ко входу впещеру. Оттуда тянуло сыростью, гнилью и тяжёлой, вязкой энергией, от которойначинала болеть голова. Внутри было темно, но не абсолютно — где-то в глубинемерцал тусклый красноватый свет, словно под землёй тлели угли.

Компас в кармане уже не дрожал — онсловно сошёл с ума. Стрелка крутилась без остановки.

Я поправил ремни сумки, проверилкрепление оружия и медленно выдохнул, чтобы сосредоточиться. Перед самым входомя остановился и ещё раз оглянулся назад, на залитые кровью камни и безмолвныетела гвардейцев. Надеюсь, демон не сильнее тех, что я встречал на своём пути,иначе я могу оказаться среди этих людей.

Почему-то в этот момент в головенеожиданно мелькнул образ Виолетты — её растерянный взгляд, дрожащие пальцы,когда она надевала обратно кольцо. Совершенно неуместное воспоминание, но оноупрямо не хотело исчезать.

— Не вовремя ты лезешь в голову… —пробормотал я.

Я схватил с пояса клинок, позволилэнергии плотнее обвить тело и шагнул в темноту пещеры, понимая, что назаддороги уже не будет.

Внутри пещеры воздух оказался ещётяжелее, чем снаружи. Он словно давил на грудь, мешая дышать полной грудью,пропитывал лёгкие сыростью и металлическим привкусом крови. Каждый шаготдавался глухим эхом, расползавшимся по каменным коридорам, будто предупреждаякого-то о моём присутствии.

Свет снаружи быстро исчез за спиной.Пришлось зажечь слабый энергетический огонёк на ладони, тусклый, почтипрозрачный, чтобы не выдать себя раньше времени. Его хватало лишь на несколькошагов вперёд, выхватывая из темноты влажные стены, свисающие сталактиты инеровный, изрезанный трещинами пол.

Запах усиливался. К гнили и сыростиприбавился отчётливый дух смерти.

Первое тело я заметил почти сразу.Пёс. Один из служебных. Крупный, с короткой тёмной шерстью, в кожаном ошейникес гербом гарнизона. Он лежал у стены, вытянув лапы, словно пытался бежать дажепосле смерти. Грудь была разорвана, рёбра торчали наружу, а глаза потускнели,застыв в пустом взгляде.

Я невольно стиснул зубы.

Дальше трупов было больше — у стен,в проходах, у обвалившихся участков потолка. Кто-то был разорван, кого-тословно отбросило ударной волной о камень, ломая кости. На нескольких я заметилследы ожогов — тёмные, обугленные пятна на броне и коже.

Коридор постепенно расширялся,переходя в нечто вроде подземного зала. Потолок уходил вверх, теряясь во тьме,а стены были испещрены трещинами и древними символами, наполовину стертымивременем. Где-то капала вода, отбивая медленный, гнетущий ритм.

И тогда я услышал звук, слабый ипочти неразличимый. Сначала мне показалось, что это просто эхо или игравоображения. Но я остановился и прислушался.

— …Помогите…

Я резко повернул голову: голос доносился из-за каменноговыступа слева. Медленно, стараясь не шуметь, я обошёл его — и увидел его… Гвардеец.Совсем ещё молодой. Лицо бледное, почти серое, губы посинели. Он сидел,привалившись к стене, и оставлял за собой кровавый след.Его доспех был разорван, под ним виднелась глубокая рана в боку,из которой медленно сочилась тёмная кровь, а одна нога была неестественновывернута. Парень едва держался в сознании, его глаза с трудом сфокусировалисьна мне, когда я подошёл ближе.

— Ты… — прошептал он. — Ты… недемон?..

— Пока нет, — тихо ответил я,присаживаясь рядом. — Дыши. Не трать силы.

Он судорожно сглотнул.

— Он… там… Уходи… — парень дрожащейрукой указал вглубь зала. — Мы… все… не смогли… Оно… слишком быстрое…

Я быстро осмотрел рану. Плохо. Оченьплохо. Сильное кровотечение, повреждены рёбра, его аура уже начала угасать. Безпомощи целителя он не протянет и часа.

— Помоги… — прошептал он, вцепившисьпальцами в мой рукав. — Пожалуйста… Я не хочу… так…

В его глазах не было героизма.Только страх и отчаянная надежда. Я замер на мгновение. В голове вспыхнул образребят, Виолетты, слова из дневника ведьмы. Всё переплелось в один узел. Жизнь,существование… Даже для меня это было ценностью. А что испытывают обычные люди?

— Чёрт… — выдохнул я.

Я положил ладонь ему на грудь,собирая энергию.

— Слушай меня, — тихо сказал я. — Япопробую. Но ты должен держаться. Понял?

Он слабо кивнул.

— П… понял…

Я закрыл глаза и начал направлятьпотоки в его тело, понимая, что сейчас мне придётся сделать выбор: спасти его…или сохранить силы для встречи с демоном.

Я уже начал чувствовать, как энергияоткликается на мой зов. Тёплый поток медленно стекался в ладонь, просачивалсясквозь кожу гвардейца, пытаясь закрыть разорванные сосуды, связать повреждённыеткани. Он наконец смог сделать нормальный вздох.

— Держись.

Кровотечение замедлилось. Ещенесколько минут, и можно будет вывести его отсюда. Ещё несколько минут…

Воздух изменился.

Это было похоже скорее на внезапноеощущение, будто само пространство стало плотным и вязким. Всё вокруг исказилось, словно кто-то грубо перекрутилпотоки. В груди болезненно сжалось, сердце на мгновение сбилось с ритма. Япочувствовал, как Уро сильно обвил мое запястье.

Гвардеец широко раскрыл глаза.

— Он… Он здесь…

Из глубины пещеры донёсся глухойскрежет, будто огромные когти медленно царапали камень. Затем послышалсявлажный, чавкающий звук, словно кто-то жевал сырое мясо, не утруждая себязакрывать пасть.

Шаг. Ещё. Ближе.

Я обернулся, стараясь не терятьсосредоточенности на исцелении паренька.

Из темноты выползло существо.

Сначала появились глаза — четыреалых огонька, расположенные парами, на разной высоте, будто у твари было двалица, наложенных друг на друга. Они мерцали, пульсировали, словно внутри нихтекла расплавленная лава.

Потом из мрака показалась голова.

Широкая, вытянутая вперёд, покрытаятёмной, растрескавшейся кожей, похожей на старую кору. Пасть была неестественноширокой, с несколькими рядами неровных, загнутых внутрь зубов. Между нимисвисали клочья мяса — остатки прошлой добычи.

Я заметил язык. Длинный,раздвоенный, покрытый мелкими шипами. Он медленно скользнул по клыкам, собираяслюну.

Дальше появилось тело.

Огромное, горбатое, массивное,словно сложенное из чужих частей. Грудная клетка выпирала наружу, между рёбрамипульсировали тёмные прожилки. Спина была усеяна костяными наростами иизломанными шипами, будто кто-то пытался вырастить на ней доспехи из кости.

Передвигался демон на четырёхконечностях, но неестественно: передние лапы были слишком длинными, ссуставами, выгнутыми под неправильным углом. Когти чёрные, полупрозрачные,похожие на застывшую смолу, они оставляли глубокие борозды в камне.

Задние лапы были мощнее, короче,будто предназначены для прыжков.

Хвост длинный, хлыстообразный, скостяным жалом на конце, он медленно раскачивался из стороны в сторону.

От него исходила волна искажённойэнергии. Воздух рядом дрожал, словно от жара. В горле першило, в вискахпульсировала боль. Это был не просто демон. Это матёрый хищник, переживший неодин десяток боев, обожравшийся и не чувствующий страха. Он заметил нас сразу,четыре глаза синхронно сфокусировались.

Раздался резкий визг, высокий,пронзительный, пробирающий до костей. От него в голове будто что-то лопнуло.Гвардеец вскрикнул и попытался отползти, цепляясь пальцами за камни и прервависцеление.

— Нет… нет… — зашептал он.

Я резко встал на ноги и выставилперед демоном клинок.

— Назад!

Но существо лишь рванулось вперёд.Оно словно провалилось сквозь пространство и в следующее мгновение оказалосьрядом. Удар был молниеносным — когти вспороли воздух и грудь гвардейца, кровьбрызнула мне в лицо. Парень даже не успел вскрикнуть. Его тело дернулось, апотом безвольно обмякло в лапе чудовища.

Раздался хруст.

Демон сомкнул пасть, заглотивголову, и не обращал на меня никакого внимания… Оставил на десерт?

Я замер лишь на долю секунды, апотом сжал оружие.

— Теперь ты мой.

Демон жевал медленно, с влажнымхрустом, будто смакуя добычу. Кровь стекала по его подбородку, капала накамень, оставляя тёмные пятна. Алые глаза на мгновение прикрылись — оннаслаждался.

Я сделал шаг в сторону, стараясь непривлекать внимание звуком. Второй. Третий. Под ногами скрипнул камешек. Четыреглаза распахнулись одновременно. Он повернул голову слишком резко, неестественно,словно у шеи не было костей.

В следующую секунду пространствовзорвалось жаром. Из пасти демона вырвался густой, тягучий, почти жидкий потокпламени. Он не просто жёг, он выжигал саму энергию, оставляя после себяпустоту. Камни под моими ногами зашипели, пошли трещинами. Я отскочил всторону, перекатился, чувствуя, как жар лижет спину, и где-то в темноте потерялнож.

— Вот значит как… — выдохнул я,поднимаясь и подхватывая валяющийся гвардейский меч. Уро сорвался с запястья,скользнул по воздуху и, оставляя за собой багровый след, покинул меня.

Демон взревел и рванулся ко мне. Яедва успел поднять клинок, когда когти ударили сверху. Металл застонал. Ударотбросил меня к стене, воздух выбило из лёгких, в глазах потемнело.

— Сильный… — прошипел я. Слишкоммощный удар для обычной твари.

Демон вдохнул, и я почувствовал, какпотоки вокруг собираются в одной точке, в его пасти, превращаясь в огненныйсгусток.

— Не сейчас.

Я вскинул руку. Собственная энергиярванула наружу через кольцо, сплетаясь в щит. Полупрозрачная пленка вспыхнулапередо мной в тот же миг, когда пламя ударило. Огненная волна накрыла меня, щитзатрещал. Боль пронзила руку, будто её сунули в раскалённый металл. Я стиснулзубы, удерживая структуру, но камень в кольце начал трескаться.

Пару секунд.

Больше нельзя.

Я бросился в сторону, позволив щитурассыпаться. Пламя ударило в стену, выбив куски камня. Пещера содрогнулась.

— Хорошо… — выдохнул я, — тогда по-другому.

Я закрыл глаза. Мир вокруг поблёк,звуки отступили, остались только потоки. Силадемона былачудовищной: спутанной, грубой, переполненной яростью и жаждой. Но внутри нее,глубоко, пульсировала сердцевина — ядро души, я его почувствовал. Вот ты где.

— Уро, вперёд!

Змея появилась из воздуха, обвив шеюдемона, и вцепилась в него клыками. Тварь взвыла, из её пасти вырвалось пламя,беспорядочно ударяя в потолок.

Ярванулся вперед. Каждый шаг отдавался болью, лёгкие горели, кожачувствовала жар, будто я бежал сквозь костёр. Демон ударил лапой, но япроскользнул под ней, полоснув мечом по сухожилию. Черная кровь брызнула,испаряясь в воздухе, существо склонилосьпередо мной.

И тогда я увидел её — душу. Сгустоксвета, искривлённый, тёмно-красный, с прожилками чёрного. Она билась внутригрудной клетки, словно пленённая звезда.

— Попался… — прошептал я.

Я вонзил руку в его грудь,выплескивая весь остаток сил. Адская боль полоснула по нервам — тысячираскаленных игл впились под кожу. Чужая ярость хлынула в сознание: образыохоты, крови, пожаров, криков, я едва не потерял контроль.

Мне пришлось собрать всю волю, всю энергию, чтобывыдернуть душу на себя. Демон заревел, отчегозаложило уши. Его тело начало корчиться, трескаться, словно оболочка невыдерживала давления. В отличиеот людей и животных, демоны не моглисуществовать без души, их тела настолько изранены лишней энергией, что без её поддержкирассыпаются.

Свет в груди твари вспыхнул, я дёрнул руку сильнее, и нутро вырвалосьнаружу. Существо рухнуло на камни, чудом не навалившись на меня, а в моей руке осталасьпылающая жемчужина размером, как крупная черешня, обжигающая кожу.

— Вот и конец, — прошептал я сквозь сбитоедыхание.

Уро сразу покинул тело демона ивернулся в мой рукав, растворяясь в моей энергии. Я чувствовал, как он ослаб,спать и восстанавливаться будет долго.

— Теперь самое неприятное. — яоглядел жемчужину в руке — душу демона, которая продолжала жечь кожу. А после, немедля, закинул её в рот ипроглотил. Та сразу обожгла мне язык и горло, чуть не застряв комом, чтозаставило закашляться и припасть к ближайшей стене. Голова закружилась.

— Пора уходить... — я откинулгвардейский меч и огляделся вокруг в поиске своего кинжала. Взгляд быстрозацепился за знакомое лезвие, слегка поблескивающее в мраке пещеры. Собравшисьс силами, я отстранился от камня, подобрал свой нож и двинулся на выход.

Глава 8. Виолетта

У меня накопилось очень многовопросов. Я надеялась увидеть Ноа на следующей нашей прогулке, но он пропал. Целую неделюни я, ни ребята о нём ничего не слышали. Мы даже заглянули в гостиницу, где он должен был жить со своим отцом, новладелец отмахнулся, сказав, что о своих жильцах говорить не будет.

Я не стала никого тревожитьсвоими мыслями, но последние дни спала плохо. Отчего-то за юношу болелосердце; в голове япрокручивала самые мрачные сценарии его жизни. Он явно что-то скрывал и лгал, нопочему?

С ребятами я продолжала гулятькаждый день и, стараясь не беспокоить матушку, возвращалась домой до заката. Вечера скрашиваларисованием, но оно плохо отвлекало меня от мыслей. Часто мы сидели на главнойплощади у фонтана, просто болтали, шутили и смеялись. Так могли пролетать часы,и время совсем не замечалось.

— Привет. — Чужой голос совсем рядомнеожиданно заставил всех замолкнуть. Сердце ёкнуло: Ноа… Я боялась, что он могуехать, а я так и останусь со своими вопросами и переживаниями.

— Ты где пропадал?! — Филипп первымпоймал его и приобнял за плечи. У ребят, в отличие от меня, тревожных мыслей наего счёт не было.

— Был на охоте. — Ноа улыбнулся, иего взгляд скользнул ко мне. Я невольно напряглась,почувствовав, как мурашки пробежалипо телу под влиянием его зелёных глаз. Они были такими спокойными, будтопытались прочесть меня насквозь, и вместе с тем необычно тёплыми, словно могликоснуться самой души.

Я опустила взгляд на руки, стараясьспрятать дрожь, но он тихо усмехнулся, словно заметив моёволнение.

— И как оно, кого поймали? — соткрытым интересом спросила Мелисса.

— В этот раз неудачно вышло. Парафазанов, пара кролей… ничего такого. — я уловила в его тоне заминку и снова нанего взглянула. Ноа почему-то выглядел болезненно…

— Пойдёмте поужинаем. Засиделись уже, — прервала разговор Августина. Кажется, она ждала удобного момента, чтобы увести компанию отобщих тем.

— А мне уже пора, — отозвался Ноа.

— Что!? Куда? — Мелисса вскинулаброви и вскочила с бортика фонтана, хватая его за предплечье.

— Устал. Хочу спать.

— Ну побудь с нами ещё немного…

Повисло молчание. Ноа буквальноуставился на меня, и я почувствовала, как к лицу приливает кровь. Сердцезабилось быстрее. Может, я выдумываю, но вдруг он подошёл к нам только ради меня? Иначе зачем так смотреть и такбыстро уходить? Может, ему стыдно за браслет… Он словно ждал, что я скажучто-то… Но я молчала.

— Нет, пожалуй, пойду, — со вздохом сказал он, отшагнул отМелиссы и махнул рукой на прощание, а затем двинулся прочь.

— Что это с ним? — спросил Томас.

Так я не получу ответы на свои тревоги. Я оглядела ребят и поднялась на ноги, поспешив следом заюношей.

— Ноа!

Он притормозил и обернулся не сразу.Не задавал вопросов, а лишь изогнул бровь, когда яподбежала ближе и остановилась перед ним, тяжело дыша.

— Ты ведь не был ни на какой охоте,да?..

— Почему это? — тон был спокойным,даже холодным.

— Ну… Было видно, что ты врёшь.

От такой прямолинейностиповисло недолгое молчание. Я старалась смотреть на Ноа с полной решимостью ипыталась уловить малейшую эмоцию. Весь остальной мир в этот миг словно притих.

— Но я вправду был на охоте, — он покачал головой.

— На животных? — я изогнула бровь. —Или на чужие украшения?

Вместо вины или грусти я увидела,как Ноа повеселел, а потом вдруг рассмеялся. Я… Впервые услышала его смех.Отчего-то это заставило меня растеряться.

— Возвращайся к остальным,лапушонок.

Меня должна была возмутитьтакая фамильярность, но почему-то от него это не звучало оскорбительно.

— Это будет глупо. Я сказала, что мне нужно домой, — я нагло соврала. Ребята наблюдализа нами, так и не сдвинувшись с места.

— Так иди домой. — он усмехнулся. — Не стоит тебе интересоваться чудаками.

— Вообще-то ты украл мой браслет! — меня возмутило, что он говорил сомной так пренебрежительно.

— Не помню такого. — Я проигнорировала это.

— Ты странный. Но… почему-то я немогу о тебе не думать.

Смысл моих же слов, точнее ихдвусмысленность, до меня дошёл не сразу. Я невольно шлёпнула себя по щеке,пытаясь понять, как оправдаться. Меня интересовали тайны, а не… а точно ли толькотайны?

— Ты милая, правда, — сказал Ноа после паузы, так иглядя на меня. — Но все тут не твоего поля ягоды.

— Я знаю. — Я вздохнула, беря себя в руки. Нужносделать вид, что никакой двусмысленности тут не было. — Но так ведь интереснее?

— Душа потом болеть не будет заброшенных тут друзей? — Кажется, он понял меня как надо.

— Мне ведь ничего не мешает общатьсяс ними после. Я могу приезжать сюда каждое лето.

— Это пока не съест политика и непридётся выйти замуж. — Я напряглась. Онузнал мой титул? Меня и вправду наверняка выдадут замуж, исходя из выгоды… И нефакт, что мой супруг позволит мне такую свободу, какую Король дает матушке. —возвращайся к ребятам.

Я глубоко вздохнула и оглянулась накомпанию друзей. Меня выдадут замуж… Я совсем забыла, кто я. Отчего-то в грудивстал ком, глаза защипало. Стало тошно от мысли, что то, что происходит сейчас, — лишь короткий миг, а потом, когдая вернусь в столицу, подобной свободы у меня уже не будет. Матушка… Мне стоитпоблагодарить любимую матушку за то, что дала возможность пожить вольной птицейперед совершеннолетием.

Вместо возвращения к ребятам яобогнула Ноа и направилась к улочке, ведущей к побережью. Он был прав: у менябудет болеть душа… Я не хотела, чтобы кто-то сейчас видел мои слёзы отвнезапного осознания.Извинюсь за это потом.

Вскоре я поняла, что слышу шагипрямо у себя за спиной, и обернулась.

— Зачем ты идёшь за мной?

Ноа тоже взглянул на меня.

— Провожаю. Я тебя обидел?

— Это необязательно. — Я качнула головой и огляделась.Гвардейцев сегодня в городе былоподозрительно мало.

— Мне всё равно.

Я глубоко вздохнула, опуская взглядпод ноги.

— Ты ведь мне ничего не расскажешь?

— А что я должен рассказать?

— Зачем ты украл мой браслет?

— Ты же понимаешь.

— Нет. — Я снова обернулась на него. — Непонимаю.

Ноа снова отрешённо смотрел на улицу, словно яразговаривала не с ним. Он почти не выражает эмоций… Странный. Ответа я неуслышала. Юноша зацепился взглядом за особняк в отдалении.

— Каково там жить? — Я сначала не поняла, о чем онговорит.

— Не знаю… Привычно. А ты?.. Где тысейчас живёшь? В той гостинице?

— Нет. — Он пожал плечами. — В одномдоме, ближе к окраине, у гор.

— У кого-то в гостях? — Я чувствовала, как неохотно Ноаотвечает. Но не могла не задавать вопросы.

— Можно и так сказать.

— А твой отец? — тихо спросила я. —Он там с тобой живёт?

— Живёт. — После короткой паузыдобавил: — Когда вообще бывает дома.

— Вы близки?

— Не особо.

— Он тоже владеет магией?

— Да.

— А твоя… мама?

— Перестань, — он сказал это так резко, что яподжала губы и непонимающе уставилась на него. — Слишком много вопросов.

— Я просто хочу тебя понять…

— Вот это и есть проблема, Виолетта, — тихо сказал он. — Меня не стоитпонимать.

— А если я всё равно попытаюсь?

Ноа усмехнулся и остановился околокалитки территории особняка.

— Тогда готовься узнать вещи,которые тебе совсем не понравятся.

Я тоже остановилась и обернулась кнему, заглянув в глаза.

— Спасибо, что проводил.

Юноша кивнул, чуть улыбнувшись, ипросто развернулся, двинувшись назад в сторону городка.

— Хорошего вечера, лапушонок.

— Хорошего вечера… — тихо и со вздохом отозвалась я ипоспешила к особняку, миновав калитку. Сердце от этой встречи стало лишьбеспокойнее.

Глава 9. Ноа

Холодно.Сырой камень под спиной, тяжёлый воздух в лёгких, горло саднит, будто я долгокричал. Я пытаюсь пошевелиться — и не могу. Тело не слушается, будто меняпривязали к самому воздуху. Я дёргаюсь, инстинктивно тянусь руками вниз, нопальцы хватают лишь холодный мрак. Меня сковалужас.

— Мама… —вырывается у меня тихо. — Мамочка!

Голос звучиттонко, слабоичуждо. Вокруг —тусклый свет и три фигуры.Онинеподвижны, закутаныв длинные тёмные мантии. Держатся за руки, морщинистые и костлявые. Лица закрыты гладкими масками безрта, без эмоций—только узкие прорези для глаз, в которых мерцает мутныйкрасноватый блеск.

Пытаюсь вдохнуть глубже — неполучается. Грудь словно сжали железным обручем.

— Отпустите…— шепчу я. — Помогите…

Они неотвечают. Начинают петь. Голоса звучат одновременно, сливаясьв вязкий, липкий шёпот. Словачужие, острые, режущие слух, будто их специально придумали, чтобы было больнослушать.

— Ка’риэль…нок’тар… саэлин… — тянется из-под масок.

Звукпроникает в голову, в кости, в сердце. Внутри что-то сжимается и взрывается болью. Явскрикиваю.

Кажется, будтоменяразрывают изнутри. Живот скручивает, в груди жжёт, позвоночник ломит так, будтоего вывернули. В глазах темнеет, слёзы текут самисобой.

— Больно! —кричу я. — Мама! Мама!

— Нет! — Голос… Родной. Я поворачиваю голову,пытаясь вглядеться в темноту сквозь пелену слез. Она там. Связанная, бледная, срастрёпанными волосами, в порванном платье. Лицо мокрое, губы дрожат, глаза… Вглазах холодный ужас.

— Мама! — Япродолжаюкричать сквозь боль, в ушах пульсируеткровь. Зажмуриваюсь, мечтая, чтобы пытка закончилась.

— Нет!Хватит! — Её голос срывается, отражаясь от стен гулкимэхом.

Выстрел.

Он заставляетменя открыть глаза.

Я вижу теломатери.

Алое пятно медленнорасползается по полу.

Мой криктонет в мантре.

Боль внутристановится невыносимой.

Жар. Свет. Тишина.

Потом всёобрывается.

В головезвон. Я лежу на земле, холодной и влажной. Под щекой мох, пахнет сыростью игнилью. Вокруг — лес. Угрюмыедеревья, чёрные тени, сквозьветви просачивается бледная луна.

Медленно поднимаю голову и вижу передсобой морду. Огромную,чёрную морду сосветящимися глазамииострыми клыками, с которых слюна капаетпрямо на меня. Демонический волк. Он наклонился ниже, нюхает меня, горячеедыхание обжигает кожу. Я нащупываю ветку рукой и сжимаю её владони. Волк скалится и начинает рычать перед нападением, но… Я бросаюсь нанего первыми всаживаюветку ему в глаз. А внутри... ни страха, ни боли, ни сожалений.

***

Я проснулся в холодном поту со сбившимся дыханием.Резкосел, озираясь по сторонам. Всё оставалось на месте: низкий каменный потолок,узкое оконце под самым сводом, сквозь которое пробивались тонкие полосысолнечного света, старая софа с потёртой обивкой, грубый стол у стены. Я сжалладонь на груди, пытаясь унять бешеный стук сердца. Нутро почти сразу стихло, возвращаясь к привычной пустоте, но это было очень странно…

— Что за… — Я сразу потянулся к Уро, спавшему где-то внутри меня, но тот не отозвался. Значит, делоне в нём.

Ярешил не пропускать такое событие, и сразу направился к столу, где открыл блокнот и началзаписывать очередную заметку. Такой сон… Почему вдруг прошлое решило мне присниться? Это было такдавно… Не думал, что моя памятьхранит такие подробности минувших дней.

Впрочем, я ощущал себя странно итогда… Двое суток назад, когда Виолетта начала меня расспрашивать обо всём. Она понимала, что я что-то скрывал, и отчаянно хотелавыяснить правду. Хотя правда или ложь с моей стороны никак не влияли на короткие встречии моё наблюдение за людьми.

И всё же она удивительна… Наверное,её спокойная аура — следствие возраста и того, что всю жизнь она провела в тепличныхусловиях, не зная реального мира и не чувствуя боли. Но всё равно этоуникально. Она не зазналась, не избаловалась властью, она просто… Хотела жить.Каково это?

Закончив запись, я закрыл блокнот и отодвинул его ккраю стола. Вчера я пересёкся с Томасом, и тот сообщил, что все ребята собрались пойтив горы, к местным водопадам. Возможно, и мне стоит подышать свежим воздухом, ведь с моментапоследнего поглощения души демона я почти не выходил на улицу.

К полудню я добрался до опушки леса.Солнце пробивалось сквозь листву, воздух пах хвоей и прогретой землёй. Компания уже была в полномсоставе: Томас что-то увлечённо рассказывал, Филиппподшучивал, Мелисса смеялась, Августинапроверяла рюкзак, Виолетта сидела на бревне и слушала улыбаясь.

Я остановился на секунду, наблюдаясо стороны, потом поправил ремень сумки и направился к ним.

— Ого, ты всё же пришёл! — первым заметил меня Томас. — Мыуже думали, ты снова исчезнешь.

— Почти исчез, — лениво отозвался я. — Однако передумал.

— Сам? — прищурилась Мелисса. — Илитебя кто-то уговорил?

— Меня сложно уговорить.

Виолетта подняла на меня взгляд. Намгновение будто растерялась, а потом улыбнулась.

— Я рада, что ты пришёл, — сказалаона тихо.

От этих слов внутри что-то сновадрогнуло, и мне это совсем не понравилось.

— Ну что, — хлопнул в ладони Томас,— идём? Если не тормозить, окажемся у водопадов через час.

— А если тормозить? — уточнил я.

— Тогда через два.

— Значит, не будем, — подвела итогАвгустина.

Мы двинулись вглубь леса.

По дороге я старался поддерживатьразговоры, подхватывал обрывки бесед, шутил, помогал ребятампреодолеватькаменистые склоны и обходить густые заросли.Тропа, ведущая к водопадам, казалась давно забытым маршрутом: местами её почти полностьюпоглотила трава, корни деревьев выпирали наружу, а камни под ногами былискользкими от мха.

Вскоре мне начало казаться, что этазатея не закончится ничем хорошим. Девушки постоянно запинались, чудом не раздирая ноги о ветки и острые камни, а парни лишьподначивали их и шутили, вместо того чтобы проявитьвнимательность.Виолетта держалась лучше остальных, старалась идти уверенно, но и она иногдаоступалась. В такие моменты я невольно подхватывал её за локоть, не давая упасть. Как она вообще согласилась наэто?Кроме нас тут никого не было, но в том и дело. Никто из гвардейцев не шёл за нами. Они упустили свой объект.

Мы вскоре вышли к ручью. Узкая лентапрозрачной воды пробиралась между камней, тихо журчала, отражая солнечныеблики. Дно было усыпано гладкой галькой, кое-где русло расширялось в небольшие заводи, где колыхалисьводоросли и мелькали серебристые тени мелкой рыбы. По берегам росли папоротникии дикие цветы, а над самой поверхностью воды порхали стрекозы с прозрачнымикрыльями.

Перейдя поток по крупным камням, мы началиподниматься выше. Подъём оказался долгим и утомительным: тропа вилась междувалунами, иногда резко уходила вверх, заставляя цепляться за корни и выступы.Ноги быстро наливались тяжестью, дыхание сбивалось, но никто не жаловался.Азарт и хорошее настроение гнали вперёд.

Наконец впереди послышался глухойшум воды.

Водопад оказался не таким мощным,как можно было ожидать. Жара и засуха в последние дни сделали своё дело. Потокбыл узким, но всё равно красиво спадал с каменного уступа, рассыпаясь на брызгии собираясь в небольшом озерце внизу. Вода в нём была прозрачной, с лёгкимголубоватым оттенком, а весь берег вокруг густозарос белыми колокольчиками,покачивающимися от малейшего дуновения ветра. Место выглядело почти сказочным.

Девушки сразу засуетились. Онирасстелили пледы на траве, начали доставать свёртки и узелки с едой. Появились фрукты,хлеб, пироги, сыр, сладости. Они всё аккуратно разложили, будто готовились не кобычному пикнику, а к маленькому празднику. Мелисса хлопотала больше всех,отдавая указания и смеясь, Виолетта помогала ей, а Августина тихо расставляла кружки, стараясь никому не мешать.

Парни тем временем достали бутылки салкоголем и начали их вскрывать, споря, с чего лучше начать и кто первыйнальёт.

Я бросил сумку рядом с пледами,выудил из неё спички и, не теряя времени, отправился собирать хворост. Вечеромстанет прохладнее, да и дым поможет отпугнуть мошкару и дикое зверьё.

В поисках сухих веток я обошёл окрестности, заглядывая за камни, в заросли, ксклонам, прислушиваясь к каждому шороху. Мне важно было убедиться, чтопоблизости нет ничего опасного. Ни зверей. Ни чужой энергии. Ни следов, которые означалибы, что мы здесь не одни.

Когда я вернулся, Мелисса сразувсунула мне в руку стакан с алкоголем. Я машинально поблагодарил её и попыталсявникнуть в разговор. Ребята обсуждали какие-то городские сплетни: кто с кем поссорился, кто прогорелна рынке, у кого снова проблемы с долгами. Слова проходили мимо ушей, потомучто взгляд сам собой зацепился за Виолетту.

Она сидела чуть в стороне, молчала, но задорно смеялась над чужими шутками, иногдаделая глотки из стакана. Кажется, я ещё ни разу не видел,как она пьёт… Судя по яркому оранжевому цвету, у неёв руках был сок.

— Говорю тебе, он опять продалтухлую рыбу и клялся, что она свежая, — возмущённо рассказывал Филипп.

— Да ладно, он так каждый сезон делает,— фыркнула Мелисса. — И каждый раз находятся те, кто верит.

— А потом жалуются, что их обманули, — добавил Томас, вызывая общийсмех.

Я лишь слабо улыбнулся, не особовникая в суть беседы, и, воспользовавшись моментом, отошёл ближе к озерцу.

Игнорировать то, что со мнойпроисходит, я уже не мог. Внутри что-то изменилось. Нужно было разобраться всебе, пока это не вызвало проблем.

Я присел у воды на корточки икоснулся поверхности пальцами, ощущая прохладу. Почти сразу потянулся к Уро,как и утром. Тот любил чистую, холодную воду… и вэтот раз отозвался. По руке пробежал знакомый холодок, и вскоре из рукававыползла бордовая змейка, сразу скользнув в озерцо.

— Зачем следишь? — спокойно спросиля, даже не оборачиваясь. Я почувствовал её присутствие ещё минуту назад.

— Интересно, — ответила Виолетта иприсела рядом, внимательно наблюдая за Уро. — Почему ты вообщевзаимодействуешь… с демонами?

— Я его случайно спас, можносказать, — пожал плечами я. — Сам ко мне привязался.

Уро в это время извернулся в воде иловко схватил какого-то тритона, сразу начав его заглатывать.

— Ты всех демонов спасаешь? — в голосе прозвучало напряжение, и япочти физически почувствовал её взгляд.

— Нет, вообще наоборот, — я изобразил усмешку и откинулсяназад, усаживаясь на траву. Виолетта сразу устроилась рядом.

— В смысле?

— Я… охочусь на них.

Она уставилась на меня с откровеннымудивлением.

— На них?

Объяснять я не стал. Лишь короткоугукнул, протянул руку к воде, и змея тут же подплыла ближе. Вскоре Уро выбралсяна моё запястье и снова исчез в рукаве рубашки.

— Боишься?

— Нет. Да. Ну… Немного. — Я взглянул на неё и почувствовал странную, но приятную тяжесть вгруди от её ответа. Забавно.

— Он безобиден. И совсем ручной.

— Совсем ручной?

— Да. Как котёнок.

— На котёнка он, конечно, малопохож, — улыбнулась Виолетта. — А имя у него есть?

— Не суди по внешности. Уроборос.

Она замолчала, перевела взгляд наводопад, будто провалилась в собственные мысли. Я наблюдал за тем, каксолнечные блики играют в её волосах, и сделал глоток из стакана.

— Почему ты не пьёшь алкоголь? —вдруг спросил я.

— М?

— Что не так с алкоголем?

— А… это. — Она немного смутилась. — Я болею. Ибоюсь, что от него может стать хуже.

— Болеешь?

— Зимой мне было очень плохо. До сихпор иногда тяжело дышать.

Я кивнул, задумавшись. Теперь многоестановилось понятнее: и её кашель, и то, как часто она присаживается отдохнуть.И надо же было ей сегодня лезть в горы…

Мы помолчали несколько минут.Возвращаться к ребятам не хотелось. Ей, похоже, тоже.

— Почему ты за мной увязалась? — всёже спросил я.

— Не знаю, — ответила она изамолчала, а потом тихо добавила: — Как я уже говорила… почему-то не могувыкинуть тебя из головы.

— Любишь притягивать неприятности, —усмехнулся я. — Зато весело живётся.

— Не сказала бы.

На еёлице мелькнула грусть. Она опустилавзгляд, срывая травинку.

— А тебе что-то не нравится в жизни?

— В целом, всё нравится. Но… Придворе хотелось бы больше… Свободы.

— Не будет свободы, когда все твоипотребности закрывают другие, — спокойно сказал я. — При свободе всегда чего-тоне хватает.

— Возможно, — она пожала плечами. —Но некоторыми вещами можно пожертвовать.

— Например?

— Я бы предпочла жить не при дворе,но выйти замуж за любимого, а не по расчёту, — призналась она. — Хотя понимаю,что родители найдут мне «достойного» мужа.

Кажется, я действительно задел её тогдаэтой темой. Она явно думала об этом все эти дни.

— Говорят, любовь — дело наживное.

— Возможно. Но хотелось бы от началаи до конца…

— Думаешь, твою волю никто слушатьне будет?

— Не знаю, — тихо ответила она. — Ине знаю, в каком статусе приеду в следующем году… и приеду ли вообще.

Я промолчал, позволяя разговоруугаснуть.

— Ты когда-нибудь влюблялся? — вдругспросила она.

— Нет.

— Понятно. Я тоже.

Я посмотрел на неё и хотел что-тосказать, но в этот момент сзади раздался громкий оклик ребят, прервавший насобоих.

Виолетта сразу поднялась на ноги инаправилась к компании, а вскоре опустилась на плед среди девчонок. Я тожевернулся, разместившись рядом со всеми. Мелисса сразу придвинулась ко мне иположила голову мне на плечо.

— Ну и зачем вы туда уходили? — Я ощутил нотки неприязни в её голосе.

— Поболтать.

— Лучше бы с нами поболтал. — Она надула губы, а я невольно взглянул на Виолетту, что сразуотвела взгляд.

— С вами было неинтересно. Вы о своём.

Мелисса показательно хмыкнула иотвернулась. Но её голова продолжала лежать у меня на плече. Я не противился,наблюдая за болтовней и Виолеттой, которая отчего-то стала вдруг отрешённой.

— Мне пора домой, — заявила та где-то через полчаса.

— Что? Почему вдруг? — с задоромпереспросил уже заметно подвыпивший Филипп.

— Уже поздно, — мягко ответилаВиолетта, поднимаясь с пледа. — И мне завтра рано вставать.

— Да ладно тебе, солнце ещё даже несело! — рассмеялась Мелисса. — Посиди ещё немного.

— Правда, мне нужно, — онаулыбнулась, но в этой улыбке чувствовалась усталость. — Было очень здорово,спасибо вам.

Августина тоже поднялась и обняла еёна прощание. Виолеттабыстро собрала свои вещи, поправила волосы и на секунду задержала взгляд намне. В нём мелькнуло что-то неуверенное, будто она хотела сказать ещё что-то,но не решилась. Потом она отвернулась и направилась по тропинке вниз. И ведьникто даже не двинулся, чтобы проводить её. А мы еле сюда поднялись.

— Всем пока. — Я не стал утруждать ребят объяснениями и поднялся на ноги, подхватив сумку.

— Эй, ты куда? — удивилась Мелисса,тут же приподнимаясь. — Мы же только начали нормально отдыхать.

Я смолчал, двинувшись следом задевушкой.

— Ноа! — раздражённо окликнула онамне вслед. — Ты серьёзно сейчас?

Я снова ничегоне ответил.

Шёл быстро, почти догоняя Виолетту.Тропа была узкой, местами скользкой, и она старалась ступать осторожно,придерживая подол платья. Услышав шаги за спиной, она обернулась.

— Ты чего? — удивлённо спросила она.— Разве тебе не хорошо с остальными?

— Не в этом дело, — ответил я,поравнявшись с ней. — Ты ушла какая-то… не такая. И тут небезопасно.

— Просто задумалась. — Она слабо улыбнулась.

— И поэтому решила идти одна через лес?

— Что со мной будет? — выдохнулаона, и вдруг споткнулась, чуть не полетев вниз со склона. Я мгновенно схватилеё за предплечье и подтянул к себе.

— Много чего.

Она промолчала, нахмурившись, будто я сделал что-тонеправильное, но не отошла, наоборот — слегка обвила мою руку и зашагала дальше, стараясь идти осторожнее.

— Ты сегодня другой, — тихо сказалаона.

— Может быть, — ответил я, почти шёпотом.

Я чувствовал, как она прижимается комне ближе, когда тропа становилась слишком скользкой, слышал, как она напряжённо вздыхает, обходя колючие ветки,ощущал, как учащается её пульс каждый раз, когда она запиналась.

Мы шли молча, не спеша, ни о чём неговоря. Я не сразу осознал, что смотрюна нее, не пытаясь что-то понять илипроанализировать, просто… наблюдал. Как тогда, на пляже, за закатом. Красиво.

Она отпустила мою руку, лишь когда мы вышли на опушку леса,и с улыбкой на меня обернулась. Мы стояли несколько секунд, глядя друг надруга, словно продлевая этот момент.

— Нужно домой, — повторила снова.

Виолетта шагнула в сторону города,я шёл немного позади. Когда показался особняк, она обернулась ещё раз, улыбнулась икивнула.

— Увидимся.

— Увидимся, — отозвался я.

Я задержался на месте, глубоковдохнул воздух и медленно повернулся обратно к городу, снова ощущая внутрипустоту.

Глава 10. Виолетта

Его не было две недели. Срок, казалось бы, пустяковый, ведь ребята и раньшепропадали с радаров: Филипп зарывался в работу, Августина исчезала в своихтаинственных делах, а Мелисса с Томасом порой просто не доходили до меставстречи. На их фоне я казалась самой свободной — «тепличной» девушкой, которойне нужно было гнуть спину на заработках или хлопотать по хозяйству. Менярадовало, что друзья никогда не попрекали меня этим благополучием, принимая всвой круг как равную.

Я часто выходила на прогулки в одиночестве, чтобы запечатлеть пейзажи пляжа,просто полюбоваться видами илиподышать воздухом.

Водин из таких дней я заглянула к Мелиссе в пекарню — так можно было чем-то занять свободное время. Её родителиоказались удивительно добрыми и улыбчивыми людьми: угощали меня ещёгорячей выпечкой прямо из печи, рассказывали истории о городе и о своеймолодости. Мне нравилось здесь бывать. Я сидела за крошечным столиком у окна, наблюдала засуетящейся Мелиссой, которая принимала заказы и раскладывала хлеб, пока её семьяработала на кухне. Когда посетителей не было, мы переговаривались через всёпомещение.

И днём зашёл именно тот, о ком ядумала всё это время. Тот, кто начал мне сниться.

— Привет, — негромко произнёс Ноа, останавливаясь уприлавка.

Я сразу заметила, как выражение лицаМелиссы сменилось с удивления на возмущение.

— Ты где пропадал?! — выпалила она, уперев руки в бока.

— Домашние дела, — спокойно ответилон, скользя взглядомпо полкам.

Домашние дела… Я знала, что за этоймаской скрывается нечто иное. Он охотится надемонов. Он не гвардеец. Он не ходит на такие задания в составе отрядов. Толькоон и его отец… или, может быть, ещё пара таких же безумцев. И всё же меня этовосхищало. Его смелость. Его спокойствие. То, как он всегда держался, словноточно знал, что делает. Рядом с ним я чувствовала странную, невидимую опору. Яникогда прежде не испытывала ничего подобного рядом с человеком.

Но то, что было в лесу… Возможно,ему нравится Мелисса? Он пошёл провожать меня, да. Но он явно неотвергает её внимание.И Мелиссе он, очевидно, небезразличен.

Мнестоило бы отступить. Мой титул, моё положение — всё это делало подобные связиневозможными. Но от этой мысли становится так грустно… Матушка пришла бы в ужасот одной мысли о таком мезальянсе.

— Я переживала, — надулась Мелисса,разглаживая складки на фартуке. — Ты мог бы хотя бы предупреждать, если уходишьработать.

— Сообщу, когда буду свободен, — отрезал Ноа и кивнул на полку. — Одинржаной.

— Мы, кажется, отвлекаем Ноа оточень важных дел, — слова прозвучали резче, чем я хотела, почти с сарказмом. Мнесамой стало не по себе. Видимо, меня задело то, как Мелисса с ним общается. Отсобственной дерзости я даже зашлась в коротком приступе кашля.

Юноша обернулся комне, и япокрылась мурашками под его взглядом. Казалось, до этойсекунды онменя просто не замечал.

— Сегодня вечером будет время, — проговорил он. — Можно собраться.

— Чудесно! — Мелисса тут же оживилась. — Мы как разсобирались в таверну.

О её планах я слышала впервые. Япромолчала.

— Снова? — хмыкнул Ноа.

— Ну а что? Это весело! Поедим,поиграем в карты, потом прогуляемся. — Онапротянула ему хлеб, завёрнутый в бумагу.

— И платить за всё опять будетВиолетта? — добавил он небрежно.

Я поёжилась от его тона.

Опять?

Да, иногда я угощала ребят: покупалалимонад, сладости, дарила безделушки с рынка. Но я никогда не думала, что этовыглядит так… будто я их содержу.

— Что значит «платить»? — переспросила я, чувствуя, каккраснеют кончики ушей.

— Твой сок не стоил двухсоткрон, — спокойно ответил он.

Я растерянно перевела взгляд наМелиссу. Та вдруг развила бурную деятельность, пересчитывая монеты, и старательно отводила глаза.

— Ну… — пробормотала я. — Мне нежалко. У меня ведь естьвозможность...

— Дело твоё, — Ноа равнодушно пожал плечами инаправился к выходу.

— В семь буду в «Солёном ветре», —бросил он через плечо. — Если захотите — приходите.

Дверь за ним закрылась, оставив впекарне вязкую, неуютную тишину.

Яне стала поднимать тему, которую затронул Ноа,ни с Мелиссой, ни позже, вечером,когда мы встретились с ребятами. Даже если меня обманывали, я верила, что этоне со зла. Я жила совсем иначе и ни в чём не нуждалась, в отличие от них, и если могла хоть немного облегчить им жизнь,порадовать, сделать наши встречи приятнее — разве это плохо?

В тавернумы ввалились шумнойгурьбой, припозднившись из-за Томаса.Внутри было шумно и душно, пахложареным мясом, пряностями и алкоголем. За дальним столиком нас уже ждал Ноа. Мелисса,завидев его, первой рванула к столу, по-хозяйски занимая место рядом. Вскоре мы все расселись: кто на скамьях, кто на стульях, ктовполоборота к соседнему столику.

Почти сразу к нам подошла официантка.

— Что будете заказывать? — спросилаона, доставая блокнот.

Заказ превратился в суету. Филипптребовал мясо, Томас — что-нибудь покрепче, Мелисса долго колебалась междувином и сидром. Я выбрала сок и лёгкий ужин, а Ноа ограничился кружкой тёмногопива.

Когда официантка ушла, разговорыснова переплелись, каждый говорил о своём, смех то и дело перекрывал музыку.

Я невольно прислушалась к диалогуНоа и Мелиссы, которые сидели напротив меня.

— Как твои дела? — она подалась к нему ближе.

— Впорядке, — ответил он коротко, с натянутой улыбкой.

Почему-то мне показалось, что он лжёт. Я вдруг поймала себя на мысли, чтосовсем перестала его понимать.

— Не исчезай больше так, — Мелисса снова состроила свою«коронную» гримасу. — Без тебя здесь тоска.

— У меня есть свои дела, — вздохнулНоа. — Да и компания из меня так себе.

— Как по мне, очень даже!

Я старалась не смотреть в их сторонуи делала вид, что внимательно слушаю Филиппа и Томаса, обсуждавших какую-тоисторию с рынка. Но слова проходили мимо, будто сквозь туман.

Внезапно я почувствовала на плечах чужую руку.Я вздрогнула и повернула голову.Филипп… Он сидел слишком близко и улыбался так, будто был ужасно доволен собой.

— Эй, ты чего такая задумчивая? —сказал он. — Сидишь, будто не с нами.

— Я… просто слушаю, — я попыталасьосторожно отстраниться.

— Расслабься, — он чуть сильнее притянул меня к себе. —Лучше поболтай сомной. Я, междупрочим, сегодня в отличном настроении.

Щёки вспыхнули от негодования инеловкости. Он никогда раньше не вёл себя со мной так. Это было слишком…неожиданно. И слишком показательно. Рядом с нимощущалась тревога.

— Фил, не надо… — тихо попросила я,пытаясь осторожно высвободиться.

— Да ладно тебе, — усмехнулся он,косясь на Мелиссу. — Ты сегодня особенно красивая. Тебе кто-нибудь уже говорил?

В этот момент к нашему столикувернулась официантка с подносом, уставленным кружками и стаканами. Она началарасставлять напитки, прерывая неловкую сцену.

— Ваш заказ, — сказала она, поочереди подавая нам кружки.

Ясхватилась за стакан с соком, как за спасательный круг.

— Спасибо, — тихо сказала я.

Филипп,как ни в чём не бывало,приложился к своей кружке.

— Ну вот, — довольно заметил он. —Теперь совсем другое дело.

Я наконец смогла немногоотодвинуться.

— Филипп, пожалуйста, — прошепталая, посмотрев на него серьёзно. — Мне некомфортно.

Он на секунду растерялся, но тут жеснова улыбнулся.

— Ой, да брось. Я же просто шучу.

Руку он всё-таки убрал, но осталсярядом. Я облегчённо выдохнула, машинально подняла взгляд и тут же встретиласьглазами с Ноа.

Он наблюдал. Не открыто — скорееукрадкой, словно не хотел, чтобы я заметила. Но я заметила. В его взгляде былочто-то напряжённое, тяжёлое, совсем не похожее на прежнюю спокойнуюотстранённость. Он тут же отвёл глаза и сделал глоток из кружки, будто емувдруг стало важнее всего на свете именно это.

Сердце странно сжалось.

Я снова опустила взгляд на стакан, чувствуя, как внутриподнимается смущение, тревога и какое-то странное волнение, которому я пока немогла дать названия.

Я снова невольно прислушалась кразговору Ноа и Мелиссы. Их голоса стали тише, будто они не хотели, чтобы ихслышали остальные.

— Ты меня совсем не знаешь.

— У нас ещё целая вечность, чтобыузнать друг друга… — поспешно заверилаМелисса.

— И не чувствуешь, — продолжил он, качнув головой. — Яуеду в конце лета. Переключи внимание на ваших ребят.

— До конца лета ещё месяц! —возразила она с упрямой ноткой.

— Я не намерен с кем-то сближаться,— ответил Ноа жёстче, чем прежде.

Я украдкой взглянула на Филиппа. Онсидел рядом, уставившись в кружку, и выглядел подавленным. Теперь я понимала: каждое слово Ноа, обращенное к Мелиссе,било по нему не меньше, чем по ней самой. Его прежняя игривость исчезлабез следа, а мне вдруг стало неловко. Я не знала, как его поддержать, чтосказать, чтобы не сделать хуже. Да и имела ли я на это право?

—Смотрите, какую партию табака мы сегодня раздобыли! — воскликнул Томас, вырывая меня из мыслей. Онпокрутил в руке крупную и плотную сигару, привлекая всеобщее внимание.

— Гадость какая, — Августина сразу сморщилась ичуть отодвинулась от него.

— Зато нервы успокаивает! — Филипп наконец оставил меня впокое и потянулся к другу, забирая у него сигару. Он повертел её в пальцах,принюхался, будто знаток, а затем вытащил спички из кармана и, не раздумывая,закурил прямо за столом.

— Филипп… — начала было Августина,но не успела договорить.

— Эй! — раздался раздражённый голоссо стороны стойки. Владелец таверны уже спешил к нам. — Я сколько раз говорил: куритьвнутри запрещено!

Он окинул нас строгим взглядом,задержавшись на дымящейся сигаре.

— Или тушите немедленно, или выметайтесь на улицу.

Филипп вздохнул, закатив глаза,будто его несправедливо наказали.

— Ладно-ладно, не кипятись, —пробормотал он и поднялся со стула.

— Пойдём, — Томас хлопнул его поплечу. — Подышим свежим воздухом.

Ноа молча встал следом. Он мелькомвзглянул на Мелиссу, потом — на меня.

— Мы скоро, — бросил Филипп.

Дверь за ними захлопнулась, и втаверне стало заметно тише. Будто вместе с ними ушёл шум, движение, привычнаясуета. Остались только мы: я, Мелисса и Августина. Запах табака всё ещё висел ввоздухе, смешиваясь с ароматом еды и пролитого пива, и от этого мутило.

Мелисса нервно покрутила в пальцахсоломинку, уставившись в свой стакан. А я поймала себя на мысли, что большевсего мне хочется узнать, о чём сейчас думает Ноа.

Когда юноши вернулись, Филиппдемонстративно уселся рядом с Мелиссой, а Ноа, к моему изумлению, занял местоподле меня.

Я украдкой взглянула на Мелиссу. Её лицоперекосилось от недовольства, губы сжались в тонкую линию, и мне вдруг стало непо себе. Я снова оказалась где-то посередине чужих чувств, не понимая, как изэтого выбраться.

— Ну, привет.

Я подняла взгляд на Ноа. От него непахло дымом — видимо, он просто стоял в стороне.

— При… вет? — мой голос прозвучал глупо инеуверенно, и я тут же мысленно отругала себя.

— Ты что, смутилась?

— Не ожидала внимания к своейперсоне, — пробормотала я и только сейчас до конца поняла, о каких любовныхтреугольниках он тогда говорил.

— Может, я тебя обворовать хочу,будь начеку, — усмехнулся Ноа и подтянул к себе стакан.

— Не смешно. Как я могу тебе доверять?

— Каждый выживает, как может,лапушонок.

От этого нелепого прозвища внутривсё перевернулось. Тепло, колючее и нежное одновременно, разлилось по венам. Сердценачало биться быстрее, дыхание сделалось чуть неровным.

— Так зачем ты теперь… здесь?

— Ты интересная, — он произнёс это с какой-тонеожиданной мягкостью, нежностью. — Редко встречаешьлюдей с по-настоящему сильным нутром.

Яопустила голову, боясь, что он увидит, как пылают мои щёки. Что меня так тянулок нему? Эта холодная отстранённость или то, что только рядом с ним япереставала чувствовать себя хрупким экспонатом в музее?

— Не хочешь болтать? Жаль.

— Хочу. Ты буквально только чтоговорил, что сближаться ни с кем не планируешь.

— Я разве это тебе сказал?

Его вопрос застал меня врасплох. АНоа очень уж довольно улыбнулся. Мне вдруг стало душно, будто стены тавернысдвинулись. Меня быстро накрыл приступ кашля.

— Хочешь выйти на воздух?

— Да, — ответила я слишком быстро итут же встала, стараясь придать голосу решительности.

Снаружи я глубоко вдохнула прохладный вечерний воздух, словновынырнула из воды. Я не должна так себя вести. Не должна привязываться. Недолжна надеяться. Я уеду. Он уедет. Мы живём в разных мирах, это тупик.

— Почему все так всполошились из-за моего отсутствия? — спросилНоа за спиной. Его голос был тихим, и от этого ещё сильнее стучало сердце.

— Мелиссе ты нравишься, как мог ужезаметить… — я заставила себя обернуться. —А остальные… Не знаю, чисто по-человечески.

— Не уверен,что понимаю,что это значит, — ответилНоа и кивнул в сторону улочек.

— Куда? Зачем?

— Мне не особо нравятся зрители.

Я огляделась вокруг, сразу натыкаясьвзглядом на гвардейцев. Они были для меня привычными прохожими. Ноа вдругпоймал мою ладонь, подтягивая меня ближе к себе, и двинулся вперёд, втени переулков.

— Я всегда жил обособленно. А тут прям… все так привязались.

— Это дружба, Ноа.

— Наверное, это должно быть грустно.Я тут не задержусь.

Не задержусь… Как и я. Я высвободиларуку из его ладони и отшагнула в сторону, ощущая, как щёки снова загораются.

— Я не хочу к тебе привязываться.

— А обязательно привязываться?

— Это от меня не зависит.

Ноа остановился. Мы оба замолкли, не сводя друг сдруга глаз. Внутри всё переворачивалось, а я сомневалась в словах, которыетолько что произнесла.

— Это будет тяжело… — выдохнул он, делая несколько шагов ближе, и мягко коснулся моей щеки. Я вздрогнула, но не отошла, от егоприкосновения по всему телу прошла дрожь.

Вторая рука Ноа легла на мою талию, и он резконаклонился ко мне. Его губы коснулись моих, и всё вокруг исчезло: шум города,запахи, свет. Был только он, его дыхание, тепло, сердце, стук которого совпадалс моим.

Я замерла на мгновение, сначала непонимая, как реагировать. Потом подалась вперёд, сливаясь с ним в поцелуе.Внутри всё запульсировало, словно яркая вспышка огня, пронизывая грудь, живот испину. Я чувствовала, как каждый нерв напрягся и одновременно расслабился, какбудто всё моё тело перестало быть моим и принадлежало этому мгновению.

Ноа держал меня крепко, уверенно, иэто ощущение безопасности смешивалось с волнением и лёгким страхом. Ячувствовала его дыхание на губах, оно казалось одновременно горячим иуспокаивающим.

Внезапно он мягко, но решительноотстранился, разорвав поцелуй. В груди осталась странная пустота, болезненная и сладкая.

Яоткрыла глаза, встречая его взгляд — затуманенный, полный тихой тоски, словноон не хотел прерывать этот момент.

Я чувствовала, как внутри меня всёещё трепещет, будто оттого, что поцелуй оставил след, который не исчезнет такпросто.

—Нам… не стоит больше этого повторять,— я нашла в себе силы отступить. Сердце колотилось где-то в горле.

Ноа неспешно выпустил меня из рук,он казался неожиданно встревоженным.

— Извини…

Нет, нельзя так… Нужно уйти,спрятаться, я принцесса, мне не позволено вести себя так. На глазах навернулисьнепрошенные слезы.

— Япойду, — я развернулась и почти бегом бросилась прочь из переулка. Услышав заспиной его шаги, я сорвалась на крик: — Не смей идти за мной!

Глава 11. Ноа

Я стоялнеподвижно, глядя вслед удаляющемуся силуэту Виолетты, и отчаянно пыталсясовладать с собой. В груди бушевал пожар, горло сдавливало невидимой петлёй, апальцы мелко дрожали, будто я только что избежал смертельной опасности. Это небыло физической болью, и осознание этого пугало сильнее всего. Я привыкраспознавать угрозу, привык к ранам, измождению и холоду, но это чувство неимело названия в моём мире.

Яне думал, что когда-нибудь смогу ощутить нечто подобное. Мне казалось, что всёмоё существо вдруг распахнулось настежь, словно я слишком долго томился втёмном подвале и внезапно оказался под палящим солнцем. Или, быть может, делобыло не в мире, а во мне самом.

Её взгляд, её улыбка, тёплые ладони,хрупкое тело, дыхание — всё это будто вскрывало во мне слои, о существованиикоторых я даже не подозревал. Достаточнобыло просто видеть её, чтобы реальность вокруг становилась плотной, насыщеннойи пугающе живой. Я поддался этому искушению, позволил волне захлестнуть себя,на мгновение забыв, кто я такой и почему не имею права на подобные слабости. В итогеона ушла. Сбежала. Наверняка почувствовала, что со мной что-то не так. Так же,как чувствуют некоторые люди — особенно восприимчивые ко всему сущему.

Вряд ли будет лучшим решениемоставаться наедине с этим хаосом внутри. Мне требовалось отвлечься, вернуть контроль над разумом, пока яокончательно не потерял почву под ногами. Я развернулся и зашагал обратно втаверну.

—Ну и где вы пропадали? — первым подал голос Томас, едва я приблизился к столу.— Мы решили, что вы дезертировали.

—Ага, — подхватила Августина. — Виолетта испарилась, ты тоже. Что стряслось?

—Поругались? — Филипп прищурился.

—Или это было маленькое свидание? — усмехнулась Мелисса, но в её тонепрорезалась напряженная нотка.

Я не ответил ни на один вопрос. Простомолча взял со стола стакан, покрутил его в пальцах и сделал большой глоток.Алкоголь привычно обжёг горло, разлился теплом по телу, расслабляя мышцы и притупляя усталость. Обычно этого хватало, чтобы приглушить всё лишнее. Значит,должно было сработать и сейчас. Заглушить это странное, рвущее состояние и вернуть мне привычную пустоту.

Ко мне подсела Мелисса, оторвавшисьот болтовни с Филиппом. Окинула меня недовольным, колючим взглядом, словно ябыл в чём-то виноват перед ней. Почти таким же взглядом на меня смотрел иФилипп, будто я нарушил какие-то негласные правила, о которых даже не знал.

— Чем она лучше меня? — выпалилаМелисса резко, с плохо скрываемой злостью. — Тем, что носит эти цацки?

Чем она отличается от других?.. Ясам не мог ответить на этот вопрос. Столько лет я не чувствовал вообще ничего,и даже крохотная искра эмоций казалась мне чудом. А рядом с ней всё становилосьслишком настоящим. Она не была самой громкой, самой дерзкой, самой яркой. В нейне было напускной силы или показной независимости. Но её душа… Она казаласьсветлой, глубокой, цельной. И этого, похоже, было достаточно.

— Она чиста, — произнёс я после долгой паузы, несводя глаз с мутной жидкости в стакане. Я отчаянно пытался заглушить бурю чувств и вернуть своё безопасное ничто.

— А мы тут, значит, грязь? —фыркнула Мелисса, выпрямившись.

Я посмотрел на неё внимательнее, чемкогда-либо прежде. Миловидная,ухоженная, всегда знающая, кому и как улыбнуться. Но за этой внешнейоболочкой скрывалась цепочка масок, которые она меняла в зависимости отситуации: манипуляции, мелкая ложь, попыткивозвыситься за счёт других, жажда внимания. Филипп был для неё удобнымподтверждением собственной значимости, а моё равнодушие злило и задевало.

Я видел её ауру. Еёэнергия была яркой, но изорванной тёмными прожилками и багровыми пятнами, кактреснувшее стекло. Такое нутро всегда оставляет след на судьбе.

— Твоя душа — шлак, — бросил я. — Как и у большинства здесь.

—Ты... ты хоть понимаешь, что несёшь? — прошептала она, бледнея.

—Ноа, ты в своём уме? — осторожно вставил Томас.

Яобвёл их взглядом. Филипп нахмурился, его кулаки сжались на столешнице.Августина замерла. Они смотрели на меня как на бешеного зверя, который внезапнооскалился на хозяев. Только сейчас я осознал, насколько беспощадно прозвучалмой голос.

— Ты спятил?!— взвизгнула Мелисса. — Кто ты вообще такой,чтобы так говорить?!

— Да, Ноа, это уже перебор, — Филиппподнялся, закрывая Мелиссу плечом. — Ты не имеешь права её унижать.

— Я просто сказал правду, — усталоответил я.

— Правду?! — Мелисса вскочила, еётрясло от ярости.

—Хватит, — отрезал Филипп. — Извинись перед ней. Сейчас же.

Яподнялся вслед за ним. В груди снова закипало раздражение, вытесняя остаткихмеля.

—Мне не за что просить прощения, — тихо, но твёрдо произнёс я. — И мне здесьбольше нечего делать.

—Скатертью дорожка, — бросила Мелисса. — Убирайся.

Я не стал отвечать.

Прохладный ночной воздух ударил влицо, и лишь тогда напряжение начало постепенно спадать. Возвращалось привычноехладнокровие, пустота, равнодушие — знакомое, отточенное годами состояние, вкотором было безопасно существовать. В нем не было места сомнениям и той рвущей неразберихе, что случиласьв переулке. И это лишь подтверждало: всё моё безумие, вся эта внезапнаяуязвимость были связаны исключительно с Виолеттой. Феноменально…

Следующие дни я провёл за переводомдневника ведьмы, почти не выходя из подвала. Страницы шуршали под пальцами,строки складывались в схемы и предостережения. Я нашёл немало полезного: описанияспособов контроля над демонами, тонкости работы с источниками энергии,упоминания скрытых библиотек и хранилищ, координаты давно забытых мест силы.Всё это могло пригодиться в будущем.

Но среди сотен заметок не нашлось нистрочки о том, как разобраться в себе.

Скомпанией, очевидно, было покончено. Я мог бы изобразить раскаяние и вернутьнейтралитет, но в этом не было смысла. Мой срок в Лиорене истекал через четыренедели. Территориявокруг с моим присутствием стала куда спокойнее, и я всерьёзсомневался, что в местных пещерах вообще остались активные твари. Работа былапочти закончена.

Внутренних колебаний больше не было.Совсем. Я жил как отлаженный механизм: сон, еда, работа, рынок. Всё по кругу,без эмоций, без всплесков, без случайных мыслей. Иногда мне казалось, что янаблюдаю за собственной жизнью со стороны, будто кто-то другой управляет моимидвижениями, а я лишь следую заранее прописанному сценарию.

Очередной ночью я долго лежал,уставившись в потолок, и прокручивал в голове обрывки мыслей и воспоминаний.Внутри был всё тот же штиль, ровный и холодный, но сон не приходил.

— Да к чёрту… — пробормотал я, скинув с себя старый плед.

Быстрообулся, проверил кинжалы, накинул куртку. Мне до боли, до зуда в костяххотелось снова ощутить то пугающее, живое состояние, которое она пробуждала в моихжилах.

Город тонул в сумраке.Редкие фонариотбрасывали жёлтые пятна света на мокрую брусчатку. По пути к дому Виолетты я встречал лишь редких гвардейцевна постах и старался держаться подальше, растворяясь в переулках и узкихпроходах.

Подобраться к особняку оказалосьсложнее, чем я рассчитывал. Помимо охраны, его окружала магическая завеса,которую я почувствовал, приблизившись вплотную. Тонкое давление навосприятие, лёгкое покалывание в висках — верный признак защитного контура.Такая завеса почти всегда была связана с сигнализацией: колокольчиками,световыми вспышками, резонансными кристаллами. Малейшее вмешательство — ихозяева узнают о вторжении.

— Уро… — прошептал я.

Ответ пришёл почти сразу: слабыйотклик, прохладная волна энергии, скользнувшая по руке. Змей проснулся и невозражал поделиться своей силой Пустоты. Его присутствие сделало пространствовокруг чуть мягче, словно реальность сама позволила мне проскользнуть междуслоями защиты. Завеса дрогнула, пропуская нас, и не подняла тревоги.

Территория особняка поражала своими размерами: длинные аллеи, ухоженные газоны, мраморныедорожки, фонтаны, едва различимые в темноте. Само здание возвышалось светлыммассивом, украшенным резьбой и колоннами, с высокими окнами и балконами, будтовырезанное из лунного света.

Вскорея блуждал по бесконечным коридорам.Высокие потолки, гобелены сизображениями старых битв, портреты предков в тяжёлых рамах, мягкие ковры,заглушающие шаги. В воздухе витал запах свечей, полированного дерева и дорогихблаговоний. Здесь всё дышало богатством, историей и властью — мир, в которомона выросла и к которому я не имелотношения.

Найти комнату Виолетты не составилотруда. Её аура вилась повсюду тонкой, светлойнитью, но вела в одно конкретное место, словно сама прокладывала мне путь.

Язамер у двери, прислушался и бесшумно проскользнул внутрь.

Комната была погружена в мягкийполумрак. Сквозь полупрозрачные занавески проникал лунный свет, ложась серебристымиполосами на пол, стены и край широкой кровати. Воздух здесь был другим —тёплым, спокойным, наполненным едва уловимым ароматом цветов и сладких масел. Он напоминало ней даже сильнее, чем её аура, словно всё пространство впитало её присутствие.

Виолетта спала.

Она лежала на боку, поджав ноги, иобнимала край подушки. Светлые волосы рассыпались по шелкумягкой волной,отдельные пряди падали на лицо, щекоча ресницы и щёку. Её дыхание было едва слышным, безмятежным. На лице небыло ни тревоги, ни напряжения — только спокойствие и безмятежность, невозможныев этом мире.

Язастыл у порога, словнобоялся разрушить эту хрупкую тишину неверным движением.

В груди что-то дрогнуло.

Это чувство снова накрыло менявнезапно. Оноразливалось внутри, вытесняя привычную пустоту, заполняя её чем-то новым ипугающим. Рядом с ней я будто становился другим. Не охотником. Не тенью. Непустой оболочкой. Просто… человеком.

Я медленно подошёл ближе и опустилсяна край кровати, стараясь не издать ни звука.

Она не пошевелилась.

Ядолго изучал её черты:линию губ, тонкий изгиб бровей,светлую кожу, на которой лунный свет оставлял мягкие блики. Даже во сне в нейне было ни капли фальши, ни тени притворства. Она была такой же настоящей, какднём, такой же открытой миру, будто не умела иначе.

И от этого становилось больно.

Как я вообще оказался рядом с ней? Как позволил себе коснуться её жизни? Как позволил себе почувствовать?

Моя рука невольно приподнялась, но ятут же остановил себя, замерев в нескольких сантиметрах от её щеки. Мнеотчаянно хотелось прикоснуться, убедиться, что это не иллюзия, не играсознания, не очередная ловушка разума. Но я не имел на это права. Я и так зашёлслишком далеко.

Я медленно опустил руку.

В голове крутились одни и те жемысли, сталкивались, путались, не находя выхода. Я не могу остаться. Не могупозволить себе быть рядом. Не могу втянуть её в свою жизнь, в свои тайны, всвои войны с тем, что скрывается в тени. Она слишком светлая для этого мира,чтобы рядом с ней существовало что-то подобное мне.

И всё же мысль о том, чтобы простоисчезнуть, резала изнутри.

Её день рождения приближался. Я зналэто. Случайно услышал, обрывком разговора, между делом, будто нечтонезначительное. Но мне эта дата почему-то врезалась в память.

Мойвзгляд упал на прикроватную тумбу.

Там, на тёмной деревяннойповерхности, аккуратно лежал её кулон — тонкая цепочка с небольшим светлымкамнем, похожим на каплю застывшего света. Я видел его на ней почти каждыйдень.

Я долго смотрел на украшение,колеблясь.

Это было неправильно.

Глупо.

Опасно.

Но мысль уже пустила корни.

Я поднялся, бесшумно подошёл к тумбеи осторожно взял кулон в пальцы. Металл был тёплым, словно хранил её прикосновения.Камень мягко засветился в лунном свете, отражая его, как живая искра.

Сделаю ей другой. Лучше. Защищённый.Такой, который сможет оберегать её. Такой, который будет не просто красивойбезделушкой, а настоящим щитом.

Яв последний раз взглянул на неё, запоминая это мгновение тишины.

— Прости… — едва слышно прошептал я,сам не зная, за что именно извиняюсь.

Она не шелохнулась.

Я тихо отступил к двери, растворяясьв тенях, и так же бесшумно покинул комнату, унося с собой её кулон и странное,опасное чувство, которое уже невозможно было просто стереть.

Глава 12. Виолетта

Прошла уже неделя с того вечера втаверне, а Ноа так и не появился.

Ни на площади, ни у фонтана, ни нарынке. Он исчез, точно растворился в морском тумане. Поначалу я ловила себя на том, что лихорадочно ищу егов каждой толпе, всматриваюсь в лица прохожих и вздрагиваю, завидев похожийсилуэт. Но день за днём надежда таяла,уступая место глупому, упрямому разочарованию.

Сребятами мы виделись почти ежедневно. Мы бродили по набережной, ели горячиелепёшки у уличных торговцев, иногда заходили в пекарню к Мелиссе, где всегда пахлованилью и свежим хлебом. Всё было почти так же, как раньше, и всё же — не так.В компании будто образовалась незримая дыра, о которой никто не решался говорить, но каждый ощущал.

Мы сидели на лавке у старой часовни,когда Томас вдруг заговорил о том вечере.

Сначалаон мялся, подбирая слова, но вскоре начал рассказывать взахлёб, возмущённо размахиваяруками. Онпересказывал, как Ноа вспылил, как наговорил Мелиссе резких слов, как Филиппвстал на её защиту, как между ними едва не дошло до драки, если бы не вмешалисьостальные. По словам Томаса,Ноа ушёл тогда холодным и чужим, будто окончательно вычеркнул нас из своей жизни.

Мелиссаслушала его, низко опустив голову. Лишь изредка она поджимала губы, будто сдерживала слёзы, и японимала, что ей куда больнее, чем она пытается показать. Мне было неловко. Часть меня чувствовала смутнуювину, хотя рассудок твердил: я не сделала ничего дурного. Но мысль, чтоон исчез именно после нашего поцелуя, жгла изнутри.

Вечером, накануне моего восемнадцатилетия, матушка вызвала меня к себе. Онасидела у окна в гостиной, перебирая деловые бумаги. В её осанке сквозила таособенная, ледяная сосредоточенность, которая всегда предшествовала большимсобытиям.

— Завтра мы будем праздновать вособняке, — сказала она, даже не поднимая взгляда. — Приедут представителинескольких знатных домов, старые друзья семьи, послы и советники. Всё должнобыть безупречно.

Я молча кивнула, уже догадываясь, кчему она ведёт.

— Поэтому… — матушка наконецпосмотрела на меня, — твоих городских друзей приглашать не стоит. Этонеуместно. Они будут чувствовать себя не в своей тарелке, да и окружающие —тоже.

— Я понимаю, — ответила я тихо, хотяна самом деле не понимала. Или, скорее, не хотела понимать.

Матушка улыбнулась и ласковокоснулась моей руки.

— Это важный рубеж для твоего будущего, Виолетта.Потерпи немного.

Я кивнула снова и вышла, чувствуя,как внутри медленно нарастает странная тоска.

Завтра мне исполнится восемнадцать.

Менябудут осыпать комплиментами и дорогими подарками, обсуждать мою «партию» ипользу для королевской крови. Но тех, с кем я чувствовала себя живой, рядом не будет.

Наследующее утро я проснулась задолго до рассвета. В комнате царила тишина, лишьптицы лениво перекликались в саду. Некоторое время я лежала, глядя в потолок, и прислушиваласьк собственному дыханию, будто надеясь, что вместе с новым днём во мне проснутся и новые силы, ноощущала лишь нарастающую тревогу.

Едва я поднялась с постели, в комнату одна за другой начали входить служанки, неся платья,ленты, коробочки с украшениями, флаконы с ароматными маслами. Меня усадилиперед зеркалом, расправили волосы, начали расчёсывать и укладывать их,словно я была не живым человеком, а дорогой куклой, которую нужно подготовить кпоказу.

— Сегодня вы должны затмить всех, Ваше Высочество, — тихо сказалаодна из девушек, закрепляя заколку с жемчугом. — Все будут в восторге.

Я слабо улыбнулась своему отражению. Иззеркалана меня смотрела красивая, нарядная девушка в светлом платье с тончайшей вышивкой, с аккуратной причёской и пустым взглядом. Только я знала, что внутри этой оболочки прячетсярастерянность.

К полудню особняк наполнилсяголосами. Водворе заскрипели кареты, у ворот выстроились гвардейцы, в холле зазвучалиприветствия, смех, шелест дорогих тканей.

Матушкавстретила меня в большой гостиной. Она была воплощением аристократизма: тёмноеплатье, фамильная брошь, безупречная маска спокойствия на лице.

— Держись рядом со мной, — тихосказала она, поправляя складку на моём рукаве. — Сегодня ты — лицо нашего дома.

И мы вышли к гостям.

Поздравления лились бесконечным потоком.

— Восемнадцать лет — золотая пора, —вещал грузный мужчина с серебряным набалдашником трости. От него пахло дорогимтабаком и какой-то застарелой, недоброй злостью. — Самое время подумать осерьёзных союзах.

— Такая утончённость, — вторила емудама в перьях, оценивающе оглядывая меня с головы до ног. Она ощущалась как кислоекиви — резкая, едкая и неприятная.

— Ваша дочь — истинное сокровище. —Мы возлагаем на вас большие надежды, Виолетта, — улыбался один из советников, решившихпогостить в Лиорене.Глядя на него, я видела лишь пустоту, точно передо мной стоял манекен.

Я благодарила, улыбалась, склонялаголову, повторяла заученные фразы, чувствуя, как они сами срываются с губ.

Матушка всё время была рядом.

Она ловко направляла разговоры,вовремя вмешивалась, мягко переводила темы, представляла меня «нужным» людям.

— Виолетта прекрасно разбирается вязыках, — говорила она. — Мы пригласили для неё лучших наставников.

— У неё тонкий ум и редкая выдержка,— добавляла в другом разговоре. — Не каждая девушка в её возрасте так серьёзноотносится к обязанностям.

Я слушала и понимала: обо мнеговорят так, будто я уже не принадлежу себе.

Будто я — удачная инвестиция, ценный ресурс.

В какой-то момент рядом с намиоказался высокий мужчина в тёмном камзоле.

— Рад знакомству, — произнёс он,чуть склонив голову. — Мой сын много слышал о вас. Думаю, вам было бы интереснопообщаться поближе.

Матушкапросияла.

—Мы как раз планировали это знакомство, — легко отозвалась она. Её пальцынезаметно, но больно сжали моё запястье: «Улыбайся».

—Буду рада, — послушно проронила я, хотя сердце сжалось.

Праздник тянулся вечность. Тосты,фальшивый смех, танцы, бесконечные разговоры о выгоде и политике. К вечеру ячувствовала себя выпотрошенной.

Когдапоследние гости отбыли, матушка повернулась ко мне с чувством выполненногодолга.

— Ты была великолепна, — сказала онас удовлетворением. — Сегодня ты сделала очень важный шаг.

— Куда? — тихо спросила я.

Онаудивленно приподняла бровь.

— Во взрослую жизнь, разумеется. Всвоё будущее. Ты должна понимать, Виолетта, у тебя особая роль. От твоих решений зависит очень многое.

Я опустила взгляд.

— А если я захочу чего-то другого?

— Захочешь со временем того же, чтои все разумные люди: стабильности, уважения, положения. Ты ещё поймёшь.

Поздно вечером я наконец осталасьодна в своей комнате. Сбросивтяжёлые украшения и распустив волосы, я села на кровать, глядя в темноту заокном.

Мне исполнилось восемнадцать.

Я — чья-то будущая жена, чей-товыгодный союз, чья-то надежда и расчёт.

Только вотникого не интересовало, чего хочу я сама.

И почему-то больше всего в этотмомент мне хотелось, чтобы рядом оказался тот, кто однажды посмотрел на меня некак на ценность и возможность, а просто как на живого человека.

Внезапнозанавеска у окна шелохнулась.

Я замерла, перестав дышать.

Окно было плотнозакрыто, ни малейшего сквозняка, ни шороха с улицы. В груди всё сжалось, по спине пробежалхолодок, а в голове одна за другой закружились тревожные, мрачные мысли.Матушка не раз повторяла, что сюда невозможно пробраться незаметно, что охрананадёжна, что я в полной безопасности… и всё же кто-то был здесь.

Яуже открыла рот, чтобы позвать на помощь, когда из густой тени за тканьюмедленно выступила фигура.

— Ноа?.. — выдохнула я, не сразуповерив собственным глазам. — Что ты тут делаешь?

Он выглядел уставшим и каким-тонепривычно напряжённым, словно всё это время нёс на плечах тяжёлый груз итолько сейчас позволил себе остановиться.

— Пришёл поздравить тебя, — тихоответил он и осторожно сделал шаг вперёд, будто боялся меня спугнуть.

Сердцезабилось где-то в горле, мешая дышать.

— Ты… ты с ума сошёл? — прошептала я, наконец обретая дарречи, и резко поднялась. — Тебя могут увидеть. Если тебя поймают…

Я оглянулась на дверь, словноожидая, что она вот-вот распахнётся.

— Тебе нельзя здесь быть. Уходи.Немедленно!

— Я знаю, — спокойно сказал он. — Явсё просчитал. Меня никто не заметил.

— Это безумие, — прошептала я,чувствуя, как дрожат пальцы. Да кто он такой? — Ты подвергаешь себя опасности… и меня тоже.

— Мне было важно увидеть тебя, —ответил он после короткой паузы, глядя прямо мне в глаза. — Хотя бы на минуту.

Отэтих слов в груди что-то болезненно ёкнуло, но страх был сильнее.

— Уходи, Ноа, пожалуйста, — умоляюще сказала я. — Если матушкаузнает…

— Она не узнает, — перебил он мягко.— Я не задержусь.

Он чуть наклонил голову, будтопринимая решение, и добавил тише:

— Пойдём со мной.

— Куда? — я окончательно растерялась.

— К морю. Пляж примыкает к саду за западнымкрылом. Туда не ходят гвардейцы, дорожки скрыты деревьями, с окон ничего невидно. Нас там никто не увидит.

Я покачала головой.

— Ты сошёл с ума… Это опасно.

— Немного, — его губы тронула едва заметная усмешка. — Нобезопаснее, чем если я останусь здесь.

Он протянул мне руку.

— Потом я уйду. Обещаю.

Я смотрела на его ладонь, чувствуя,как внутри борются страх, здравый смысл и то странное чувство, которое я так и не смогла всебе заглушить последнюю неделю.

Я глубоко вдохнула, пытаясь привести мысли в порядок.

— Ты хоть понимаешь, как это глупо? — прошептала я, всё ещё медля.

— Понимаю, — так же тихо отозвался он. — Но всё равно прошу.

Колебания длились секунды,а потом я осторожно вложила ладонь вего пальцы. Они были гоячими и сухими, и от этого прикосновения потелу прошлась волна спокойствия.

— Только ненадолго, — предупредилая. — И если кто-то появится — мы сразу возвращаемся.

— Договорились.

Он слегка сжал мою руку и потянул засобой к окну. Мы бесшумно отодвинули створку, и в комнату ворвался прохладныйночной воздух, пахнущий морем и цветущим садом. Внизу, под балконом, густоросли кусты и раскидистые деревья, скрывающие землю в тени.

Юноша ловко спрыгнул первым и сразупротянул мне руки. Я, зажмурившись, сползла вниз, ощущая, как сердце уходит впятки, и в следующий миг оказалась в его объятиях. Он удержал меня, не дав пошатнуться,и отпустил, когда убедился, что я стою уверенно.

Мыпересекли сад почти бегом, лавируя между живыми изгородями, пока впереди неблеснула узкая кромка песка и мерцающая в лунном свете вода. Море дышалопрохладой, лениво перекатывая лунное серебро в волнах. Вокруг не было ни души —только мы и рокот прибоя.

Мы остановились только у самойкромки пляжа.

Я опустилась на песок, поджав ноги и обняв колени руками. Ноа сел рядом, глядя на море так, будто искал внём ответы на своивопросы. Некоторое время мы молчали, слушая плеск волн и далёкий крик ночныхптиц, и это молчание казалось удивительноправильным.

— С днём рождения, Виолетта, —наконец тихо произнесон.

Яповернулась к нему, чувствуя, как на губах сама собой расцветает улыбка.

— Спасибо, что рискнул прийти.

Он замялся, опустил взгляд, а потом полезв карман брюк и вынул тонкую цепочку.

— Я… хотел вернуть тебе это.

Я мгновенно узнала кулон.

— Это же… мой… — растеряннопрошептала я, принимая украшение в руки. — Он пропал…

— Я взял его, — признался онбез тени вины.— Чтобынемного улучшить.

Я нахмурилась и поднесла подвескуближе к глазам, только теперь замечая, что внутри вместо привычного прозрачногокамня переливается мягким голубым светом другой, незнакомый кристалл. Онказался живым, будто внутри него медленно двигалась вода или свет.

— Ноа… что это? — шепнула я.

— Редкий камень, — ответил он, внимательно наблюдая за моей реакцией. — Я напитал егосвоей силой. Он будет хранить тебя: помогать восстанавливать здоровье, притуплять слабость иусталость. Со временем ты почувствуешь.

Япораженно посмотрела на него.

— Ты… сделал это для меня?

— Да, — просто ответил он.

Он осторожно взял цепочку из моихрук и, не спрашивая, наклонился ближе, застёгивая её у меня на шее. Его пальцыслучайно коснулись кожи, и я невольно вздрогнула.

— Он поможет мне… выздороветь? Совсем? — тихо спросила я.

— Поможет, — уверенно сказал он. — Яне стал бы лгатьтебе в этом.

Я провела пальцами по камню,чувствуя, как от него исходит едва уловимоетепло.

— Ты вложил в него часть себя? —осторожно уточнила я.

Он усмехнулся.

— Если хочешь — да. Можно и так сказать.

— Спасибо, — прошептала я. — Это…самый важный подарок, который я сегодня получила.

Ноа улыбнулся, и от этой улыбки покоже побежали мурашки. Я поспешно отвернулась, чувствуя, как предательскисжимается сердце.Он, конечно, это заметил — наклонился ближе, пытаясь разглядеть моё лицо вполумраке.

— Я так… боялась этой встречи, —призналась я наконец. —Сама не знаю,почему.

— Ты боишься меня, — сказал он утвердительно. —Это неудивительно.

— Что? Нет, я не боюсь тебя! — поспешно возразила я. — Я… боюсьтого, что меня к тебе тянет.Боюсь, что это закончится пепелищем.

— Мне нет смысла тебя обжигать. Ты первая, кто воспринимает меня некак пустоту.

— Пустоту? Почему?

— Я бездушная тварь, — произнёс он равнодушно.— Люди это чувствуют.

— Вовсе ты не тварь, — возразила я. — Но если это продолжится… мы оба пострадаем. Разве это стоит того?

Япосмотрела на него и увидела в его глазах такую глубокую, беспросветную тоску,что мне захотелось коснуться его лица. Лунный свет заострил его черты, ветер растрепалволосы, и в этот миг Ноа казался одновременно несокрушимым и бесконечно уязвимым.

«Нельзя. Это слишком сложно, слишкомнеправильно», — билось в голове.

Я уже собралась отстраниться,подняться и уйти обратно в свою «золотую клетку», как вдруг Ноа перехватил моёзапястье. Он словно почувствовалмоё намерение сбежать прежде, чем я успела пошевелиться.

— Останься со мной, — тихо выдохнул он, и в этих словах было кудабольше, чем простая просьба.

— В смысле? — растеряннопереспросила я, хотя прекрасно понимала, что он имеет в виду.

— Не уходи сейчас.

Я поджала губы, чувствуя, как внутривсё стягивается втугой узел,и неуверенно кивнула, опуская взгляд на наши руки. Он мягко перехватил моюладонь, переплёл пальцы, словно боялся, что если отпустит — я исчезну.

— Почему… почему я? — сорвалось смоих губпочти шёпотом. Мне было страшно услышать дежурный комплимент,фальшивый и пустой.

— Не знаю, — признался он после долгой паузы. — Когда ты рядом, жизньбудто другая.

— Другая?

— Ярче, — он кивнул и накрыл моюруку своей, медленно погладив тыльную сторону ладони. От этого простого жеста по телу разлиласьтомительная дрожь.

Мыдолго сидели в тишине, заворожённые мерным рокотом прибоя. В этот момент мысли,которые ещё час назад казались неподъемными, вдруг стали лёгкими. Пока Ноа былрядом, будущее не казалось таким пугающим.

— Пора возвращаться, — наконецпроизнёс он, вдругзаметно напрягшись.

Яневольно проследила за его взглядом: на дальнем пирсе застыл тёмный силуэтгвардейца. Еслия вижу его, значит, и он может заметить нас.

Мы поднялись и медленно двинулись всторону сада.

— Иди, — шепнула я, когда мы подошли к границедеревьев. — Я зайду через боковуюдверь. Не нужно так рисковать.

— Не хочу.

— Что за глупости? — я попыталась придать голосустрогость. — Уже поздно, тебя наверняка и самого ждут дома.

— Да нет у меня никого.

Его слова прозвучали так обыденно,что меня онибудто ударили. Яостановилась как вкопанная иобернулась.

— А как же семья? Отец?

— Совсем никого.

Я поджала губы, не зная, что сказать. Не ожидала такой откровенности. Я сама не заметила, как подошла ближеи осторожно коснулась ладонью его щеки.

— Мне так жаль…

— Упускаю что-то важное, верно? — Ноа посмотрел на меня с искренним удивлением, словноне понимал, почему факт отсутствия родных вызывает у меня такую реакцию.

— Семья... это то, на чем всёдержится, — тихо ответила я, и сама удивилась, насколько уверенно этопрозвучало. Я была поражена его вопросом. Что же у него на душе?

Он задумался, а затем вдругулыбнулся. То была не та привычная, колючая усмешка, а нечто мягкое,согревающее. Ноа вдруг обхватил меня за талию, притягивая к себе. У меняперехватило дыхание, я не успела ни испугаться, ни возразить.

Егогубы коснулись моих. Сначала робко,словно он проверял, можно ли емубыть так близко. Поцелуй был глубоким и по-настоящему живым. В нём не было спешки, лишьотчаянное желание запомнить этот миг. Я ответила ему, прижимаясь всем телом и забывая обо всём на свете: оправилах, страхах, будущем, матери, долге, мире за пределами этой ночи. Былтолько он, шум моря и моё сердце, сходящее с ума.

Когда мы наконец отстранились, ясудорожно вдохнула, будто только что вынырнула из-под воды, и посмотрела нанего, всё ещё не до конца веря в реальность происходящего.

— Хорошо… иди домой, лапушонок, —тихо проговорил он, касаясь моего лба своим.

Я кивнула, не в силах вымолвить нислова. Медленно побрела всторону сада, то и дело оглядываясь через плечо, пока егосилуэт не растворился в темноте.

Возвращаясь в комнату, ячувствовала, как переплетаются радость и тревога, надежда и страх, будтоя сделала шаг туда, откуда уже невозможно вернуться назад. Я прижимала ладонь кгруди, чувствуя под пальцами холодный камень кулона, и думала только об одном: что бы ни приготовила мне судьба,этот вечер навсегда останется моим самым сокровенным сокровищем.

Глава 13. Ноа

Всю ночь после встречи с Виолеттой яне мог сомкнуть глаз, наслаждаясь страннымтрепетом. Я бесцельно бродил по ночному городу, любовался редкимифонарями, звёздами на тёмном небе, вдыхал прохладу, пропитанную солью и цветами — теми вещами, на которые прежде не обращал внимания. Нет, я,конечно, их замечал, но не так… не так остро, не так жадно, будто видел всё этовпервые.

К утру я был выжат, словно провёлночь в лесу под дождём. От усталости ломило мышцы, голова казалась тяжёлой ичужой, а самым отвратительным было другое — пустота вернулась. Та самая,холодная, привычная, будто кто-то снова стёр все краски из мира, оставив лишьразум и плоть — безчувств, без света, без проблеска смысла.

Днёмя всё же заставил себя выйти в город. Тайная надежда, которую я не хотелпризнавать даже перед самим собой, гнала меня туда, где могла появитьсяВиолетта. После праздника, на который не пустили её «простых» друзей, онанаверняка захочет их увидеть. Я не ошибся. Обойдя привычные места их встреч, янашёл компанию на пристани, в ажурной беседке у самой воды.

Подходить я не стал. Остановился встороне, растворившись в толпе, и просто наблюдал, как Виолетта улыбается, смеется,оживлённо что-то рассказывает, а ребята слушают её, потягивая холодныйлимонад под жарким солнцем. Никто не обращал на меня внимания, и я даже незнал, рад ли этому.

Язамер у перил, делая вид, что изучаю морской горизонт. Вокруг сновали люди,болтали о пустяках и наслаждались штилем. В какой-то момент Виолетта осеклась,словно почувствовала прикосновение чужого взгляда, и обернулась.

Наши глаза встретились.

Она засуетилась, поднялась соскамьи, что-то быстро сказала ребятам и, не дожидаясь ответов, вышла избеседки. Я невольновыпрямился, наблюдая, как она лавирует между прохожими. Она ведь не… комне?

Да. Именно ко мне она и шла.

— Привет! Ты чего тут? — улыбнуласьона, остановившись рядом.

Красивое светлое платье, венок изискусственных цветов аккуратно лежал на волосах, а на шее поблёскивал тот самыйкулон, который я ей подарил. От этого вида внутри всё перевернулось. Я не сразу понял, что просто стою исмотрю на неё как истукан.

— Просто гулял, — выдавил я наконец.

Она негромко рассмеялась и покачала головой.

— Не верю. Ты слишком серьёзный для«просто гулял».

Очаровательно…

— Не хочешь присоединиться? —предложила она, кивнув в сторону беседки. — Ребята наверняка соскучились.

— Нет. Ни к чему мне это.

— Почему? — Виолеттанахмурилась, и в её взглядемелькнуло разочарование. — Это из-за ссоры?

— Они меня всё равно больше никогдане увидят, — пожал я плечами. — Пусть я останусь тёмным пятном, о котором нежалко забыть.

— Ты ужасно пессимистичен, —возмутилась она, и в этот момент мне отчаянно захотелось прикоснуться к ней,убедиться, что она рядом и настоящая.

— Иди, наслаждайся. Лето подходит кконцу.

Она замялась, задумчиво глядя то наменя, то в сторону беседки, а я продолжал наблюдать за каждым её движением и каждой эмоцией, будто боялся что-то упустить.

— Лучше я наслажусь с тобой, — тихосказала она, сложив руки перед собой.

Я невольно посмотрел на компанию вбеседке. Ребята наблюдали за нами, и в их взглядах не было особойдоброжелательности.

— Тогда давай прогуляемся наедине, —предложил я.

— Да. — Виолетта снова улыбнулась и вдруг шагнула ближе, осторожно взяв меняза предплечье.

Еёпальцы обожгли кожу даже сквозь ткань, по телу прошла колючая волна мурашек, ия напрягся.

Чёрт возьми… как же мне быть рядом сней?

Я повёл её по пристани, прочь от толпы, от любопытных взглядовзнакомых и патрулей гвардии. Она послушно шла рядом и не задавала лишних вопросов, словно полностьюдоверяя мне. Виолетту, кажется, совсем не беспокоило, что я намеренно уводил её туда,где нас будет меньше видно, где не будет лишних глаз и никому не нужных свидетелей.

— Почему ты всегда такая…спокойная?

— М? — Она удивлённо вскинула голову.

— Ты не проводишь ни минуты безчужого контроля, — продолжил я. — За тобой следят, тебя сопровождают… и тыбудто привыкла к этому.

— Ну… да, — она пожала плечами. — Сдетства так. Я уже не представляю, как может быть иначе. Мне это не мешает.

— Не мешает? — Я скептически усмехнулся. — Уверен,за любой проступок тебя ждёт наказание.

— Ну, не прям-таки наказание… — задумчивопротянула она. — Да и проступков у меня почти не бывает. Всё же статус непозволяет, я об этом знаю.

— И какие у тебя границы? — спросиля, намеренно чуть приподняв её руку на своём предплечье.

Она рассмеялась.

— Это мелочи. Матушка знает, что уменя есть друзья в городе, и считает, что я глубоко воспитанная, строгаядевочка, которая будет нелюдимым затворником до конца своих дней.

От неожиданности я расхохотался. Смехвырвался легко и искренне, выметая из груди часть той свинцовой тяжести,что скопилась за утро.

— А что, это не так? — поддел я её.

— Ну… — она смутилась. — Хоть я и…ты сам знаешь кто, я не считаю, что это справедливо. Люди живут свободно, как хотят.Делают выбор сами. А мне будто заранее всё расписали. Мне не нравится, что менялишают права решать. И что я должна отказываться от чувств только потому, что«так нужно».

Она говорила неуверенно. Она явно впервые позволяла себе произнести эти мысли вслух или сама только сейчасначала их осознавать.

— Знаешь, — я замедлил шаг,задумавшись, — справедливость всегда приходится отвоёвывать. Её редко дарятпросто так. Мне кажется, несмотря ни на что, важно не потерять себя.

— Да… наверное, — она кивнула. — Расскажешь о своей жизни?

— О чём именно? — насторожился я.

— Ты один. Охотишься на демонов.Постоянно исчезаешь. Зачем тебе всё это?

Я промолчал.

— Я краду их жизненную силу.

— Что? Зачем?

— Чтобы научиться колдовать.

— Колдовать? — Её глаза загорелисьлюбопытством. — Серьёзно? Ты умеешь?

— Немного, — усмехнулся я. — Но нездесь.

Я оглядел редких прохожих.

— Пока что… только мелкие фокусы.

— А зачем тебе это? — не отставалаона.

Я отвёл взгляд.

— Я не готов рассказать.

Это была слишком тяжёлая правда.Слишком опасная для нее.

— Ну вот, опять секреты, — вздохнулаВиолетта с притворной обидой.

Мне стало неловко. Я снова что-тоскрывал и возводил между нами стену. Но если она узнает всё… она можетотвернуться. Испугаться. Уйти. Я совсем не хотел этого.

— Я обязательно расскажу, — тихосказал я. — Просто… не сейчас.

Онапосмотрела на меня внимательно, будто пыталась прочесть то, что я скрыл, азатем мягко улыбнулась:

—Хорошо. Я умею ждать.

Мыбродили по набережной, сворачивали в узкие улочки у старых складов, проходилимимо рынка, где торговцы уже сворачивали свои лавки. Разговор тёк сам собой. Между нами строился хрупкий, невидимый мост.

Виолетта рассказывала о детстве впоместье, о строгих гувернантках, о бесконечных уроках этикета, танцев иистории родов, о том, как втайне сбегала в сад, чтобы читать романы и мечтать опутешествиях, о том, как представляла себе мир за высокими воротами, будтосказочную страну, полную приключений и свободы. Я слушал её и ловил каждоеслово, каждый вздох, каждый блеск в глазах, понимая, насколько она сильнее, чемкажется на первый взгляд, насколько в ней много света и упрямства, спрятанныхпод вежливой улыбкой и спокойным тоном.

Я же рассказал ей о скитаниях, о городах,где никто не спрашивал имени, о ночёвках под открытым небом, о дорогах, чтотянулись бесконечной лентой, о встречах, которые заканчивались так же быстро,как начинались, и о том, как привыкаешь не держаться ни за что. Не рассказал лишь самого главного — о пустоте, о том, кем я был насамом деле, но даже в этих обрывках правды она слышала больше, чем я хотелсказать.

Мы смеялись над мелочами, спорили опустяках: какой хлеб вкуснее, где лучше смотреть на закаты, кто из уличныхмузыкантов играет приятнее остальных, вспоминали глупые случаи из прошлого,делились смешными историями, и время словно перестало существовать. Иногда мыпросто шли молча, держась за руки, и этого было достаточно, чтобы чувствоватьсебя живым.

Иногда я ловил её взгляд на себе, и каждый раз внутри что-то отзывалось, будтоневидимая струна натягивалась до предела. Я чувствовал, как эмоции накатываютволнами, как становится трудно держать привычную дистанцию, как всё сильнеехочется просто быть рядом и не думать ни о последствиях, ни о будущем.

Мы сидели на ступенях у старогомаяка, делили сладкую булочку, купленную у торговца, наблюдали за чайками,спорили, кто из нас больше похож на них. Она утверждала, что я, потому чтовсегда в пути. Я отвечал, что она, потому что слишком любит небо и свободу,даже если пока не может к ним прикоснуться. Она смеялась, запрокидывая голову,и в такие моменты мне казалось, что жизнь становится легче.

Когдасолнце коснулось горизонта, окрасив небо в золото и пурпур, я понял, что мыпробродили несколько часов. Но вместо усталости я ощущал лишь глухое сожалениеот того, что этот день неизбежно подходит к концу.

— Уже поздно, — сказала онанеуверенно, глядя на небо. — Если я задержусь дольше, матушка начнёт задавать вопросы.

—Я провожу тебя, — отозвался я сразу, даже не раздумывая.

Мыдвинулись в сторону особняка, намеренно выбирая самые длинные, петляющиемаршруты. Мы сворачивали в переулки, делали лишние круги по набережной, точностараясь обмануть время и растянуть эти мгновения. Виолетта прижималась ко мне плечом,иногда слегка сжимала мою руку, будто проверяя, рядом ли я всё ещё.

У высоких кованых ворот онаостановилась и повернулась ко мне. Свет фонарей мягко ложился на её лицо,золотя выбившиеся пряди волос.

— Спасибо тебе за сегодня, — тихосказала она. — Мне давно не было так… спокойно.

— Мне тоже, — признался я, не отводявзгляда.

Мы замерли на несколько секунд, не решаясь нипопрощаться, ни уйти, и в этом молчании было больше слов, чем в любомразговоре.

Я осторожно коснулся её пальцев,склонился ближе и легкопоцеловал в висок, почти невесомо, боясь спугнуть это хрупкое оцепенение.

— Спокойной ночи, Виолетта.

— Спокойной, Ноа, — она улыбнулась мне в последний рази, оглянувшись у самого входа, скрылась за воротами.

Я ещё долго стоял на месте, глядя натёмные силуэты деревьев за оградой. Стоило засову за её спиной щелкнуть, мир вокруг будто мгновенновыцвел. Воздух, который ещё минуту назад казался пропитанным сладостью её духов,вдруг стал разреженным и сухим.

Я попытался вдохнуть поглубже, но нутро отозвалось привычным холодом. Пока она была рядом, пока я держал её заруку, я дышал полной грудью, сам того не замечая. Она была для меня как глотоквоздуха для утопающего — единственным способом не захлебнуться в собственнойсерости. Теперь, когда этот источник исчез за стенами особняка, яснова начал тонуть.

Я медленно побрёл прочь, чувствуя,как с каждым шагом пустота внутри разрастается. Это было почти физическоестрадание — знать, что завтра утром я проснусь в мире, где нет её смеха, и мнеснова придётся имитироватьжизнь.

Глава 14. Виолетта

Какую же лёгкость я началаиспытывать в последние дни…

Словно кто-то осторожно снял с меняневидимые оковы, к которым я привыкла за долгие годы. Исчезла постояннаяслабость, ушла тянущая усталость, перестали кружиться мысли от малейшегоперенапряжения и дыхание стало ровным и свободным. Я могла подниматься полестнице, не останавливаясь каждые несколько пролётов, гулять часами и нечувствовать, как тело предательски сдаётся, смеяться и не бояться, что послеэтого закружится голова.

И я знала, почему. Кулон. Тот самый, с голубым камнем, который Ноа подарил мне. Я почти не снимала его, разве что перед купанием.Камень всегда оставался словно чуть тёплым, в нём действительно жила чужая, тихая энергия.Иногда мне казалось, что вместе с ним рядом всегда был и сам Ноа.

Будто он незримо идёт где-топоблизости, наблюдает, оберегает, не позволяя мне снова стать слабой и хрупкой.И от этой мысли становилось одновременно спокойно и тревожно. Потому что самНоа снова исчез.

Мы сидели с ребятами в тени беседкиу набережной, спасаясь от полуденной жары. Томас лениво покачивал ногой, Филиппкрутил в руках пустой стакан, Августина задумчиво глядела на воду, а Мелисса,как обычно, делала вид, что ей всё равно.

— Он опять пропал, да? — вдругсказала Августина, покосившись на меня.

Я вздрогнула.

— Кто? — попыталась изобразитьравнодушие.

— Ну кто, — фыркнула Мелисса. — Твойтаинственный охотник.

Я опустила взгляд.

— Уже неделю…

— Ты его искала? — неожиданно мягкоспросила Мелисса.

— Да, — призналась я.

Я действительноискала.

Бродила по знакомым улицам, заходилав места, где он бывал, спрашивала у торговцев, у рыбаков, у случайных знакомых.Никто его не видел. Никто ничего не знал. Он будто снова растворился в мире,как в тот раз после ссоры.

Только теперь мне было гораздострашнее.

Филипп нахмурился.

— Слушайте, вы вообще слышали, чтосейчас в горах творится?

— Опять новости? — Томас оживился.

— Говорят, там какая-то жуть, — Филипп понизил голос. — Караваны пропадают, охотники невозвращаются, пастухи видели странные тени. Поговаривают, демоны сноваактивизировались.

У меня внутри всё похолодело.

— Демоны?.. — переспросила я тихо.

— Ага, — кивнул он. — И не мелкие.Что-то серьёзное. Из-за этого гвардии в городе стало в два раза больше.

Я невольно огляделась. И правда — патрули в начищенныхкирасах теперь мелькали на каждом углу.

— Это из-за тебя, — добавил Томасбез тени злобы. — Ну… из-за твоего статуса.Боятся, что что-то долетит до города.

— Они пытаются контролировать дажедалёкую угрозу, — вздохнула Августина. — Чтобы, недай бог, ничего не случилось.

Я молчала.

Если в горах действительно что-топроисходит… если там демоны… То где сейчас Ноа?

Вечером, после ужина, я вернулась всвои покои уставшая и рассеянная. День вымотал меня больше морально, чемфизически. Мысли путались, тревога не отпускала, а кулон на груди словно сталтяжелее обычного.

Я открыла дверь и уже собираласьпройти внутрь, когда заметила движение.

На моей кровати кто-то сидел.

Я вскрикнула и отступила назад,прижимая руку к груди.

— Кто здесь?!

Фигура в полумраке шевельнулась.

— Тише, — раздался знакомый голос.

Я замерла.

— Ноа?..

Онсидел на краю кровати, тяжело опершись локтями о колени. Даже в сумерках быловидно, какой он осунувшийся. Глубокие тени залегли под глазами, плечи поникли,словно он не спал несколько суток подряд.

— Прости, — тихо сказал он. — Я нехотел тебя напугать.

Сердцеколотилось так сильно, что, казалось, его стук слышен на всю комнату.

— Ты… ты с ума сошёл?! — выдохнула я, поспешно захлопнувдверь. — Я думала, тут кто-то…

— Я знаю. — он медленно поднялся. — Прости.

Ясмотрела на него, не в силах до конца осознать, что он действительно здесь.Живой. Настоящий. Стоит в паре шагов от меня в моей собственной спальне.

— Где ты был?.. — прошептала я, итолько сейчас поняла, что голос дрожит.

Я машинально заперла дверь, будтоэтим могла отгородить нас от всего мира, и почти сразу бросилась к нему,поддавшись внезапному, неконтролируемому порыву. Я обняла его так крепко, как только могла, уткнувшисьлицом в плечо, словно боялась, что если отпущу — он снова исчезнет.

Ноашумно выдохнул, его тело на мгновение расслабилось, и он обхватил меня в ответ,прижимая к себе с какой-то новой, жадной силой.

—На охоте, — тихий голос вибрировал у самого моего уха.

Я отстранилась лишь на несколько сантиметров и обхватилаего лицо ладонями, внимательно вглядываясь в каждую черту, каждую тень, каждый следусталости. Он выглядел так,будто прошёл через что-то тяжёлое и опасное, но молчал.

— Что такое? — негромко спросил он,наблюдая за моими суетливыми движениями.

— Соскучилась, — выдохнула я, ненаходя других слов для всего того, что накопилось за эту неделю тревоги,догадок и бессонных вечеров.

Он улыбнулся и подался ближе. Я самапотянулась к его губам, словно искала в этом поцелуе подтверждение: он здесь,он жив, он рядом. Ноаответил мгновенно. Его ладонь легла мне на спину, заставляя вжаться в него ещетеснее. Поцелуй стал глубоким, горячим инетерпеливым. В нем было слишком многонакопленного напряжения, чтобы оставаться осторожным.

Только спустя мгновение я осознала,что сижу у него на коленях, мои ноги обвивают его бёдра, расстояниемежду нами исчезло полностью, а поцелуй стал слишком откровенным, насыщенным чувствами, которые я не успевала осмыслить. Я вцепилась пальцами вворот его рубашки и, не справившись с бурей эмоций, прикусила его губу.

Металлический привкус мгновеннокоснулся языка.

Ноа резко отстранился, судорожновдохнув, и посмотрел на меня так, будто сам не ожидал от себя подобной реакции.Он провёл языком по нижней губе, стирая каплю крови.

— Прости… — прошептала я, чувствуя,как лицо заливает жар.

— Не кусайся, — негромко усмехнулсяон.

Я не отстранилась, но и возвращатьсяк поцелую не решилась. В голове вдруг закружились сомнения: куда это ведёт, чтомы делаем, готовы ли мы к этому, не слишком ли далеко заходим. Вместо этого яобвила руками его шею и просто прижалась щекой к его плечу, чувствуя горячеедыхание у уха, от которого по телу прокатилась волна мурашек.

— Как ты тут? — тихо спросил он.

— Я… хорошо, — ответила я, пытаясьсобрать мысли в одно целое. — Что с тобой было?

— Ничего особенного. Всё прошлогладко.

— Звучит жутко.

Мы ненадолго замолчали. Я прижаласьк нему крепче, пытаясь утихомирить тревогу. А что, если бы он невернулся? Что, если бы что-то случилось в тех горах, и я так бы и не узнала,никто не узнал?

— Так зачем ты делаешь это? — тихоспросила я. — Зачем рискуешь собой?

Ноа долго молчал, глядя куда-то всторону, словно собирался с мыслями.

— Я… — начал он и запнулся. — У меняесть цель. И чтобы её достичь, мне нужно быть сильным. Очень сильным.

— Цель? — я подалась вперед, ловя каждый отблеск его взгляда.Зачем он томит меня, почему вечно прячется за загадками?

— Я должен кое-кому отомстить, — отрезал он, посмотрев мне прямо в глаза.

Отэтого признания по спине пробежал холодок.

— Ноа… Я хочу знать больше, —прошептала я умоляюще. Мне отчаянно хотелось как-то ему помочь, но я даже непредставляла, как.

Он тут же отвёл взгляд.

— Ты ведь хотела увидеть колдовство?— вместо ответа спросил он и мягко пересадил меня с колен на постель.

Яудивленно моргнула, сбитая с толку такой резкой сменой темы, но любопытство тутже взяло верх. Магия. Настоящая, не из сказок гувернанток. Я устроилась наматрасе, опершись ладонями о покрывало, и замерла, не сводя с него глаз.

Ноаотошёл на пару шагов и поднял руку.

Ничего не произошло.

— Секунду… — пробормотал он,нахмурившись и напряжённо шевеля пальцами. Я металась взглядом между его рукойи лицом. Он явно был удивлен заминкой, и в уголках его губ промелькнула теньдосады.

— Ну, если не получается… — началая, но осеклась.

На его ладони вдруг вспыхнулмаленький голубоватый огонёк. Слабый, дрожащий, похожий на пламя свечи, но безфитиля и воска — он просто танцевал в воздухе без источника.

Я ахнула.

Дыхание сбилось,а глаза, кажется, стали вдвое больше.

— Это… это… — я не находила слов. —Ноа… Это же настоящая магия!

Онулыбнулся, явно довольный моей реакцией.

— Похоже на то. Но я не называю этомагией.

— Это невероятно… — прошептала я, пододвигаясьближе. — А что ты ещё умеешь?

Оноглядел комнату, остановил взгляд на моем письменном столе и едва заметнокивнул, словно отдавая беззвучный приказ. Листок бумаги, на котором я рисовалавчерашним вечером, вдруг дрогнул, приподнялся над столешницей и плавно, словногонимый сквозняком, прилетел прямо ему в руку.

— Это потрясающе!

Ноа рассмеялся, но я заметила, какон побледнел ещё сильнее.

— Думаю, это пока всё, на что у менясейчас хватит сил. — сказал он, падая спиной на кровать рядом и откладывая листок на тумбу. — К тому же… мне с тобой сложно.

— Со мной? Сложно?

— Контролировать себя, — он улыбнулся, поманив меня к себерукой.

Я послушно опустилась рядом,придвинувшись вплотную, и обняла его.

— Ты удивительный… — выдохнула я в изгиб его шеи.

Я знала, что он скрывает многое, не готов открываться полностью, но видела перед собой человека, ищущего себя,ищущего своё место в мире, как и я сама. В этот момент мне казалось, что мыкуда ближе друг к другу, чем может показаться со стороны.

Я посмотрела на него, не в силахперестать улыбаться, и поймала себя на мысли, что отчаянно хочу, чтобы этот мигдлился как можно дольше, чтобы всё это волнение и нежность не исчезли низавтра, ни через месяц, ни когда-либо ещё.

Ноа коснулся моей щеки, и я наклонилась к его ладони, стремясь впитать в себя каждое прикосновение. Онпотянул меня ближе, и я поддалась без колебаний. Его губы коснулись моеговиска, затем скулы, уголка губ, и я почти растаяла, зарывшись пальцами в еговолосы на затылке. Поцелуй, последовавший за этим, был совсем другим:глубоким, горячим, наполненным эмоциями, которые невозможно было скрыть.

Он мягко уложил меня на постель,нависнув сверху, и я положила ладонь на его напряжённое предплечье, невольновосхищаясь той силой, что ощущалась даже в этом осторожном движении. В егоруках я чувствовала себя хрупкой, но защищённой, словно ничто в мире не моглопричинить мне вред.

Ноа оторвался от моих губ искользнул поцелуями к шее. С моих губ сорвался тихий, непроизвольный выдох.По телу пробежала волна мурашек, оставляя после себя тёплое, тянущее ощущениевнизу живота, от которого кружилась голова. Что я творю… Но я не знаю, что будет дальше в моей жизни, не знаю, смогу ли якогда-то ещё ощутить нечто подобное.

Он вернулся к моему лицу и заглянулмне в глаза. На его щеках был румянец, наверняка, точно так же, как у меня.Взгляд затуманен эмоциями, губы покраснели от поцелуев. Я потянула его к себе,не желая отпускать, но он замер.

— Не нужно… — тихо выдохнул он сноткой грусти, не сводя с меня взгляда.

— Но я хочу… — так же негромкоответила я, проводя пальчиками по задней части его шеи. Он на секунду закрылглаза, борясь с собой, вздрогнул от моего прикосновения, а потом всё женаклонился и снова поцеловал меня, крепко прижимая к себе.

Его ладонь скользнула по моей ноге,задержалась на бедре, и я не смогла сдержать тихого стона, от которого внутривсё перевернулось. Сердце билось слишком быстро, а мыслиокончательно теряли ясность, растворяясь в этом жарком ощущении близости. Егодыхание смешивалось с моим, горячее и неровное, ладони скользили по моей спине,по плечам, задерживались, будто он запоминал каждую линию моего тела, каждуюмою реакцию и каждый вздох.

Пальцы сами нашли пуговицы на егорубашке, и я торопливо начала их расстёгивать, путаясь в движениях и смущаясьсобственной поспешности. Вскоре тканьбыла откинута в сторону, и я смогла прикоснуться к его оголённой, разгорячённойкоже, ощущая под ладонями напряжённые мышцы и живое тепло, от которого внутривсё сжималось и таяло.

Ноа запустил руку мне за спину и нашёл завязки платья. Осторожно потянул за шнурок, и я почувствовала, как ткань ослабевает, какбретели соскальзывают с плеч, а платье медленно опускается вниз. Яинстинктивно вцепилась в юношу, лишь углубляя поцелуй, но он намеренно отстранился, чтобывзглянуть на меня, и от этого взгляда к щекам тут же прилила жаркая краска.

Он провел рукой по моей талии,ребрам и обнаженной груди, коснулся губами скулы, ключицы, а я лишь крепчесжала в руке его волосы, позволяя ему изучить меня.

— Как красиво… — тихо выдохнул он,прежде чем вернулся к моим губам.

Я почти забыла, как дышать.

Комната будто перестала существовать.Остались только приглушённый свет, шелест постельного белья, наши тихие вздохи,срывающиеся на полушёпот, и учащённое сердцебиение, которое, казалось, звучалов унисон. В его прикосновениях было столько нежности и сдержанной страсти, что у меня всёдрожало от переполняющих чувств.

Одежда осталась где-то внереальности, словно ненужная деталь прежней жизни. Ноа вжал меня в постель, имне казалось, будто я чувствую его каждой клеточкой тела, каждым нервом и каждоймыслью. А потом меня накрыла волна эмоций от проникновения, которое так жаждалотело.

Он старался быть осторожным, будто боясь причинить мне боль или переступить какую-тоневидимую грань. Я обняла его крепче, прижалась к нему всем телом, шепнулачто-то бессвязное, почти не осознавая собственных слов, и он ответил тихим,хриплым выдохом, в котором было столько эмоций, что от слез защипало глаза.

Мы растворялись друг в друге.Медленно, боясь разрушить этот момент резким движением. В каждом прикосновении,в каждом поцелуе было доверие, нежность и то странное, новое чувство, котороепугало и манило одновременно заставляя забывать обо всём на свете. Мне казалось, что я никогда ещё не была такой живой, такойнастоящей, как сейчас.

Время потеряло смысл. Всё слилось в единый, лихорадочный ритм, чтозавершилось сладким блаженством и дрожью по телу.

Когда он прижал меня к себе,уткнувшись лбом в моё плечо, я почувствовала, как его дыхание постепенновыравнивается, как напряжение уходит, уступая место спокойствию иумиротворённой радости.

Мы ещё долго лежали рядом, неторопясь отстраняться. Его рука лениво поглаживала мои волосы, я рисовалапальцем невидимые узоры на его плече и думала лишь об одном — о том, что в этотмомент мне не нужно ничего больше.

— Я люблю тебя… — тихо, еле слышнопроизнесла я. Эти слова дались легко, без тревоги и сомнений, будто я произносила что-то давнознакомое, жившее во мне задолго до того, как я осмелилась сказать это вслух.

— Любишь? — так же негромкопереспросил он, взглянув на меня.

Я лишь кивнула, тихо угукнула иулыбнулась, увидев в его глазах тот самый огонёк, который чувствовала сейчасвнутри себя.

— Я хочу быть рядом. — сказал он ипоймал мою ладошку, коснулся губами пальчиков. Для меня этот ответ был больше,чем признание. Это обещание, которое может быть неисполнимо, но от этого нестановится менее желанным. Впрочем, думать об этом сейчас совсем не хотелось.

Я не заметила, как уснула в егообъятиях, уткнувшись лицом ему в плечо, слушая ровное дыхание. Ночь прошла быстро, словно одинкороткий миг. Кажется, мне не снилось абсолютно ничего,кроме отголосков той нежности, что переполняла меня накануне.

Поутру в дверь обыденно началастучать служанка. Я вздрогнула, открыла глаза и сразу наткнулась взглядом намирно спящего Ноа, с растрёпанными волосами и таким спокойным лицом, что мненевольно захотелось улыбнуться.

— Встаю! — поспешно откликнулась я, стараясь, чтобы голосзвучал как можно бодрее.

Тревога пришла вместе с тем, какокончательно рассеялся сон. Мысли закружились вихрем: как он выберется отсюда при свете дня? Что будет, еслистража заметит тень на стене? Если матушка узнает… От моего голоса Ноаприоткрыл глаза.

— Как громко… — сипло пробормоталон, щурясь и сонно морщась.

Я уже сидела на постели, взвинченная и напуганная возможнымипоследствиями. Какой ужас…

— Быстрее вставай! — зашипела я нанего полушёпотом, наклоняясь ближе. — Мне нельзя опаздывать на завтрак! Кактебя вообще вывести отсюда?!

— Не беспокойся за это… — Ноа тихорассмеялся, и его смех, лёгкий и уверенный, действительно немного меняуспокоил.

Он сел рядом, погладил меня поспине, передавая частицусвоего ледяного спокойствия, и невесомо коснулся губами моей щеки. Я невольноулыбнулась в ответ, чувствуя, как удушливое напряжение постепенно отступает,сменяясь чем-то иным.

Мы принялись поспешно одеваться, иногдаукрадкой переглядываясь и обмениваясь смущёнными улыбками. В нас обоих будтопроснулся какой-то странный задор, азарт, ощущение маленького, почти запретногоприключения, которое пока не требовало слов.

Застегнувпуговицы, Ноа подошёл к окну. Он осторожно выглянул наружу, сканируя взглядомпустую улочку и сад, а затем распахнул створки, из-за чего олодный утренний воздухворвался в комнату.

Ноа обернулся ко мне слукавой, мальчишеской усмешкой.

— А может, мне стоит спуститься исоставить компанию твоей матери за завтраком?

— Ты с ума сошёл? Не шути так! — возмутилась я, подошла вплотную иобвила руками его шею, приподнявшись на носочках.

Он негромко рассмеялся и чмокнул меня в губы, намгновение притянув к себе.

— Не пропадай, прошу тебя, —прошептала я, глядя ему в глаза. До конца лета осталось совсем немного, и мысльоб этом вдруг больно кольнула внутри.

— Хорошо, лапушонок, — кивнул он сусмешкой и снова легко поцеловал меня. — Скоро увидимся.

— Да, — уверенноотозвалась я, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Ноа еще раз внимательно проверил периметр, затемловко, с какой-то звериной грацией перемахнул через подоконник и спрыгнул вниз.Я замерла у окна, до боли сжимая пальцы на деревянной раме. Я смотрела емувслед, пока его силуэт не скрылся за поворотом. Вот бы наша следующая встреча состояласькак можно скорее...

Глава 15. Ноа

Мы с Виолеттой проводили время почтикаждый день, иногда совсем немного: короткие прогулки у самой кромки города,буквально под носом у гвардии, с бессмысленной, но удивительно приятной болтовнёй. А иногда я пробирался к ней вособняк; мы запирались в комнате и позволялисебе забыть обо всём остальном, наслаждаясь друг другом так, словно временибольше не существовало.

Меня уже не так волновали слухи одемонах, которые я слышал, проходя мимо рынка или пристани. Я отстранился от прежней жизни, от того пути, покоторому шёл годами. И всё же, глядя на Виолетту, на её нежность иискреннюю доброту, я понимал: она стала ещё одной причиной довести дело доконца, реализовать цель, к которой я шёл с самого детства — избавиться от мрака, что въелся в этот мир, отискажённых сил и существ, паразитирующих на страхе и боли.

Конечно, сама человеческая природадалека от идеала, но без тьмы не было бы и света, без ошибок — роста. А вотдемоны… они не несли в себе ничего, кроме разрушения. И мысль, что яспособен очистить мир хотя бы от этого наваждения, всегда жила во мне,пропитывала каждую клетку моего тела. Что бы я не чувствовал сейчас, какими быяркими и манящими не были эмоции, как бы не хотелось просто жить... Я не мог всёбросить. Не имел права.

К тому же у Виолетты была совсеминая судьба. Ей предстояло провести жизнь в тепличных условиях, среди роскоши изаботы, не зная ни голода, ни холода, наслаждаясь созиданием, знаниями и темиинтересами, что не обременены выживанием. Разве это не счастье? Что мог дать ейя — человек, идущий по краю, привыкший к крови и грязи?

Последний день передотъездом Виолетта провела с друзьями. Я намеренно не объявлялся и не мешал ей,давая возможность проститься, насладиться последними мгновениями летнего покояи беззаботности. Я знал, что на пристани для неё и её матери уже готовят паром,знал и то, что среди всех лиц она ищет моё. И всё же мысль о встрече пугала:мне предстояло отпустить её, позволить уйти туда, где ей будет спокойно ибезопасно, без меня.

Я пришёл на пристань почти впритык котъезду. Конечно, вчера мы долго говорили, прощались, вспоминали смешные ияркие моменты, но я понимал, что нельзя просто исчезнуть, сбежать, оставив всёнедосказанным.

Виолетта заметила меняпочти сразу, как только появилась у причала в сопровождении прислуги. Я стоял в стороне, близ торговыхлавочек. Её матери ещё не было. Я видел, как она замерла, а на лице сменилисьрастерянность, злость и, наконец, тихая грусть. Она что-то быстро сказаласлугам и почти бегом направилась ко мне. Я ожидал упрёков, что онабудет сердиться за моё отсутствие, но вместо этого она буквально налетела наменя, обвила руками и задрожала, всхлипнув и уткнувшись лицом мне в плечо. Я обнялеё в ответ.

— Почему только сейчас…

— Прости. Я не мог.

Она подняла на меня взгляд, еле сдерживая слёзы. Глаза блестели, нос покраснел, и от этогозрелища у меня всё болезненно сжалось.

— Вот и всё… — тихо произнесла она.

Я ободряюще ей улыбнулся, коснулсяпальцами её щеки, убирая выбившуюся из косы прядь и стараясь передать ей хотькаплю уверенности.

— Это совсем не конец. Тебя ждётпрекрасное будущее.

— А тебя? — ещё тише спросила она,внимательно глядя мне в глаза.

— Ещё не знаю, — ответил я честно иснова улыбнулся.

Виолетта судорожно вздохнула ипотянула меня за лавки, подальше от лишних глаз. Мы оба понимали, что гвардия иприслуга вряд ли упустят это из виду, но сейчас ей было всё равно. Она поймаламоё лицо в ладони и поцеловала. Жадно, пылко, вкладывая в этот поцелуй всё, чтоне успела сказать. Я ответил, прижав её ближе, и старался запомнить каждое ощущение,каждое мгновение, зная, что судьба разводит нас слишком далеко.

— Я люблю тебя… — выдохнула она, кактолько оторвалась от моих губ. — Пожалуйста, скажи, что мы ещё увидимся…

— Я обязательно навещу тебя, —прошептал я и прижался губами к её виску.

— Обещай.

— Обещаю.

Сказать что-то ещё она не успела. Мыуслышали тяжёлые шаги, приближающиеся к нашему укрытию, и Виолетта резкоотступила. Через секунду в закуток заглянули двое гвардейцев. Вряд ли ихволновали чувства молодёжи, но упустить принцессу из виду в момент отъезда было бынепростительной ошибкой.

— До встречи, Ноа, — сказала она,прежде чем развернуться и уйти к парому.

Я остался на месте, сжимая кулаки и заставляя себя сохранитьхладнокровие, даже когда внутри всё рвалось следом за ней.

В городе я провёл ещё пару дней.Нужно было решить, куда двигаться дальше, привести мысли в порядок, собратьснаряжение и хоть как-то утихомирить бурю, что не желала стихать в сознании. Я перебрал оружие, проверил ремни, клинки, амулеты,пересчитал запасы и довольно быстро понял, что на дальний путь еды не хватит.Пришлось выйти на рынок.

Я уже приценивался к вяленому мясу,когда уловил обрывки разговора за соседним прилавком. Повыговору и одежде сразу было ясно, что не местные. Торговцы, усталые, загорелые,с дорожной пылью в складках плащей, оживлённо переговаривались и не особеннозаботясь о том, кто их слышит.

— …я тебе говорю, там всё к чертямпошло, — раздражённо бросил один, понижая голос, но всё равно слишком громко. —На западе, у газовых месторождений пробили новую скважину, глубже обычного, хотелиувеличить добычу.

— И? — спросил второй, хмурясь.

— А «и» такое, что из неё полезло.Полчище. Сначала думали — пожар или выброс, а потом… — Он махнул рукой. — Много. Такие, чтораньше только в байках слышали.

Я замер, покосившись на них.

— Говорят, землю будто разорвалоизнутри, — продолжал первый, уже тише, с явным напряжением в голосе. — Людейпосекло сразу. Шахтёров, охрану… Кто успел — бежал.

— Потому и гвардии сейчас по дорогамстолько? — догадался второй.

— Ага. Сняли отряды со всехближайших городов, даже из столицы кого-то перебросили. Там сейчас настоящийад, брат. И это ещё неизвестно, что под землёй осталось.

Они замолчали, переглянувшись, будтотолько сейчас осознали, что говорят слишком много.

Я молча купил всё необходимое, убралпокупки в сумку и ушёл, уже зная, куда поведёт меня дорога. Осталось немногособраться и…

— Ноа!

Я узнал этот голос сразу и едвазаметно поморщился, но не остановился. Шаги за спиной ускорились, и черезмгновение Мелисса поравнялась со мной, преградив путь у самого поворота к жилымулицам.

— Значит, вот так, — начала она безприветствия, окидывая меня быстрым, колючим взглядом. — Даже не появился напрощании. Красиво, ничего не скажешь. В твоем стиле.

— Я не обязан был там присутствовать.

— Конечно, — Мелисса ядовитофыркнула.— Ты вообще никому ничего не должен. Очень удобно. Только знаешь, ты зря выбралеё.

Я спокойно обошёл её и продолжилидти, но она шагнула следом, не отставая ни на шаг.

— Неужели ты всерьёз думал, что утебя с ней что-то получится? — продолжила она резче. — Она уехала. А ты осталсяздесь — ни с чем. Ни с ней, ни со мной. Хотя мог бы выбрать по-другому.

Неужели всё это ради того, чтобы явыслушал эти капризы, словно она маленький ребёнок?

— Я ничего не выбирал, — сказал яровно. — И не собираюсь это обсуждать.

— Я решила дать шанс Филиппу, — вдругвыпалила она, забегая вперед и заглядывая мне в глаза, словно надеялась увидетьтам хоть тень ревности. — Он хотя бы рядом. И не исчезает, когда становится «неудобно».

Я кивнул, будто услышал нечтосовершенно незначительное.

— Твоё право.

Мелисса явно ожидала другой реакции.Вспышки, злости, хоть чего-то. Не дождавшись, она поджала губы, остановившись.

И что это было?

Я прошёл мимо, не замедлив шаг и неоглянувшись. Разговор был закончен так же, как и всё остальное в этом городе.

Глава 16. Виолетта

Возвращениев столицу оказалось тише, чем я ожидала. Лишь мерный стук колёс по камню, запахдождя на мостовых и слишком знакомые очертания дворца, от которых прежде ячувствовала себя в безопасности, а теперь — в странном отчуждении. Я сидела уокна кареты и ловила себя на том, что ищу в отражении стекла не собственноелицо, а чужие зелёные глаза. Глупо. Но мысли всё равно упрямо возвращались кНоа: пересечёмся ли мы ещё хоть раз? Увижу ли я его вновь не как воспоминаниеили сон, а живого, настоящего? Или всё, что было, останется там, у моря,растворившись в соленом ветре.

Первым делом, едва переодевшись, я поспешила во внутренний двор, к конюшням, гдеменя встретил радостный лай. Тайсорвался с места, стоило мне показаться в дверях, и в этот миг напряжение вгруди наконец расслабилось. Я присела, обняла его за шею, уткнуласьлицом в тёплую шерсть и позволила себе несколько секунд искренней радости безмыслей о долге, титуле и будущем. Затем достала из кармана привезённую изЛиорена игрушку — самую обычную резиновую косточку, и вручила её каксокровище. Тай принял подарок с восторгом, а я поймала себя на том, чтоулыбаюсь совсем иначе: мягче, умиротвореннее, без привычной светской маски.

По дороге обратно я заглянула накухню и отдала небольшой свёрток своей личной служанке — тонкий платок свышивкой, купленный на рынке у старушки. Та растерялась, покраснела отнеожиданности,а мне вдруг стало неловко от того, что прежде подобные жесты казались мне чем-тонеобязательным, почти формальностью.

Вечером меня пригласили на чай вМалую голубую гостиную. Туда обычно собирались те, с кем я росла при дворе.Комната была залита мягким светом лампад, пахло бергамотом и свежей выпечкой. За окнами, выходящими в сад,начинали стрекотать цикады. Всё выглядело привычно, уютно, но ощущалось по-другому, словно я смотрела на это местосквозь тонкое стекло.

— Виолетта, наконец-то, — первойподнялась мне навстречу Леония де Брас, высокая, безупречно собранная, в платьецвета слоновой кости. — Мы уже думали, ты совсем нас забыла после поездки.

— Или привезла с собой какие-нибудь…провинциальные привычки, — с улыбкой добавила Марселла Ренуа, лениво помешиваячай. В её голосе, как всегда, сквозила приторнаянасмешка.

Я села между ними, принимая чашку изрук прислуги, и поймала на себе внимательный взгляд Иветты Вальдек —самой младшей из нас.

— Лиорен, должно быть, былочарователен, — продолжила Леония, аккуратно складывая салфетку. — Но я хотелабы побывать в лесах на западе. Хотя, говорят, там сейчас неспокойно. Какие-тослухи… демоны, горы, гвардия.

— Ах да, — подхватила Марселлаоживлённо. — Мой кузен служит при западном гарнизоне. Говорит, там настоящийпереполох. Представляешь, какая дикость? Будто мы снова живём в сказках дляпростолюдинов.

Она рассмеялась, и остальные подхватили её веселье. Раньше я бы сделала то же самое.

— Люди там погибают, — неожиданнодля самой себя произнесла я, опуская чашку на блюдце. — Это несказки.

В гостиной повисла гнетущая пауза.

— Ну разумеется, — мягко ответилаЛеония, чуть склонив голову. — Но это ведь не нашазабота. Гвардия разберется. Король знает,что делает.

— К тому же, — Марселла равнодушно пожала плечами, — если бы демоны были такой уж проблемой, ихбы давно истребили полностью. Значит, всё не так страшно.

Я посмотрела на них и вдруг ясноувидела: не злость и не жестокость — безразличие. Удобное, ухоженное, потомственное хладнокровие.

— А если бы это случилось здесь? —спросила я тише. — Если бы горы были не где-то далеко, а за стенами столицы?

— Виолетта… — осторожно начала Иветта. — Ты сегодня какая-то… незнакомая.

— Да, — согласилась Марселла,прищурившись. — Обычно ты не портишь встречитакими разговорами.

— Простите, — сказала я, вставая. —Мне, кажется, стоит побыть одной.

— Ты уверена? — Леония тожеподнялась, сохраняя безупречную вежливость. — Мы можем поговорить о чём-нибудьболее… приятном. Например, о предстоящем сезоне балов. Тебе ведь уже подыскивают варианты?

Это слово… «подыскивают»... резануло сильнее, чем любыеслухи о демонах.

— В другой раз, — ответила я инаправилась к выходу, чувствуя на спине их недоуменные взгляды.

Уже в коридоре я замедлила шаг иглубоко вдохнула. Кулон на шее был тёплым, почти живым, и это ощущениеудерживало меня от желания развернуться и снова надеть привычную маску. Мир не ограничивался фарфором, чаеми удачным браком.

Старые подруги не ошиблись. Уже через неделю был устроенпервый бал, объявленный как запоздалое празднование моего дня рождения. Весь двор загудел, точно встревоженный улей. Слуги сновали по коридорам,музыканты репетировали до изнеможения, а в залах меняли драпировки и цветы. Я наблюдала за этойсуетой состороны, не до конца понимая, что всё это — ради меня и одновременно совсем недля меня.

С самого утра в мои покои стекалисьслужанки. Меня усадили передзеркалом, расчесывая волосы долгими, выверенными движениями, и принялисьпримерять один наряд за другим. Шёлк, бархат, вышивка, драгоценности. Всё былобезупречно, дорого, предсказуемо. Я послушно позволяла крутить себя, подниматьруки и затягивать корсеты, пока одна из девушек, негромко вздохнув, непотянулась к кулону на моей шее.

— Это нужно снять, Ваше Высочество,— проговорила она осторожно. — Украшение не изпридворного набора. Королева Розмари велела…

Я перехватила её руку прежде, чем тауспела коснуться цепочки, и качнула головой. В отражении зеркала я увидела собственный взгляд: непоколебимыйи упрямый.

— Нет, — сказала я негромко, нотвердо. —Он остаётся.

Служанказамялась, растерянно оглянувшись на старшую. В комнате повисло натянутоемолчание, непривычное для суетных приготовлений.

— Это… важно для вас? — наконец решилась спросить она.

Я опустила ладонь на камень, ощутив его поддерживающий жар, ина мгновение перед глазами всплыло лицо Ноа: его взгляд, его голос, обещание,сказанное шёпотом у моря. Сердце сжалось, но вместе с этим пришла страннаяуверенность.

— Очень, — ответила я.

Больше возражений не последовало.Кулон остался на месте, скрытый в вырезе платья, словно маленькая тайна,которую я уносила с собой в этот зал, полный чужих ожиданий.

Когда приготовления завершились, двери распахнулись, и в покоивошла матушка. Она окинула меня внимательным взором, задержавшись на лице, на осанке,на деталях образа. На секунду мне почудилось, что она заметила цепочку, но если и так — она ничего несказала, лишь едва заметно кивнула.

— Пойдём, — произнесла она спокойно. —Тебя ждут.

Мы вошли в главный зал вместе. Гул голосов мгновенно стих, идесятки взглядов устремились в нашу сторону. Свет массивных люстр отражался в золоте, стекле и камнях, воздух былнаполнен ароматами духов и свежих цветов. Люди улыбались, кланялись,перешёптывались, оценивая каждый мой шаг, каждое движение, будто я была неживым человеком, а частью тщательно продуманного представления.

Матушка держала меня под рукууверенно, словно велане дочь, а символ будущего.Я шла рядом, сохраняя ровное дыхание и заученнуюулыбку, чувствуя, как кулон согревает кожу и не даётмне раствориться в этом фальшивомблеске окончательно.

Где-то глубоко, под звуками оркестра иприветственными речами, жила осознанная мысль: этот зал — лишь одна издорог, и что есть другая, гораздо более опасная и живая, по которой я ужесделала первый шаг.

Матушка не дала мне ни минутыпередышки. Стоило музыке смениться, агости окончательно освоились в зале, как она мягко, но настойчиво повела менявперёд, останавливаясь узнатных семей. Я ещё не успела осмотреться, как передо мной уже стоялпервый юноша. Высокий, ухоженный, с идеально выверенной улыбкой и взглядом, вкотором читалась уверенность человека, привыкшего к вниманию.

— Виолетта, — произнесла матушкаровным, светским тоном, — позволь представить тебе лорда Эдмара Вальденского.Его семья владеет землями наюге, а его отец — член Королевского совета.

— Честь для меня, — Эдмар слегкапоклонился и взял мою руку, коснувшись её губами чуть дольше дозволенного.— О вас при дворе ходят самыелестные слухи.

— Надеюсь, не все, — улыбнулась я вответ, стараясь говорить легко.

Он рассмеялся, явно приняв это закокетство, и принялся увлечённо рассказывать о предстоящей охоте, оновых поставках вина, о том, как быстро меняется жизнь в столице. Я слушала,кивала, отвечала коротко и вежливо, но душу наполняластранная пустота, словно всё это происходит не со мной. Егосмех, лёгкий, уверенный ичересчур отрепетированный, вдруг болезненно напомнил мне того, ктосейчас очень далеко.

Мы не задержались. Уже через паруминут матушка тактичновмешалась:

— Прошу простить нас, лорд Эдмар.Виолетта сегодня нарасхват.

Следующим оказался молодой виконт смягкими манерами и преувеличенносерьёзным выражением лица. Но егоглаза… Зелёные…

— Виолетта, — он говорил тихо иаккуратно, точнобоялся сказать лишнее. — Я слышал,вы покровительствуете искусствам?

— Я люблю рисовать, — ответила ячестно.

— Прекрасно! — оживился он. — В моёмдоме есть небольшая галерея, возможно, вам было бы любопытно…

Матушка снова улыбалась, кивала,поддерживала разговор, а я вдруг поймала себя на том, что сравниваю их всех сНоа. Его неловкую прямоту — с этими отточенными фразами. Его тяжелое молчание — с их бесконечными, безопасными речами. От этих мыслей стало только тревожнее.

Юноши сменяли друг друга: один рассуждал о политике и выгодных союзах,другой о путешествиях и заморских землях, третий делал комплименты моемуплатью и осанке. Все они были достойными, правильными, подходящими… и одинаково чужими.

Ксередине вечера воздух в зале стал невыносимым. Музыка била по нервам, светказался избыточным, а улыбка на лице — нарисованной.

— Матушка, — я осторожно потянула еёза руку, когда мы на миг остались в стороне, — можноспросить?

Она повернулась ко мне тотчас, будто ждала этого вопроса.

— Зачем всё это? — тихо спросила я, стараясь скрыть волнение. — Все эти знакомства… именносегодня.

Матушкавнимательно посмотрела на меня, сбросив светскую маску. В её глазах промелькнулаусталость, смешанная с непоколебимой решимостью.

— Потому что тебе пора, Виолетта, —сказала она спокойно. — Пора задумываться о будущем.

— О будущем… — эхом отозвалась я.

— О партии, — уточнила она мягко. —Ты взрослая, образованная девушка. Я хочу, чтобы у тебя был выбор, пока он ещё существует.

— А если… — я запнулась, подбираяслова, — если я не хочу выбирать так?

Матушка чуть нахмурилась, но голосеё остался бесстрастным:

— Как «так»? — переспросила она, слегка приподнявбровь. — Это жизнь при дворе. Она требует своих жертв.

Я уже собиралась ответить, норазговор оборвался сам собой. Матушка выпрямилась, её взгляд скользнул мне заплечо, и на лице мгновеннозастыла та самая безупречная, отточенная улыбка, которую я знала с колыбели.

— Ваше Высочество, — произнесла она,слегка склонив голову в знак почтения.

Я обернулась. К нам шёл Корнелиус.

Он выгляделбезукоризненно: тёмный камзол с серебряной вышивкой выгодно подчеркивал еговыправку. Иссиня-чёрные волосы на фоне мертвенно-бледной кожи лишь сильнеевыделяли его аристократичность, придавая облику ту самую холодную суровость, которой такгордилась королевская династия.

— Виолетта, — он улыбнулся мнепривычной, лениво-обаятельной улыбкой. — Позволишь украсть тебя у матушки хотя бы на один танец?

Матушка посмотрела на меня содобрением, будто этот выбор был единственно верным и самым безопасным из всехвозможных.

— Разумеется, — ответила я, вкладывая пальцы в его ладонь.

Мы вышли на середину зала, и музыкаплавно подхватила нас. Корнелиус вёл уверенно, легко, почти не глядя под ноги. Казалось, онмог бы танцевать и с закрытыми глазами. Я поймаласебя на мысли о том, как когда-то, много лет назад, мы кружились так же, смеясьи сбиваясь с ритма. Мне было всего пять, я только появилась при дворе, и онподшучивал над моей неловкостью, таскал за косы и ворчал, что я наступаю ему наноги нарочно.

Теперь между нами пролегла дистанция, выверенная и ледяная. Рядом с ним дышалосьтяжело, словно на грудь осела невидимая пыль веков.

— Ты давно держишься отстранённо, — заметила я негромко, когда музыка позволила.— С чего вдруг решил подойти сейчас?

— Прости, — отозвался он без тени раскаяния. — Королевские дела съедают всёсвободное время. Отец решил, что пора коватьиз меня не просто наследника, аправителя. Уроки, советы, бесконечные аудиенции… Иногда я забываю, какой сегодня день.

— Звучит утомительно, — обронила я.

— Зато полезно, — пожал он плечами.— В отличие от балов и улыбок.

Я чуть сильнее сжала его плечо,чувствуя, как внутри поднимается знакомое раздражение.

— Меня сегодня пытаются сосватать, —призналась я, понизив голос. — Одного за другим. Чувствую себя… товаром навитрине.

Он коротко рассмеялся.

— Тебе ещё повезло, — сказалКорнелиус, наконец взглянув на меня прямо. — С тобой хотя бы ведут диалог.

— Тебя ведь не пытаются женить, —вырвалось у меня. — Ты наследник, принц… тебе дают время.

В его взгляде мелькнулочто-то острое и насмешливое.

— Какая ты всё-таки наивная,Виолетта, — произнёс он тихо. — Меня не женят не потому, что берегут моичувства. Меня берегут для сделки. Для чего-то куда более важного.

— А как же… чувства? Любовь?..

Он наклонился чуть ближе, будтоделился опаснойтайной.

— Любовь при дворе неимеет цены. Она — балласт. Роскошь, которую позволено иметьлишь тем, кто уже всё потерял или, наоборот, всё контролирует.

Музыка смолкла, и танец подошёл кконцу. Он отпустил мою руку так же легко, как взял, и снова надел привычнуюмаску беззаботного принца.

— Но не переживай, — добавил он ужегромче. — Ты справишься. Ты всегда была сильнее, чем кажешься.

Я улыбнулась в ответ, потому что такдиктовал этикет.Но сердце словно тронул иней.

Глава 17. Ноа

Дорога на запад оказалась долгой.Сначала был поезд — старый, шумный, пропахший углём. Я сидел у окна, наблюдая, как за стеклом постепенно меняетсяпейзаж: мягкие холмы уступали место каменистым склонам, леса редели, воздухстановился суше и холоднее. Люди в вагоне говорили мало, но даже обрывковразговоров хватало, чтобы понять: на западе неспокойно. Слово «демоны» звучало шёпотом, точно его боялись произносить вслух. Слухи разнеслись пугающе быстро

Дальше были попутки и кареты. Купцы,гнавшие пустые повозки обратно вглубь королевства; крестьяне, бросившие дома; старик с двумя козами, который упрямо твердил, что горыещё всех переживут. Я ехал молча, платил, когда требовалось, и выходил там,где путь заканчивался или становился слишком опасным. К концу странствия обувь покрылась серой пылью, курткапропиталась запахом лошадей, а тело ныло от привычной усталости.

Где-то между последней каретой ипервым каменистым подъёмом внутри вдруг стало тихо. То, что ещё недавноотзывалось нежностью, тревогой или воспоминаниями, словно осыпалось и исчезло. Пустота вернулась. Ровная,холодная, знакомая, как застарелаярана. Образы прошлого поблекли, исчезли сомнения и желаниеоглядываться назад. Я видел только тропу перед собой и цель, к которой шёл. Всёостальное — люди, разговоры, чужие страхи — превратилось в фон. И стало проще.

Город встретил меня серым камнем и гнетущей тишиной. Кардхельм — врезанный в склон гор, словновырубленный из самой породы, на границе с Мираданом. Узкие улицы, ступени, уходящиевверх и вниз, массивные дома с низкими окнами, укреплённые подпорными стенами.Когда-то здесь, должно быть, кипела жизнь, но сейчас всё выглядело вымершим:двери заколочены, лавки пусты, вывески тоскливоскрипят на ветру. На главной площади— гвардия.Много гвардии. Патрули, оцепления, обозы с припасами, палатки. Жителей я неувидел вовсе. Эвакуация прошла основательно.

— Дальше не проходи, — окликнул менягвардеец у въезда, крепкиймужчина с изможденным лицом и чужим для этих мест акцентом. — Город закрыт.

— Я по приказу, — ответил я ровно, кивнув насумку. — Отправили на усиление.

Он смерил меня взглядом, задержался на походной куртке, на заляпанныхгрязью сапогах, хмыкнул.

— Документы?

— В дороге потерял, — сказал я без тенисмущения. — Если хочешь — можешь отправить меня обратно, я только радбуду. Толькообъясняй потом капитану, почему людей не хватает.

Он помолчал, явно взвешивая, стоитли связываться, потом махнул рукой.

— Иди к штабу. Только не мешайся под ногами.

Я прошёл дальше, делая вид, что мнездесь место. Но долго так продолжаться не могло. Моя одежда, очевидно,бросалась в глаза. Чужак без знаков различия был заметен мгновенно. Решение пришло само собой, холодное и практичное. Ночью, водном из боковых переулков, я наткнулся на двоих гвардейцев, куривших у стены.Разговор у них был никчемныйи злой. О холоде, о глупом командовании, о том, что лучше бы эти скважины вообще нетрогали.

— Слышал, — говорил один, — они непо плану полезли так глубоко.

— А нам потом разгребать, — буркнул второй. —Если бы не платили…

Они даже не успели понять, чтопроисходит. Уро сработал быстро, без крови и лишнего шума. Я не убивал, а лишьусыпил, аккуратно уложив за ящики. Форма подошла почти идеально: плотная кофта,пояс, легкий нагрудник, наколенники и наручи. Я спрятал свои вещи, наделчужие и, глядя на отражение в тёмном стекле ближайшего дома, отметил, как легкоснова раствориться втолпе.

У штаба меня окликнули почти сразу.

— Эй, ты! Новенький?

— Да, — ответил я. — Прибыл сегодня.

— Вовремя, — усмехнулся офицер со знаками отличия на плечах. — Завтра выдвигаемся к шахтам. Еслиповезёт — отделаемся зачисткой…— он не договорил и лишь махнул рукой.

Я кивнул, принимая правила игры.Где-то под этим камнем уже шевелилось то, за чем я пришёл.

Ночь я провёл в одной из палаток наокраине лагеря, среди чужих храпящих тел и запаха сырой ткани, кожи и дешёвоготабака. Сон был поверхностным и рваным. И подутро я просто открыл глаза, будто ине спал вовсе. Снаружи уже слышались шаги, металлический звон и приглушённые команды.

Я вышел вместе со всеми,подстраиваясь под общий ритм. Построение показалось хаотичным, но в этом быласвоя система: старшие выкрикивали имена, новобранцев ставили ближе к центру,другие держались по краям, ближе к офицерам. Я встал так, чтобы не выделяться: спина ровно, взглядпрямо. Привычка наблюдать и копировать сработала безотказно.

Нас разбили на отряды и коротко обозначили задачу: разведка подступов к шахтам,проверка тоннелей, сопровождение инженеров, зачистка. Слово «демоны» звучало сухо, почти буднично, но ячувствовал, как напряжение скользит между людьми, как оно скапливается вжестах, в слишком резких поворотах головы и вымученных шутках.

За завтраком давали жидкую кашу и чёрствый хлеб. Я только сел, когда рядомопустился парень лет двадцати с лишним. Широкоплечий,светловолосый, с цепким взглядом, который он старательно делал уверенным. Онкивнул мне, отламывая край хлеба.

— Ты новенький, да? — спросил он какбы между делом. — Но выглядишь… не как остальные.

— Это как? — отозвался я спокойно.

— Ну, — он усмехнулся, — какбывалый. Собранный.Не дёргаешься.

— Привычка, — коротко ответил я.

Оноживился и наклонился ближе,понизив голос.

— Ты демонов раньше видел?Настоящих, не на картинках.

— Видел, — сказал я, не вдаваясь вподробности.

Парень на секунду замер, потомхмыкнул ивыпрямился, явно стараясь сохранитьбраваду.

— А я вот нет, — признался он и тут же добавил поспешнее: — Нои не боюсь. Чего их бояться? Железо, огонь — и всё.

Язаметил, как он сжимает ложку до белых костяшек, как на миг у него сбиваетсядыхание.

— Конечно, — кивнул я. — Боятьсясмысла нет.

Он улыбнулся, довольный поддержкой,и принялся за кашу, болтая уже о пустяках: о доме, о том, как обещал материвернуться с деньгами, о том, что если всё быстро закончится, может, и незадержатся тут надолго. Я слушал вполуха, запоминая имена и интонации. Эти люди ещё не знали,что их ждёт под землёй. А я знал.

Когда нас подняли и повели к выходуиз лагеря, я поправил ремень, проверил меч, клинки в рукавах, браслеты самулетами на запястьях, и снова растворился в строю. Огнестрельное оружиеникому не выдавали.

К полудню мы вышли за пределы городаи углубились в горы. Каменистая местность быстро сменила последние следы дорог:тропы стали узкими, обрывистыми, а воздух — сухим и тяжёлым. Склоны нависали над нами, сдавливая пространство, и каждый звукразносился глухим эхом, заставляя людей невольно говорить тише.

Когда впереди показалось ущелье, стройзамедлился. Там, внизу, темнели входы в шахты. Они выглядели как рваные пасти вкамне, грубо обрамленные человеческой рукой и старыми подпорками. Я мгновенно почувствовал это место: воздух был неправильным, плотным,насыщенным чем-то.

— Стой! — рявкнул офицер впереди, вскидываяруку. Отряд замер. — С этого момента никаких огней. Здесь один чих — и рванёт так,что костей не соберём. Газ. Всё долой.

По рядам прокатился ропот. Кто-тонехотя вытаскивал из карманов спички и бросал их в каменную расщелину, кто-торугался вполголоса, кто-то нервно смеялся, стараясь скрыть дрожь. Парень с завтрака, тот самый, что кичился храбростью,побледнел и торопливо высыпал содержимое подсумка, избегая смотреть вниз, вущелье.

— Дышим ровно, — продолжал офицеруже тише.— Не идти вперёд без приказа. Если услышите шипение или почувствуете посторонний запах — тотчасдокладывать. И главное: не геройствовать.

Я молча кивнул вместе со всеми ишагнул вперёд, когда строй снова двинулся. Спуск был крутым, ноги скользили поосыпи, мелкие камни летели вниз, срываясь в темноту.

Когда мы подошли к зеву шахты,холодный воздух ударил в лицо, смешанный с сыростью и тем самым газом, откоторого першило в горле. Людипереглядывались, крепче перехватывали оружие. В их глазах постепенно проступал первобытный страх.

Мы заходили цепочкой. Света не было, лишь редкие тусклыекристаллы в стенах, оставшиеся со времён добычи, давали призрачное голубоватоесияние. Его едва хватало, чтобы различатьсилуэты впереди. Воздух здесь был ещё тяжелее, ондавил на рёбра, и каждый вдох отзывалсяжжением в горле. Камень под ногамибыл влажным, скользким;пахло плесенью, газом и чем-то живым и звериным.

Мы не успели пройти и пары десятковшагов, как раздалось шуршание. Сначала тихое, почти неразличимое, будто покамню провели когтями, затем — множество звуков сразу, словно вся тьма зашевелилась. Кто-то из гвардейцев выругалсявполголоса, кто-то резко остановился, сжимая копьё. Офицер поднял руку, но былоуже поздно.

Из темноты выползли они.Ящероподобные, приземистые, с вытянутыми мордами и узкими, отражающими светглазами. Их кожа была чешуйчатой, серо-бурой, словно сама скала породила этихтварей. Они не рычали и не управляли потоками, а просто двигались резко, дёргано, бросаясь вперёд стаей. Когти скрежетали о камень, пастищёлкали, и в этом было что-то особенно мерзкое. Никакой осмысленной ярости, лишь тупой инстинкт.

— Контакт! — заорал кто-то, и стройрассыпался.

Гвардейцы ударили первыми. Стальвошла в плоть, раздалиськрики. Я двинулся вместе с ними, но иначе. Для меня всё происходящеебыло до смешного простым. Я уклонялся от когтей, хватал тварей за головы, загрудные клетки. Втот миг, когда они билисьв моих руках, я ощущал их нутро — крошечные, жалкие души,мутные, как грязная вода. Одно движение, короткое усилие — и они вырывались наружу, с тихим,почти неслышным треском, оставляя тело обмякшим.

Я прятал добычу автоматически, рассовывая сгустки в карманы формы и подсумки. Никто не замечал. Всуматохе боя все были слишком заняты, чтобы следить за чужими руками. Для них япросто быстро, точно и слишком эффективно бился, чтобы вызывать вопросы.

Один из ящеров прыгнул на менясбоку, сбил с ног гвардейца рядом. Я шагнул навстречу, перехватив его в воздухе. Тварьдёрнулась, царапая мне нагрудник, но через мгновение её глаза потускнели, атело тяжело рухнуло к моим ногам.

Ещё один, ещё.

Их было много, но не настолько,чтобы это стало проблемой. Они брали числом, а не умением, и отряд постепеннотеснил их назад, вглубь тоннеля.

Я слышал тяжёлое дыхание людей,крики раненых, но всё это проходило фоном. Цель становилась всё ближе,и каждая вырванная душа лишьусилит меня.Когда последний измелких демонов затих на камнях,шахта наполнилась тишиной,прерываемой лишь мерным падением капель воды и сдавленными стонами гвардейцев.

— Зачистили… — выдохнул кто-тосзади, не веря собственным словам.

Я выпрямился, оглядывая проход впереди. Это было тольконачало. Я чувствовал, что глубже добыча куда ценнее.Не думаю, что хоть один из отрядовдобирался туда прежде.

Офицер не дал долгой передышки.Осмотрел раненых, выслушал доклады, выругался сквозь зубы и махнул рукой следовать за ним, будто всё происходящее было лишьдосадной задержкой. Споритьникто не стал.

Ходы сузились, потолок местамиуходил вверх так резко, что свет кристаллов терялся во тьме, а под ногаминачинались провалы. Здесь уже не было ровного камня: вместо него тянулись узкие тропы,вырубленные прямо в стенах, навесные мостки из старых балок и цепей,раскачивающиеся от каждого шага. Под нами зияли расщелины, уходящие внеизвестную глубину, откуда тянуло холодом и влажным, затхлым дыханием. Камнииногда осыпались вниз с тихим, бесконечно долгим эхом, и никто не решалсяпроверять, есть ли там дно.

Гвардейцы двигались осторожнее,плотнее друг к другу;страх начинал проступать даже у самых самоуверенных. Офицер постоянно напоминалсмотреть под ноги, не сходить с троп и не шуметь. Я шёл спокойно, будтоподобные места были для меня привычны, и это, кажется, лишь укрепляло мою маскуопытного бойца.

Ящероподобные твари попадались издесь, выползая из боковых ходов и трещин, но теперь они были поодиночке илимелкими группами. Гвардейцы уже не паниковали: действовали слаженно и быстро. Клинки вспарывали чешуйчатые тела,копья пригвождали тварей к стенам, и вскоре всё снова замирало. Я не вмешивалсябез нужды, позволяя людям делать свою работу, забирая души лишь тогда, когданикто не смотрел. Карманы становились тяжелее от «жемчужин», но движения оставалисьлёгкими.

Внезапно раздался грохот.

Сначала я почувствовал теломкороткую, резкую вибрацию в камне под ногами, будто сама гора вздрогнула в попытке выдохнуть. Затем звук догнал ощущение: глухой, тяжёлый удар, прокатившийся пошахтам волной. Задребезжалибалки, натянулись цепи мостов и с потолка посыпалась каменная крошка. Где-то встороне явнорванул газ — чья-то ошибка, роковое «авось». Эхо катилось долго, множилось, ломалось о стены, ивместе с ним пришло движение.

Ящеры полезли отовсюду. Картинасложилась ясная и неприятная: мы влезли в муравейник, и кто-то потревожилего ядро. Крики людей, команды офицеров, звон металла — всё смешалось в одинплотный шум, на фоне которого твари двигались слишком быстро, слишком слаженнодля безмозглых созданий. Ихстало больше, и они уже не бросались вслепую, а пытались отрезать нам путиотступления, прижимая к краям троп.

— Держать строй! — рявкнул офицер,перекрывая хаос. — Не отступать!

И тогда вышла она.

Сначалапоказалась, что это лишь огромная,неровная тень. Потом камень затрещал, балки застонали, и из боковогозала, где раньше никого не было, выползло нечто настолько массивное, что шахта показалась тесной. Громадная ящерица, покрытаятолстой, бугристой чешуёй, с раздутым брюхом и множеством уродливых наростоввдоль позвоночника, из которых сочилась вязкая, тёмная слизь. Матка. Её тяжёлое, как работа кузнечныхмехов, дыханиебыло слышно даже с расстояния.Вокруг неё ящеры метались иначе,возбуждённо, словно повинуясь немому приказу.

— По крупной! — крикнул офицер, иодин из гвардейцев, охваченный пылом илиужасом, рванул вперёд первым.

Он не рассчитал. Удар был быстрым истрашно простым: матка дёрнула головой, и массивный хвост описал дугу, сметаявсё на своём пути. Гвардейца швырнуло, как куклу. Онударился о стену и исчез из виду в пропасти,а вместе с этим что-то в отряде надломилось. В этот миг пол под ногами снова содрогнулся, старый навесной мостдёрнулся, и я понял, что стою слишком близко к краю.

Следующий толчок оказался сильнее. Настил ушёл из-под ног, и я полетел вниз, успев лишь инстинктивно ухватитьсяза цепь. Мир перевернулся, воздухвышибло из лёгких, ладони обожгло острой болью, а подо мной разверзлосьущелье — тёмное, бездонное, с эхом, в котором тонули крики и рёв твари. Я повисна мосту, цепляясь пальцами за холодный металл, и чувствовал, как он раскачивается, а каждая секунда вытягивает из руксилу.

Я попытался подтянуться, вжатьлокоть в край настила, найти хоть какую-то опору, но пальцы скользили, а мышцыуже начинали дрожать от перенапряжения. Мост раскачивался всё сильнее, цепизвенели, будто насмехаясь, и именно в этот момент из тьмы полезли мелкие ящеры.Они цеплялись за балки, за верёвки, за мои сапоги. Шипели, клацали зубами, тянули вниз,добавляя лишний вес и хаос. Один ухватился за рукав, другой полоснул когтями попредплечью. Яедва не разжал пальцы, когда резкая боль прошла через руку.

Я зло и упрямо потянулся снова, но вместо привычнойпустоты внутри вдруг что-то сдвинулось. Перед глазами вспыхнуло не каменноеущелье, а совсем другое: залитое солнцем побережье, светлая комната, прикосновения тёплых ладоней,кулон на тонкой шее. Виолетта. Её голос,её смех, её «обещай». От этой мыслипо телу разлилось неприятное, вязкое ощущение, словно кто-то сжалсердце и резко дёрнул. Я не имел права здесь висеть. Не имел права сорваться.Не имел права бесследноисчезнуть.

И вот тогда накрыла настоящая, животная паника. Дыхание сбилось, грудь сдавило,пальцы начали неметь. Каждая попытка подняться наверх сталаотчаянной, неровной и слишком резкой. Я дёргался, тратил силывпустую, слышал собственное хриплое дыхание громче всего остального. Страх, густой и липкий, лез в голову:если сейчас, если здесь — то всё. Никакой цели, никакой мести, никакой дорогиназад.

— Эй! Держись! — крик прорезал шум,резкий и живой.

Я поднял голову и сквозь пелену увидел его — того самого парня, скоторым мы сидели утром. Лицо грязное, в крови, глаза расширены от ужаса, норешимость в них была подлинной. Он не раздумывал. Подполз к краю,отбил ударом сапога ящера, что тянул меня за руку, и, рыча от напряжения,ухватил меня за воротник.

— Давай! Сейчас! — крикнул он, и вэтот момент я зацепился за его голос, как за последнюю опору.

Я рванулся вверх, вложив в движениевсё, что осталось, и даже больше. Цепь болезненно врезалась в ладонь, но потом настил оказалсяпод грудью, и чужие руки вытянулименя на мост. Яперекатился, судорожно втянул воздух и несколько секунд просто лежал,уставившись в камень, пока мир переставал вращаться. А вокруг продолжался хаос.

— Я… я же говорил, — выдохнул он,нервно усмехнувшись, — что страха нет… но, кажется, врал.

Я ничего не ответил. Лишь сжалпальцы, чувствуя, как дрожь постепенно отступает. Где-то в мыслях всё ещё жгло имя Виолетты, и теперья знал точно: пока оно со мной, я не имею права так глупо подохнуть.

— Пора заканчивать, — выдохнул я,собираясь с силами и поднимаясь на ноги.

Картина вокруг была хуже моих ожиданий. Половины отряда уже не было. Кто-то сорвался в расщелины,кого-то утащили демоны, чьи-то тела лежали на камняхнеподвижно. Офицера я увидел почти сразу: он лежал у обрыва, шея неестественновывернута, шлем расколот, взгляд пуст. Командовать было больше некому.

Матка ревела, сотрясая шахту.Огромная, уродливая, она ворочалась среди камней, прикрытая мелкими созданиями, как щитом. Настоящий муравейник.Разрушь сердце —и всё остальное рассыплется.

— Кто ещё жив? — рявкнул я, не узнавсобственного голоса.

Несколько гвардейцев обернулись.Пятеро. Измождённые, в крови, своей и чужой, с расширенными зрачками идрожащими губами. Тот самый парень, что меня спас, стоял рядом, прижимая ладонь к боку.

— Офицер… — начал кто-то.

— Мёртв, — отрезал я. — Если хотитевыбраться отсюда живыми — слушайте меня.

Они переглянулись. Времени насомнения не было: матка ударила хвостом о камень, и пол под ногами дрогнул.

— Она слишком быстрая, — продолжиля. — В лоб её не взять. Окружайте. Бьёте по лапам. Сухожилия. Не геройствуйте:режьте и отходите. Нужно замедлитьеё.

— А ты? — хрипло спросил кто-то.

Я посмотрел в сторону ревущей твари,чувствуя, как поднимается холодная, привычная сосредоточенность.

— А я вскрою ей глотку.

Слова повисли в воздухе, новозражений не последовало.

— Пошли! — крикнул я и первымсорвался с места.

Мы разошлись полукольцом. Матказаметила движение тотчас же, взревела и рванулась вперёд, нопервый удар пришёлся ей в заднюю лапу: клинок вошёл глубоко, тварь взвизгнула иприпала на бок. Второй удар — по другой ноге, затем третий. Гвардейцы работалигрязно, без изящества, но эффективно, отскакивая в последний момент, когдакогти и хвост с грохотом обрушивались на камень. Я отвлекал её, принимая основной гнев на себя.

— Левую! — крикнул я. — Ещё раз, полевой!

Матка замедлялась, движениястановились рваными, яростными, но уже не такими точными. Я дождался момента,когда она подалась на меня, раскрывая пасть. Прыжок, скольжение по окровавленномукамню, удар всем телом. Я вцепился в выступы на её шее, почти повис, чувствуя,как она бьётся, пытаясь стряхнуть меня.

— Сейчас! — заорал я, не зная,слышит ли кто-то.

Клинок глубоко вошёл под челюсть, с влажным хрустом. Я потянул его насебя, распарывая глотку. Горячая кровь залила руки и грудь. Матка захрипела,дёрнулась в последней конвульсии и обмякла, обрушившись на камни с глухим, окончательнымзвуком.

Я спрыгнул, отступая назад и тяжело дыша. Мелкие ящеры намгновение замерли, а потом, словно потеряв нить, начали метаться, разбегаться и падать в расщелины.

Внезапно после всего пережитого шахту накрыла оглушающая тишина.

— Живы?.. — спросил я хрипло.

— Пока да, — ответил знакомыйпарень, вытирая кровь с лица и нервно усмехаясь. — Чёрт… ты и правда бывалый.

Я кивнул, но не стал отвечать. Покаостальные приходили в себя, проверяли раненых и собирали оружие, я шагнул ближек телу матки. Огромная туша уже начинала остывать, но внутри неё всё ещёпульсировало нутро. Я опустился на одно колено, прикрывая движение спиной,будто просто осматривал, и позволил энергии скользнуть вперёд.

Душа матки была отвратительной: массивной, липкой, переполненнойчужим голодом и яростью. Она сопротивлялась, не желала покидать плоть. Я резко вырвал её, и сгусток тёмного, дрожащего света вырвалсянаружу. Я сжал кулак, ощущая, как чужаяжизнь гаснет, и спрятал добычу во внутренний карман.

— Всё, — сказал я вслух, поднимаясь.— Здесь больше делать нечего. Если не хотите, чтобы шахта обрушилась нам наголовы, уходим наверх.

Споритьникто не стал. Мы шли молча, осторожно помогаяраненым и обходя провалы. Мелкие твари действительно больше ненападали. Без матки они были дезориентированы, жалки; многие просто лежали неподвижно,словно их кто-то выключил. Когда мы выбрались наружу, холодный горный воздухпоказался сладким.

В лагере нас встретили так, будто мывернулись с того света. Гвардейцы сбивались в группы и перешёптывались, оглядывались нагоры.

— Они… они просто передохли, —говорил кто-то возбуждённо. — Сами! Мы шли зачищать, а там тишина!

— Матка, — коротко сказал один изнаших, перебивая. — Их контролироваламатка. Огромная. Если бы не… — он осёкся и посмотрел на меня.

Взгляды тут же повернулись в моюсторону. Кто-то хлопнул меня по плечу, кто-то уже начал верещать слишком громко и восторженно.

— Вот он, — раздалось из толпы. —Это он командовал! Без него бы мы…

— Не я, — перебил я спокойно, делаяшаг в сторону и указывая светловолосого юношу, что так и держался поближе комне. Он спас мне жизнь. Я должен отплатить. — Он первым полез под удар. Если быне он, мы бы не справились.

Парень растерянно моргнул.

— Я?.. Да я просто…

— Не скромничай, — отрезал я. — Тыдержал позицию, когда остальные дрогнули.

Гвардейцы загудели с новымэнтузиазмом, переключаясь на другую цель для благодарностей и рассказов. Мнеэтого хватило. Пока внимание было не на мне, я шаг за шагом отступил к краю лагеря, растворяясь среди палаток, повозок и людей.

Свою сумку я забрал быстро. Спустя несколько минут я уже шёл прочь от лагеря. За спиной оставались шум,победные крики и суета победы.

Глава 18. Виолетта

Каждый день начинался с усталости.

Язасыпала с ней и просыпалась тоже с ней, словно за ночь она неуходила, а просто меняла форму:из глухой тоски превращалась в тихое раздражение. Двор жил своей привычнойшумной жизнью. Гостисменяли друг друга, залы почти не пустели, разговоры текли бесконечным потоком,в котором повторялись одни и те же слова: выгодно, уместно, перспективно,достойная партия. Старые подруги, с которыми я когда-то делила детские тайны исмех, теперь отчего-то смотрели на меня иначе — с любопытством, недовольством или завистью.

— Ты слишком сурова, Виолетта, — с улыбкой говорила Марселла, поправляя кружевной рукав. —Мужчины любят, когда на них смотрят теплее.

— Или когда на них вообще смотрят, —подхватывала Леония, и за этим следовал тихий смешок.

— Вас это не касается. — ответила яи сама испугалась резкостив своём голосе. — Вы много на себяберете.

Марселла приподняла брови, на мгновениерастеряв свою безупречную улыбку, но тут же взяла себя в руки и тихорассмеялась, будто всё это было лишь невинной шуткой.

— Мы всего лишь желаем тебе счастья,— сказала она мягче, чуть наклоняя голову. — Ты сталаневыносимо строгой, Виолетта.

— Мы просто переживаем, чтобы ты неупустила хороший шанс,— отозвалась Иветта.

Я сжала пальцы, удерживая улыбку, которуюот меня ждали.

— Если я что-то и упущу, —произнесла я уже спокойнее, но всё так же твёрдо, — то это будет моё решение.

Повисла короткая, неловкая пауза.Разговор был исчерпан, пусть и не так, как им хотелось. Раньше я смирялась со своей ролью: молчала, улыбалась и не шланаперекор. Я не знаю, почему я безропотно соглашалась с подобным к себеотношением, мои давние «подруги»явно перешли черту…

Позже меня пригласили на прогулку всад.

Юноша представился учтиво. Он обладал правильной осанкой и безупречным костюмом, его звали лордРемиан, и он был из тех, кого при дворе считали идеальным вариантом. Он предложил мнеруку, и я приняла её скорее по привычке, чем по желанию. Мы шли по гравийнойдорожке между аккуратно подстриженными кустами. Над нами шумели кроны, в воздухепахло цветами и нагретымкамнем, но всё это казалось каким-тоненастоящим. Я ощущала от него смутную,необъяснимую угрозу.

— Признаюсь, — начал он с лёгкойулыбкой, — я давно хотел с вами поговорить без лишних ушей. При дворе так редкоудаётся остаться наедине.

— Здесь всё равно слишком многоглаз, — спокойно ответила я, глядя вперёд.

Он рассмеялся, приняв это закокетство, и шагнул чуть ближе, позволив себе фамильярный тон.

— Возможно, — сказал он, — но этолишь добавляет остроты. Вы производите впечатление женщины, которой быстростановится скучно.

— Вы проницательны, — ответила яхолодно. — Или просто говорите то, что привыкли говорить всем.

Он на секунду замялся, но быстронашёлся.

— Я говорю то, что чувствую. Ачувствую я интерес. Искренний.

— Интерес — не редкость, — заметилая, остановившись и повернувшись к нему. — Особенно здесь.

Между нами повисла тишина. Он смотрел на меня внимательно, оценивающе, словноприкидывал, с какой стороны подступиться.

— Вам, должно быть, тяжело, — сказалон мягче. — Такое внимание, столько ожиданий. Но поверьте, рядом с правильнымчеловеком всё это становится проще.

Я отвела взгляд, чувствуя, какподнимается знакомая глухая усталость.Рука невольно потянулась к кулону на шее, который вдруг начал мне мешать,словно стал тяжелее.

— Правильность — не то, что я ищу, —ответила я наконец. — И не то, что мне сейчас предлагают.

Он хотел что-то сказать ещё, но яуже сделала шаг в сторону, давая понять: прогулка окончена. Вежливо, без резкости и скандала — ровно так, как от меня ждали.Только внутри всё холодело лишь сильнее.

Я возвращалась к дворцу с ощущением,что меня медленно, но настойчиво подталкивают в сторону жизни, в которой дляменя уже всё решено. Отэтого хотелось кричать илиисчезнуть, хотя бы на время, хотя бы мысленно, туда, где не нужно было никоговыбирать и где меня не рассматривали, как удачное вложение.

Я дошла до своих покоев, не замечаяни служанок, ни тихих поклонов, ни перешёптыванийза спиной. Дверь закрылась за мной чересчур громко, эхом отозвавшись в груди. Только тогда терпение, которое я держалавесь день, лопнуло. Я сделаланесколько шагов вперёд и остановилась, все силы внезапно закончились...

Комната встретила меня привычнойтишиной: аккуратно заправленная постель, стопка бумаг с рисунками на столе,распахнутое окно и запах цветов, который я ещё утром находила приятным. Сейчасвсё это показалось невыносимо правильным ичужим.

Стук в дверь заставил менявздрогнуть.

— Прочь! — выкрикнула я. — Я не хочу никого видеть!

Видимо, кого-то из прислугивзволновала моя спешка.

Я опустилась на край кровати изакрыла лицо руками, стараясь дышать ровно, но это не помогло. Слёзы подступили резко, и черезмгновение я всхлипнула, позволив им течьсвободно.Это был не аккуратный, сдержанный плач, к которому меня приучили с детства, а рванаяистерика. За это время накопилось много: обида, усталость, злость, тревога и тоска по чему-то настоящему.

Перед глазами раз за разом вставал Ноа. Его ехидная усмешка,прямой взгляд, руки, в которых было столько уверенности и тепла. Лето с ним казалосьтеперь каким-то другим временем, почти сном: смех у воды, разговоры ни о чём,прогулки, где никто не взвешивал мои слова и жесты наневидимых весах выгоды. С ним я была просто Виолеттой, а не титулом. Я прижала ладонь к груди, нащупавпод тканью платья кулон, и от этого стало только больнее.

Я представила, как могла бывыглядеть моя жизнь, если бы всё сложилось иначе. Если бы у меня не было этогоимени и этих обязанностей. Маленький домгде-нибудь у моря или в горах, простые дни, наполненные делами, а не приёмами. Свобода выбирать, с кем говорить и куда идти. Я вообразила, как иду рядом с Ноа по пыльной дороге, смеюсь, ругаюсь,живу, по-настоящему. Иликак однажды просто сбегаю со двора, оставляя за спиной всё это золото и мрамор, чтобы наконецвздохнуть полной грудью.

Но фантазия рассыпалась так жебыстро, как и возникла. Реальность была здесь: за толстыми стенами, под охраной и гнетом чужих ожиданий.Я вытерла слёзы тыльной сторонойладони, чувствуя, как в телеоседает тяжёлая, вязкая боль.Хотелось верить, что где-то там, за пределами двора, Ноа тоже думает обо мне,что лето не было ошибкой.

Я так и сидела, сжавшись на краюпостели, когда в дверь снова постучали, на этот раз увереннее.

— Виолетта, — раздался за дверьюголос Корнелиуса. — Открой. Или я войду сам.

Я невольно всхлипнула и вытерлалицо, но ответить не успела:дверь приоткрылась, и он действительно зашёл, аккуратно прикрыв её за собой.Корнелиус всегда таким был: не грубым, но и не тем, кто будет долго ждатьразрешения. Ссамого детства онсуществовал где-торядом, точно тень: то незаметный, то внезапно оказывающийся между мной и опасностью. С какой-тостороны, я была рада, что он находит на меня время.

Он остановился у двери, огляделкомнату, задержал взгляд на моём лице и сразу всё понял.

— Значит, всё-таки довели, —произнёс он спокойно, но в голосе мелькнуло раздражение, адресованное явно немне.

Корнелиус был двадцатитрёхлетнимнаследником короны. Высокий, уверенный, сдетства окруженный вниманием, он давно перестал быть мальчишкой, с которым мыбегали по галереям и прятались от учителей. Сейчас передо мной стоял будущийкороль: изысканный в манерах, но удивительно хладнокровный.

— Матушка попросила меня поговоритьс тобой, — сказал он, подходя ближе. — Сказала, что ты заперлась и не хочешьникого видеть.

— Как мило, — глухо ответила я. —Теперь мои слёзы будут обсуждать на семейном совете?

Он усмехнулся и без спроса сел рядом со мной. Почти так же, как делал это много летназад, когда я плакала из-за первых придворных интриг или жестоких детскихнасмешек.

— Когда-то ты ревела громче, —заметил он. — И не пряталась.

Я не выдержала и отвела взгляд,чувствуя, как глаза снова наполняются влагой.

Корнелиус вздохнул и, после короткойпаузы, обнял меня за плечи. Неловко, но искренне. Этот жест застал меня врасплох: он редко позволял себе подобную близость.

— Тише, — сказал он негромко. — Яздесь не для нотаций. Хотя… — он чуть скривил губы, — без них, боюсь, необойдётся.

Я невольно усмехнулась сквозь слёзы.

— Ты всегда был на стороне двора.

— Я всегда был на твоей стороне, —поправил он. — Просто иногда ты ошибаешься.

Я подняла на него взгляд. Его лицобыло серьёзным.

— Виолетта, — начал он, — тебе пораперестать делать вид, что всё это происходит против твоей воли. Ты давно не тадевочка, которую привезли во дворец и учили кланяться правильно. Ты — фигура.Политическая, социальная, очень ценная.

— Я не просила об этом, — прошептала я.

— Никто из нас не просил, — пожал онплечами. — Я не просил быть единственным сыном короля. Не просил, чтобы на меняс детства смотрели как на будущую корону, а не как на человека. Но это неотменяет реальности.

Я сжала кулон в пальцах.

— Они хотят, чтобы я выбрала мужа, —сказала я глухо. — Я как вещь. Как выгодное вложение.

— Нет, — он покачал головой. — Онихотят, чтобы ты выбрала правильно. Любой из этих юношей укрепитположение королевской семьи. Твойсоюз — это стабильность, влияние, новые договорённости. И неважно, что в тебенет королевской крови. Титул и имя давно сделали своё дело.

Я молчала, лишь шмыгнула носом,пропуская часть его слов мимо ушей.

— Именно поэтому ты должна перестатьубиваться, — сказал он жёстче. — Потому что ты здесь ключевая. Ты думаешь, чтоони выбирают тебя, оценивают и взвешивают? Если захочешь, сможешь управлятьэтим браком так, как тебе нужно.

— Ты говоришь так, будто это игра, —прошептала я.

— Это и есть игра, — спокойноответил он. — Просто с высокими ставками. Ты обладаешь властью, Виолетта.Сейчас — мягкой,завуалированной. Позже— прямой.Ты можешь заставить плясать под свою дудку не только жениха, но и весь его род,если будешь достаточно умна.

Я молчала, чувствуя, как его словадавят, но в то же время странно отрезвляют.

— Тебе не нужно страдать, —продолжил он мягче,— ненужно цепляться за иллюзии и делать из этого трагедию, — он криво усмехнулся.

— А ты? — тихо спросила я. — Ты никогда… не хотел иначе?

Корнелиус замер на мгновение, а затем отвёл взгляд.

— Хотел, — честно сказал он. — Нобыстро понял, что двор не про «хочу». Он знаеттолько«надо».

Он встал, расправил камзол ипосмотрел на меня сверху вниз. Уже не как старший друг, а как принц.

— Ты сильнее, чем думаешь, — сказал он напоследок. — И тебе пора этопринять. Перестань ждать, что кто-то спасёт тебя из этой жизни. Здесь спасаютсясами.

Он направился к выходу, но на пороге остановился и добавил уже тише:

— И если вдруг станет совсем тяжело…ты знаешь, где меня найти.

Дверь закрылась. Холодные,логичные и безжалостно правильныеслова Корнелиуса эхом отдавались в голове.Возможно, он прав. Возможно, у менядействительно есть власть.

Вечероммне пришлось присоединиться к общему ужину. Нужно было вести себя как ни в чемне бывало, будто день не состоял из неловких разговоров, натянутых улыбок инадломов.

Я переоделась, выбрав платьеспокойных тонов, собрала волосы и долго вглядываласьв своё отражение, пытаясь понять:кого именно сегодня ждут увидеть закоролевским столом?Юнуюледи с безупречными манерами или новую фигуру в игре? В итоге я просто выпрямила спину ивышла из покоев.

Большой зал был залит мягким светомлюстр, длинный стол уже ломился от блюд, а слуги двигались почти бесшумно. Я заняла своё место, как делала это сотни раз, и лишь тогдапозволила себе поднять взгляд на короля.

КорольЛанкастер сидел во главе стола, как всегда строгий, уверенный, с тяжёлым взоромчеловека, привыкшего держать в руках судьбы людей. Его тёмные волосы уже тронуласедина, а лицо было изрезано морщинами не столько возраста, сколько вечного напряжения. Он редкоговорил за ужином больше необходимого, предпочитая слушать и наблюдать, ипотому каждое его слово имело вес.

Послемоего возвращения ко двору я видела его почти каждый вечер. Но онпочти никогда не обращался ко мне напрямую.

— Виолетта, — произнёс он, и разговоры за столомсмолкли сами собой.

Я вздрогнула и повернулась к нему,отложив столовые приборы и сложив руки на коленях.

— Да, Ваше Величество?

Он смотрел на меня пристально,оценивающе.

— Сегодня ты гуляла в саду, — сказалон спокойно. — Лорд Ремиан составил тебе компанию. Скажи, каково твоёвпечатление?

Матушка сидела рядом, сохраняябезупречное выражение лица, но я кожей чувствовала её внимание. Остальные застолом тоже слушали, пусть и делали вид, что заняты ужином.

— Лорд Ремиан учтив и внимателен, —ответила я после паузы, тщательно подбирая слова. — Он умеет вести беседу.

Король слегка приподнял бровь.

— Но?

Я на мгновение сжала пальцы подстолом, чувствуя холод металла колец.

— Но беседа — не всегда то, что говорит о человеке больше всего, — произнесла я ровно. — Иногда важнее то, чтоостаётся между словами. Мне показалось, он может быть жесток и спонтанен.

В зале воцарилась тишина. Король смотрел на меня ещёнесколько секунд, словно взвешивая мой ответ, затем медленно кивнул.

— Разумно, — заключил он наконец. — Ты стала лучше разбираться в людях. Этохорошо.

Он сделал глоток вина и добавил, уженебрежно:

— Время идёт. Я хотел бы, чтобы тыотнеслась к этим знакомствам серьёзно. Не как к развлечению.

— Я понимаю…

— Надеюсь, — отрезал он и отвёл взгляд, возвращаясь кразговору с советником.

— Ваше Величество… — обратилась яосторожно. — Скажите,выгодный брак — это единственная роль, которую вы мне приготовили?

Король Ланкастер медленно повернулголову ко мне. Он не выглядел удивлённым — скорее задумчивым, словно этот вопрос был лишь деломвремени. Советник рядом с ним тут же умолк и опустил взгляд, а по столупрокатилась ощутимая волна напряжения.

— Смелый вопрос, — произнёс корольспокойно, но в его голосе прорезалась сталь. — Особенно за ужином.

— Я не спрашиваю из дерзости, —продолжила я, стараясь говорить твёрдо.— Я хочу понимать своё место. Вбудущем.

Король откинулся на спинку стула инекоторое время молчал, разглядывая меня так, словно видел не девушку, выросшуюпри дворе, а взрослого человека, который впервые осмелился говорить с ним наравных. Накал, который я ощутила минуту назад, медленно сошел на нет.

Матушка рядом заметно напряглась, ноне вмешалась. Я чувствовала её присутствие всем телом, однако взгляд не отвела.

— Ты не королевской крови, — сказалон без жестокости, но и без попытки смягчить правду. — Но ты носишь титул,признанный домами, уважаемый и полезный. Ты выросла здесь, понимаешь устройстводвора, умеешь держать лицо и слышать больше, чем говорят вслух. Это уже делаеттебя фигурой, а не пешкой.

Я сжала губы, чувствуя, как внутриподнимается знакомая смесь горечи и злости.

— Фигура, которую нужно выгодноразменять? — тихо уточнила я.

— Фигура, — повторил он, чутьнаклонив голову, — которая может выбрать, на какой стороне доски стоять.

Он посмотрел на меня пристально, испытующе.

— Я не готовил тебя к роли жены,которая будет молчать и улыбаться, — продолжил король. — Я готовил тебя к ролисоюзника. Для своего дома. Для короны. Для самой себя, если ты окажешьсядостаточно умной, чтобы это понять.

Я опустила взгляд в тарелку,чувствуя, как слова Корнелиусаперекликаются с речью короля. Власть. Ответственность. Выбор, но взаданных рамках.

Матушкакоснулась моего бедра, и я взглянула на неё. В её глазах застыл тихий ужас.Когда ужин был закончен, она тут же потянула меня к выходу. Она не проронила нислова, пока мы шли по коридорам. Её шаг был быстрым, пальцы крепко сжимали моёзапястье, будто она боялась, что я сбегу. Лишь когда двери моих покоевзакрылись, она обернулась.

— Никогда, — сказала она тихо, нотак отчётливо, что у меня внутри всё сжалось, — никогда больше не говори сКоролём в таком тоне.

Я растерялась. Не от её слов, а оттого, как они были сказаны. Матушка редко повышала голос, но сейчас он дрожал,и это пугало сильнее любогокрика.

— В каком «таком»? — осторожноспросила я. — Я всего лишь задала вопрос.

— Ты поставила его в положение, гдеон был вынужден отвечать, — резко перебила она, а затем осеклась, сделала вдохи продолжила уже сдержаннее:— За ужином. При советниках. При людях, которые ловяткаждую интонацию.

— Но он ответил спокойно, —возразила я, всё ещё не понимая причин еёпаники.— Он не выглядел рассерженным. Напротив…

— Виолетта, — матушка подошла ближеи взяла меня за плечи, заглядывая в глаза, — ты не понимаешь, о чём говоришь.

Я нахмурилась, чувствуя, как нарастает раздражение.

— Тогда объясни мне. Ты выглядишьтак, будто я совершила нечто ужасное. Почему ты так испугалась?

Она на мгновение отвела взгляд,словно подбирая слова, а затем покачала головой.

— Это не твоё дело.

Эти слова резанули сильнее любогоупрёка.

— Как это — не моё? — тихо, ноупрямо переспросила я. — Речь шла обо мне. О моей жизни. О моём будущем.

— Именно поэтому… — ответила она жёстче, чем хотела,и тут же смягчилась:— Именно поэтому тебе не стоит в этолезть глубже, чем позволено.

Я выдернула руку из её пальцев и отступилана шаг.

— Ты всегда так говоришь, —выдохнула я. — «Не лезь», «не задавай», «так принято». А потом удивляешься, чтоя ничего не понимаю и чувствую себя вещью, которую передвигают с места наместо.

Матушка устало прикрыла глаза,словно эти слова попали в цель.

— Я не удивляюсь, — сказала она едва слышно. — Я боюсь.

— Чего? — спросила я почти шёпотом.

Она посмотрела на меня долго ивнимательно, и в этом взгляде было столько сдерживаемых эмоций, что мне сталоне по себе.

— Того, что ты начнешь думать, чтоможешь вести себя подобным образом, — наконец ответила она. — И того, что заэту иллюзию тебе придётся дорого заплатить.

— Король сказал, что у меня естьвлияние, — возразила я. — Что я не пешка.

— Он сказал правду, — кивнуламатушка. — Но это сложнее.

Она подошла к окну, оперласьладонями о подоконник и продолжила, не оборачиваясь:

— Влияние — это не свобода,Виолетта. Это ответственность перед теми, кто сильнее тебя. И чем ближе тыподходишь к центру власти, тем меньше тебе прощают.

Я молчала, чувствуя, как по телуразливается холод. Казалось, меня бросили в центр озера, не научив плавать.

— Король Ланкастер не жесток, —добавила она тише. — Но он прагматичен. И он никогда не забывает тех, ктооднажды заставил его объясняться.

Я сглотнула.

— Значит… мне нужно улыбаться и соглашаться?

Матушка повернулась ко мне, и в её глазахмелькнула боль.

— Значит, — сказала она мягко, —тебе нужно научиться выбирать, когда говорить, а когда молчать. Ради себя самой.

Она подошла ближе и осторожно коснуласьмоей щеки.

— Пожалуйста, — добавила она почтишёпотом, — не делай так больше. Я не переживу, если ты привлечёшь к себе ненужное внимание.

Я кивнула, хотя в душе всёпротестовало. Матушкавыглядела напуганной всерьёз, и это передалось мне. Но вместе с тем креплоощущение, что мне снова не договорили самого важного. И что правда кудаопаснее, чем я могу себе представить.

Глава 19. Ноа

С тех пор как я покинул Кардхельм,дорога перестала быть чем-то конкретным. Я не считал дни и не запоминалназвания городов… Они сливались в одно полотно из камня, пыли, крыш и лиц. Япоявлялся, делал то, зачем пришёл, и уходил дальше. Демоны попадались часто:мелкие, наглые, иногда опасные, иногда жалкие. Я научился чувствовать их заранее,ещё до того, как они показывались на глаза; научился ощущать искажение пространства,дрожь воздуха и тот самыйнеприятный гул в груди. Души завоевывались легко, чересчур легко, и с каждой новой во мне накапливалось всё большесилы.

Я чувствовал это телом. Силы больше не рвали меня изнутри, не вызывали прежнего сопротивления. Наоборот — подчинялись охотно, будто всегда было частью естества. Я мог долго удерживать потоки, менять их форму,экспериментировать, пробовать то, что раньше казалось невозможным. Огоньслушался без усилия, движение предметов стало почти рефлексом, а энергия текларовно. Иногда я ловил себя на том, что улыбаюсь, когда получается что-то новое,и тут же одёргивал себя, возвращая привычную сосредоточенность. ВлияниеВиолетты теперь всегда было со мной, как якорь.

Чем дальше на север я уходил, темсуровее становилась земля. Дороги редели, а леса менялись: они становились тёмными, глухими и нетронутыми. Здесь кроны сплетались так тесно, что днём свет едвапробивался к корням, а ночью мрак становился плотным и вязким. Воздух,пропитанный сыростью и запахом древнего мха, казался не совсем живым. Именноздесь, если верить дневнику ведьмы, находилось одно из хранилищ.

Я ночевал прямо в чаще. Больше для тепла, чем для света, разводил слабый огонь, укрывался плащом и прислушивался кзвукам вокруг. Лес не былпустым, но сквозь треск веток я улавливал иное: слабое эхо, словно в почвекто-то оставил след, который не до конца стёрло время. Оно манило, заставляязабывать о холоде.

Очередное утро. Я вновь перелистал страницыдневника, выученные почти наизусть. Ведьма писала путано, но картинаскладывалась ясная. Хранилище было не просто тайником, а узлом, где энергияконсервировалась десятилетиями. Такиеместа не создавались случайно. Их выбирали долго, выверяя линии силы, особенности земли,дыхание мира. И если я прав, то я уже был близко.

Холод пробирал до костей, но в мыслях царило спокойно. Пустота, привычная инадёжная, занимала своё место. Мысли о Виолетте всплывали всё реже, будто язапирал их глубже с каждым днём, оставляя лишь отдалённый след, который немешал идти.

Я затушил огонь, поднялся инаправился дальше, вглубь леса. Каждый шаг отдавался глухим хрустом старойлиствы. Я шёл медленно, настороженно оглядываясь: вэтих землях люди бывали крайне редко. Я размышлял о том, что могу найти.И именно тогда я почувствовал чужое присутствие: тяжёлое, хищное, скользящее междудеревьями параллельно моему пути.

Существоне спешило. Это ощущалось мгновенно. Оно не бросалось в атаку, а выжидало и оценивало. Лес будто затаил дыхание. Я остановился, медленно повернул голову, имежду стволами вспыхнули глаза. Янтарные,слишком умные для обычного зверя. Высокий и жилистый демонический волк вышел на свет безстраха. У него были вытянутая морда и тень, что двигалась не совсемсинхронно с телом, словно жила своей жизнью.

И в этот момент что-то во мне дрогнуло. Не рефлекс, а память.

Я уже видел такое. Давным-давно,когда был чересчур мал, чтобы понимать, что происходит. Лес тогда был другимили, может, таким же —просто я был другим. Маленьким, худым, в рваной одежде, с постоянным голодом,который не был обычным. Я помнил холодные ночи и этих же самых созданий, выходящих ко мне из тьмы. Они приходили сами. Один задругим. Будто мир подсовывал мне пищу, проверяя, сколько ещё я протяну.

Я не искал демонов тогда. Я простожил. А они нападали. И каждый раз, когда клыки и когти летели ко мне, происходило нечтостранное… Видимо, инстинкты, которые у обычныхлюдей притуплены, вырывались наружу.Еда буквально шла ко мне в руки. Я выживал не потому, что был умным илисильным, а потому, что мир почему-то решил меня не отпускать.

Волкнизко и предупреждающе зарычал и сделал шаг вперёд, возвращая меняв настоящее. Я выпрямился, ощущая, как по венам течет привычное спокойствие.Никаких эмоций. Только ясность. Я даже не вытащил оружие. Не было нужды.

Я отошел назад и двинулся дальше.Мелкий демон не стоил моего внимания и времени.

Сумерки опустились быстро, будто лесустал терпеть свет и погасил его. Между стволами сгустилсямрак, земля словно растворилась в темноте, и идти дальше стало бессмысленно.Я замедлился, оглядываясь, когда среди деревьев проступил силуэт старой хижины. Она была перекошенной, вросшей в землю,словно лес давно считал её своей. Потемневшие брёвна, крыша, просевшая подмхом, крошечные окна без стекла, затянутые паутиной. Человеческая работа,забытая и пережившая своих хозяев. Лучшего укрытия на ночь и не придумать.

Внутри пахло сыростью, хвоей и застарелым дымом. Пол проваливался под ногами, в углу валялись остаткикакой-то мебели, давно превратившейся в труху. Я расчистил место у стены,проверил потолок, убедившись, что крыша не рухнет мне на голову, и развёлслабый огонь в остатках очага. Пламя было маленьким, скупым, но хватало, чтобыдать немного тепла. Я сел, прислонившись спиной к бревну, и позволил себе навремя отключиться.

Проснулся я резко, словно кто-тодёрнул за невидимую нить. Сон оборвался без перехода, и первое, что я услышал — это глухой, рваный, с хрипом и влажным сопениемзвук, от которого по коже прошёл холод. Снаружи двигалось нечто массивное,из-за чего земля под хижиной едва заметноподрагивала. Затемпоследовал удар. Не случайный, не проверочный, а целенаправленный и злой. Стены скрипнули, с потолкапосыпалась крошка.

Я бесшумно поднялся, погасил огоньдвижением руки и замер, прислушиваясь. Снаружи раздался низкий, тянущийся,пропитанный яростью и голодом рёв. Это был не крик обычного зверя. В нёмчувствовалась искажённая суть. Хижину снова тряхнуло, брёвна застонали, дверь затрещала,едва удерживаясь на сгнивших петлях.

Я подошёл к окну и осторожновыглянул. Лес за пределами хижины тонул в полумраке, но даже этого светахватило, чтобы разглядеть его... Демоническиймедведь стоялв нескольких шагах от входа, огромный, выше лошади, с перекошенным крупнымтелом и шерстью, будто пропитанной сажей. Глаза горели мутным белым светом,пасть была слишком широкой, с неровными клыками, а дыхание выходило облакамипара.

Он бился о дверь снова и снова, неспеша, зная, что время на его стороне. Не зверь, а осадная машина, ведомая лишьяростью.

Хижина не выдержит долго. Это былоочевидно. Я отступил от окна и бросился к сумке, выуживая из неё револьвер, чтоприкупил недавно. Кинжалом такую тварь не взять. Я сорвал задвижку с двери ивыскользнул наружу, едва успев отскочить в сторону, когда медведь с рёвомпроломил стену, будто она была сложена из гнилых веток, а не брёвен.

Я выстрелил почти в упор. Грохотразорвал тишину леса, вспышка осветила перекошенную морду. Пуля вошла точно в голову, но ничего не произошло. Демон лишь дёрнул шеей, будто егоукусило насекомое, и заревел так, что у меня заложило уши. В следующий миг онрванулся вперёд, и я понял: это не охота, это погоня.

Я отскочил, выстрелил ещё раз, потомещё, целясь в грудь, в суставы, в глаза, но каждое попадание лишь подстёгивалоего ярость. Он шёл напролом, сметая кусты и валежник, ломая деревья,будто лес был декорацией, а не препятствием. Это не рядовой демон.

Я отбросил револьвер и призвал кинжалы, позволив энергии поднятьих в воздух. Лезвия полетеливперёд, вонзаясь в шею, бока, лапы,оставляя чёрные, дымящиеся раны, но тварь будто не чувствовала боли. Я добавил жара: пламя вспыхнуло, обвило его тело, выжгло шерсть и наполнило воздух смрадом горелой плоти, но медведь лишьвзревел и ударил лапой, отбрасывая меня в сторону. Я перекатился, едва избежавклыков, и почувствовал, как по венам впервые за долгое время ползёт не холоднаяясность, а что-то липкое и неприятное. Страх.

— Уро! — выдохнул я.

Змей сорвался с моей руки багровойтенью, вцепился в загривок демона, впрыскивая яд и свою долюсилы. Медведь взбесился окончательно: он заметался, врезался востатки хижины, превращая её в груду щепок и пыли. Удар за ударом, рёв зарёвом, и вдруг когти настигли меня. Они прошли по руке, точно раскалённоежелезо, разорвали ткань и плоть. Вспыхнула ослепляющая боль, выбивая дыхание. Я отшатнулся. Кровь тёплой струёй залила ладонь.

Хижина рухнула, погребя под собойвсё, что ещё секунду назад служило укрытием. Я отступал, сжимая раненую руку. Впервыеза долгие месяцы ситуация выходитиз-под контроля. Демон не умирал, не замедлялся и не слабел. Он был живым воплощениемтупой, неостановимой силы, и в его пылающих глазах был только, как мнеказалось, голод. Егоплоть затягивалась: рваные раны смыкались, обугленные участки темнели иисчезали, будто время для него текло иначе.

Как же он силён…

Я споткнулся и рухнул на землю,ударившись спиной о дерево,и не сводил взгляда с существа, котороемедленно приближалось. Этобыло нечто новое, подтверждающее уникальность этих земель. Царь зверей. И душаего… Она была тёмной, густой, как беззвёздная ночь, но не металась и не искриласкверной. В ней не было тех болезненных разломов, которые я привыквидеть. Я столкнулся с чем-то, о существовании чего даже не подозревал.

Зверь остановился прямо передо мной.Я вытянул руку —скорее инстинктивно, надеясь поднять щит, выиграть хотя бы миг. Из рукава сновапоказался Уро, шипя и готовясь защищаться. Но медведь не атаковал. Онсклонил массивную голову и начал вдумчиво обнюхивать мою ладонь и змею. Горячее дыхание обжигало кожу. Язамер, сердце глухо стучало где-то в горле, а потом, сам не до конца понимаяпочему, подался вперёд и осторожно коснулся его морды.

— Он не видит угрозы… — тихопроговорил я, скорее для себя.

И в этот момент в памяти всплылазапись из дневника ведьмы — та самая, которую я раньше не до конца понимал, считалотвлечённой философией.

Ведьма писала, что свет и тьма неравны добру и злу. Добро и зло — это штиль и хаос, выбор и его отсутствие. Адемоны, одержимые скверной, лишь живут в другой тональности мира. Значит, ихдуши могут поддаться болезни… или нет. Это проклятие, но не приговор.

«Уроборосбыл моим другом, несмотря на то, что его душа черна, как смоль». —пролетело в мыслях.

Друг. Мне не помешал бы ещё одинспутник с такой силой ис такой мощной регенерацией. Я смогу его питать, делиться энергией, датьему цель. Ему будет комфортно и легко рядом со мной, а мне — безопаснее и в этих диких землях, ипозже. Пока моя ладонь всё ещё лежала на грубой тёплой шкуре, я прикрыл глаза исосредоточился, отсекая боль. Мне нужно было повторить то, что я когда-тосделал с Уро: проникнуть в чужой поток, не ломая, не подчиняя, а предлагая. Слиться на грани, показать выбор,стать чем-то большим, чем просто охотник и добыча.

Я позволил своей энергии вытечьнаружу и почувствовал тяжёлый, древний, но не враждебный ответ. Связь началаформироваться —хрупкая и опасная.

Поток углубился. Я слушал,не давя, и в ответ ощутил, как чужая мощь медленно разворачивается навстречу, словно массивная дверь,которую не открывали веками. Этобыло не подчинением, а скорее молчаливым согласием,тяжёлым кивком древнего существа, привыкшего выживать в одиночку. Связьсомкнулась внезапно, без вспышек и грома, но так глубоко, что у меняперехватило дыхание. Мир на мгновение качнулся. Я резкосхватился за раненую руку, пальцы скользнули по липкой от крови коже, но боли япочти не было —её смыло волной чужого присутствия, густого и тёплого, как земля под корнямидеревьев.

Я поднял взгляд и встретился с нимглазами. В белизне больше не было ярости, было только внимательное спокойствие, вкотором сквозило признание. Вгруди резко сдавило, а затем я ощутил, как чужая энергия обвивает меня. Словно меняобняли. Я не удержался и хрипло, почти безумно рассмеялся, запрокинув голову ктёмным кронам. Сердце билось так, будто хотело вырваться на волю.

Это был восторг. Связь пульсировала,выравнивалась, и я ощущал, как сила зверябережнокасается моейраны, стягивая края. Всё ещё смеясь, я тихо выдохнул, глядя на существо передомной. Друзья, семья… Виолетта говорила, что это важно. И этот гигант, кажется, посчитал меня своей семьей. Ему было одиноко.

— Вот, значит,как… — прошептал я ужеспокойнее, но с тем же огнём внутри. — Значит, будем вместе.

Глава 20. Виолетта

Ясидела у окна, набрасывая в блокноте пейзаж и наблюдая, как сад медленнонаполняется дневным светом. За последнее время я сказала «нет» чаще, чем за всю свою жизнь до этого, и каждое последующее давалось легче предыдущего. Непотому, что мне стало всё равно, а потому, что я перестала сомневаться в себе.

Придворные дамы появились, каквсегда, без предупреждения. Лёгкий шорох платьев, сдержанные поклоны, улыбки, вкоторых таилось слишком много смысла. Марселла была первой, как обычно, за ней — Леония и юная Иветта, ещё не научившаяся прятать любопытство замаской светской учтивости. Они расселись так, будто эти покои принадлежали не мне, адворцу целиком.

— Виолетта, — начала Марселла ласково, — мы все так переживали.Ты отвергла лорда Ремиана, виконта Феррона… и, если верить слухам, дажепредложение семьи Кальдеров не удостоилось второго разговора.

— Слухи преувеличивают, — ответила яспокойно, не оборачиваясь. — Второго разговора не было потому, что первого былодостаточно.

Леония тихо ахнула, будто я сказала что-тонеприличное, а Иветта с трудом сдержала улыбку.

— Ты понимаешь, — продолжила Марселла уже строже, — как это выглядит состороны? Ты отказываешься от блестящих возможностей. Многие бы отдали всё затакой выбор.

Я медленно повернулась к ним, положилаблокнот на подоконник и посмотрела прямо, не повышая голоса, но и не смягчаяего.

— Именно. У меня есть выбор. И я имвоспользовалась.

Я уже устала от того, что вся мояжизнь крутится вокруг «выгодности».

— Ты стала резкой, — заметила Леония, поджав губы. — Раньше ты была… податливее.

— Раньше я была моложе, — парировала я. — И гораздо меньше понимала, чего от меня хотят и чегохочу я сама.

Марселла наклонила голову, изучая меня,словно новую картину, повешенную не на том месте.

— Ты рискуешь, — сказала онанаконец. — Двор не любит, когда нарушают негласные правила.

Я улыбнулась. Не вежливо, апо-настоящему.

— Да, Марселла, не любит. Но скажи мне честно, — ячуть прищурилась, — разве рискую сейчас я?

Иветта неловко кашлянула, явно незная, куда девать глаза.

— Мы желаем тебе добра, — попыталасьсгладить Леония.

— Вы ошибаетесь в том, что решили,будто можете мне что-то желать, — отрезала я. Дополнять чужие сплетни не хотелось.

Я не стала говорить вслух о том, чтоуже знала: ошёпоте за спиной, о взглядах, в которыхменя оценивали как нечто сомнительное; о слухах, в которых я вдруг становиласьглупой, неотёсанной девчонкой, недостойной внимания серьёзных домов. Эти сплетни не возникали сами по себе. И я слишком хорошо понимала,кому выгодно выставить меня именно такой. Пресекать это было необходимо, дажеесли выбить устоявшееся мнение из людей, помнящих меня прежней, — задача не из лёгких.

Марселла поднялась на ноги, явнооскорблённая, уже собиралась уйти, будто этот разговор был ниже её достоинства. За ней подтянулись и остальные.

— Раз уж вы пришли, — спокойнопроизнесла я, не дав ей сделать и шага, — стоит заняться чем-то более…содержательным.

Она замерла. А я почувствовала, какнапряжение со стороны дам оседает под моим взглядом, становясьуправляемым.

— Присядьте, — произнесла я мягко, но так, что это прозвучалоне просьбой. — Расскажите, какие последние новости ходят при дворе. Давайтеобсудим.

Леония переглянулась с Иветтой, и в этомвзгляде мелькнуло сомнение. Они вернулись на свои места, пусть и не такуверенно, как входили.

— Говорят, — начала Леония осторожно, — что король недоволенвосточными поставками. И в целом сотрудничеством с Кайрэном.

— А ещё, — Иветта заметно оживилась,наклоняясь ближе и понижая голос, — поговаривают, что у лорда Бранвикапоявилась новая фаворитка. Совсем юная, из обедневшего дома, и королева этимкрайне недовольна.

Марселла усмехнулась, качнув головой.

— Если это правда, скандал выйдетгромкий. Он ведь едва успел уладить историю с предыдущей.

Я кивнула, оглядев их всех.

— Вот видите, — сказала я спокойно.— Сколько тем, достойных обсуждения, помимо того, за кого и когда меня выгоднеевыдать.

— И это ещё не всё! — продолжила Иветта, явно входя вовкус. — Говорят, на прошлой неделе видели, как леди Селин выходила из покоевгерцога Армона на рассвете. Слишком рано для дружеского визита, не находите?

Леония тихо хмыкнула.

— Если об этом узнает её муж,последствия будут… неприятными.

Поставки с востока, Кайрэн… Сейчасвсей этой бюрократией и контролем торговли занимался принц.

— А что насчет Корнелиуса? Я давно его не видела, — произнеслая, не сильно интересуясь именами,что называли девушки.

Реакция была мгновенной. Марселлафыркнула, не скрывая усмешки, Иветта придвинулась ближе, а Леония слегка закатила глаза, словно имяКорнелиуса давно стало синонимом головной боли.

— О, принц живёт на полную, —протянула последняя. — Вчера — леди из южного крыла, позавчера — певичка,привезённая для частного выступления. И ведь каждая уверена, что именно она — особенная.

— А он умеет это внушать, — добавилаИветта с тихим смешком. — Говорят, он может быть невероятно внимательным, покаему это интересно. Цветы, подарки, обещания… а потом ничего.

Марселла пожала плечами, но в её взглядескользнуло неодобрение.

— Король закрывает на это глаза,пока Корнелиус не выносит свой характер за пределы дворца. Но на прошлой неделе он перешёл черту.

Я чуть приподняла бровь.

— Каким образом?

— Совет, — ответила Марселла. — Очередное заседание. Корольобсуждал вопросы казны и поставок, а Корнелиус… — она сделала паузу, — сорвался.

Леония оживилась, явно наслаждаясьрассказом.

— Он кричал. Не просто повышал голос, а орал так, что слышно было вкоридоре. Обвинил советников в тупости, в том, что они «цепляются за цифры, непонимая реальности». Один из старших лордов попытался его осадить, и зря.

— Корнелиус назвал его бесполезнымпережитком прошлого, — тихо добавила Иветта. — И сказал, что таких, как он,давно пора отправить доживать свой век подальше от власти.

В комнате повисла тяжёлая пауза. Ямедленно вдохнула, скрывая выражение лица.

— А король? — спросила я.

— Король промолчал, — ответила Марселла. — Это и пугает.

Я кивнула, принимая информацию, какшахматист принимает новый расклад фигур.

— Значит, он уже не просто играет, —произнесла я задумчиво. — Он начинает давить.

Марселла внимательно посмотрела на меня,словно только сейчас уловила сдвиг в моём тоне.

— Ты говоришь так, будто это тебякасается, — заметила она осторожно.

— Потому что касается, — ответила яспокойно. — Корнелиус ведёт переговоры, контролирует поставки, участвует всоветах. Если он теряет самообладание при лордах — это не просто вспышка гнева.

Леония закатила глаза, явно разочарованнаятем, что разговор уходит в сторону скучных, по её мнению, тем.

— Виолетта, ты слишком серьёзно всёвоспринимаешь. Он принц. Ему многое дозволено.

— До тех пор, пока это не начинаетрасшатывать положение, — отрезала я. — Восточные поставки, недовольствоказны, молчание короля… это не придворный спектакль.

Иветта нахмурилась, вертя в пальцахкрай платка. Вкомнате повисло молчание, совсем иное, чем прежде. Уже не неловкое, анастороженное. Я ясно чувствовала: мы смотрим на один и тот же двор, но видимего совершенно по-разному. Для них он был местом интриг, для меня — сложной, хрупкой конструкцией. Былапричина, по которой Корнелиус вспылил. Сложилось ощущение, что он, возможно,хотел разорвать сотрудничество с Кайрэном, но его не поддержали.

Я поднялась, поправляя складкиплатья.

— Благодарю вас за разговор, —сказала я спокойно. — Вы были… полезны.

Марселлаприподнялась, желая что-то добавить, но я уже направилась к двери. Не дожидаясьреакции, я вышла на поиски Корнелиуса. Мне нужно было узнать, что случилось на самом деле.

Япочти дошла до западного крыла, когда заметила, что дверь королевского кабинетаприоткрыта. Совсемчуть-чуть, ровно настолько, чтобы из щели вытекали голоса. Я узнала их мгновенно изамерла. Ровный, голос матушки. И усталый,низкий бас короля.

Я не собираласьподслушивать. Но в тот момент ноги отказались слушаться.

— Кайрэн играет всё грубее, —говорил король. — Они тянут с поставками, задерживают партии и пересматривают условия. Металлыидут с перебоями, и они это знают.

— На нашей территории такихместорождений нет. Мы зависимы, и Кайрэн этим пользуется. — спокойно ответиламатушка.

— Пользуется и давит! — раздражённо продолжил король. — Союз домов... Объединение кровей... Как будто мы обязаны принять ихусловия только потому, что они держат нас за горло.

Я сглотнула, вцепившись пальцами вскладки юбки. Плохи дела.

— Они хотят, чтобы мы сделали следующийшаг, — сказала матушка после короткойпаузы.

— У них нет сыновей. Только дочь. Я не отдам Корнелиуса, — резкобросил король. — Не Кайрэну.Это не союз, это медленный захват. Даже мой сын сразу это понял, но не смогдонести Совету.

— Я согласна, — так же ровноответила матушка. — Но у нас не так много ходов, как вам хотелось бы думать.

В комнате послышались шаги, скрипкресла. Я представила, как король опускается за стол, проводит рукой по лицу. Это жест,который я видела десятки раз за ужином.

— Если мы просто откажем в союзе, —продолжил он тише, — это будет выглядеть как оскорбление. Аристократия задаствопросы. Народ тоже. Война после такого отказа будет выглядеть нашейинициативой.

— А она всё равно кажетсянеизбежной, — заметила матушка.

— Да, — выдохнул он. — И нам нужныэти месторождения! Но я не могу начать её без повода. Мне нужен предлог.Красивый. Понятный.

Я почувствовала, как внутри всёсжалось.

— Тогда нам нужно создать историю, —сказала матушка, и в её голосе прозвучало что-то холодное и деловое. — Историю,которую будет легко рассказать.

— Историю… Несчастную любовь, — выдохнул король.

— Что?.. — голос матушки стал тише.

— Ту, что длится годами. С детства.Виолетта и Корнелиус росли вместе при дворе. Все это знают.

У меня потемнело в глазах.

— Ты предлагаешь…

— Я предлагаю объявить их помолвку,— продолжил король также спокойно. — Не союз с домом, не сделку, а чувство. Народ это примет. И тогдаотказ Кайрэну будет выглядеть не политическим шагом, а вынужденной мерой. Онихотят разрушить красивую историю, навязать свою принцессу.

— Гидеон, нет…

— Это укрепит династию, — медленнопроизнёс король. — И развяжет нам руки. Пусть Кайрэн выглядит агрессором. А мы — стороной,защищающей своё.

Я отступила на шаг, потом ещё на один,прижимаясь спиной к холодной стене. В груди стало тесно, будто воздух внезапностал слишком тяжёлым.

— Виолетта же справится? — наконец спросил король.

— Она справится.

Ответ ударил больнее всего.

Я закрыла глаза, пытаясь удержатьподступающую дрожь. Война… Я должна стать аргументом для народа, чтобыразвязать войну…

Я сделала шаг прочь, стараясь невыдать себя ни звуком, ни движением. Сердце билось в ушах, а в душе медленно,но неумолимо поднималась смесь ярости и ледяного понимания.

Вот кто я теперь. И Корнелиус тоже.

История, которую удобно рассказать.

Глава 21. Ноа

Дни сливались. Солнце вставало игасло, туман стелился по низинам, ночи были холодными и долгими. Я ел мало,почти не спал, но усталость не брала. Я всё отчётливее чувствовал направление,будто сама земля подталкивала меня вперёд — вглубь, туда, где энергия сгущалась, становилась плотной и вязкой. Это ощущение нельзя было спутатьни с чем: не демоническое искажение, не отголоски чужого присутствия, а нечто старше, чище и первозданнее.

На четвёртый или пятый день лесначал меняться. Деревья расступались, стволы становились толще, а корни массивнее. Онипереплетались, словно нарочнопреграждая путь. А потом я увидел цветы. Сначала один — белый, словно светящийся, с лепестками, похожимина тонкий воск. Потом ещё и ещё — целые поляны, покрывающие землю там, где, по всем законам,не должно было расти ничего. Запах был прохладным, свежим, и от него хотелосьвдохнуть глубже, остановиться и расправить плечи.

Я замер.

Это было оно.

Храм. Огромный, древний, вытесанныйиз тёмного камня, поросший мхом и лианами, с обвалившимися местами сводами и колоннами, на которых ещё угадывались резные символы. Нерелигиозные в привычном смысле, а линии силы, узоры, повторяющиедвижение потоков и дыхание мира. Цветы окружали егокольцом, и я понял,что ни зверь, ни случайный человек сюда не зайдёт.

Энергия здесь была повсюду. Она недавила, не пугала и не тянула силой — она принимала. Я почувствовал, как в груди что-то отзывается. Такого я ещё не ощущал.

Двери храма оказалисьполуразрушенными, но всё ещё стояли. Я толкнул одну. Дерево скрипнуло,осыпалась пыль, и внутрь ворвался холодный воздух. Пол был усыпан опавшимилистьями, но пространство сохраняло форму. Высокие потолки, остатки потускневших фресок на стенах, словно краски впитались в самкамень.

Я шёл медленно, прислушиваясь. Ниловушек, ни охраны, ни следов недавнего присутствия. Сначала взору открылся пустой зал с алтарём. Потом — боковой коридор, и за ним стеллажи.

Много. Бесконечно много. Книги,свитки, фолианты, уложенные аккуратно, с заботой, несмотря на века. Некоторыебыли запечатаны, другие покрыты пылью, но ни одна не рассыпалась. Древняяэнергия здесь сохраняла знание так жебережно, как цветы хранили храм снаружи.

Я провёл пальцами по корешку однойиз книг. Здесь хранилось не просто знание, а опыт:ошибки, открытия ипопытки понять мир.

Дальше было хранилище. Я понял это ещёдо того, как увидел содержимое:каменные ниши, ящики и витрины из стекла, которое немутнело со временем; минералы, насыщенные энергией и пульсирующие тихим светом; артефакты, кольца, амулеты, клинки,предметы без формы, чьё назначение можно было лишь угадать. И проклятые вещитоже — тяжёлые, тёмные, изолированные, но неуничтоженные.

Я опустился прямо на каменный пол,позволяя себе выдохнуть. Я никогда не смогу впитать в себя все знания, что тутнаходятся, но явно проведу здесьмного времени.

Позже я стал целенаправленно искатькниги на языках, которые знал. Их оказалось удручающе мало… Столько знанийвокруг, и почти всё пока недоступно. Я поймал себя на том, что надеюсьвернуться сюда однажды уже другим, более… подготовленным. Более умным.

Первой мне попалась энциклопедия,посвящённая видам энергии и связям между ними. Разумеется, всё называлосьиначе: магия, нити судьбы, колдовство, проклятия, благословения — старые словадля явлений, которые я знал слишком хорошо, пусть и не под этими именами. Ячитал, забывая о времени. Многое из описанного было мне знакомо на уровнепрактики: о поглощении энергии, о том, что при смерти существа его душарастворяется в мире, возвращаясь в общий поток, о том, что именно душавосстанавливает израненное тело, а тело и разум, в свою очередь, способнызалечить трещины самой души.

Следующей книгой был самый настоящийучебник. Учебник для ведьм. Он ощущался так, словно я держу в руках слитокзолота. О ведьмах сейчас было известно крайне мало — их всех погубила инквизиция, всяинформация была стерта. Возможно,остались дальние потомки, способные проявлять силы, но о таких никто не слышал.

— Так они души не видели… —пробормотал я, бегая взглядом по строчкам.

Ведьмы могли влиять на души другихсуществ. Не просто коснуться и вырвать, как я, а изменять… Если целителипропускали энергию через тело и плоть, исцеляя материю, то ведьмы работалиглубже — с самим нутром существа. Даже на расстоянии. Те самые проклятия иблагословения, от которых люди сходили с ума от страха. Теперь я понималпочему. Это была сила, от которой не спрячешься за бронёй или стенами.

Чем дальше я читал, тем яснееосознавал уникальность этихженщин. Неизвестно, откуда возник их дар, но путь, которым они шли,поражал. Ведьмы черпали силу не из себя. Они впитывали энергию природы, считаяиспользование собственной души прямой дорогой к гибели.

Благословения, очищение… На этойглаве я застрял надолго. Ведьмы могли очищать и укреплять чужие души, чтобы тело крепло ипродолжало жить, словно никакая болезнь никогда и не существовала. Смертельнобольные поднимались на ноги не потому, что их плоть латали, а потому, чтоизнутри исчезалигниль и надлом, не дающие миру удерживать их здесь. Я поджалгубы и невольно отвёл взгляд от книги к узкому окну, за которым колыхалисьцветы, впитывая дневной свет. Виолетта… Неужели… При дворе действительно можетбыть ведьма? Настоящая. Придворный лекарь, советница, кто-то, кто годамиостаётся в тени. Вот почему её душа была такой сильной? А может, ведьма способна поддерживать самусебя, очищая собственную суть снова и снова?

Я тут же отмёл эту мысль. Нет. Врядли. Виолетта искренне удивлялась даже самому примитивному колдовству, которое япоказывал. Благословения же — это проявления сложные, выверенные, требующиевытягивания жизненной силы извне, из мира, из природы, иногда из другихсуществ. То же самое и с проклятиями. Это не то, что можно скрывать годами, не выдав себя ниразу.

Я перебрал десятки книг. Страницы шуршали под пальцами, чернила местами были выцветшими, аместами —свежими, будто кто-то касался этих знаний совсем недавно. За долгие дни в храмея пытался повторить хоть что-нибудь из описанного. Мне даже удалось впитатьэнергию из цветка. Правда, лишь с сотой попытки. Лепестки дрогнули, цвет сталтусклым, и растение иссохло у меня на глазах, превратившись в сухой ломкий остов.Внутри меня что-то неприятно сжалось, словно я сделал шаг туда, куда идти неследовало.

— Вот и цена, — пробормотал я самсебе, отдёргивая руку. — Ничего не даётся просто так.

Я попытался иначе. Не тянуть, аслушать. Не забирать, а позволять течь. Сел на холодный каменный пол, закрылглаза, положил ладони на старые плиты, пропитанные вековой силой. Дышалмедленно, размеренно, стараясь не думать о результате. Иногда казалось, что яулавливаю что-то… Едва заметную пульсацию, как сердцебиение под кожей мира. Аиногда — ничего. Тогда я открывал глаза ивставал, снова хватаясь за книги.

— Ты слишком привык брать, — говориля вслух, потому что тишина здеськазалась чересчурплотной.— А если попробовать иначе?

Я экспериментировал с мелочами. Заставлялпыль в луче света кружиться не силой, а направлением. Пробовал согреть камень,не создавая огня, а лишь ускоряя движение энергии внутри него. Иногда выходило,иногда нет. Несколько раз меня накрывало истощение — такое, что приходилось лежать на полу,глядя в потолок, пока дыхание не выравнивалось.

Чем дольше я оставался здесь, водиночестве и тишине, тем чаще на меня накатывали эмоции. Это было остаточное, зудящее влияние Виолетты, которое ятак и не смог вытравить. Отвлечься было не на что. Не было чужих голосов, дорог, боёв и постоянного движения. Только я,книги и мысли, от которых раньше я бежал. Я всё яснее понимал: я не хочу губитьчто-то невинное ради силы. Я знаю, как это делается. Теперь знаю точно. Нознание не равно выбору. Если внутри меня ещё осталось хоть что-то живое, я нехочу это осквернять.

Иногда я ловил себя на том, чторазговариваю с Уро, хотя тот молчал, свернувшись где-то поблизости или слившисьс моими потоками.

— Если бы ты была здесь, — тихосказал я однажды, не открывая глаз, — ты бы сказала, что я делаю глупости.

Ответа, разумеется, не последовало. Но где-то в самой глубине япочувствовал странное, болезненное согласие с собственными словами.

Глава 22. Виолетта

Я никому не сказала о том, чтоуслышала у дверей королевского кабинета. Ни матушке, ни Корнелиусу, ни тем болеепридворным дамам, которые и без того ждали любого повода, чтобы разобрать моислова и выражение лица по косточкам. Тайна легла тяжёлым грузом где-то подрёбрами, и с каждым днём я всё отчётливее чувствовала, как она влияет на меня:движения становились резче, сон — поверхностным, мысли чересчур быстрыми и цепкими. Я была на взводе, но старалась не позволять этомупрорваться наружу. При дворе слабость чуютмгновенно.

Вместо этого я сделала то, что умелалучше всего в последние месяцы: взяла себя в руки и продолжила укреплятьпозиции. Если уж меня собираются использовать как фигуру в чужой партии, я, покрайней мере, должна понимать правила игры. Я начала чаще бывать в библиотеке,задерживалась там дольше обычного, разбирая хроники, торговые договоры, старыерешения совета иотчёты по поставкам и налогам.Имена, которые раньше скользили мимо сознания, теперь обретали вес и смысл. Яузнавала, кто из лордов склонен к осторожности, кто — к резким шагам, кто слишком зависимот внешней торговли, а кто, наоборот, мечтает о военных решениях, но боитсясказать это вслух.

Я стала чаще появляться на приёмахне как украшение зала, а как внимательный слушатель. Подмечала интонации,задерживалась рядом с теми, кто обычно говорил с советниками короля, аккуратно,без напора, будто из праздноголюбопытства задавала вопросы.

Особенно важно для меня былозаручиться расположением самих советников. Не всех сразу… Это было быневозможно и выглядело бы подозрительно, но тех, кто привык мыслить холодно идалеко вперёд. Я не спорила с ними, не пыталась демонстрироватьосведомлённость, которой ещё не обладала, а сосредоточенно слушала изапоминала. Иногда задавала уточняющий вопрос, иногда соглашалась, позволяя им говорить больше.Людям нравится, когда их считают умными. И я училась этим пользоваться, пусть в душе всё ещё было непривычно от собственной собранности ирасчётливости.

При этом я старалась держаться так,будто всё происходящее — естественный этап моего взросления, а не паническаяпопытка подготовиться к удару, который я уже видела в тени. Каждая улыбкакороля за ужином, каждый взгляд Корнелиуса, каждый разговор о восточныхпоставках отзывались напряжением, словно я всё время балансировала на тонкойграни. Иногда хотелось сбежатьв сад, спрятаться среди деревьев и позволить себе хотя бы несколько минут бытьтой самой девочкой, которая верила, что жизнь может сложиться иначе.

Но я должна научиться жить в этоммире.

Вызов к королю пришёл внезапно, безпредварительных намёков и обходных разговоров. Слуга появился у дверей моих покоевровно и почтительно, но в его тон не оставил пространства для отказа илиотсрочки. Король желал видеть меня немедленно. И не одну.

У входа в кабинет меня ждалКорнелиус. Он стоял, небрежно опираясь плечом о колонну искрестив рукина груди. Заметив меня, он лениво улыбнулся, чуть склонил голову в приветствии.

Я мгновеннопоняла, о чём будет разговор…

Я слабо улыбнулась в ответ.Присутствие принца действовало странно успокаивающе, словно рядом был кто-то,кто по умолчанию не позволит этому миру раздавить меня окончательно.

Кабинет короля встретил наспривычной строгостью: тёмное дерево, тяжёлые гобелены, стол, заваленныйбумагами. Король Ланкастер выглядел собранным и отстранённым. Всё, что он собирался сказать, ужедавно решено и теперь лишь ожидает правильной формулировки.

— Садитесь, — произнёс он, не тратявремени на любезности.

Мы подчинились. Я выпрямилась в кресле, сложив руки на коленях. Корнелиус же уселся чуть развалясь, закинув ногу на ногу, будтонарочно подчёркивая контраст между нашим положением и его отношением кпроисходящему. А знает ли он о происходящем? Он ведь был не глуп, могдогадаться…

Король некоторое время молчал,перебирая бумаги, словно давая нам возможность собраться с мыслями. Затемподнял взгляд.

— Я не стану ходить вокруг да около,— сказал он ровно. — Ситуация требует прямоты.

Я кивнула. Горло сжалось, но я непозволила себе ни одного лишнего движения.

— Речь идёт о Кайрэне, — продолжилон. — Их требования становятся всё более… настойчивыми. Они настаивают наукреплении союза через объединение домов. Металлы, которые они поставляют,критически важны. И они это знают.

— Манипулируют, — лениво вставил Корнелиус.— Мы это уже обсуждали. И что?

Король бросил на сына короткийпредупреждающий взгляд, но не стал его одёргивать.

— Именно. Отказ в их условиях будетвоспринят как оскорбление. А открытая конфронтация сейчас — слишком рискованныйшаг.

Я почувствовала, как сжалось всё тело. Каждое его слово подтверждало то, что я уже слышала, нотеперь это звучало не из-за двери, а прямо в лицо.

— Поэтому, — король сделал короткуюпаузу, — нам необходимо иное решение. Такое, которое позволит отказать Кайрэну,не выглядя слабыми или неблагодарными.

Корнелиус усмехнулся и слегканаклонился вперёд.

— Мы что, не можем отнятьтерритории?

— Нет, — отрезал король. — Это непримет наш народ. И не примет знать. Поэтому…

Я затаила дыхание.

— Вы поженитесь, — произнёс корольспокойно, глядя прямо на нас. — Ты, Корнелиус, и ты, Виолетта.

Комната словно опустела от звуков. Япочувствовала, как сердце пропустило удар, как по спине прошёл холод, но преждечем я успела сказать хоть слово, Корнелиус легко, искренне и весело рассмеялся.

— Вот это поворот, — протянул он. —Ты просто хочешь, чтобы я перестал таскать в покои всех подряд?

Я невольно посмотрела на него,ошарашенная, и он тут же подмигнул мне.

Король вздохнул, явно не разделяяего юмора.

— Это не шутка, Корнелиус.

— Я знаю. И план понимаю. — ответилтот неожиданно серьёзно, но всё ещё с тенью улыбки. — Пытаюсь сделать момент менее… гнетущим.

Я наконец обрела голос.

— Ваше Величество… — начала яосторожно. — Разве нет другого выхода?

Король не ответил. Лишьмногозначительно посмотрел на меня. И я поняла, что даже нет смысла предлагатьсвои додумки, что приходили мне в голову после подслушанного разговора.

Я взглянула на Корнелиуса, поджавгубы. Он склонил голову набок, изучая меня.

— Думаю, вам нужно это обсудить. —сказал король спокойно, буднично, словно не происходило ничего особенного.

Корнелиус поднялся первым, я — вслед за ним. Лишь когда за намизакрылась дверь кабинета, он повернулся ко мне.

— Скажи честно, Ви, — тихо сказалон. — Ты сейчас думаешь, что это конец света?

— А у меня на лице написано? —язвительно спросила я. Деваться некуда… — Ты знал?

— Да, — без колебаний ответил он. —И, судя по твоему удивительному спокойствию, ты тоже.

— Да… — я с глубоким вздохомдвинулась подальше от кабинета короля,невольно коснувшись рукой кулона на шее. Мне казалось, он стал холоднее…

Корнелиус последовал за мной.

— Если смотреть с практическойстороны, это лучший вариант, — продолжил он уже мягче. — Мы неплохо ладим. Идавай честно: после всех твоих отказов тебя могли выдать за какого-нибудьстарого лорда с подагрой и отвратительным характером.

Я невольно фыркнула, и самаудивилась этому. Напряжение чуть ослабло, словно стало больше воздуха.

— Кроме того, — продолжил Корнелиусуже тише, — это союз. Формальный. Мы оба знаем правила двора. И думаю, что несобираемся делать жизнь друг друга адом.

— Да, ты прав. — я улыбнулась.

Мы вышли в сад. Воздух здесь былпрохладнее, пах листвой и цветами. После тяжёлых стендворца он казался почти спасением. Мы остановились у аллеи, где насникто не мог услышать.

— Нам нужно обсудить правила, —произнёс Корнелиус, скрестив руки. — Первое, от меня: никакого контроля. Ни ты,ни я не лезем в личную жизнь друг друга.

От подхода Корнелиуса я расслабилась, не могла прекратить улыбаться. Начало казаться, что этавозможность стала спасательным кругом.

— Согласна, — кивнула я. — Второе:на людях мы единое целое. Без намёков на разлад. — я не хотела быть тенью.

— Разумеется. Народу нужна красиваяистория, — усмехнулся он. — Третье: честность между нами. Если что-то выходитиз-под контроля — мы говорим об этом сразу.

— Что ты имеешь в виду?

— Среди женщин в нашем кругу сплетнираспространяются быстрее. А информация — вещь нужная.

Я задумалась на мгновение идобавила:

— Тогда ещё одно. Мы союзники. Немарионетки друг для друга.

Корнелиус внимательно посмотрел на меня, апотом протянул руку.

— Тогда договор.

Я пожала её, чувствуя странноеспокойствие. Это не было счастьем. Но от былой безысходности ничего неосталось.

Вечером, после ужина, я устроилась вгостиной рядом с матушкой, взяв с собой блокнот и карандаш. Мы почти неразговаривали, каждая была погружена в свои мысли, но это молчание не тяготило.Я поймала себя на том, что впервые за долгое время мне действительно хочетсярисовать. Линии ложились на бумагу сами собой, складываясь в знакомый силуэт. Яне стремилась к точности, не выверяла пропорции, но образ выходил слишкомузнаваемым, чтобы притворяться, будто это случайность.

Я скучала. Неотчаянно, а глубоко и тихо — так, как скучают по тому, кто стал частью внутреннегомира. Где он сейчас? Жив ли, цел ли? Прошло больше года с нашей последнейвстречи, и это время изменило меня сильнее, чем все предыдущие годы при дворе.Я больше не цеплялась за воспоминания как за спасение, но и не отказывалась отних. Они были как опора, как напоминание,что я способна чувствовать иначе.

Он обещал меня навестить. И, бытьможет, вот-вот появится, и эта встреча снова сдвинет что-то.

— Ты всё молчишь… — произнесламатушка, и её голоснастойчиво вырвал меня из мыслей. — Как вы с Корнелиусом восприняли новость?

— Спокойно, — ответила я не сразу. —По крайней мере внешне. Мы оба знали, что рано или поздно всё к этому придёт.

— Это хорошо, — сказала она. —Паника сейчас была бы худшим из возможных вариантов. Речь идёт не просто осоюзе или красивой истории для народа. Ты станешь будущей королевой.

Я знала это и раньше, но,произнесённые вслух, эти слова будто прибавили вес реальности, от которогоневозможно было отмахнуться.

— И именно поэтому, — продолжиламатушка уже строже, — тебе нельзя относиться к этому как к удобнойформальности. Фиктивность хороша на бумаге, но не в жизни при дворе. Людичувствуют фальшь быстрее, чем ты думаешь. Если ты позволишь всему идти насамотёк, это рано или поздно сыграет против тебя.

Я подняла на неё взгляд.

— Корнелиус не станет мне врагом, —сказала я спокойно. — Мы договоримся.

— Договоры рушатся, — возразила онамягко, но уверенно. — Тебе нужно сблизиться с ним. По-настоящему. Не как ссоюзником, а как с мужчиной, с которым ты будешь делить жизнь, власть и решения. Он привык брать, Виолетта.Привык, что мир вращается вокруг него. Если ты не займёшь в этом союзе своёместо, он сделает это за тебя.

— Я не собираюсь позволять ему вестименя за собой, — ответила я после короткой паузы. — И не собираюсь играть роль,в которой мне будет тесно.

Матушка вздохнула и на мгновениеприкрыла глаза.

— Я не прошу тебя ломать себя, —сказала она тише. — Я прошу тебя быть умной. Использовать то, что у тебя есть.Корнелиус может стать твоей опорой… или твоей самой большой проблемой.

Я выпрямилась, убирая блокнот всторону.

— Я разберусь сама, — произнесла яровно. — Я уже не ребёнок, матушка. И если этот брак неизбежен, я сделаю всё,чтобы он не лишил меня ни голоса, ни воли.

Она долго смотрела на меня, словнозаново оценивая, и наконец кивнула.

— Надеюсь, ты поймешь, во что Гидеон тебя ввязал…

— Пойму, — ответила я.

Через неделю Король объявил опомолвке и скором браке своего сына и своей падчерицы.

Но это значило и то, что скоро разразится война,что куда страшнее.

Глава 23. Ноа

Город Эрнос встретил меня шумом.После недель, проведённых среди ветра, хвои и глухого эха собственных шагов покамням, это ощущалось как пощёчина. Голоса накатывали волнами, смех звучалрезко и грубо, где-то спорили, где-то ругались. Приграничная территория,выжженная солнцем и ветрами. Каменные дома здесь строили низкими и приземистыми,будто врастая в землю, улицы были узкими, неровными, с выбоинами и следамистарых ремонтов. Такие города всегда жили громче других, словно шум был ихспособом убедиться, что они ещё живы. Над крышами висела пыль, а в переулкахпахло потом, лошадьми и металлом.

Я вошёл в таверну, придерживая бок,и замер на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку. Свет в зале был желтоватым, неровным, будто его нарочно делалимягче, чтобы скрыть усталые лица. Люди сидели плотно, плечом к плечу, задлинными столами, и никто не обратил на меня внимания. Ещё один израненныйпутник — таких здесь видели часто.

Тело отзывалось болью на каждоедвижение. Сломанные рёбра тянули при каждом вдохе, будто внутри кто-то медленнопроворачивал нож. Рука была туго перемотана, ткань уже пропиталась кровью изасохла, но пульсация под бинтами не стихала, отдаваясь в плечо. Ссадины жглипод одеждой, особенно там, где ткань тёрлась о кожу.

Я выглядел паршиво и чувствовал себяне лучше. Последняя битва всё ещё стояла перед глазами, словно въелась подвеки. Это были не мелкие твари и не одиночные демоны, к которым я давно привык.Стая. Изуродованные, сросшиеся между собой существа, будто кто-то нарочно свёлв одно целое несколько искажённых форм. Я сжёг слишком много сил, удерживаяогонь и металл одновременно, и когда один из них всё-таки прорвался, ударпришёлся почти в упор. Не смертельный, но не без последствий. Рёбра треснули отудара, руку распороло когтями, а дальше были только рефлекс, ярость и желаниевыжить любой ценой.

Впервые за долгое время вокруг былинастоящие, живые, со своими заботами и историями люди. И это ощущалось странно.Неправильно. Как будто я снова оказался не на своём месте.

Я сел за дальний стол, заказал еду иводу и старался не привлекать к себе внимания. В таком состоянии лучше бытьтенью. Пока ждал, прислушивался, сам того не желая. Разговоры в таверне шлислоями, накладывались друг на друга, но один голос вдруг вырвался вперёд,громкий, пропитанный хмелем и раздражением.

— Нет, ты только вдумайся, — говорилплотный мужчина с седой щетиной, стукнув кружкой по столу. — Принц. Ипринцесса. И объявляют брак!

— Да брось, — отмахнулся другой, повиду торговец, — при дворе всегда всё странно.

— Странно — это одно, — вмешалсятретий, поношенная куртка выдавала в нём бывшего гвардейца. — А это... Брат ссестрой!

Слова ударили сильнее, чем любойкоготь.

Я замер, сжав край стола так, чтопобелели пальцы руки.

— Формально, — продолжил тот жеголос, — крови общей нет. Но попробуй объясни это народу. Сегодня уже полгородашепчется.

— А мне вот интересно, — хмыкнулпервый, — что за спешка такая. Девчонка ещё толком жить не начала, а её уже подвенец.

— Дак говорят любовь у них.

Я перестал слышать остальное. Шумтаверны будто отдалился, стал глухим и потерял важность. В груди что-то резкои болезненно сжалось, и на мгновение я даже подумал, чтоэто снова сломанные рёбра дают о себе знать. Но нет. Это было другое.

В голове вспыхивали обрывки образов,чересчур яркие и чересчурживые, чтобы их игнорировать. Смех.Тепло её рук. То, как она смотрела. Я медленно выдохнул, ощущая, как внутриподнимается что-то опасное, тяжёлое, не похожее на привычное ничто.

Мне принесли еду. Я машинально поблагодарил коротким кивком и только тогда понял, что руки дрожат. Не отусталости. От злости? От страха? От чего-то ещё, куда более неприятного.

Я уставился в тарелку, не видя её.Значит, вот так. Всё это время, пока я блуждал по лесам, ломал кости ивытаскивал души из тварей, мир не ждал. Он шёл дальше. Виолетта шла дальше.

Я не притронулся к еде, а поднялся сместа и, подобрав тарелку, просто подсел к мужчинам, вклинившись на скамьюмежду ними.

— А в политике всплесков нет? —спросил я.

Мужчины сначала растерялись от моейнаглости. Но алкоголь в крови их быстро расслабил. Беседа с незнакомцем, темболее с молодым парнем, не была чем-то страшным.

— На фиктивность намекаешь? Да какойтам. Тихо всё, полный штиль, — хмыкнул тот, что сидел слева, широкоплечий, споседевшей бородой и покрасневшим от выпивки лицом. — Объявили — и всё. Какбудто, так и надо было.

— Ага, — подхватил второй, помоложе,но уже с потяжелевшим взглядом человека, который слишком много видел. — Выросливместе, говорят. С детства рядом. Красивая история, если не копать.

Я молчал, слушая, чувствуя, какслова ложатся тяжёлым грузом, поверх уже существующей боли.

— Да и выглядит она довольной, —добавил бородач, отпив из кружки. — Видел её издали, когда объявляли. Улыбка доушей.

— Вы были в столице? — спросил я,оглядев мужчину.

Лжет или нет было легко понять подрожанию души.

— Ага. Шума было… — он не лгал.

— Умная девка, — сказал второй. —Понимает, что к чему. Станет королевой и получит власть и влияние. Не каждая так может. Да ипринц… — он усмехнулся. — не дурак. С таким рядом не пропадёшь.

Я кивнул.Это звучало как что-то правильное, логично и удачное…

— Да и пускай. Правители счастливы —народ счастлив. — мужчина поднял свой бокал, а после жадно начал пить.

— Значит счастлива… — тихо произнеся и оглянулся на официантку, проходившую мимо. Не раздумывая, преградил ейпуть.

— Выпить, — сказал я глухо. —Что-нибудь крепкое. И побольше.

Она бросила на меня быстрыйоценивающий взгляд, но ничего не сказала, лишь молча записала и ушла. Мужчинырядом уже потеряли ко мне интерес, разговор снова поплыл куда-то в сторонуслужбы, дорог и старых историй.

«Значит, счастлива».

Слова снова всплыли в голове, будтоя нарочно прокручивал их, проверяя на вкус. Счастлива. Улыбка до ушей.Спокойная. Уверенная. Такая, какой она становилась, когда принимала решение ибольше не сомневалась.

Официантка вернулась, поставилапередо мной две кружки, запах алкоголя резкоударилв нос. Яне стал тянуть, а взял первую и сделал большой глоток, не давая себе ни секундына раздумья. Горло обожгло и сжало,но боль была знакомой, простой. Не такая, как та, что сидела внутри и не имелаформы.

— За здоровье, — буркнул кто-торядом, поднимая кружку.

Я машинально приподнял свою в ответ,но не стал смотреть на них. Алкоголь начал разливаться по телу, притупляя краяощущений, сглаживая острые углы мыслей. Обычно этого хватало. Обычно.

Но не сегодня.

Я допил первую кружку почти сразу ивзялся за вторую. Мир вокруг стал глуше, а лица менее чёткими. Хорошо. Нужнобыло именно это. Хоть что-то, что заглушит внутренний шум.

«Я хотел быть рядом».

Эта мысль вынырнула внезапно, безразрешения. Простая, почти детская. Хотел. Не «мог бы», не «следовало», аименно хотел. Видеть её утром. Слышать, как она смеется над чем-то пустяковым.Замечать, как она хмурится, когда думает. Быть тем, к кому она тянется простопотому, что так легче дышать.

Я сжал пальцы вокруг кружки таксильно, что костяшки побелели.

«Хотел и не имел права».

Потому что всё, что было между нами,случилось не в мире, где есть место таким, как я. Это был неправильный и украденный кусок времени.Я позволил себезабыть, кем являюсь.

И лето всегда заканчивается.

А она… она не осталась на обочинежизни, цепляясь за воспоминания. Она пошла дальше. Взяла то, что ейпредназначено, и сделала это, судя по всему, достойно.

Я усмехнулся и сделал ещё один глоток.

«Конечно, она справилась. Онасильная».

Где-то глубоко внутри теплилосьоблегчение.

Я думал заглянуть в столицу. Этамысль жила во мне последние дни почти незаметно. Посмотреть.Издалека. Убедиться, что она в порядке. Может быть, даже не показываться.Просто увидеть и уйти.

Теперь эта идея казалась опаснойглупостью.

Зачем?

Чтобы напомнить о себе? Чтобывсколыхнуть то, что она, возможно, уже аккуратно сложила и убрала подальше?Чтобы внести трещину в жизнь, которая, наконец, обрела устойчивость?

Я закрыл глаза и медленно выдохнул.

Нет.

Если я действительно хочу для неё добра,то должен держаться подальше. Даже если это больно. Даже если меня продолжиттак штормить.

Я сделал ещё глоток, но алкогольбольше не помогал. Он лишь размазывал мысли, делал их вязкими, но не убирал. Всё равно было неспокойно.Нутро будто металось, не находя выхода, не желая принимать ни один из вариантовполностью. Мне до сих пор было трудно контролировать себя в такие моменты.

— Успокойся, — пробормотал я себепод нос, не заботясь о том, слышит ли кто-то. — Всё правильно. Так и должнобыть.

Я пытался зацепиться за логику, захолодные рассуждения, за ту часть себя, которая всегда принимала решения безлишних эмоций. Она говорила: «Ты сделал, что должен. Ты ушёл. Ты не разрушил.Ты дал ей шанс». И это было правдой.

Но была и другая часть. Та, что неподдавалась расчётам. Её не удавалось заткнуть ни алкоголем, ни рассуждениями,ни привычной отстраненностью. Она билась внутри, как запертый зверь, и от этогостановилось только хуже.

Я допил кружку и поставил её на столрезче, чем хотел.

«Позже», — подумал я. — «Может быть,позже».

Не сейчас. Не тогда, когда всётолько выстроилось. Если я и появлюсь снова в её жизни, то не как ошибкапрошлого, не как тень лета, а как кто-то, кто не разрушит её мир одним своимприсутствием. Или не появлюсь вовсе.

Эта мысль была одновременноутешением и приговором.

Я поднялся, пошатнувшись, бросил настол монеты, даже не проверяя, хватит ли, и направился к выходу. Где-то на самом дне уже начиналовыстраиваться знакомое, холодное равновесие.

Если она счастлива — значит, ясделал всё правильно.

Даже если самому от этогоневыносимо.

Глава 24. Виолетта

Я никогда не буду счастливой.

С этой мыслью я разглядывала своёотражение в зеркале, пока вокруг меня, словно по отработанному ритуалу, кружилаприслуга, поправляя ткань, закалывая волосы, проверяя каждую складку и каждуюдеталь. В зеркале была не я. Точнее, не та, к которой я привыкла. Белоснежноеплатье с тонкой вышивкой, жемчуг на шее, аккуратно уложенные волосы, в которыевплетали живые цветы, и взгляд… спокойный и собранный. Такой, каким он обязан быть сегодня.

Двор с самого утра гудел как улей. Слуги сновали по коридорам,отовсюду доносились приглушённые голоса. Ароматы лилий и благовоний смешивалисьс запахом свежей выпечки, предназначенной для пира. Где-то внизу настраивалиинструменты и расставляли столы. Весьэтот шум жизни словно существовалотдельно от меня.

— Ваше Высочество, — мягко окликнула одна из служанок, расправляя рукав моего платья, — если вы немного приподнимете плечо…

Я подчинилась, взглянув на неё, а потом снова уставилась в собственные глаза. Где-то глубоко в душе воцариласьтишина: ни паники, ни истерики, ни слёз. Наверное, именно этого от меня иждали. Сдержанности. Достоинства. Покорности.

В дверь постучали.

— Войдите, — отозвалась я.

И в комнату впорхнули придворныедамы. Марселла, как всегда, безупречная, содобрительным взглядом, Элеонор, чуть взволнованная, будто это её собственная свадьба, иИветта, чьё любопытство невозможно было скрыть даже в такой день. Они замерли у порога, и на мгновение в спальне воцарилосьбезмолвие.

— Виолетта… — протянула Марселла, подходя ближе. — Ты выглядишьвеликолепно. По-настоящему по-королевски.

— Настоящая невеста, — добавила Элеонор с робкойулыбкой. — Все будут в восторге.

Я кивнула, принимая комплименты без тени протеста, но ибез искреннего отклика. Иветта подошла ближе, склонилась ко мне и шепнула, почтизаговорщически:

— Ты такая спокойная. Я бы на твоём месте уже не могла дышать от волнения.

Я посмотрела на неё в отражении иедва заметно улыбнулась.

— Я просто устала волноваться заранее.

Этобыла почти правда.

Придворные дамы ещё покрутились вокруг, обмениваясь новостями оприбывших гостях и убранстве залов, а затем, словно осознав свою ненужность,одна за другой исчезли, оставив после себя лишь густой шлейф дорогих духов.

Сразу послеэтого в комнату вошла матушка

Она остановилась у двери и какое-то время молчаизучала меня. В её глазах читалось всё: гордость, напряжение, затаённаяпечаль и нечто более тёмное, чего я не желала касаться. Розмари приблизилась,положила ладони мне на плечи и слегка сжала их, словно убеждаясь в моейреальности.

— Ты прекрасна, — произнесла она вполголоса.

— Я знаю, — ответила я так же тихо.

Она поправила выбившуюся прядь у моего виска, затем еёвзор скользнул ниже, к кулону на шее. Я заметила, как на миг она оцепенела, нопромолчала. И я была бесконечно благодарна ей за это молчание. Казалось, чтолишь этот холодный камень способенпридать мне сил пережить этот день.

— Пора. Гости уже собираются.

Слуги отступили, позволяя мне подняться. Платье оказалось тяжелее, чем я ожидала, и яна мгновение пошатнулась, но тут же обреларавновесие. Я — будущая королева, к роли которой мнеещё предстоит приготовиться. Всегда играть свою партию, не распыляться на эмоции, делатьвсё, чтобы власть оставалась в руках.

Пожалуй, к этому мне стоитстремиться: заручиться поддержкойсторонников, чтобы удержаться на плаву, помогать Корнелиусу и не пропускатьинтриги, способные стоить жизни…

Я ещё раз взглянула на жемчуг, на белизну ткани исобственное бесстрастное лицо. В голове вновь прозвучала та самая мысль, но ужебез боли, как сухая констатация факта: я никогда не буду счастливой.

Сад встретил меня ослепительным светом.

Он был залит солнцем, таким ясным ичистым, будто само небо решило благословить происходящее. Белые дорожки,устланные лепестками, тянулись к арке, увитой живыми цветами и тонкими лентами,что едва заметно колыхались от ветра.Музыка зазвучала мягко и торжественно, и все разговоры стихли, словно мир задержал дыхание.

Я вышла.

Шаг за шагом, чувствуя, как подолплатья скользит по камню, как десятки одобрительных, любопытных иоценивающих взглядовкасаются кожи. Я шла рядом с матушкой, держаспину прямо, голову —высоко. Только внутри всё сжималось, будтокаждый дюйм приближал меня не к началу, а к окончательному приговору, вынесенномуза меня. Впереди,в светлом парадном костюме, безупречный иуверенный,стоял Корнелиус. Онвыглядел так, словно это была очереднаясцена, где он безукоризненно знал свою роль.

Когда я подошла ближе, он наклонилсяко мне и тихо прошептал:

— Дыши. Всё идёт как надо.

Я кивнула и тем самым позволилацеремониймейстеру начать.

Слова звучали безупречно. Слишком складно. О долге, о союзе, о будущем, осиле дома и благополучии королевства. О том, как этот брак станет символомединства и стабильности. Я слушала, но смыслскользил мимо, не задерживаясь. Мысли уносились туда, где было лето, свобода,смех без свидетелей и ощущение, что мир может быть иным.

Когда настало время клятв, япочувствовала, как дрогнули пальцы.

Корнелиус заговорил первым. Его голос был ровным и уверенным, он произносил слова так,словно действительно верил в них. Или, по крайней мере, умел заставить поверитьдругих. Он обещал поддержку и уважение, и люди вокруг внималиему с одобрением, а некоторые даже с умилением.

А потом настала моя очередь.

Я открыла рот и вдруг не смогла вымолвить ни звука. Горло сжалось, дыхание сбилось, а в глазах защипало. Слёзы подступили стремительно, и я ощутила, как они катятся по щекам, оставляя горячие следы. Где-то втолпе ахнули, кто-то прошептал что-то вроде «как трогательно». Я почти видела, как на глазахрождается легенда: невеста плачет от избытка чувств и важности момента.

Но я знала правду.

Я плакала потому, что сердце кричало: «Так быть недолжно!».Потому что казалось, будто я стою на краюобрыва, не имея возможности сделать шаг в сторону. Потому что где-то глубоко жилаглупая, отчаянная надежда, что сейчас, именно сейчас, случится что-тоневозможное. Что в сад ворвётся кто-тозапыхавшийся, нарушит чинный порядок, сорвёт церемонию и скажет те самые слова.Ноа… или хотя бы кто-то, кто напомнит, что у меня когда-то был выбор.

Ничего не произошло.

Музыка продолжала играть, солнцесветило всё так же ярко, Корнелиус стоял рядом, сжимая мою руку чуть крепче. И я всё-таки произнесла слова клятвы. Тихо, но чётко. Доконца.

Когда церемония завершилась, садвзорвался аплодисментами. Нас поздравляли, улыбались, бросали цветы, и я снованадела на себя нужную маску. Мы миновали ликующую толпу и вскорепереместились в главный зал, где уже всё подготовили для празднества.

Там царилишум и свет. Длинные столы ломились от угощений, бокалы звенели, музыкастала живее. Гости оживлённо переговаривались,обсуждая церемонию, будущее, политику и грядущиеперемены. Корольвосседал во главе стола, довольный и собранный, а матушка рядом с ним сохранялабезупречное спокойствие. Корнелиус время от временинаклонялся ко мне, говорил что-то шутливое, будто стараясь разрядить атмосферу,и я отвечала ему улыбкой, почти искренней.

Со стороны всё выглядело идеально.

Праздник тянулся бесконечно.

Музыка сменилась уже несколько раз. Гости, разогретыевином и беседами, смеялись громче, их движения становились развязнее. Мнечудилось, что воздух в зале густеет с каждой минутой. Я же чувствовала усталость — не физическую, а внутреннюю,давящую.

Корнелиус склонился к моему уху, его голос прозвучалприглушённо:

— Хочешь исчезнуть?

Я повернула к нему голову, не сразу осознав смысл слов.

— Что?

— Сбежать, — он чуть приподнялбровь. — Сейчас. Пока они заняты собой. Всё равно по традициям мы должныночевать вместе, так что никто не удивится, если мы уйдём первыми.

Я оглядела зал. Король увлёкся спором с советниками, матушку окружилидамы, гости полностью погрузились в веселье.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно, — он усмехнулся. — Я утомился. А ты… — он посмотрел на меня внимательнее, — выглядишьтак, будто ещё немного и просто уснешь прямо здесь.

Я колебалась всего секунду.

— Да, — выдохнула я. — Пойдём.

Мы поднялись почти незаметно.Корнелиус уверенно повёл меня через боковой проход, известный лишьтем, кто вырос во дворце. Гул зала быстро остался позади, сменившись безмолвием коридоров, мягким эхом шагов иприглушённым светом ламп.

В его покоях было тепло и спокойно. Дверь закрылась, и тишина стала почти осязаемой. Явыдохнула и словнотолько сейчас позволила себе расслабиться.

— Я сейчас… — я потянулась кшнуровке на корсете. — Это невозможно носить так долго.

Корнелиус кивнул. Он прислонился к столу, наблюдая замной без привычной насмешки.

— Хочешь, помогу?

— Да, — ответила я, не задумываясь.

Он подошёл ближе, встал за моейспиной. Его пальцы коснулись шнуровки, и я почувствовала, как корсет начинаетослабевать, позволяя наконец сделать глубокий вдох. Я закрыла глаза,наслаждаясь этим облегчением.

— Вот так, — пробормотал он. —Скажи, если будет неудобно.

— Пока всё… — я замялась, —нормально.

Но его руки задержались дольше, чем требовалось. Они уже не просто работали со шнуровкой. Ладони легли наталию, скользнули ниже положенного. Прикосновение не было грубым, но внём появилась уверенность.

Янапряглась.

— Корнелиус, — произнесла яспокойно, но чётко.

Онне убрал рук, лишь на миг затаил дыхание.

Я повернулась к нему лицом, всё ещёпридерживая платье.

— Мы договаривались, — напомнила я.— Это союз. Не больше.

Он смотрел на меня несколько секунд,словно взвешивая что-то.

— Мы теперь супруги, — сказал оннаконец. — И рано или поздно это перестанет быть просто договорённостью.

Онзаговорил тише, и в его голосе прорезались властные нотки:

—Я стану королём. И у меня должен быть наследник. Законный.

Меня словно окатили холодной водой.

— Корнелиус… Ты… Ты не можешь сомной так обращаться.

Он поднял руку и осторожно коснулсямоей щеки, будто проверяя границу.

— Я не собираюсь брать тебя силой, —сказал он негромко. — Мне это не нужно.

Я невольно выдохнула, чувствуя, какнапряжение слегка отпускает. Попыталась выпутаться из его объятий, но он не отпустил.

— Я хочу, чтобы ты полюбила меня.Так же, как я полюбил тебя.

Эти слова застали меня врасплох.

— Ты? Полюбил меня? — я произнеслаэто шёпотом, всё ещё не до конца веря услышанному. Он ухаживал за мной, былвнимателен, слухи о его похождениях стихли… но всё равно это признаниеоказалось неожиданным.

Корнелиус заметно поник и поджалгубы. Казалось, он и представить не мог, что я могла воспринимать его вниманиекак нечто несерьёзное.

— Прости… — поспешно сказала я исделала шаг ближе. Мысли путались. Он любит меня? Теперь он мой муж… Моё будущее.Мой дом. — Я просто… сегодня слишком много всего сразу. Я перенервничала.

— Так давай расслабимся, — он усмехнулся ипотянул меня к постели.

Я поддалась, наблюдая за ним и пытаясь увидеть егоиным. Не другом детства или союзником, а мужчиной. Онзаботился обо мне, проявлял терпение. Если быть честной с собой — он вовсе небыл плохим человеком. А хранить дистанцию вечно означало рано или поздно прийтик разладу и нестабильности, о чём матушка предупреждала не раз.

Корнелиус уложил меня на постель, ия судорожно вздохнула,чувствуя, как смешиваютсятревога и попытка принять происходящее.

— Хорошо… — тихо сказала я, глядя ему в глаза. — Яобязательно полюблю тебя.

Глава 25 Ноа

Я уже слишкомдолго скитаюсь. Накопил в себе столько силы, что, казалось, тело может не выдержать. У всего есть предел. Самое времяразведать обстановку и решить, что делать дальше.

Столица встретила меня хаосом.

Эрилион гудел: улицы были забитылюдьми, на площадях спорили, кричали, читали вслух свежие указы. В воздухевитала не паническая, но вязкая, липкая и въедающаяся под кожу тревога. Войнас Кайрэном перестала быть слухом. Её объявили открыто.

Причина виделась очевидной и болезненно знакомой. Кайрэн годами давил,манипулировал, выдвигал условия, за которыми скрывалось одно — подчинение.Глубокий союз, в котором Элларии отводилась вторичная роль, зависимоеположение, красивое слово вместо цепи. Когда корона отказалась, Кайрэн ответил предсказуемо: перекрыл торговые пути.

Металлы перестали поступать. А без них королевство начиналозадыхаться.

Рельсы, поезда, трамваи,электрические линии, суда — вся эта выстраданная цивилизация держалась наресурсах, которых в самой земле Элларии почти не было. Я видел, как этоотражается на городах: за полгода появились простаивающие мастерские, ржавеющиемеханизмы, напряжённые лица инженеров, понимающих, что время работает против них.

Ночевал я в дешёвой гостинице на окраине. Не потому, что не мог позволить себе лучше, а из желания избежать лишних вопросов. Скрипучая кровать,тонкое одеяло, запах пыли и чужих снов. Я почти не спал. Сила внутри не даваларасслабиться, будто требовала движения, действия.

На рассвете я вышел.

Дворец… Он встретил меня тишиной,натянутой как струна. Гвардия стояла на постах плотнее обычного, патрули былиусилены, но это не имело значения. Я не ломился вперёд. Я просто шагнул вперёд и позволил миру забыть о моём существовании.

Я шёл мимо гвардейцев, и их взглядыпроходили сквозь меня, цепляясь за ничто. Мояволяне была грубой. Я не прятался, нестановился тенью. Я просто… не был важен для их восприятия. Потоки энергиимягко огибали меня, внушая одно простое ощущение: здесь никого нет.

Во внутреннем дворе я миновал придворных. Шелест платьев, приглушённые голоса, запахидухов и холодного камня. Я слышал обрывки разговоров о фронтах, о поставках, окороле, который всё чаще закрывался в советах.

Имя ударило неожиданно.

Виолетта.

Я остановился на веранде второгоэтажа и выглянул в сад, прислушиваясь к женским голосам где-то в стороне. В беседке за чаепитиемсидели придворные дамы. Они болтали, смеялись, обменивались пустяками. Для нихчто война, что мир — жизнь почти не менялась, всё оставалось на своих местах.

А потом взгляд зацепился за нее.

Она сидела чуть в стороне отостальных —с идеальной осанкой, собранная, строгая, будто отделённая от общего шуманевидимой границей. Она участвовала в разговоре, кивала, что-то отвечала, ноэмоции на лице были выверены. Здесь она была хозяйкой.

— Уро, давай поздороваемся… — тихопроизнёс я.

Змейка выскользнула из моего рукаваи, коснувшись земли, тут же рассыпалась дымкой, скользя по каменным плитамсада. Я остался ждать.

Как же она была красива. Нежноеплатье, расшитое бисером и лентами, мягко подчёркивало фигуру, волосы былисобраны в сложную, изящную причёску, открывая шею.

Виолетта вздрогнула и опустилавзгляд, почувствовавчужое присутствие.Начала поправлять подол платья. Внешне она оставалась спокойной,собранной — ни одного лишнего жеста. Но я знал: Уро до неё добрался.

— Ваше Высочество, всё в порядке? —спросила одна из дам, помогая служанке поставить на стол новый поднос с горячимчайником.

— Да, всё в порядке. Показалось, —ответила Виолетта и выпрямилась. Она даже не оглянулась по сторонам,продолжая беседу.

Что? Почему? Она не поняла?

Или… не желала видеть?

— Ну же, выходи, лапушонок… —пробормотал я и едва заметно махнул рукой, дотягиваясь энергией до стола.

Через секунду одна из дампоперхнулась, отставив чашку.

— Он ледяной! — возмущённовоскликнула она.

Виолетта наконец огляделась. Язаметил, как напряглись её плечи. Я шагнул чуть ближе к свету, выходя из тени,и наши взгляды сразу пересеклись. Вгрудиразлилось тепло. Я замер, как и она,и улыбнулся.

— Виолетта, что-то не так?

— Вы так побледнели…

— Это из-за чая?

— Что-то мне нехорошо, — тихосказала она, поднимаясь из-за стола. — Я пойду прилягу. А вы продолжайте.

Я усмехнулсясвоим мыслям.Интересно, как она живёт, чем дышит теперь… Я вернулся в холл и направилсявниз. Коридор показался слишком длинным. Я свернул за поворот к лестнице исразу столкнулся с ней.

Виолетта тяжело дышала, будтоспешила. Она крепко сжимала подол платья вруках. И всё же она осталась прежней… Хрупкой, нежной, с огоньком вглазах, который я узнал бы где угодно.

— Привет, — выдавил я после повисшейтишины и поймал себя на том, что любуюсь ею.

— Что ты здесь делаешь? — спросилаона с напором, но почти шёпотом. С тем напором, которого я раньше от неё неслышал. Она злилась.

— Видимо, пришёл навестить, —ответил я, хотя знал, что это не было моей первоначальной целью. Сейчас яподдался нутру. — Ты не изменилась.

Она окинула меня оценивающимвзглядом. Я даже не предполагал, как сейчас выгляжу в её глазах. Конечно, я возмужал, тело стало крепче, но в целомвнешний вид меня не заботил. Я носил лёгкий плащ, скрывавший оружие и амулеты.Волосы остригал, лишь когда они начинали лезть в глаза. Для многих я казалсячудаком. Помню, как один ребёнок на рынке расспрашивал, не пират ли я.

— Зато ты — очень даже. — выдохнула она иосмотрелась вокруг. Внимательная, сообразила. Я знал, что поблизости нет ни души, поэтому и болтал сейчас. — Я ведь ждала тебя.

Слова ударили, как обух по голове.

— И я здесь.

— Спустя два года, — она покачалаголовой, и в её взгляде мелькнуло разочарование.

Она ждала. Почему? Она ведь…счастлива? Выглядела сильной, живой, нетронутой тревогами.

— Пойдём, — сухо бросила она. — Нас могут увидеть. Если, конечно, тебя уже незаметили и не подняли тревогу.

— Вряд ли, — ответил я и последовал за ней.

Не так я представлял эту встречу…

— Так как твоя жизнь?

— Не жалуюсь.

— Ты… Холодна.

Я понял: для неё я — напоминание об иномвремени. О чём-то, что больше не имеетместа здесь. Я знал, что так может быть. Знал и всё равно привлек внимание.

Вскоре Виолетта остановилась у однойиз дверей и приоткрыла её, пропуская меня внутрь. Её покои. Пространство былосветлым: высокие окна, тяжёлые шторы, изящная мебель и густой аромат цветов ибумаги. Всё говорило о порядке, вкусе и власти.

Я обернулся и не успел произнести ни слова.

Виолеттапоймала моё лицо в ладони и накрыла мои губы своими. Я растерялся, несразусообразив,что происходит. Слишком резко, слишком близко, слишком живо... Я отвык оттакого. От чужого тепла, от того, что к тебе прикасаются не с целью ранить, апотому что хотят. Но в следующеемгновение её близость заставила всёвнутривспыхнуть. Будтокто-то сорвал замок и выпустил наружу то, что я держал под контролем.

В глазах потемнело, дыхание сбилось,а тело отозвалось так остро, что на мигя потерял равновесие. Те редкие всплески эмоций, что случались со мной раньше, показались детскимлепетом по сравнению с тем, что накрыло сейчас. Это было не просто желание —это было возвращение к жизни.

И я поддался. Ответил на поцелуй ипотянул её ближе —возможно, резче, чем следовало. Окуталстрах: если отпущу, еслиостановлюсь, всё исчезнет, растворится, как всё хорошее в моей жизни. Онаприкусила мою губу и запустила пальцы мне в волосы. От этого прикосновения по телу прошлановая волна —горячая, пульсирующая, оседающая где-то глубоко.

В голове крутилась куча вопросов:почему сейчас, как, зачем, что будет дальше?Но я не мог их задать. Виолетта не позволяла отстраниться испешно начала снимать с меня плащ. Ткань соскользнула с плеч и через секундуупала на пол, окончательно отсекая внешний мир. Затемона потянула меня к постели, и япозволил. Впервые за долгое время позволил себе не контролировать ситуацию, непросчитывать последствия и не держать себя в руках.

Я перенял инициативу этого безумия. Хотел развязать её платье, но пальцыдрогнули, иленты порвались с характерным, громким звуком. Виолетта упала спиной напостель, увлекаяменя за собой. Я навис сверху, ощущая, как её рукискользят по моей груди и животу под рубашкой. Отэтих прикосновений тело отзывалось мгновенно: каждая нервная клеткапробуждалась от долгого сна.

Дыхание окончательно сбилось. Виолеттаоторвалась от моих губ, сразуподставляя шею. Я прильнул к её горячей коже, жадно покрывая поцелуями, обводя языком, словно хотелзапомнить её на вкус. Казалось, явоспринимаю её не только кожей, но и всем своим существом. Я начал стягивать с неё платье, и вскоре ткань былаотброшена в сторону, как что-то лишнее. Следомполетела моя рубаха. Прохлада воздуха лишь усилила контраст с её теплом.

Виолетта вдруг опрокинула меня наматрас рядом и уселась сверху. Я успел лишь взглянуть на нее, поражённый её решимостью,этим нетерпением —этой новой, незнакомой мне Виолеттой, — прежде чем она вовлекла меня в новый поцелуй. В этот момент я окончательно осознал, насколько сильномне её не хватало. Не физической близости, а её самой.

Прикосновения её пальцев внизуживота, пока она расстёгивала мои брюки, заставили вздрогнуть. Я сжал в рукахеё бёдра, притягиваяближе. Я не мог насытиться нипоцелуем, ни её сбивчивымдыханием, ни тем, как каждая моя клетканаполнялась, отзывалась итянулась к ней.

И мы слились в блаженстве. Без мыслей, без будущего и прошлого. С губ Виолетты сорвалсясладкий стон, затем ещё один, и каждый из них отзывался во мне вспышкой. Я чувствовал её всю: как она дышит, как напрягается, какдоверяет мне. Этодоверие било сильнее любого воздействия силы.

Казалось, я потерял связь с реальностью. Несуществовало войны, скитаний, боли или выбора. Была только она, её жар, удовольствие и нежность.

Она прижалась ко мне вплотную, допредела, словно между нашими телами не должно было остаться ни клочка воздуха.Я почувствовал, как задрожали её пальцы, запутавшиеся в моих волосах, какнапряглись колени. Пик страсти накрыл меня следом, с губ сорвался низкий, гортанный стон, который я не сумел сдержать.

Виолетта взглянула на меня мутным,потемневшим от чувств взглядом и мягко опустилась щекой на моё плечо, тяжело исбивчиво дыша.

Я погладил её по обнажённой спине, удивляясь бархатистостиеё кожи, и прикрыл глаза. Пытался привести в порядок мысли,которые упрямо рассыпались.

— Ты ведь… замуж вышла.

— Да. За принца, — ответила онанегромко, ровным и отстранённым тоном.

В груди что-то неприятно сжалось.

— А где ты был всё это время?

— Учился, охотился, странствовал, — задумчиво ответил я, всматриваясь в её лицо. Кажется, я окончательно запутался.

— Где был? Что видел? — она поднялана меня взгляд, и в нём было искреннее любопытство. Это сбивало с толку.

— Почти везде… — медленно произнёся. — На западе, в горах. На севере, в лесах. На болотах. Видел разных людей. Итварей — тоже.

Виолетта кивнула и отвела взор, проводя пальцем по моей груди и задерживаясь на одной из тёмных меток,появившихся за эти годы.

— Ты… счастлива? — спросил я итолько потом понял, насколько нелеп этот вопрос после всего произошедшего. Она не стала бы тянуть меня в своюпостель, будь всё действительно в порядке.

— Я… — она запнулась на мгновение. —Корнелиус неплохой человек. Жаловаться не на что. Как я и говорила.

— И как… Складывается жизнь?

— Вполне сносно.

От её сухих ответов прошла дрожь по коже.Повисло молчание.

— Я очень по тебе скучала, —выдохнула она и прижалась ближе.

— Могу похитить тебя, — усмехнулсяя. — Будешь кочевать со мной.

В этом была и шутка, и желание.Слишком честное, чтобы отрицать.

Виолетта посмотрела на меня с проблеском надежды, но быстро сникла. Только сейчас я заметил, сколько усталостискрывалось за её выдержкой.

— Нельзя…

— Почему же? — непонимающе спросиля.

Чувства начали метаться, будто этошутливое предложение наверняка должно стать реальностью. Хотя реальность можетбыть сложнее.

— Потому что я замужем, Ноа.

— Это не помешало тебе прыгать намне минуту назад,— я снова усмехнулся, надеясь хоть немного развеять странную, гнетущуюатмосферу.

Виолетта засмущалась и ударила менякулаком в грудь, не больно, скорее обвиняюще.

— Так что мешает уйти?

— Это неправильно. — она вздохнула,отводя взгляд. — грешно.

Я понимал, что нельзя навязывать ей свои порывы. Я слишком долго жил в пустоте, и эта вспышка выбивала меня из равновесия.

— Хорошо, лапушонок.

— По-хорошему, того, что произошло, не должно былослучиться, — сказала она, словно упрекая саму себя. — И уж точно не должноповторяться.

— Этого я обещать не могу, —вздохнул я. — Я собирался задержаться здесь.

У меня есть дела, которые я не смогуобойти стороной. Что бы ни было с Виолетой, я не уйду. А значит держаться встороне не смогу.

— Что ты будешь делать в Эрилионе? — спросила она, мягко погладив меня по щеке.— Ловитьдемонов?

— Здесь другие демоны, — ответил я. —Демоны прошлого и будущего.

Если эта встреча может бытьпоследним мигом, который связывает нас, если она решит, что на этом всё, я явнодолжен рассказать ей. Всё, от начала до конца.

— Прошлого и будущего? — онанахмурилась. — В каком смысле?

— Когда-нибудь я вернусь сюда свозмездием. Есть грехи пострашнее любовных интриг.

Всёпроисходящее в этой комнате казалось мелким на фоне того, что зрело во внешнеммире.

— С возмездием? О чём ты? — она смотрела на меня пристально, чувствуя, что тайна кудаглубже, чем кажется.

— Позже, Виолетта. — я не готов был отравлять момент прямо сейчас.

— Расскажи мне.

— Я боюсь, — признался я. — Что тыиспугаешься. Что отвернёшься. Позволь сохранить эту связь хотя бы ненадолго.

Она поникла, но не стала спорить.Понимающе кивнула и снова прижалась ко мне.

— Я так надеялась, что ты приедешь…

— И я здесь, — тихо сказал я. — Но,похоже, опоздал?

— Иногда мне снилось, что ты являешься и срываешь свадьбу. Что мне не придётся выходить замуж за нелюбимого, — в её голосезвучала тихая тоска.

— Но я… я ведь ничего не мог тебедать.

— Мне ничего и не нужно, Ноа, —ответила она так же тихо, разглядывая меня.

И отэтого взгляда в голове вспыхнула шальная мысль: а ведь я хотел бы. И, возможно,смог бы. Отдать ей весь этот мир.

Глава 26. Виолетта

Я отчаянно пыталась научиться жить вэтом мире — при дворе, среди интриг, правил и чужихожиданий. И как бы ни хвалила меняматушка, как бы ни уважали люди, сомной постоянножило ощущение, будто я делаю что-то не так. Недостаточно правильно.Недостаточно хорошо. Словно я исполняюроль, которую выучила наизусть, нотак и не смогла сделать своей. Это чувство не отпускало, тянуло вниз, какпостоянный груз. Иногда казалось, что я живу чужой жизнью.

И вот в его объятиях я будто сновамогла позволить себе слабость. Снова чувствовала жизнь, свободу иправо выбора.

Я изменила? Сорвалась в один момент?Это неправильно, я знала это. Но… я так долго мечтала об этом мгновении.

К тому же Корнелиуса, если бытьчестной, никогда по-настоящему не волновало, что праведно, а что нет. Почти сразу после свадьбы он вернулся к своимроманам. Он твердило любви, проявлял внешнюю заботу, но при этом отталкивал меня. Каждый раз, когда он приходил за близостью, ястаралась уклониться, списывая всё на дурное самочувствие, и не всегда этоудавалось. А по утрам я пила настойку, после которой несколько дней мучилась отслабости — лишь бы не вынашивать его ребёнка. Это окончательно сломало бы меня.

Мы часто ссорились. Оказалось, что унас совершенно разные взгляды и на политику, и на людей. Последний скандал разразился из-затого, что Корнелиус разорвал отношения с одним из «друзей», которому слеподоверял. Я видела, как тот использует полученные сведения против него, и прямоговорила об этом. Но муж был уверен, что это я всё испортила.

Ноа…

Он был здесь. Смотрел на меня.Совсем иной. Возмужавший, крепкий,его тело испещряли странные знаки, будто въевшиеся в кожу, но в этом крылось что-топугающе красивое. От него по-прежнему исходила та самая уверенность, котороймне так не хватало.

Я взглянула на него и хотела что-тосказать, но не успела.

Послышался стук.

Я вздрогнула, обернувшись на дверь и вдруг осознав, что замок не заперт. Она приоткрылась, и явскочила с постели, наспех подхватывая шёлковый халат и дрожащими рукамизапахивая его. Хоть бы это была служанка… Она хранила немало моих тайн и, возможно, смогла бы сохранить ещё одну.

Я подбежала к порогу в тот момент, когда дверьраспахнулась шире, и заслонила собой обзор.Передо мной стоял Корнелиус. Он внимательно меня оглядел, очевидно,догадываясь по моему внешнему виду, что здесьпроисходит.

— Что с тобой? Почему ты средь беладня заперлась в покоях? — спросил он с усмешкой. Такой, что по телу пробежали тревожные мурашки. Всякое бывало, и я не уверена, что онзакроет глаза на любовника, когда мог срывать на меня голос из-за более мелкихвещей, идущих вразрез с нашими старыми договоренностями.

— Мне нездоровится. — попыталасьоправдаться я, крепко сжимаяручку двери. — Чаю даже не попила в саду.

— Пропустишь? — изогнул бровь он. —Или ты что-то скрываешь?

Не дожидаясь ответа, он груботолкнул дверь. Она больно удариламеня, заставив отступить.Колени затряслись от ужаса. Решит лиКорнелиус отыграться за прошлыеобиды? Что будет? Как, черт возьми, до этого дошло?

Я перевела взгляд на Ноа ипочувствовала, как пропадает дар речи. Он лежал на постели, облокотившись наизголовье, одну руку закинул за голову, прикрыв одеялом лишь пах, словно так ибыло задумано.

Корнелиус с грохотом захлопнулдверь, нахмурился и презрительно оглядел сначала меня, потом моего… гостя.

— Ну привет, братец, — ленивопроизнёс Ноа с усмешкой.

— Братец?.. — я вцепилась руками вкрай стола, чувствуя, как сердце делает кульбит.

Конечно…

Я посмотрела на Корнелиуса, и многоевстало на свои места. Почему рядом с ним мне было не так тоскливо. Почемукаждый раз, глядя на него, я вспоминала Ноа. Он был ниже ростом, с голубымиглазами, но родство ощущалось без слов. Моя тревога словно распространилась напринца, с которого я не сводила взгляда.

Ноа подобралбрюки и неспешно натянул их, после поднимаясь на ноги.

— Какого чёрта? Ты кто такой?! — рявкнулКорнелиус, окидывая взглядом чужую, явно не придворную одежду. Его злость былаощутима физически. Да, он отыграется за последнюю ссору.

— Сейчас моё имя — Ноа, — спокойноответил тот и сделал шаг навстречу. Они остановились друг напротив друга, и сходствостало разительным. — И я очень хотел с тобой поговорить.

— Как ты смеешь нести этот бред,чернь?!

Ноа замолк. Его взгляд на секундуметнулся на меня.

— Ладно, в другой раз, — вздохнулон. — Момент неподходящий.

Он махнул рукой перед лицом Корнелиуса,и губы того словно растворились в дымке. Исчезли,оставив лишь ровную кожу.

— Губы… — вырвался у меня писк. Я закрыла рот руками, не в силахповерить увиденному.

— Не волнуйся, — спокойно произнес Ноа. — Он забудет последние пять минут своей жизни и пойдётдальше.

Он щёлкнул Корнелиуса по лбу,развернул его и вывел за дверь, после закрыв её.

В комнате повисла гнетущая, тяжёлаятишина.

Я не могла сдвинуться с места,наблюдая, как Ноа негромко рассмеялся, устало провёл рукой по волосам. Будто всё произошедшее было лишьнеловкой неурядицей, а не чем-то, способным перевернуть мою жизнь.

— Что ты имел в виду, когда назвалего братцем? — спросила я и не узнала собственный голос. Он прозвучал сипло,глухо, словно принадлежал не мне.

— Тебе не нужно об этом думать, — отозвался он, качнув головой, и сделал шаг комне.

Яотступила инеожиданно для себя сорвалась на крик:

— Я имею право знать!

Мне надоели тайны. Надоело, что онисчезает и возвращается, не объясняя ничего. Надоело самой всё время убегать,делая вид, что так и должно быть.

Ноа остановился. На мгновениезадумался, глядя на меня тем же внимательным, спокойным взглядом, которыйвсегда выбивал почву из-под ног.

— Ты права, — наконец произнес он.

Онпоймал мои ладони. Явздрогнула от его прикосновений. Внутри всё сжалось: яне понимала, в опасности ли я сейчас, на что он способен и где проходит грань между тем Ноа,которого я знала, и тем, кем он оказался на самом деле.

— Моё имя при рождении — Киллиан, —тихо произнёс он. — Киллиан Ланкастер.

Я забыла, как дышать.

— И мой отец… считай, убил меня враннем детстве.

Мир качнулся.

Когда-то, очень давно, ещё ребёнком,я спрашивала у матушки о первой жене короля. О том, почему у Корнелиуса нетматери. Она ответила тогда, что это была необходимость. Что во времягражданской войны были жертвы, без которых нельзя было обойтись. Но о втором сыне… о ещё одномребёнке… никто никогда не говорил.

— Но… как?.. — слова давались струдом. — Почему ты… жив? От королевы ведь… не осталось и следа…

— Ты что-то знаешь? — удивлённоспросил Ноа, вскинув на меня взгляд.

— Мама… рассказывала, — выдавила я.— Про войну. Про необходимость.

— Необходимость… — он усмехнулся, ив этой усмешке было столько презрения, что мне стало зябко. — Он скормил мою душу. Выбросил меня в дикие леса. А моюмать застрелил у меня на глазах.

Я крепче сжала его ладони.

— Я уничтожу этот мрак, — продолжилон спокойно. — И заберу то, что по праву моё.

— Ты… о троне? — прошептала я.

— Обо всём, — коротко отрезал Ноа и шагнул ближе, подхватив меня за талию, словно я моглаупасть.

Я судорожно выдохнула, цепляясь за него. В голове вихрем закрутились мысли. Король — строгий, холодный, пугающий… неужели ончудовище? Способен на такое? Продать душу собственного сына? Что он получилвзамен? И что на самом деле происходит за стенами дворца, который я привыкласчитать домом?

— Не стоит тебе помнить об этомразговоре… — произнес Ноа с грустью и потянул к моему лицу руку.

— Нет! — я перехватила его запястье.— Я никому не скажу.

— Я не хочу, чтобы это обернулосьпротив тебя. Секреты — всегда риск.

— Ноа, я знаю, — выдохнула я. — Знаю лучше любого другого.

Я отпустила его руку, но тут жеобхватила ладонями его лицо, вглядываясь в знакомые черты, которые вдруг обрелиновый, пугающий смысл. Мнебыло страшно. За него. За себя. За тубездну, что открылась передо мной. Но сильнее страха было иное — осознание, чтоя не могу оставить его с этим грузом в одиночестве.

Мне нечего терять. У меня уже отняли выбор, право нажизнь и даже на любовь. Если я и способна на что-то сейчас, так это быть рядом.

—Только не сбегай, — прошептала я. — Приходи ещё. Прошу тебя.

Я подалась вперёд и короткопоцеловала его в губы, не как любовника, а как якорь, за который отчаянноцепляются, чтобы не утонуть.

Он смотрел на меня долго, будтовзвешивая решение.

— Хорошо, лапушонок, — сказал оннеожиданно мягко.

Ноа усадил меня на постель и принялся одеваться. Он был спокоен и собран, словно всё происходящее уже уложилосьу него в голове. Я наблюдала, как он натягивает рубашку, застёгивает её, подбирает плащ.

— Мне нужно уйти, — сказал он, неглядя. — Я пришёл сюда осмотреться. Понять, что происходитпри дворе.

Я кивнула, чувствуя, как начинаетнарастать тревога.

Он подошёл иневесомо коснулся моей щеки кончиками пальцев.

— Мы ещё увидимся.

А потом исчез так же тихо, как и появился. Я осталась одна с тишиной, с правдой и с пониманием, что назад дорогибольше нет.

Глава 27. Ноа

Дворец не был просто зданием. Он был системой.

Я ощущал это тем самым чутьём, котороепоявляется, когда слишком долго живёшь среди опасностей. Здесь всё быловыверено: маршруты, взгляды, паузы в разговорах, даже то, как слуги ставилиподносы и отступали на шаг назад. Дворец жил по своим правилам, и любоеотклонение в этом узоре бросалось в глаза тем, кто привык смотреть.

Я двигался осторожно, позволяя себерастворяться среди людей. Иногда я шёл следом за группой придворных, иногда заслугой с бельём или документами, иногда просто замирал в нише, чтобы миноватьтолпу. Силу я держал на минимуме, едва касаясь мира, чтобы не оставлятьрябь. Здесь было много старых чар, вплетённых в стены, полы, потолки. Они небили напрямую, но чувствовали присутствие чужого, если тот был настойчив.

Я запоминал. Где стража стоит формально, а где — по-настоящему. Кто из гвардейцев расслаблен, а ктонапряжён до скрипа зубов. Какие коридоры пустуют чаще всего, а какие никогда не бываютбез людей.

Постепенно дворец началраскрываться, как карта, сложенная много раз. Я уже знал, по какой лестницелучше спускаться, если нужно исчезнуть, где можно переждать смену караула, гдешаги отдаются эхом, а где звук глохнет, словно его проглатывают стены.

Хранилища я нашёл не сразу. Очевидные места оказались пустышками —сокровищницы для глаз, для приёмов, для демонстрации могущества. Реальныехранилища были глубже, ниже уровня привычной жизни дворца — там, где воздух становился холоднее, а энергияплотнее.

Некоторые предметы были лишь артефактами: усилители, накопители, старые защитные вещи.Другие же были прокляты, неслив себе следы чужой воли. Недемонической в привычном смысле, а… иногорода. Того, что не рвёт душу, не искажает тело, а проникает глубже: в решения, намерения, страхи. Этивещи были изолированы, запечатаны, но не уничтожены. Их берегли. Значит, они оставались нужными.

Кабинет короля я оставил напоследок.

Если где-то и должны были остатьсяследы сделки, то именно здесь. Не в тайных архивах ине у советников.Король был из тех людей, кто предпочитает держать самое важное рядом, подрукой, в пространстве, которое считает полностью своим.

Ябесшумно закрыл за собой дверь, позволив замку защёлкнуться безщелчка. Комната встретила меня тишиной. Свет падал ровно, без резких теней.Шторы были отдёрнуты на одинаковую ширину, бумаги на столе разложены строго покраю — ни одинпредмет не выбивался из общей линии.

Я медленно прошёл вдоль стеллажей,не касаясь их, лишь скользя вниманием. Книги… Законы, хроники, военные отчёты,экономические сводки. Всё нужное, всё полезное, всё ожидаемое. Никаких личныхтомов, ни единого следа того, что здесь вообще живёт человек, а не функция.

Я остановился у стола. Пальцы легли на поверхность, и япозволил себе прикрытьглаза, пропуская через себя тонкий,почти незаметный поток энергии. Не тянул, не давил, а слушал. Дерево отозвалосьглухо, без памяти. Этот стол меняли, возможно, не раз.

Хитро.

Я медленно выдвинул ящик, готовый влюбой момент отдёрнуть руку. В нёмбыли печати, перья, чистые листыбумаги, пара личных знаков. Ничего. Следующий ящик — то же самое. Ни тайников,ни двойного дна. Даже проверять было даже оскорбительно.

— Значит, не здесь… — пробормотал я,скорее для себя.

Но странное ощущение не уходило. Оно висело в помещении, как слабое давление на виски. Не заклинание и не ловушка.Присутствие. Я развернулся, окидывая взглядом стены, потолок, углы. И тогдапонял: я ищу не там.

Сделка не обязана оставлятьпредметные следы. Онаоставляет след в пространстве.

Я опустился на одно колено, прижавладонь к полу. Камень был холодным, старым, впитавшим десятки лет чужих шагов,решений, криков и приказов. Я позволил своей энергии слой за слоем пройти дальше.

И почти сразу почувствовал это.

Нить. Не одна, а несколько. Тонкие, какпаутина, вплетённые в саму структуру комнаты. Они не тянулись к конкретномупредмету, не вели к тайнику. Они связывали всё вокруг. Это следы присутствия. Присутствия. Присутствия чего-то иного.

Я резко отдёрнул руку, чувствуя, какпо коже пробежал неприятный холод. Вот оно. Не артефакт. Не демон, запертый вкруге. Какая-то сущность… Она была привязана. Кместу. К трону. К самому королю.

Он не держал её в клетке. Он позволил ей поселиться. И она оставляла следыжизнедеятельности.

И именно в этот момент я услышалшаги.

Я замер на долю секунды, проклинаясебя за задержку, а затем тело среагировало раньше мысли. Я шагнул в тень междустеллажами, позволив маскировке сомкнуться плотнее, почти до боли. Втянул дыхание и заставил энергиюосесть, стать фоном, шумом, ничем.

Дверь открылась.

Гидеон вошёл без спешки. Он знал, что здесь его никто не ждёт.Прошёлся к столу, даже не оглядываясь. Я видел его вблизи впервые за всё этовремя:не как фигуру издалека, а как живого человека.

И одновременно — не человека.

Его душа была… странной. Не чёрной,не изломанной, не больной. Она была приглушённой. Словно поверх неё лежалтонкий, вязкий слой чего-то чужеродного. Не подавляющего, а направляющего.Король был не марионеткой. Он был партнёром.

И я увидел и её. Сущность не имелаформы в привычном смысле, она не была демоном. Она не стояла рядом и не пряталасьв углу. Она была везде. Тени подрагивали не синхронно со светом, воздух вокругкороля сгущался, и из этого сгущения тянулись тонкие, прозрачные нити — тесамые, что я чувствовал в полу.

Она смотрела. Не глазами, вниманием. И это внимание скользнуло покомнате.

На миг мне показалось: всё, конец. Что маскировка лопнет, что менявыдернут из тени и раздавят как насекомое. Я ощутил, как Уро внутри менянапрягся, как энергия сама собирается в узел, готовая рвануть. Остаётсянадеяться, что его умений хватит.

Ничегоне произошло.

Король сел за стол, открыл папку сбумагами, взял перо. Его душа не дрогнула. Его взгляд не изменился. Он меня не видел.И она тоже.

Король что-то пробормотал себе поднос, раздражённо отложил перо, и сущность отозвалась. Я почувствовал, как однаиз нитей дрогнула, как королевское раздражение сгладилось, сменившись холоднойуверенностью. Это был не приказ. Разговор.

— Скоро, — сказал Гидеон вслух, обращаясь не к комнате. —Осталось недолго.

Он поднялся, забрал папку инаправился к выходу. Проходя мимо моего укрытия, он был так близко, что я виделморщины у глаз, чувствовал запах кожи и металла. Его душа была прямо передомной, но я понял, что вырвать её будет не так просто. Наверное, даже невозможно.

Дверь закрылась за ним, и тогда только я позволил себе выдохнуть. Маскировка ещё держалась, нонапряжение отзывалось ломотой в висках, будто я чересчурдолго стоял под водой. Я медленновыпрямился, прислушиваясь: шаги короля удалялись, и вместе с ними ослабевало тогнетущее давление, что заполняло кабинет.

Корнелиус.

Мысль о нём всплыла сама собой, какединственный логичный следующий шаг. Принц был частью этой системы, но не доконца вплетённой. Если кто и мог стать слабым звеном, трещиной в этой идеальновыстроенной конструкции, то именно он.

Я покинул кабинет так же тихо, каквошёл, растворяясь в коридорах. Дворец жил своей жизнью: где-топереговаривались слуги, звякала посуда, шуршали платья. Для всех них это былобычный день, но для меня каждый поворот таил риск. Я держался ближе к стенам,позволяя энергии растекаться тонким слоем исглаживать моё присутствие.

Я миновал зал с гобеленами, где на тканяхбыли вышиты сцены старых побед, прошёл мимо галереи портретов, где лица предковЛанкастеров смотрели на меня пустыми глазами, и в каждом из них я пыталсяугадать, когда именно началась эта гниль. С какого короля?С какой сделки?

У лестницы я замер, уловив знакомуювибрацию души. Корнелиусбыл где-то рядом.

Я спустился этажом ниже и вышел вбоковое крыло, где располагались кабинеты для приёма. Двери здесь были богаче украшены, ноохраны меньше. Видимо, принцне любил, когда за ним следятслишком явно. Это многое о нём говорило.

Из-за одной из дверей доносилисьголоса. Я остановился, прислонившись к колонне.

— …я сказал, что решение принято, —резкий, знакомый тембр. — Мне не нужны ваши сомнения.

Ответ был тише, осторожнее:

— Ваше Высочество, мы лишьпредупреждаем…

— Хватит, — оборвал Корнелиус. —Идите.

Шаги, скрип двери, и через мгновениекоридор снова опустел.

Я сразу двинулся к двери, снимаямаскировку. С братом стоило попробовать говорить прямо, без теней и уловок.Если мой приём с памятью сработал, он не вспомнит встречи в покоях Виолетты.

Я постучал.

— Войдите, — бросил Корнелиус.

Я толкнул дверь и шагнул внутрь.

Он стоял у стола, склонившись над бумагами — в расстёгнутом камзоле, сзакатанными рукавами. Выглядел уставшим, злым и одновременно сосредоточенным.Человеком, на которого слишком рано навалили слишком много власти. Когда онподнял голову и увидел меня, в его взгляде мелькнуло недоумение, а затем — холодная настороженность.

— Кто ты такой? — спросил он резко.— Как ты сюда вошёл?

Я закрыл за собой дверь и не сталподходить ближе, оставшись у порога, чтобы не выглядеть угрозой.

— Меня зовут Ноа, — сказал яспокойно. — Хотя при рождении у меня было другое имя. И фамилия такая же, как у тебя, брат.

Он прищурился, оценивая меня, какоценивают странного зверя: не сразу решая, опасен тот или лишь неуместен. Имя Ноа явно колыхнуло в нем что-то. То самое,почему так назывался я сам.

— Если это шутка, — произнёс он, —то крайне неудачная. У меня нет времени на безумцев. Стража!

Он шагнул к звонку на столе, но язаговорил раньше:

— Как умерла твоя мать, Корнелиус?

Он замер. Рука зависла в воздухе.

— Что? — медленно переспросил он, разворачиваясь ко мне. — Ты вообще понимаешь, о чёмспрашиваешь?

— Понимаю, — кивнул я. — Именнопоэтому спрашиваю тебя.

Несколько секунд он молчал, явноборясь между желанием вышвырнуть меня за дверь и странной потребностьюответить. В итоге победило второе.

— От болезни, — сказал он глухо. —Долгой. Изнуряющей. Она угасала месяцами. Я был ребёнком, но… — онзамолчал на миг, затем продолжил уже тише, — я сидел у её кровати до самогоконца.

В груди что-то болезненно дёрнулось.

— Ты уверен? — спросил я негромко.

Он шагнул ко мне, глядя угрожающе.

— У меня не было никакого брата, —отчеканил он. — Никогда. Ни живого, ни мёртвого. Моя мать родила одного сына.Меня. Всё остальное — бред.

Он не врал. Его аура была спокойной. Я медленновыдохнул, отводя взгляд в сторону. Понятно… Вот оно что… Я уверен, всему винойта сущность и король… Вот что она делает. Гидеону нужнобыло как-то стереть следы своих деяний. Подобнойсилыя не встречал. Никогда. Можно было выжечь память, оставить пустоты,сломать разум, но создать новую, цельную правду… нет. Это было за гранью человеческого.

— Прости, Корнелиус, но помочь я немогу. А значит, союзниками нам не быть.

Ответить он не успел, я коснулся еголба раньше, дотягиваясь энергией до лобной доли мозга. И пока снова стирал емупоследние мгновения —наш разговор, его гнев — подумал, что не так уж и далек я от своего отца, раз начал так легко промышлятьподобным… Нужно быть осторожнее и не ступать на эту дорожку.

Глава 28. Виолетта

Я уже несколько суток не находиласебе места. Держала лицо перед придворными, улыбалась в нужные моменты,отвечала спокойно и размеренно, нокаждое движение стоило колоссальных усилий. Я постоянно нервничала, ожидаяудара. Корнелиусая избегала изо всех сил — невызывающе, а тихо и осторожно, сводя всё общение кминимуму.Каждый разговор с нелюбимым мужем высасывал силыи напоминал о навязанной роли, которая с каждым днём душила всё сильнее.

Ноа где-то здесь.

Эта мысль одновременно облегчаладыхание и заставляла всёсжиматься. Он сказал, что мы ещё увидимся. И я ждала. Ждала чересчур явно и остро. Часы тянулись бесконечно, а ночамибыло невозможно спать. Я ловила себя на том, что прислушиваюсь к каждому шорохуза окном, к каждому далёкому звуку,пытаясь отличить его шаги от сотен других.

Яметалась между страхом перед его намерениями и неистовым желанием помочь ему.Кто он теперь? В его жилах течёт кровь Ланкастеров, он — часть той самойсистемы, которую я ненавижу, и одновременно её главная жертва. Мне хотелосьзащитить его, узнать правду о том, что с ним случилось, и в то же время яопасалась того мрака, который он принёс с собой.

Вочередной раз я закуталась в одеяло, обложившись подушками в мрачной, безжизненной комнате, и попыталасьзаставить себя отдохнуть. Но навязчивые мысли не отпускали.

Тихий стук заставил меня резко вынырнуть из-под одеяла. Язамерла, дыхание перехватило.Лунный свет в окне перекрывалсилуэт, и мне не нужно было гадать, чей он. Я вскочила с постели и поспешила кокну, распахивая его настежь. Ноа улыбнулся мне. Его внимательный взглядзелёных глаз задержался на мне, и я поймала себя на том, что дышу чаще. Он былздесь. Настоящий. Не сон и не воспоминание.

Вместе с этим пришло странное, пугающееоблегчение. Всё это время,не только эти дни, я держалась на одном лишь ожидании.

— Собирайся, — сказал он тихо. —Хочу прогуляться с тобой.

По коже пробежали мурашки от одногоего голоса. Я не сразу заметила странность:он не опирается на оконную раму, а его поза слишком расслабленная длятретьего этажа. Яперегнулась через подоконник, чтобы посмотреть вниз. Под его ногами не было ни выступов,ни камня —лишь слабая, едва заметная дымка.Воздух сгустился и удерживал его.

— Как?.. — вырвалось у меня шёпотом.

Ноа негромко рассмеялся и легко селна подоконник рядом со мной. Магиятут же рассеялась, будто её никогдаи не существовало.

— Давай, — поторопил он. — Не стой.

Я кивнула и поспешила к шкафу,чувствуя, как меня окутывает давно забытая радость. В платье будет холодно и неудобно,поэтому я быстро натянула брюки и простую блузку. Всё это время я чувствовалаего спокойный, тёплый взгляд. Он не торопил, не комментировал, просто ждал.

Когда я вернулась, Ноа протянул мне руку. Я приняла её без колебаний.

— Только не смотри вниз, — сказал онс усмешкой и обхватил меня за талию, одним движением перекидывая черезподоконник.

Я успела лишь пискнуть и вцепиться внего, но вместо паденияощутила под ногами странную мягкость, будто ступила на плотную вату.

— Только не урони… — выдохнула я, хихикая от нервов.

— Не волнуйся.

Он повёл меня вниз по невидимым ступеням, и вскоре я уже стоялана земле за пределами дворцовойограды.Мир сразу стал другим: более живым,без давящего сумбура. Рядом с ним, несмотря на все его секреты, я впервые загоды чувствовала себя в безопасности.

— Как ты? — спросил Ноа, внимательно глядя на меня.

Я посмотрела на него и, несдержавшись, шагнула ближе, крепко обняв. Сталолегче, я наконец смогла выдохнуть.

— Я-то в порядке, — ответила я тихо,отстраняясь. И только тогда заметила, что он выглядит усталым и болезненно бледным. — А ты?

— Некоторые фокусы жрут много сил, —усмехнулся он. — Зато эффектно.

Он потянул меня за руку в сторонугорода, и я бездумно подчинилась.

— Ноа… — я замялась, вдруг осознавпроисходящее. — Меня же узнают.

Он остановился и посмотрел на меня слёгким удивлением.

— Ты так уверена?

Я оглядела себя и только тогдазаметила, что мои светлые волосы, падавшие на плечи, стали чёрными как ночь.Вопросов больше не возникло. Я просто кивнула, принимая это как данность.

Мы направились вглубь города.

— Я хочу знать о твоей жизни, —сказал он. — Чем ты занималась всё это время? И до того?

— Моя жизнь скучна, — ответила япосле паузы. — Чаепития, сплетни, иногда крокет или карты.

— А образование? — уточнил он. — Чемты живёшь сейчас?

— Его мне дали давно, — пожала я плечами.— Музыка, искусство, манеры. Я ведь не мужчина, чтобы учиться политике всерьёз.Да и роль мне изначально готовили… попроще.

Сказав это, я вдруг почувствовалараздражение. Не на него, а на саму мысль, долго казавшуюся мне нормальной. Глядя на Ноа, я понимала, как много у меня отняли,заперев в золотой клетке. Он задумался, ведя меня узкими улочками. Япоймала себяна том, что мне важно, как он слушает: не перебивая, не оценивая, а действительно слыша.

Вскоре он открыл передо мной дверьпаба. Я знала это место —одно из тех, что располагались недалеко от дворца. Но сейчас меня удивлялодругое: на меня никто не обращал внимания. Моя маскировка работала безупречно.

В зале было шумно и тесно. Запах хмеля, дыма и горячей еды смешивался сгромким смехом. За столами сидели рабочие, отставные солдаты, молодёжь; кто-то спорил, кто-то пел, кто-тоуже едва держался на ногах. На этом фонемоя дворцовая реальность вдругпоказалась искусственной и хрупкой.

Ноа сразу направился к единственномусвободному столику в углу и отодвинул для меня стул. Я села, он устроилсярядом. К нам тут жеподошла кельнерша.

— Тёмный эль и что-нибудь горячее, —сказал Ноа, даже не заглядывая в меню.

— Мне то же самое.

— Сейчас будет, — улыбнулась девушкаи ушла.

— Тут так кипит жизнь… — негромкопроизнёс Ноа, осматриваясь вокруг.

Я улыбнулась, наблюдая за ним. Мнебыло непривычно из-за того, что я ненадолго выпала из собственнойроли. Он снова взглянул наменя, поймал мою руку под столом и сжал.

— С тобой всё вокруг сновастановится красочным, — сказал он. — Как раньше.

От этих слов по коже разлилась мягкая волна. Это было опасное ощущение — такое, от которого хочется сделать шаг вперёд, зная, чтопод ногами может не оказаться почвы. Я прекраснопонимала, что именно он во мнепробуждает, и это пугало.Я уже научилась жить иначе: сдержанно и осторожно, считая каждый лишний вдох возможным оружием противменя. И разучилась жить чувствами.

— Ноа… — я вздохнула, чувствуя, какпальцы под столом непроизвольно сжимаются. Нужно было сказать это сейчас, иначе я окончательно потеряю связь с реальностью.— Нам всё же стоит поговорить.

— О чём? — он заглянул мне прямо вглаза. В этом взгляде не было ни нетерпения,ни раздражения. Только настоящее и редкое внимание.

— У меня есть обязательства, —сказала я медленно. — Как у принцессы. Как у жены.

Слова прозвучали тяжелее, чем яожидала. Я почувствовала, как они ложатся между намихолодной плитой. Это была правда, от которой я устала, но она всё равнооставалась частью меня.

— Ну и? — отозвался он, без давления и попытки упроститьсказанное.

Именноэто сбило меня с толку сильнее всего.

— Тебя это не смущает? — выдохнулая. — Быть… временным?

Ужасное слово. Оно было унизительным,несправедливым, но именно так всё выглядело со стороны. Так меня учили думать.

— Смущает. — ответил он сразу, безколебаний. — Но твой выбор важнее моего желания.

Я замерла. Потому что я так редко слышалаподобное. Обычно мой «выбор» всегда был иллюзией, красиво оформленнойобязанностью.

— Боюсь, выбора у меня почти нет, —призналась я тише. — Как бы ни переплетались интриги при дворе. И как бы я нибыла связана с тобой и твоими тайнами.

Я говорила это не как оправдание, акак констатацию. Как человек, который слишком долго учился выживать в заданныхрамках.

— Я могу убить Корнелиуса, — сказалон вдруг. — Станешь вдовой.

Я резко подняла голову.

— Что?! — ошарашенно вырвалось уменя. Сердце пропустилоудар, а затем забилось в горле от внезапного, дикого ужаса.

Он усмехнулся.

— Шучу. — Затем его голос сталсерьёзнее. — Лучше я увезу тебя отсюда.

— И куда? — растерялась я. — Менябудут искать.

Ноа как-то переменился на глазах:занервничал, заметался. Я не видела его таким прежде. Он не справляется с собственными эмоциями?

— Куда угодно, — сказал он, и в этом«куда угодно» было больше отчаяния, чем уверенности. — Я смогу нас скрыть.

— И… когда? — осторожно спросила я.

— Когда скажешь.

Ондействительно был готов бросить всё ради меня? А я… я колебалась, разрываясьмежду ужасом перед неизвестностью и тошнотой от дворцовых стен.

— Ноа… Это слишком поспешно… —прошептала я, чувствуя, как мир вокруг будто наклоняется, теряя привычноеравновесие.

— Послушай… — возразил он серьёзно,даже резко. — Я не знал раньше, но при дворе может быть опаснее, чем где-либо. Это вовсе не поспешное решение.

Ясмотрела на него, и мысли сталкивались друг с другом, не давая ни однойоформиться до конца. Обязанности. Корона. Корнелиус. Матушка. Советники. Всёэто тянуло ко дну чугунными гирями. Но взгляд Ноа… в нём была жизнь, которой ябыла лишена два долгих года.

— Я люблю тебя, — вырвалось у меняпрежде, чем я успела испугаться собственных слов.

Сказав это, я переступила черту.Назад пути уже не было. Онподнёс мою руку к лицу, коснулся губами пальцев, и от этого простого жеста покоже побежали мурашки.

— Тогда будь со мной.

Я кивнула, чувствуя, как наконецоформляется решение. Не импульсивное и не истеричное, а выстраданное. То,к которому я шла дольше, чем сама осознавала.

— Тогда я соберусь и мы уедем, — кивнула я уже увереннее. — Я больше не хочу быть пешкой.

Он улыбнулся — впервые за этот вечерпо-настоящему, свободно, будто тяжесть, которую он нёс, пусть ненадолго, ноотступила.

— Договорились. Но эту ночь проведёмспокойно.

Кельнерша принесла напитки, и шумпаба вернулся, напомнив, что мир всё ещё существует вокруг нас. Мы поднялибокалы.

— За нас? — улыбнулась я.

— За нас.

Мы чокнулись, негромко на фоне общего гула, инесколько секунд просто сидели, глядя друг на друга поверх бокалов. Я ощущала, как принятое решениемедленно оседает всё ниже,переставая быть острым. Это было не облегчение и не эйфория, а страннаяясность. Утро всё равно наступит, что бы я не чувствовала.

Я смотрела на Ноа и пыталасьпримирить в голове всё сразу: дворец, корону, ложь, бегство, дорогу и его— живого, настоящего, сидящего рядом.

Мы дождались еды. Запах горячегохлеба, мяса и специй неожиданно приземлил.Я поймала себя на том, что голодна, а это признак того, что я наконец-топерестала жить исключительно в голове.

Ноа придвинулся ближе, легкоприобнял меня за плечи, и этот жест был таким простым... Не демонстративная страсть, ачто-то гораздо более интимное, молчаливое «я рядом».

— Куда бы ты хотела поехать в первуюочередь? К морю? — спросил он негромко, словно не хотел спугнуть это хрупкоесостояние.

— Да. Было бы здорово. Я не видела его двалета.

Я вдруг ясно представила солёныйвоздух, шум волн, горизонт без стен и решёток. Представила себя без корсета,без титула, без обязанности быть «правильной».

— Хорошо, — кивнул он просто, будтоэто решение не требовало долгих обсуждений.

Мы принялись за трапезу, неотстраняясь друг от друга. Это странное умиротворение расслабляло. И именно вэтой тишине Ноавдруг заговорил снова.

— Как думаешь, что-то выйдет изэтого? — спросил он, не глядя на меня, рассматривая еду в тарелке так, будтоискал там ответ.

— О чем именно ты говоришь? —уточнила я.

— О нас. О будущем, — ответил онпосле короткой паузы. — Не забывай, что я… бездушен. Я знаю только, что хочубыть рядом.

— Если бы ты был бездушен, — сказалая медленно, подбирая слова, — ты бы не хотел быть рядом. Тебе было бы всёравно.

И правда, сама идея отсутствия душидо сих пор не укладывалась у меня в голове. Это прошло мимо моих ушей. Она звучала дико и кощунственно. Душа — это ведь иесть человек: егоболь, его привязанности, его страхи и радости. Я смотрела на Ноа, на то, как онхмурится, как живо реагирует, как заботливо держит мою руку, и не могласовместить это с его словами. Да и рядом с ним я ощущала жизнь. Да, он колдовал. Да, он делалневозможное. Я никогда не видела подобного ни при дворе, ни за его пределами. Ивсё же… разве магия отменяет человечность? Или, наоборот, подчёркивает её?

— Я ведь говорю буквально. Ты мне неверишь? — он поднял брови, глядя на меня с искренним недоумением.

— Не могу поверить, — честноответила я, вздохнув. — Люди без души… если душа — это и есть человек… не могутбыть такими.

— Какими? — тихо спросил он.

— Тёплыми.

Он усмехнулся.

— А ты так много бездушных встречала?

Я невольно улыбнулась в ответ ипокачала головой.

— Думаю, мне нужно… увидеть миртвоими глазами, — призналась я. — Иногда твоя реальность кажется фантазией. Хотя я и понимаю, что ты не обманываешь меня.

Он задумался, проваливаясь в собственные мысли. Его взгляд стал расфокусированным,плечи чуть напряглись. Я даже побоялась его беспокоить, настолько он выгляделпотерянным —будто искал слова, которых сам никогда раньше не произносил.

— Я думаю… — наконец неувереннопроговорил он, — я «тёплый», потому что твоей души хватает и на меня.

К горлу подступил ком. Мне хотелось закричать, доказатьему, что это не так. Но вместо слов я лишь мягко улыбнулась и потянулась ближе,касаясь губами его щеки.

— Ты ошибаешься, Ноа. Я чувствую тебя.

Мы вышли из паба поздно, когда ночьокончательно вступила в свои права. Город жил своей жизнью: кто-то смеялся,кто-то ругался, кто-то пел. В этом хаосе я впервые за долгое время чувствовала себя ненаблюдателем, а частью потока. Мы гуляли почти до рассвета, без цели, познакомым и незнакомым улочкам, иногда останавливаясь, иногда просто идя молча и держась за руки. Я рассказывала емуо мелочах, о которых никогда никому не говорила, а он слушал. В какой-то моментмне показалось, что именно так и должна выглядеть нормальная жизнь.

Когда он вернул меня к дворцу, небоуже начинало светлеть. Мы остановились у знакомого окна, и на мгновение мнестало невыносимо жаль, что ночь закончилась.

— Я зайду позже, — тихо сказал он,словно это было само собой разумеющимся.

И только когдя я оказалась в своихпокоях, я поняла, что улыбаюсь. И впервые за долгое время эта улыбка не быламаской.

Глава 29. Ноа

Я не спал.

Город подо мной глухо и тяжелодышал, с редкими всплесками ночных голосов и шагов, но всё это проходило мимо.Я сидел в тени на крыше, прислонившись спиной к холодному камню, и прокручивалв голове одно и то же по кругу, веря, что найдуответ, которого у меня не было.

Побег.

На самом деле это не романтическийжест и не красивая сцена из баллад, а грязная, опасная, выматывающая операция. Одна ошибка — и Виолетта станет рычагомдавления. Или хуже. Яслишком поздно начал думать об этом всерьёз.

В моменте всё выглядело проще: онасо мной, я справлюсь. Я умею скрываться, стирать следы, уходить так, что ищейки теряют след. Я выживал в лесах, в горах, средитварей, которые разрывали людей пополам за лишний вздох. Но всё это — про меня. Проодиночку. Про того, кого не ищут всерьёз, потому что считают мёртвым.

А Виолетта — другое. Принцесса. Жена наследника. Символ.Лицо, к которому привыкли. Потеря, которую нельзя списать на случайность.

Я стиснул зубы и провёл рукой полицу, чувствуя, как медленно поднимается раздражение. Не злость, а тяжёлое,вязкое осознание собственной самоуверенности, вызванной порывом эмоций.

Король…

Я до сих пор не имелпонятия, на что он способен. И это пугало куда сильнее, чемоткрытая жестокость. Оносторожен. Холоден. Он не бьёт сразу, он ждёт, выбирая идеальный момент. И именно поэтому я не верил, чтоон ничего не сделает. Не Виолетте, конечно. Он может быть ласковым, терпеливым, даже заботливым, дотех пор, пока это выгодно, я знаю это на собственной шкуре. Но если онаисчезнет… если уйдёт не по его сценарию…

Я выдохнул сквозь зубы. Я недооценивал его. Думал, что вижу всю картину, потомучто заглянул под поверхность. Но я не имел понятияо сущности, о силе вмешательства. Я не предполагал, насколько далеко он зашёл всвоих играх с иным миром. Всё, что он творит в Элларии, кажется теперьмелочами.

Я опустил взгляд на свои ладони. Мощь во мне была. Я чувствовал её постоянно… Плотную, горячую,переполняющую, как река после ливней. Иногда казалось, что её слишкоммного, что тело — лишьвременная оболочка, которая может не выдержать. Я приручал демонов, связывался с тем, что другие боялисьдаже называть. Я мог стирать память, ломать связи, рвать души, управлятьпотоками.

Но хватит ли этого, чтобы убитькороля? Того,кем он стал?

Этого я тоже не знал. И впервые за долгое времянеопределённость не злила, она пугала.Потому что раньше, когда я шёл на риск, я ставил на кон только себя.

Я закрыл глаза и на мгновениепозволил себе слабость. Представил, как всё могло бы быть иначе: мы уходимтихо, без следов и без погони. Море. Дороги. Простая жизнь, где не нужнооглядываться каждые пять шагов. Где я не думаю о мести, о долгах крови, отронах.

Усмехнулся. Глупо. Поздно для «иначе», даже если она будет рядом.

И, кажется, вопрос был не в том,стоит ли откладывать месть. Вопрос был в том, смогу ли я позволить себе её сейчас.Пока никто не знает, что я жив. Пока король уверен, что прошлое похоронено.Пока у меня есть преимущество тени.

Или мне стоит отложить всё и простобыть рядом с ней, сколько смогу, как и обещал?

Я знал ответ. И от этого становилосьтолько тяжелее.

Я поднялся, и посмотрел в сторонудворца. Где-то там, за камнем и светом, спала она. Или пыталась уснуть.

Побег нужно планировать сейчас.Маршруты, отвлекающие манёвры, ложные следы, точки, где можно будет исчезнутьокончательно. И параллельно готовиться к худшему. К тому дню, когда мневсё-таки придётся посмотреть отцу в глаза и понять, достаточно ли во мне силы,чтобы закончить начатое им.

На следующий день я оставил ейзаписку, снова обследовал дворец и сделал себе пометки, чтобы позже ничего не забыть. Короткая, неровная строчка: «Будьготова послезавтра около 20:00».

Я явился вовремя. Как и в прошлую встречу, тихо постучал в окно. Виолеттаоткрыла сразу же.

— Ну привет, — я улыбнулся,опустившись на подоконник и окинув её взглядом.

Она была одета просто… Очень просто для дворца и удивительнопродуманно для бегства. Тёмная юбка,плотная блузка, плащ без гербов и украшений. Волосы туго собраны на затылке, ниодной выбившейся пряди. Взгляд — тревожный, но уверенный. Она не колебалась.

— Привет, — она подошла ближе икратко чмокнула меня в губы.

Я ощутил,как всё естество отзывается, будто душа, если она у меня всё-таки была, на секунду встрепенулась.

— Готова?

Виолетта развернулась, подхватила спостели небольшую сумку и вернулась ко мне. Скромную. Слишком скромную для принцессы. Молодец.

— Готова.

Я забрал у неё вещи, машинально проверив вес, и поймалза талию, перетаскивая через подоконник. Она рефлекторно вцепилась в мой плащ. Мы спустились за территорию дворцатихо как тень. В кустах, где я оставил всё заранее, я быстро накинул свою сумку через плечо, проверил амулеты,и мы двинулись прочь, не оглядываясь.

Вскоре я замедлил шаг и крепче сжал её ладонь,одновременно растекаясь энергией по её телу. Этостоило мне резкой вспышки боли в висках, но её кожа стала смуглее, волосы и бровипотемнели до чёрного, черты лица чуть смягчились, стёрлись знакомые линии.

И только когда дворцовые огниостались позади, я почувствовал, как тело отзывается болью. Сначала лёгкое головокружение. Потомзнакомое давление под рёбрами, будто кто-то сжимает легкие. Держать себя в воздухе — одно. Держать двоих, да ещё имаскировать, переписывать внешность, гасить след — совсем другое. Я долго шёлна чистой силе, не давая себе отдыха.

— Ты как? — спросил я, оглянувшись.

— Порядок, — коротко ответила она, ия понял, что вопрос был скорее для меня, чем для неё.

— Не боишься?

Она посмотрела на меня, внимательно,подбирая слова.

— С тобой мне ничего не страшно.

Я усмехнулся, но что-то укололо.

— Ну, с какой-то сторонынеизвестность — это весело, — пробормотал я. — Никогда не знаешь, что увидишьза поворотом.

Вокзал встретил нас шумом и светом.А для неё он былпочти чудом. Я видел, как Виолетта замедлилась, восторженно оглядываясь:железные конструкции, пар, люди, фонари, отражающиеся в отполированном металле.Всё это было новым, живым, не дворцовым. Она явно здесь не бывала.

Я быстро отдал жетоны проводнику, незадерживаясь ни на секунду, и потянул её за собой на платформу, где уже тяжелодышал поезд. Машина была грубая, массивная, ещё не доведённая до изящества, нов этом была своя сила —мир только начинал двигаться быстрее.

Мы зашли в вагон. В нём пахло углём, маслом и свежейдревесиной. Сиденья простые, жёсткие, окна большие, чуть мутные. Люди —рабочие, торговцы, несколько семей. Никакой гвардии. Никто не смотрел на неё так,как смотрели во дворце.

— Ищи свободные места, — негромкосказал я, скользя взглядом по вагону.

Она нашла их первой. Мы сели, я убрал сумки под кресла, откинулся на спинку и только тогдапозволил себе выдохнуть. Виолетта сразу прижалась ко мне, обвила мою руку,будто боялась, что я исчезну, если отпустит. Я не возражал.

Только теперь я заметил украшения. Вызывающе яркие для беглецов. Я молча начал снимать с неёбраслеты, лишнюю заколку, перстни и убирать в карман плаща.

— Ты опять крадёшь у меня украшения?— рассмеялась она тихо.

Я провёл пальцем по её обручальномукольцу. Вспыхнула незваная ярость.

— Нет, — ответил я спокойно. —Прячу. Иначе украдёт кто-нибудь другой.

Я снял кольцо с её пальца и, недавая себе передумать, потянулся к окну и выбросил его в открытую форточку.Металл звякнул и исчез в темноте.

— Зачем?! — Она ахнула. — Его можно было продать!

— Не обеднеем, — отрезал я.

Поезд дёрнулся, медленно тронулся сместа. Колёса заскрипели, затем ритм выровнялся. Я смотрел, как огни столицы остаютсяпозади, и наконецза долгое время не чувствовал, чтоза мной тянется цепь.

Путь был положен к западномупобережью. Оно было ближе, чем Лиорен, где мы когда-то с Виолеттой встретилисьвпервые, и, что важнее, дальше от Кайрэна. Если уж бежать, то бежать туда, гдене слышно грохота войны. Судьба Кайрэна оставалась туманной. Я не догадывался, на что король пойдёт дальше,и предпочитал, чтобымежду нами и его амбициямибыло как можно больше миль.

— Приехали, лапушонок, — негромкосказал я, осторожно потрепав Виолетту за плечо.

Путь занял часов пятнадцать. К моему удивлению, почти всё этовремя она проспала, лишь иногда неловко меняя позу на жёстком сиденье. Я жепроваливался в небытие лишь урывками: тело отдыхало, но разум отказывался отпускать контроль.

Виолетта нехотя приоткрыла глаза, апотом резко выпрямилась, прижимаясь к окну. В её взгляде мелькнуло детскоевосхищение. Я поймал себя на мысли, что скоросмогу снять с неё иллюзию. Здесь её неузнают. Не сейчас. А когда в столице поднимется шум, мы уже будем по другуюсторону границы.

Мы сошли на перрон, и влажный воздухтут же ударил в лицо. Он был плотным, солёным, насыщенным запахом водорослей,рыбы и камня. Море былоблизко. Его невидно, но оно было ощутимо,будто дышало где-то за кварталами. Яподхватил вещи, и мы вышли на улицу.

Виолетта молчала, но улыбка несходила с её лица. Она смотрела по сторонам, жадно и внимательно впитывая всё разом: незнакомые вывески, чужие лица, узкие улицы, шумпортовых кварталов.

— Нужно найти гостиницу.

— Угу, — отозвалась она легко.

Город Марвель оказался гораздобольше и шумнее Лиорена. Порт было слышно даже с вокзала: скрипели краны,перекликались грузчики, чайки орали так, будто делили между собой весь мир.Каменные дома тянулись вверх, а между ними струилась настоящая, грубая жизнь.

Я остановился в переулке, вдохнулглубже и осторожно снял колдовство. Иллюзия стекла с Виолетты, как тёплая вода:волосы вновь стали светлыми, кожа — привычно бледной, черты теми самыми, которые я помнил и долго видел лишь в воспоминаниях. Меня накрылаволна усталости.

— Всё, — пробормотал я. — Здесьможно.

Она коснулась пряди волос, словнопроверяя реальность, и тихо рассмеялась. Этот звук стоил мне половины сил, потраченных запоследние дни.

Гостиницу мы нашли быстро. Нероскошную, но чистую, с потёртыми ступенями и запахом свежего хлеба из кухни.Хозяин не задавал лишних вопросов, лишь бросил на нас беглый взгляд, назвалцену и выдал ключ.

Комната оказалась небольшой, с однимокном, выходящим на внутренний двор, и широкой кроватью, видавшей лучшиевремена.

— Что будем делать? — спросилаВиолетта, едва дверь за нами закрылась.

Она шагнула к постели и упала на неёспиной, раскинув руки. Япоследовал за ней, скинул сумки на пол и по-настоящему расслабился. Напряжение,державшее меня за горло с момента побега, ослабло, и я даже позволил себеулыбнуться.

— На ближайшие сутки занятие у насесть, — ответил я, опускаясь рядом.

Глава 30. Виолетта

Несколько дней пролетели так страннои нереально, что я ловила себя на опасении: если закрыть глаза, всё это можетрассыпаться как сон. Мы гуляли по городу, терялись в узких улочках, подолгусидели у воды, слушая крики чаек и шум волн, ели простую еду, смеялись надмелочами. Я не думала о том, как выгляжу со стороны, не взвешивала каждоеслово, не оглядывалась в поисках чужих взглядов. Я жила не как принцесса и не как чья-то жена, а как женщина,которой позволено выбирать, куда идти и с кем быть.

Иногда меня накрывало чувство вины,резкое и болезненное, но оно быстро отступало, стоило Ноа взять меня за рукуили просто посмотреть так, будто весь мир сейчас сосредоточен во мне одной. Яубеждала себя, что имею правохотя бы на несколько дней без дворцовой тяжести на плечах.

Во время одной из прогулок, вполупьяной болтовне местных, я краем уха услышала разговор о демоне.Заброшенный дом на окраине, странные тени по ночам, пропавшие домашние животные. Никто не говорил об этом всерьёз — обычныебайки, которыми пугают друг друга закружкой дешёвого пойла. Гвардии, как говорили, ещё недокладывали. Я тогда лишь поморщилась, отмахнулась от неприятного ощущения, нозаметила, как Ноа стал задумчивее. Его взгляд задержался где-то встороне, словно он уже принял решение.

Утром я проснулась от тихой вознисовсем рядом. Сначала даже не поняла, где нахожусь, а потом увидела его,сидящего на полу, склонившегося над раскрытой сумкой. В комнате было прохладно,серый рассвет пробирался сквозь занавески.

— Куда ты? — я приоткрыла глаза,голос прозвучал хрипло от сна.

— Доброе утро, лапушонок, — онобернулся с улыбкой, и я невольно улыбнулась в ответ, несмотря на тревогу,которая уже начала подниматься.

Он перебирал вещи быстро и привычно,словно делал это не в первый раз. Я приподнялась на локтях и только сейчасзаметила в сумке оружие: кинжалы и револьвер. Сердце сжалось.

— На охоту, — сказал он спокойно. —Тот заброшенный дом не даёт мне покоя. Надо бы проверить.

— Это обязательно? — спросила ятише, чувствуя, какбеспокойство давит.

Он пожал плечами.

— Может, повезёт. Если там сильныйдемон — будет много жизненных сил.

Эта будничность пугала. Для меня это угроза, которую я не могла до концаосмыслить.

— Это надолго?

— Думаю, до ночи. Днём они прячутся,ночью выходят. Нужно осмотреться заранее.

Я молчала, глядя, как он застёгиваетремни, проверяет снаряжение. В голове крутилась одна фраза: зачем сейчас? Мы только начали дышать свободно.

— А как я выйду без тебя… —вырвалось у меня.

— Спокойно, — отозвался он и подошёлближе, садясь на край постели. — Не думаю, что тебя кто-то узнает.

Я придвинулась к нему, будтофизическая близость могла удержать его здесь. В этот момент из рукава егорубашки с лёгкой дымкой выползла змейка, и я вздрогнула, хотя уже видела Урораньше. Ноа положил руку мне на бедро, и змея тут же переползла на меня.

— Зачем это? — я окончательнопроснулась, садясь ровнее и наблюдая за происходящимс настороженным удивлением.

— Он за тобой присмотрит, —усмехнулся Ноа.

Я замерла, глядя, как демон скользит вниз по моей ноге до самой лодыжки. Внезапноснова появилась дымка, а ступню начало жечь. Я резко подтянула ногу. На коже проступил символ… Знакомый.Точно такие же я раньше обводила пальцами на теле Ноа, не придавая этомузначения.

Это не просто рисунки…

— Отметиной старайся не светить, —бросил он, уже поднимаясь, и легко шлёпнул меня по бедру.

— А что значат твои? — я выпрямиласьи подняла на него взгляд, ощущая, как любопытство борется сострахом.

Он замер, словно удивлённый.

— Правда хочешь услышать?

— Конечно, — кивнула я. — Мне важно понимать.

Ноа снова сел рядом и стянулрубашку. Я невольно задержала дыхание, разглядывая узоры на его коже: линии,символы, формы, в которых угадывались звери, слова.

— Вот это, — он указал на символы ушеи, — оберег. Демоны меня не чуют. А это… — провёл ладонью по плечу, рёбрам. —Подчинённые. Вроде Уро. Остальное… — он криво усмехнулся, — хочется верить,когда-нибудь спасёт мне жизнь.

— У тебя не один подчинённый? — явскинула брови, поражённая.

— Уро самый спокойный. Остальныхдержу в тени.

Я молчала, придвигаясь ближе и осторожно касаясь его предплечья,словно могла через кожу почувствовать ту силу, о которой он говорил. Он былкуда опаснее, чем я хотела признавать, и куда ближе, чем я могла себепозволить.

— Ещё вопросы? — тихо усмехнулся он,наклоняя голову.

Я посмотрела на него и вдруг поняла,что неясностей действительно больше, чем я готова обсудить вслух. Не потому, что он не ответил бы, а потому, чтонекоторые ответы могли оказаться дикотяжёлыми. И ещё потому, что страх занего стал чем-то опасно личным, таким, от которого уже не отмахнёшься нилогикой, ни доводами рассудка.

— Больше вопросов нет, — мотнулаголовой я, заставляя себя выдохнуть.

Если он решил идти на охоту, топусть идёт. У него должен быть выбор. Я прекраснознала, каково это, когда тебязагоняют в рамки, когда любое «нельзя» звучит как приговор. Я не имела праваделать с ним то же самое, даже еслиметалась от тревоги.

Ноа снова вернулся к сумке и продолжил привычными движениями складывать вещи.Я тихо наблюдала за ним, почти немигая. В нём было это странное, пугающее сочетание — цельность и разрушение. Онзнал, куда идёт, знал, зачем, и в этом была сила. И одновременно — глупость, упрямое самоуничтожение, будто он считал себя расходнымматериалом в собственной жизни. Мне хотелось встряхнуть его, сказать, что онуже не один и теперьза каждым его шагом тянется не только его тень. Но я молчала. Потому что понимала: если начать сейчас, ялибо попытаюсь удержать, либо сорвусь в упрёк. Ни то, ни другое не былочестным.

— Скучать не будешь? — Ноа вырвал меня из мыслей, и я сновасфокусировала на нём взгляд.

— Конечно буду, — улыбнулась я такискренне, как только могла.

Он подошёл ближе, поставил руки напостель по обе стороны от меня, навис сверху, закрывая собой утренний свет, и краткопоцеловал в губы.

— Дождись меня, — сказал он тише.

—Обязательно…

Днём я вышла в город одна.

Это было странное, непривычноеощущение… Идти без сопровождения. Здесь никто не знал, кто я такая. Никому небыло дела до того, как я держу спину, достаточно ли вежливо киваю, соответствуюли ожиданиям. Я просто шла по улице, смешиваясь с людьми, слушая обрывкиразговоров, шум лавок, скрип телег и далёкий крик чаек со стороны порта.

Но покоя это не приносило.

Мысли снова и снова возвращались кНоа. К тому, как легко я отпустила его утром. Как сказала себе, что не имеюправа ограничивать, что он взрослый, сильный, знает, что делает. Это звучалоразумно. Даже как-тоблагородно. Но чем дольше я шла, темотчётливее понимала: за этой «разумностью» я спрятала страх задать лишниевопросы.

Я не спросила, с кем именно онсобирается иметь дело. Не спросила, насколько это опасно. Не спросила, что ончувствует на самом деле, когда уходит вот так, будто это обычная прогулка, а неохота на нечто, способноеего убить. Ине спросила, какие у него цели. Я позволила себе поверить в его уверенность, потому что такпроще. Потому что если начать спрашивать — придётся слушать ответы. А ответымогут оказаться такими, с которыми уже нельзя будет просто жить дальше.

Меня поразило другое.

Ячувствовала его. Словно знала каждый его шаг, каждый поворот и каждую паузу. Он был чем-то родным, настолько близким, что нетребовалось слов. И в этом была ложь. Потому что на деле я знала о нём пугающемало. Его сила, его метки, его прошлое, его цель — всё это существовало где-торядом со мной, но не во мне. Я любила образ, присутствие. Но понимала ли ячеловека?

Нет.

И от этого поднималось вязкое, настойчивое беспокойство. Мненужно было знать больше. Не из праздного любопытства и не из желанияконтролировать. А потому что если я действительно хочу быть рядом, то я должнапонимать, с чем он живёт. Чем дышит. Что толкает его вперёд. Может быть, емунужна не месть? Может быть,ему вообще не нужна эта бесконечная война с прошлым? Может быть, ему никто никогда непредложил другого пути?

Я остановилась у витрины с простымиукрашениями: стекло, металл — ничего общего с дворцовым блеском. И поймала своёотражение. Я выглядела… иначе. Ни как аристократка с горделиво задраннымподбородком, а как обеспокоенная, простая женщина. Женщина, у которой естьстрах потерять.

И тогда меня накрыло осознание, откоторого стало по-настоящему не по себе.

Как бы сильно я ни говорила себе,что у него есть выбор, что я не имею права вмешиваться...Этот выбор опасен.Он может стоить ему жизни. А я… я не готова к этому. Не готова отпустить иждать, гадая, вернётся ли он вообще.

Я не хотела быть для него цепью. Нои быть молчаливым зрителем тоже не могла.

Если он собирается идти по краю, ядолжна идти рядом. Не для того, чтобы удерживать, а чтобы видеть. Понимать.Возможно, вовремя остановить. Или хотя бы предложить ему что-то, кромеразрушения. Жизнь. Дом. Будущее, в котором не нужно каждый раз рисковать всем.

К вечеру я вернулась в гостиницувымотанной так, будто прошла не несколько улиц, а целую жизнь. Все мысли крутились вокруг одного итого же, замыкались в кольцо, не давая ни облегчения, ни ответов. Любой шорох отзывалсятупым уколом в груди — и приносил лишь разочарование.

Он ещё не вернулся.

Я попыталась занять себя чем угодно:несколько раз переложила вещи с места на место, почитала, занялась рисованием, открыла окно, впуская солёныйвечерний воздух. Потом закрыла. Потом снова открыла. Мысли не отпускали. Яругала себя за то, что отпустила так легко, притворившись,что это ничего не значило. А ведь значило. Слишком много.

Усталость навалилась внезапно. Нетелесная, а нервная, глухая, такая, от которой начинают дрожать пальцы. Ялегла, даже не переодевшись, укрылась одеялом и какое-то время просто смотрела впотолок, пытаясь считать вдохи. В какой-то момент образы наконец начали путаться, терять чёткость, и я уснула. Это был не отдых, а тяжелое,беспокойное падение в забытье.

Я не знаю, сколько прошло времени,когда меня выдернуло из сна движение рядом.

Матрастихо скрипнул, воздух изменился, сгустился, в комнате стало тесно. Я вздрогнулаи резко села.

Ноа.

Онопустился на край постели неуклюже, каждое движение стоило ему видимых усилий. Я потянулась к нему, не думая,коснулась его щеки и тут же отдёрнула руку.

У него был сильный жар. Лицо было бледным, а кожа обжигающей.

— Ноа… — мой голос сорвался нашёпот, мгновенно лишённый сна. — Что с тобой?

— Пройдет через пару часов… —пробормотал он и попытался улыбнуться, но это вышло плохо. Его плечи дрогнули,и он наклонился вперёд, готовыйлечь прямо так, не раздеваясь и не объясняясь.

Меня резко накрыла паника.

Я подалась к нему, обхватила за плечи,заставляя лечь ровнее, уложила на подушки, чувствуя, как от него буквально исходило ненормальное, тревожное свечение жара.Сердце колотилосьгде-то в горле, мысли путались.

Это не просто усталость.

Я вспомнила его слова о «фокусах», осиле, которую они забирают. Вспомнила, как он выглядел утром: сосредоточенным,собранным, но каким-то запредельно отстранённым. И теперь всё этосложилось в одно пугающее целое.

— Ты же говорил, что до ночи… —прошептала я, сжимая край одеяла. — Ты же говорил…

Он не ответил.

Я наклонилась ближе, прислушиваясь к его к редким,неровным вдохам. Страх не отпускал.

Глава 31. Ноа

Я открыл глаза. Солнечные лучи пробивались сквозь плотныезанавески и били по вискам, усиливая глухой звон в ушах. Первое ощущениенапоминало резкий подъем из ледяной глубины. Тело ломило. Не снаружи, а изнутри— кости за ночь стали тяжелее, а мышцы налились свинцом. В груди застряла тупаятяжесть, дыхание шло рывками. В голове расползалась неприятная пустота — верныйпризнак лихорадки или изматывающего боя.

Я не сразу понял, где нахожусь.

Потолок. Неровный, выкрашенный всветлый цвет. Комната гостиницы. Запах соли и сырости, едва уловимый, ноузнаваемый — море где-то рядом, за стенами, за улицами и крышами.

И тепло под боком.

Я повернул голову. Виолетта спала,свернувшись калачиком и прижавшись ко мне всем телом. Её ладонь лежала на моейгруди, пальцы слегка сжаты, удерживая менядаже во сне. Лицобыло бледным, под глазами залегли тонкие тени, губы чуть приоткрыты. Онавыглядела изнурённой. Не просто сонной, а слишком вымотанной для человека, который, посути, просто ждал моего возвращения.

Я нахмурился.Рядом с кроватью на табурете стоял таз с водой, в котором плавала серая тряпка.Пол вокруг потемнел от брызг. Я был без рубашки, и кожа до сих пор хранилаощущение влажного холода.

Я ведь даже не помню, как вернулся.

В памяти вспыхнули обрывки. Дом.Скрип половиц. Пыль в воздухе. Тьма, густая и вязкая. И демон.

Он был неправильным. Человекоподобным в движениях, вголосе, в том, как наклонял голову, когда говорил. Он разговаривал. Спрашивал. А потом невидимые нити дёргали его нутро,и его разрывало яростью. Безперехода. Без логики. В одну секунду — разум, в следующую — голод и агрессия. Он был словно одержимчем-то большим, чем он сам.

И душа…

Совсем не плотная, она почти рассыпалась на части. Когдая поглотил её, энергия растеклась во мне не потоком, а ударом. Мир качнулся,проваливаясь в обморочную темноту. Потоки внутри взбунтовались, отторгая чужуюсуть, а потом схлопнулись в тугой, болезненный узел.

Меня выбило. Вопрос только: из-за этого демона или из-затого, сколько грязи уже во мне накопилось?

— Доброе утро… — тихо пробормоталаВиолетта, приподнимаясь на локте.

Её взгляд был испытывающим.

— Как ты?

Я провёл ладонью по её спине,чувствуя под пальцами тепло кожи.

— В порядке, — коротко ответил я. Голос прозвучал хрипло. — Прогуляемся сегодня?

Она не улыбнулась. Долгоразглядывала моё лицо, выискивая трещины. И от этого взгляда во мнешевельнулось беспокойство.

— Ты точно сможешь? — спросила онамягко.

— Я в порядке, — повторил я, хотявнутри было совсем не так ровно. Я наклонился, коснулся губами её виска. —Зайдём на рынок за завтраком. Потом на пляж. М?

Она медленно выдохнула, принимаярешение.

— Хорошо.

Но сначала мне нужно было проверитьсебя. Не на словах, а на деле. Сколько энергии дал вчерашний демон? Насколькосдвинулся предел?

Я отстранился, сел на край постели идостал из тумбы секундомер. Старый, механический, но надёжный. Вытянул руку вперёд,сосредоточился. Потоки отзывались тяжело, но слушались. На ладони вспыхнулчистый, светло-оранжевый огонь, почти без дыма. Жар мгновенно обжёг кожу, воздухнад пламенем задрожал. Я нажал кнопку.

— Что ты делаешь? — тихо спросилаВиолетта.

— У меня есть предел, после котороготребуется восстановление. С каждым демоном я его сдвигаю. — ответил ямонотонно, стараясь не терять концентрации.

Я вливал больше, чем обычно.Проверка должна быть честной. Огонь стал гуще. В комнате спёрло воздух. Виолетта инстинктивноотодвинулась.

— Ты уверен, что это безопасно?

— Нет, — честно ответил я.

Секунды тянулись вязко. В грудинарастало давление, я будтосжимал кулаком раскалённый слиток. Потокивибрировали, едва удерживаемые. Пламя дрогнуло. Я сжал зубы.

Погасло.

Я остановил секундомер.

— Три минуты двадцать четыресекунды… — пробормотал я.

Сдвиг всего на три секунды.

Три. После такой души.

Я ожидал больше.

Я выдохнул и опустил руку, борясь с лёгким головокружением.

— Это хорошо? — осторожно спросилаВиолетта.

— Это… терпимо.

Я не стал объяснять, что рассчитывална иной прирост. Что внутри ворочаетсянестабильность. Что становитсятяжело.

Мы собрались и вышли из гостиницы.Утренний город только просыпался. На рынке мы купили фрукты, тёплый хлеб и немного сыра. Я ел машинально, нечувствуя вкуса. Виолетта шла рядом молча, отвечала односложно, но её пальцы тои дело касались моей руки.

На пляже было пустынно. Рыбаки вдалиразбирали сети, волны катились ровно и спокойно.

— Так что было вчера?

— Демон, что еще. И, чтоудивительно, болтающий. — спокойно ответил я, взглянув на нее.

— Да? И что он тебе сказал?

— Что хочет сожрать мои глаза.

Я усмехнулся, опускаясь на песок.Она поёжилась и села рядом, уставившись на горизонт.

— Ноа… — тихо произнесла она. — Может, не будешь мстить?

От такого невинного и наивноговопроса я вскинул брови. Не мстить? Всё во мне годами было выстроено вокругэтой цели. Даже без чувств у меня была логика, задача, направление.

— Почему ты вдруг сейчас решила этообсудить?

— Потому что я вижу, что с тобой происходит,— сказала она тихо. — Ты становишься сильнее. Но и… дальше.

— Дальше от чего?

— От себя.

Я хмыкнул, но звук вышел глухим. Отсебя? Я всегда знал, куда иду. У меня был расчёт.Я не блуждал в тумане. Всё во мнебыло выстроено вокруг одной оси — выжить, окрепнуть, вернуться. Разве это иесть «терять себя»? Или она видит то, что я предпочитаю не замечать?

— У меня счёты с одним человеком, —произнёс я ровно. — И с тем, что стоит за ним.

Я чувствовал, как медленноподнимается знакомая жёсткость. Это было проще — сузить мир до одного врага, доодной точки. Тогда всё понятно. Тогда не нужно разбираться в тонкостях собственного распада.

— Это не значит, что нужно убивать,— сказала она твёрже, чем прежде. — Или погибать самому.

От её слов по коже пошли неприятныемурашки. Не из-за страха, а из-за того, что она произнесла это слишкомспокойно. Без обвинения. Просто факт. Виолетта повернулась ко мне всем корпусом, её взглядстал внимательным и цепким. И я вдруг ощутил себя не охотником, а добычей под микроскопом.

— Так со мной и собиралисьпоступить, — напомнил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Со мной. С моейматерью. И с другими. Он натравляет на собственный народ демонов, чтобы питать свою силу. Разве это не повод?

В памяти всплыли тёмные, тяжёлые образы: коридоры дворца,холодные взгляды, шёпот за спиной. Лес. Одиночество. Кровь на ладонях, слишком маленьких для такого.

— Это ужасно, — сказала она тихо. —Но это не повод становиться таким же.

— Я не такой же!

Я произнёс это резко. Слишкомбыстро. Словно защищался.

— Ты уверен?

Вопрос повис между нами свинцовым грузом, как влажный морской воздух передштормом.

Я замолчал.

Уверен ли я? Я не убиваю радинаслаждения. Не упиваюсь болью. Не ломаю радизабавы. Я не держу людей на нитях и не торгую чужими душами. Я не такой.

Но я поглощаю сущности. Я тренируюсьна пламени, которое способно сжечь плоть до кости. Я одержим свержением и смертью.

Если разница только в мотивах —достаточно ли этого?

Ветер с моря был прохладным, онтрепал её волосы и охлаждал кожу, но внутри становилось жарче.

— Я хочу вернуть свою жизнь, —неожиданно для себя сказал я и отвёл взгляд к горизонту.

Слова вырвались сами. Раньше яформулировал всё иначе: вернуть своё место, своё имя, своё право. Сейчас же смысл изменился. Жизнь.

Не трон. Не власть. Не титул. Жизнь.Возможность существовать открыто: не скрываться, не прятать род, не строитьмаски.

— Но разве… устроив бойню и уничтожив отца, ты станешь счастливее? —тихо спросила она. — Вернёшь душу?

Душу.

Слово кольнуло. Я замер, будтокто-то коснулся открытой раны. Если месть станетпоследним моим деянием… если я погружусь в хаос и ярость… что останется потом?

Я всё чаще чувствовал в себе тяжёлую чужую энергию. Она подчинялась, но не была моей. А есть ливо мне что-то собственное? Или я действительно лишь сосуд, переполненный чужимиостанками и паразитирующий на Виолетте?

И если душа во мне вправдузародилась — не станет ли онаосквернённой, если я утоплю её в крови?

— Если месть превратит тебя в хаос…— продолжила она мягче, — ты станешь тем, с чем борешься.

— У меня есть цель, — сказал яупрямо.

Это звучало слабее, чем раньше. Цель— да. Но достаточно ли этого?

— А у тебя есть жизнь сейчас, внастоящем?— спросила она мягко.

Я посмотрел на нее. И впервыедопустил мысль, что эти два понятия могут не совпадать. Можно иметь цель и не иметьжизни. Можно идти к вершине и никогда не почувствовать, что живёшь.

— И у остальных будет выбор, —произнёс я, возвращая себе твёрдость. — Быть на его стороне или нет.

Это было важно. Я не собиралсяуничтожать всех. Только тех, кто встанет против.

— Они даже не знают, что ты был, — заметила она. — Для них ты —самозванец. Если придёшь с огнём, тебя будут бояться, а не поддерживать.

Я хмыкнул, чувствуя, как злостьмедленно разливается по телу, согревая и одновременно отравляя.

— Пусть боятся. Я не позволю этомусуществу сидеть на троне.

Слово «существу» вырвалось само. Человеком его назвать было трудно.

Виолетта поймала мою ладонь и сжалаеё крепче, придвинувшись ближе. Этоконтрастировало с холодом моихмыслей.

— А если он окажется сильнее? — спросила она. — Я не хочу потерятьтебя…

Это был страх, который япредпочитал не формулировать. Сильнее ли я? Или я всего лишь самоуверенный охотник, которыйоднажды нарвётся на хищника крупнее себя?

— Поэтому я жру чёртовых демонов,чтобы одолеть его!— вырвалось у меня.

Я сжал её ладонь сильнее, чемсобирался. Злость прорвалась наружу, голос прозвучал грубо.

— Ты… что?

Она отпрянула, глаза расширились, вних отразилось не отвращение — шок. Осознание.

Чёрт.

Я ведь не говорил ей. Не объяснял доконца. В её воображении охота, вероятно, выглядела иначе: бой, пламя, изгнание.Не это.

Я подтянул её за руку ближе, нежелая отпускать. Расстояниемежду нами не должно было увеличиться ни на дюйм.

— Чтобы забрать их силу, нужно поглотитьдушу, — произнёс я спокойнее. — Другого способа я не нашёл.

Слова прозвучали сухо, констатацией факта.

Виолетта поджала губы. В её глазахпромелькнуло многое: сожаление, испуг, попытка осознатьуслышанное.Она не вырвала руку. Не вскочила. Но в её взгляде появилось новое знание обомне.

— Это не так мерзко, как звучит… —начал я, сам понимая никчёмность этого оправдания.

— Не продолжай, — прошептала она.

Её голос был не резким и не обвиняющим, а просто хрупким. Казалось,ещё одно слово способно было расколоть что-то внутри нее. Я замолчал. Фразы застряли в горле. В этой внезапной тишине я впервыеясно услышал шум моря, крики чаек где-то вдали и собственное неровное, слишкомтяжёлое дыхание.

Повисла пауза. Я смотрел на её профиль,на напряжённую линию губ, и понимал: сейчас она не видит во мне чудовище. Она заставляла себя его не видеть. Пыталасьвместить в одного человека и того,кто обнимает её по ночам, и того, кто вырывает души.

— Когда я был маленьким… — начал я тише,чем собирался. — Когда остался один, вдали от цивилизации… я не знал, где влесу раздобыть пищу. Я не умел ставить силки, не умел выслеживать зверя. Азверь выслеживал меня.

Я говорил спокойно, но внутри поднимались воспоминания:холод, сырость, запах гниющих листьев, темнота.

— Демоны шли ко мне сами, —продолжил я. — Их тянуло. Я был для них приманкой. И их плоть… — я усмехнулсябезрадостно, — их плоть куда хуже душ.

Я не смотрел на нее, но чувствовалеё тёплую и живую ладонь на своей руке. Она долго молчала, затем тихо спросила:

— И как же ты, будучи ребенком,справлялся с ними?

Я на секунду закрыл глаза. В памятивспыхнули образы: крошечные пальцы, сжимающие острый камень; первый удар,нанесённый наугад; липкая кровь на коже; тишина после того, как существоперестаёт двигаться.

— Я не чувствовал страха, — ответиля медленно. — Не было времени. Я бил, пока они не переставали двигаться.

Я вздохнул, ощущая в груди знакомую смесь холода и жара.Воспоминания всегда приходили именно так.

— И ты после этого предлагаешь мнене мстить?

Фраза вышла резче, чем я хотел. Вней не было прямого упрёка, но что-то болезненное всё же проскользнуло. Я самуслышал, как в голосе звенит напряжение, и невольно стиснул зубы.

Виолетта только сильнее сжала мои пальцы.

— Я предлагаю тебе жить, — тихосказала она.

Я отвёл взгляд к морю. Волнынакатывали ровно, методично, словно в этом мире не существовало ни королей, нисделок, ни крови. Всё было просто: вода приходит — вода уходит.

— Жить я и так живу, — бросил я.

— Нет, — покачала она головой. — Тывыживаешь. Это не одно и то же.

Я усмехнулся, но без веселья.

— Красивые слова.

— Не красивые. Простые, — онаповернулась ко мне,и её взгляд стал серьёзным. — Ты говоришь, что хочешь вернуть свою жизнь. Ноесли ты ворвёшься во дворец с огнём и демонами за спиной… что ты вернёшь? Имя?Трон? Или новую войну?

Я молчал. Вопросы были не глупыми. Именно поэтому онираздражали.

— Ты думаешь, я хочу резни? —спросил я наконец.

— Я думаю, ты слишком привык к ней.

Я резко повернулся к ней.

— Я не убиваю ради удовольствия.

— Я знаю, — мягко ответила она икоснулась моей щеки. — Но ты всё равно убиваешь. Не важно кого.

Отэтого прикосновения внутри что-то сжалось. Я провёл ладонью по песку, оставляяглубокую борозду. Песок был горячим, это ощущение заземляло.

— Разве это не нужно остановить? То,что происходит при дворе? Ты не представляешь, что он творит в народе…

— Нужно, — кивнула она. — Но сделайэто иначе.

— Например?

Она замялась. Я видел, как мысли веё глазах бегут быстрее, чем она успевает облекать их в слова.

— Узнай больше. Найдидоказательства. Людей, которым можно доверять. Если правда всплывёт… еслистанет ясно, что он сделал и делает… — она запнулась, — Возможно, его можно будет сместитьбез бойни.

Я тихо выдохнул.

— Ты правда веришь, что народподнимется из-за того, что когда-то пропал второй принц?

— Я верю, что правда имеет силу.

— Правда без силы — это просто слух.

Виолетта поджала губы, но не отвелавзгляда.

— А ты уверен, что вообще способенполучить достаточно силы?

Вот он. Вопрос, который я сам себезадавал, но никогда не произносил вслух.

Я вспомнил, как вчерашний демон,почти человек, смеялся, прежде чем я вырвал его нутро. Вспомнил, как мир качнулся, какменя выбило из тела, как я едва дошёл до гостиницы. Если бы таких было двое?Трое?

Если сущность у короля мощнее? А онаточно мощнее.

— Я становлюсь сильнее…

— И ценой чего?

Я не ответил. Потому что сам незнал, сколько ещё во мне осталось «моего».

Она продолжила:

— А если, поглощая демонов, ты сам теряешьчеловечность?

Эта мысль уже приходила ко мне. И яненавидел её всей своей рациональной частью. Потому что если это правда,значит, я иду не к возвращению, а к окончательной утрате.

— Я не чувствую, чтобы становилсячудовищем.

— Ты не всегда чувствуешь то, чемстановишься, — прошептала она.

Я посмотрел на нее. В её глазах был только страх. За меня.

— Я не хочу, чтобы ты превратился вто, с чем борешься, — добавила она.

Раньше я бы отмахнулся. Сказал бы,что это сентиментальность. Что цель важнее. Но сейчас… Сейчас я ощущал больше. Иэто «больше» делало всё сложнее.

— Если я не остановлю его, — тихосказал я, — он рано или поздно доберётся и до тебя.

— Он уже добрался, — спокойноответила Виолетта. — Я выросла при этом дворе.

Я замер.

Она продолжила:

— Но если ты пойдёшь на негонапрямую, ты сыграешь по его правилам.

— А если я подожду, он укрепится ещёсильнее.

— Тогда стань умнее. Не сильнее, аумнее.

Я тихо усмехнулся.

— Ты хочешь сделать из меняполитика?

— Я хочу, чтобы ты был жив.

Снова тишина. Волны шуршали о берег,солнце медленно поднималось выше.

— Ты боишься, что я погибну…

— Я боюсь, что ты погибнешь, —ответила она без паузы. — И боюсь, что выживешь, но потеряешь себя.

Я закрыл глаза, прислушиваясь ксебе. К потокам внутри. К тяжёлой, ещё не улёгшейся энергии после вчерашнего.Она гудела, словно перегретый механизм, требующий передышки.

— Если я откажусь, — медленнопроизнёс я, — ради чего тогда были леса? Демоны? Годы?

— Ради того, чтобы у тебя был выбор,— сказала она.

Выбор.

Я чуть не рассмеялся. Когда у меня впоследний раз был выбор? В лесу? Во дворце? В ту ночь, когда меня фактическистёрли?

Но сейчас я сидел на берегу морярядом с женщиной, которая знала мою самую тёмную правду и всё равно держаламеня за руку.

— Допустим, — сказал я наконец, — яне иду во дворец завтра с огнём. Допустим, не устраиваю бойню. Что тыпредлагаешь?

Она заметно выдохнула, явно позволив себе надеяться.

— Узнать больше. Найти способразорвать сделку. И вывести Гидеона на чистую воду.

Я долго смотрел на горизонт. Месть всегда казалась прямойдорогой. Чёткой. Почти математической. Причина — следствие. Она же предлагала путь сложнее.Длиннее. Требующий терпения, которого во мне всегда было мало.

— Ты понимаешь, — тихо сказал я, неотрывая взгляда от линии горизонта, — что если появится шанс покончить с нимбыстро, я не отступлю.

Мне нужно было произнести это. Некак угрозу. Как условие. Как якорь, за который я всё ещё держался. Потому чтоесли убрать и его — останется пустота.

— Я понимаю, что ты не станешь бездействовать. Я лишь прошу, чтобы это было последним шагом,а не первым.

Последним, а не первым.

Эти слова осели странно тяжело. Незапрет. Не отказ от цели. А порядок. Последовательность. Я вдруг поймал себя натом, что никогда не думал о своей мести как о чём-то, что можно отложить вструктуре. Она всегда была отправной точкой.

Я кивнул.

— Я подумаю.

Слова вытолкнули ком из груди… Она предлагала некапитуляцию, а паузу. А я не делал пауз. Я шёл. Всегда шёл вперёд, даже есливпереди была стена, даже если приходилось разбивать её лбом.

Виолетта едва заметно улыбнулась ипридвинулась ближе, положив голову мне на плечо. Её волосы щекотали шею,дыхание касалось кожи, и в этом простом прикосновении было больше силы, чем влюбом из поглощённых мной демонов.

— Мне этого достаточно, — прошепталаона.

Я смотрел на море, но видел совсемдругое. Внутри по-прежнему гудело. Энергия после вчерашнего демона не улеглась; она не осела, во мне стало больше мощи, чем тело готововыдержать. В висках пульсировало, под рёбрами неприятно сжимало — там билосьнечто чужое, пытаясь расширить границы. Это было не истощение. Это былопереполнение.

Опасное состояние.

Я знал его. И знал, что в такиемоменты лучше не лезть в бой. Потоки становятся резче, вспышки неконтролируемее.Малейшая ошибка, и энергия рванёт не туда или, хуже, выжжет меня изнутри.

Но ей я этого не скажу. Не сейчас.Не когда она только что выдохнула впервые за несколько дней.

— В таком случае, — произнёс я последолгой паузы, — нам стоит не торопиться.

Она подняла голову, вопросительно глядя на меня. В еёглазах мелькнул страх, что я сейчас всё перечеркну.

— Что ты имеешь в виду?

Я отвёл взгляд к линии горизонта, собирая мысли.

— Мы и так сорвались слишком резко,— хмыкнул я. — Возможно, нам стоит немного пожить спокойно.

— Спокойно?

— Да. Как обычные люди. Без дворца.Без планов по свержению, — усмехнулся я. — По крайней мере до тех пор, пока мыне окрепнем.

Я почувствовал, как что-тосопротивляется этой мысли, обвиняя меня впредательстве собственной цели. Но вместе с этим было и другое ощущение — едва уловимоеоблегчение. Если я не рвусь в бой сейчас, ничего не рухнет. Мир не рухнет.Король не исчезнет, но и я не исчезну.

Если я наберу силы, выровняю потоки,разберусь в том, что происходит внутри — это будет не отступление. Это будетподготовка. Рационально.

— Мы ведь уедем дальше? Посмотриммир?

— Да. Пересечём границу. Там будетпроще затеряться. И… — я на секунду замолчал, — и проще думать.

Не о мести. О стратегии. О сделке. Отом, как разорвать её так, чтобы не превратить всё в пепел. О том, как вернутьсебе жизнь, а не просто забрать чужую.

— И мы правда можем… просто пожить?

В этом «просто» было стольконедоверия… Я повернулсяк ней.

— Раз ты захотела, чтобы я небросался в огонь первым шагом — я не брошусь. Но мне нужно время.

И силы. И понять, не разорвёт ли менясобственная мощь раньше, чем я дойду до трона.

— Тогда… — её голос дрогнул, и налице медленно появилась улыбка, — тогда давай поживём.

Она тихо, облегчённо рассмеялась иобняла меня крепче.

— Я согласна, — сказала она. — Наскитания. На рынки. На глупые повозки. На всё.

Я невольно улыбнулся в ответ.

— На всё?

— На всё, кроме демонов взаброшенных домах, — добавила она строже.

Я усмехнулся, но ничего не пообещал.Некоторые привычки не отпускают так легко.

Ветер усилился, с моря потянулопрохладой. И в этот в груди снова вспыхнул короткий, резкий импульс. Я медленно выдохнул,удерживая потоки, заставляя их осесть, раствориться, стать тише.

Спокойно.

Мне действительно нужновосстановление. И не только физическое. Мне нужно научиться жить с тем, что я всебя впускаю.

Я обнял её в ответ, крепче, чемсобирался.

— Тогда договорились, — сказал ятихо. — Немного тишины. Немного жизни.

Пусть покавесь мир подождет.

Глава 32. Виолетта

Асадаль встретил нас иначе, чем яожидала. Не пафосными воротами, не тяжёлыми цепями на створках границы, неподозрительными взглядами стражи и не криками торговцев, перехватывающихпутников, а простором.

Когда мы пересекли границу, воздух переменился. Он стал суше, прозрачнее, наполненным запахом хвои истепных трав, прогретых солнцем. В нём не было солёной влаги моря и тревожнойпыли столицы. Он не давил. Не душил. Я вдохнула полной грудью и остро ощутила, что не оглядываюсьчерез плечо.

За спиной осталась Эллария со своимибашнями, шёпотом коридоров и опасными улыбками. Впереди было нечто иное. Не обязательнобезопасное, ночестное.

Мы не задержались в первомприграничном городе. Он казался временным, самодостаточным в своём безразличии к тем, кто проходит мимо.Каменные дома с крутыми крышами, чтобы снег зимой не задерживался; торговыеряды под тяжёлыми навесами; запах копчёного мяса и свежей муки. Люди здесьговорили громче, чем у нас, смеялись открыто.

Ноа настоял, чтобы мы ехали дальше,вглубь страны, подальше от возможных слухов.

— Чем ближе к рубежу, тем быстреедойдут вести, — сказал он спокойно, хотя я чувствовала, что он просчитываетдесятки вариантов. — Нам нужно раствориться.

Я не спорила. Всё моё существо жило в состоянии странной лёгкости и тревоги. Мир стал шире, но вместе с тем исчезлистены, к которым я привыкла. Раньше они меня защищали. Теперь их не было. И этопугало так же сильно, как и освобождало.

Дорога уводила нас от прибрежныхветров к хвойным лесам. Асадаль оказался огромным, я и представить не могла,насколько. Поезда здесь были редкими и медленнее, чем в Элларии, но надёжнее:тяжёлые, с толстыми металлическими пластинами, рассчитанные на долгиерасстояния и суровые зимы. Вагоны скрипели, но двигались ровно.

Иногда мы ехали в третьем классе,среди торговцев, крестьян и солдат, возвращающихся домой. Иногда пересаживалисьна тряские, пахнущие сеном и лошадьми повозки. Пару раз и вовсе шли пешком,если расстояние между селениями было небольшим. И в этих переходах было что-то успокаивающее. Я привыкалак тому, что дорога — это и есть наш дом.

Я начала носить простые платья,закрывать волосы платком. Сначала мне казалось, что каждый взгляд задерживаетсяна мне слишком долго. Что кто-то обязательно узнает, раскроет, спросит. Но днишли, и никто не всматривался пристально. Люди были заняты своей жизнью.

И всё равно в памяти и привычках прежняя я не исчезла.Я по прежнему держала спину слишком прямо. Слишком уверенно смотрела в глаза.Иногда ловила себя на том, что хочу отдавать распоряжения — и тихо смеялась надсобой.

Принцесса, сбежавшая в неизвестность.

Вскоре я впервые увидела степи. Они тянулись бесконечно. Золотые,колышущиеся под ветром. Небо над ними было огромным, тяжёлым, нависалонизко-низко, и при этом оставалось бескрайним. В Элларии горизонтвсегда был чем-то закрыт: башней, холмом, дымом фабрик. Здесь он был чистым.

Мы сошли с повозки чуть раньше, чемпланировали, и пошли пешком вдоль дороги. Трава доходила до колен, мягкошуршала о подол платья. Ветер путался в волосах, выбиваясь из-под платка.

Я остановилась. Просто потому, чтоне могла идти дальше.

— Что? — спросил Ноа, оборачиваясь.

Я не ответила. Лишь достала из сумкиальбом, тот самый, который купила ещё в первом городе, и села прямо в траву. Карандаш лёг в пальцы привычно. Япровела первую линию — неровную, чуть дрожащую. Горизонт. Потом — волны травы.Тень облака.

— Опять? — усмехнулся Ноа, присеврядом.

В его голосе не было насмешки.Только лёгкое удивление.

— Мне нужно запомнить это, —ответила я тихо, не отрывая взгляда от бумаги. — Иначе я решу, что всё былосном.

Я рисовала быстро, боясь, что светизменится, что облака уйдут, что ощущение исчезнет. Это был мой способ удержатьреальность.

Я чувствоваламягкий взгляд Ноа, наблюдающего, как я веду линии. В первые дни после побега он был напряжённым и настороженным, он прислушивался к каждому шороху,словно ожидал погони.

Теперь в нём появилось что-то иное. Созидание. Онучился жить медленно, учился ждать и не бросаться вперёд.

— Ты изменилась, — вдруг сказал он.

Я подняла глаза. Ветер растрепал еговолосы, солнце подчёркивало резкие линии лица.

— В лучшую сторону?

— В прекраснуюи живую, — ответил он после паузы.

Я улыбнулась, но дыхание перехватило от внезапного, щемящего тепла. Его слова тронули меня сильнее, чем любые комплименты,которые я слышала при дворе. Там меня хвалили за осанку, за умение говорить, заблагородство. Здесь — за жизнь. Я опустила взгляд обратно на альбом, чтобы он не увидел, какдрогнули ресницы.

Когда он говорил что-то подобное, я забывала, что рядом со мнойчеловек, который поглощает души демонов. Что внутри него бушует сила, способнаяразрушать. Явидела мужчину, который сидит в траве и смотрит, как ветер играет с моимиволосами. Который не торопит меня, не тянет дальше по дороге. Который позволяетостановиться просто потому, что мне нужно нарисовать небо.

— А ты? — спросила я, не поднимаяголовы. — Ты изменился?

Он усмехнулся.

— Я пытаюсь.

— В какую сторону?

Я услышала, как он выдохнул, кактравы зашуршали под его ладонью.

— В сторону, где не всё решаетсяогнём, — наконец произнёс он.

Я закончила набросок и отложилакарандаш. Повернулась к нему.

— Мне нравится эта сторона, —сказала я тихо.

Он смотрел на меня так, будто впечатывал в память каждую черту. Ветер усилился, степь зашумелагромче, и я вдруг подумала: мы действительно далеко от дома. Настолько далеко, что прошлоене дотягивается до нас рукой.

Через три недели драгоценностиначали заканчиваться.

Сначала мы почти не замечали этого.Продали одно кольцо с тонкой гравировкой по ободу, которое я когда-то носила понастоянию придворной моды, потом пару серёжек с бледно-голубыми камнями. Я спокойноотносилась к этому, ведь украшения были частью прежней жизни, символами статуса,принадлежности, ожиданий. Они не имели веса здесь, среди чужих земель,кроме как материального.

Каждый раз, когда очереднаябезделушка исчезала с моей ладони, я ощущала толькооблегчение. Вместе с золотом уходили невидимыенити, тянущиеся к жизни до.

Но в небольшом горном городе Эль-Вато, где дома цеплялись за склон, аулицы были узкими и неровными, нам пришлось пересчитывать последние монеты, и тогда тревога вернулась.

Город был холодным даже днём. Ветерспускался с перевалов и скользил по каменным стенам, проникая в щели. Людиздесь говорили сдержанно, берегли дыхание. Мы сняли комнату на втором этажестарой гостиницы с деревянной лестницей, которая скрипела под каждым шагом. Ясидела у маленького стола, наблюдая, как Ноа высыпает монеты из кошеля. Онизвонко ударялись о поверхность, перекатывались и тускло блестели.

— Нам хватит ещё на несколько дней,— сказал он, не поднимая взгляда.

Его голос был спокойным, но я слишком хорошо знала его, чтобы не услышатьнапряжения под этой ровностью.

— А потом?

Он пожал плечами. Жест вышел слишкомнепоколебимым. Ноя увидела в нём то,что он пытался скрыть. Не страх бедности — нет. Бедность для него была знакома,почти естественна, он боялся другого.

Зависеть от чужой милости, от случайности или обстоятельств.

Его гордость не имела ничего общего с титулами. Она былаглубже. Она родилась в лесу, в одиночестве и выживании. Для него просить —значило признать поражение перед миром.

Я медленно провела пальцем по щербатому столу, собираяпыль в тонкую линию.

— Мы что-нибудь придумаем, — тихосказала я.

Он кивнул, но не ответил.

Как часто бывает, решение пришлослучаем. В тот вечер гостиница была полна — в город приехали торговцы с юга, ихгрубый хохот и запах дорожной пыли заполняли здание до самых стропил. Общий залвнизу гудел, посуда звякала о дерево. Мы уже собирались лечь спать, когда подняласьсуматоха. Глухой удар, от которого вздрогнули половицы. Резкий, захлебывающийсякрик заставил меня подскочить на месте.

— Что это?

Я сразу бросилась к двери, выглядывая в темный коридор.Мимо пробежала хозяйка — плотная женщина с красным лицом.

— Упал! С лестницы! — крикнул кто-то издалека. — Крови-то сколько…

Я обернулась и увидела, как Ноа замер. Он недвигался, но в нём что-то переключилось. Его взгляд стал сосредоточенным и внимательным, он прислушивался не к крикам, а кчему-то глубже.

— Ты пойдёшь? — тихо спросила я.

— Да.

Мы спустились вместе, пахло кровью. На пролётеэтажом ниже столпились люди:постояльцы в ночных сорочках, заспанные слуги, шепчущиеся и вытягивающие шеи.На полу лежал мужчина лет сорока, крупный, с короткой бородой. Его нога быланеестественно, жутко вывернута, а по штанине расползалось красное влажноепятно. Он стонал сквозь зубы, вцепляясь пальцами в половицы.

— Не трогайте его! — воскликнулкто-то.

— Я помогу, — сказал Ноа.

Толпа затихла, неохотно давая ему дорогу. Он опустился наколени рядом с раненым. Я видела, как его пальцы на мгновение зависли над теломмужчины, не касаясь кожи, но считывая каждое повреждение. Я стояла в шаге отних, прижавшись к стене.

Его ладони засветились мягким теплом. Не яростнымпламенем, а глубоким, ровным светом, напоминающим раскаленный янтарь. Воздух вкоридоре стал плотнее, будто наэлектризованным перед грозой. Тишина загустела.Даже стоны мужчины постепенно стихли, он замер, широко открыв глаза.

— Тихо, — произнёс Ноа негромко. —Смотри на меня.

Голос был низким, в нем вибрировала сила, которая не приказывала,а буквально удерживала сознание раненого от обморока. Я видела, как кость подкожей медленно, со страшным сухим хрустом выравнивается под его пальцами. Какопухоль на глазах начинает спадать, а тёмное пятно на ткани перестаёт расти.

Это было не похоже на то, что явидела раньше. Он отдавал.

Я чувствовала, как из неговытекала магия, каксвет в его ладонях пульсирует, перетекая в чужое тело.

Мужчина сначала вскрикнул от боли,потом от удивления, а затем его лицоразгладилось.

— Что вы… сделали?.. — прохрипел он, пытаясьприподняться.— Вы… целитель?

Ноа медленно убрал руки. Его лицо оставалось маской, но я заметила, как побледнелиего губы и как мелко дрогнули кончики пальцев.

— Ничего необычного, — сухо ответилон.

Необычного? Я смотрела на него и понимала, чтоэто больше, чем просто магия. Это была тончайшая, ювелирная работа. Он не простозалечил кость. Он восстановил всё его существо, остановил кровь, выжег самувозможность воспаления, я ощущала это. И он не рожден целителем, что и безэтого были крайне редки.

Толпа начала восторженно гудеть, Ноа поднялся чутьмедленнее обычного, слегка качнувшись, а я подошла ближе, коснулась его руки.Она была холодной, как лёд на перевалах.

— Ты в порядке? — прошептала я.

— Да, — коротко ответил он, но его дыханиестало глубжеи тяжелее. Его тело требовало покоя после такой отдачи.

На следующее утро мужчина спустился в зал на завтрак сам, он шёл осторожно, но без костылей. Люди смотрели на него сизумлением, провожая каждый шаг тихим шёпотом. Он подошёл к нашему столу иположил на него тяжелый кожаный мешочек. Монеты в нём глухо звякнули.

— Вы спасли меня.

— Это не обязательно… — начал Ноа.

— Обязательно, — перебил мужчина. —За такую работу берут втрое больше.

Я увидела, как Ноа на секунду задумался. Его гордость боролась с реальностью. В итогеон взял мешочек, и я заметила, как расслабились его плечи.

— Благодарю.

Когда мужчина ушёл, я улыбнулась.

— Похоже, у тебя новая профессия.

Он хмыкнул, убираяденьги.

— Я не планировал становитьсяцелителем.

— Но у тебя получается.

— Лечить проще, чем разрушать, —произнёс он задумчиво, оглядев свои ладони. — Энергия течёт иначе.

— Как?

Он помолчал, подбирая слова.

— Когда я беру, я чувствуюсопротивление, душацепляется. Когда отдаю — тело само принимает. Это… чище.

Я слушала его, и по телу разливалась радость, ведь оннаконец понял, что его сила может быть чем-то иным. Не оружием и неинструментом мести.

На следующий день к нам в комнату постучали. Потом ещё раз.

Через неделю у нас уже не оставалось времени на тревогу омонетах. Люди приходили с переломами, воспалениями, жаром. Ноа работал молча, спугающей сосредоточенностью, и принимал лишь ту плату, которую предлагали самипросители. Я наблюдала за ним часами, видя, как его магия, годами отточеннаядля боя, послушно учится врачевать плоть.

Слухи распространялись быстрее, чеммы успевали покидать города. В Асадале люди не кричали о чудесах, онипередавали их шёпотом от лавки к лавке, от трактира к трактиру, от повозки кповозке на дороге. В каждом новомгороде нас уже ждали.

Одной из первых привели женщину с воспалением лёгких. Онадышала сипло и натужно, каждый вдох давался ей ценой видимой муки. Еёсопровождал муж — широкоплечий кузнец с обожженными до черноты руками. Он вцепилсявзглядом в Ноа, как в последнюю надежду, когда всё остальное уже былопроиграно.

— Сможешь? — спросил он без лишних предисловий.

Ноа молчал, замерев в привычной для него неподвижности.Его сосредоточенность проникала сквозь одежду и кожу, концентрируясь на самойсути болезни. Я знала этот момент по характерному напряжению в его плечах и потому, как он переставал замечать окружающий мир.

— Смогу, — сказал он тихо.

Я отошла к окну, давая им место. Ладони Ноа окутал мягкийянтарный свет, в котором не осталось и следа от той агрессивной мощи, что ондемонстрировал раньше. Это было ровное, плотное давление, направленное в очагнедуга. Женщина содрогнулась в приступе кашля, но затем резко вдохнула —глубоко и чисто. Напряжение покинуло её тело, плечи опустились, и она беззвучнозаплакала, прикрывая лицо ладонью.

Кузнец положил на стол увесистый кошель, значительнопревышающий нашу обычную плату.

— Берите, — прохрипел он. — Этоменьшее, что я могу отдать за её жизнь.

Ноа не стал спорить.

Следом принесли мальчика в лихорадке. Мать прижимала егок себе крепко, боясь выпустить остатки жизни. Кожа ребенка пылала… Я едвакоснулась его лба и тут же отдёрнула руку. В этот раз Ноа работал дольше. Светв его ладонях становился всё плотнее и прозрачнее, растворяясь в теле мальчика.

После этого он долго молчал. Вечером он сидел у окнагостиницы, неподвижно глядя на степь за чертой города. Небо над Асадалемокрасилось в багровый, и ветер гнал сухую траву бесконечными волнами, приносязапах пыли и остывающего камня.

— Ты тратишь слишком много, —сказала я тихо, подходя к нему со спины.

Он не обернулся, продолжая изучать горизонт.

— Это неприятно, но безопаснее, чем брать.

Я понимала его без лишних объяснений. Поглощать чужоебыло для него естественным процессом, который давал прирост мощи и укреплялего. Отдавать же значило истончаться, слой за слоем лишаясь накопленного.

— Тебе стоит отдохнуть.

Ноа наконец повернулся, и я увидела в его глазахглубокую, въевшуюся усталость, перемешанную с холодным упрямством.

— Я обязан быть достаточно сильным.

В этих словах исчез прежний вызов, остался лишь сухой ибезжалостный расчёт. Он не мог позволить себе слабость ни перед своим прошлым,ни перед планами, которые строил в тишине.

Я замечала, как после каждого дня работы его лицобледнеет, а в глазах залегает тяжелая тень, пожирающая живой блеск. Иногданочью он просыпался от резкого толчка, замирая и прислушиваясь к темноте.

***

Однажды мы добрались до большогостепного города Самар-Хана с широкими площадями, выжженнымисолнцем, низкими домами из светлой глины и шумным рынком. Город жил: он дышал,перекатывался голосами, вспыхивал смехом и спорами, звенел монетами и скрипелтелегами. Пыль поднималась лёгкими облаками и оседала на коже тонкой золотистойвуалью. Здесь пахло острыми, терпкими специями, сушёным мясом и горячим маслом.

Люди говорили громче, чем в горах,смеялись чаще, жестикулировали свободно,не подозревая о существовании придворной сдержанности. Никто не шептался. Никто не прятал взгляд. Это поражало менясильнее, чем архитектура или одежда. Здесь жизнь текла открыто, на поверхности,без вуали.

Я остановилась у прилавка с тканями.Они свисали с перекладины длинными волнами: алые, лазурные, песочные,густо-зелёные, с вышивкой золотой нитью. Узоры напоминали переплетения ветра итравы, линии дорог, которые мы уже проехали, изгибы рек, над которыми ясклонялась с альбомом. Я перебирала ткань пальцами, ощущая её прохладу имягкость, и вдруг почувствовала, как внутри поднимается вопрос… Давний,упрямый, не дающий покоя.

Я больше не могла молчать.

— Почему ты другой? — спросила я,всё ещё глядя на узор.

Ноа стоял рядом, но его вниманиебыло не на товаре. Он наблюдал за толпой — не рассеянно, а сосредоточенно, вычленяя в этом хаосе невидимый порядок.

— В каком смысле? — спросил онспокойно.

Я повернулась к нему.

— Ты видишь больше. Чувствуешьбольше. Даже когда молчишь, ты как будто слушаешь что-то, чего нет дляостальных. Ты не просто смотришь на людей — ты… читаешь их. И иногда мнекажется, что ты наполовину здесь, а наполовину — в ином месте.

Взгляд Ноа скользил по лицам: по торговцу,спорящему с покупателем; по мальчику, который прятал украденный финик в карман. Я видела, как он отмечает недвижения, а напряжение, скрытое за ними.

— Потому что я видел свою душу, —сказал он наконец.

Я замерла. Рынок продолжал гудеть,но для меня всё будто стало приглушённым.

— Что значит «видел»?

Он перевёл взгляд на меня. В егоглазах не было ни драматизма, ни желания впечатлить.

— В буквальном смысле. Когда меняпытались убить… я оказался на границе. Между жизнью и чем-то иным. И там японял, что душа — не образное слово. Это структура, узел энергии. Она не просто «есть». Она движется, меняется, реагирует. И если понять её —можно понять гораздо больше, чем принято думать.

— И ты понял?

Он задумался.

— Я понял, что мир — это не толькопредметы и тела. Это слои. Поверхность — то, что видят все. Под ней — энергия.Под ней — намерение. Ещё глубже — страхи, желания, пустоты. Люди носят их всебе, даже если молчат. Иногда они сами не знают, что с ними происходит. А я… иногда вижутрещины раньше, чем они появляются на лице.

Я смотрела на него и отчётливоощутила масштаб его одиночества. Видеть мир так — значит постоянно находитьсяна шаг в стороне от остальных. Никогдане быть частьютолпы.

— Ты поэтому стал таким? — спросилая тихо.

— Каким?

— Сдержанным.Оценивающим каждое слово и последствие.

Он усмехнулся.

— Когда ты видишь, как легколомается поток внутри человека… начинаешь осторожнее относиться к своимдействиям. И к чужим.

В его голосе не было гордости. Толькоответственность и тяжелая, осевшая в плечах усталость.

— Но за это приходится платить, —добавил он после паузы.

Яне стала спрашивать, чем именно. Я и так видела. Иногда его взгляд становилсяпустым — не холодным и не жестоким, а именно лишенным всего. Мир на секундураспадался, и Ноа слышал нечто за пределами звуков. В такие моменты он замирална границе: всё ещё здесь, но уже наполовину в другом слое реальности.

— Ты жалеешь? — спросила я.

— О чём?

— О том, что увидел.

Он смотрел на меня долго. Слишкомдолго для простого вопроса.

— Нет, — ответил он наконец. — Этознание спасло мне жизнь. И даёт силу. Но иногда… я скучаю по простоте. По тому,чтобы видеть только лица, а не то, что за ними.

— Тогда давай иногда будем жить впростом слое, — сказала я мягко. — Спорить о тканях. Выбирать хлеб посвежее.Рисовать степь и не думать о скрытом.

Он посмотрел на меня внимательнее, ив его взгляде мелькнуло что-тосветлое.

— С тобой это легче, — тихо сказалон.

Япочувствовала, как его пальцы коснулись моей руки. И вдруг весь шум рынкаперестал быть фоном для чужих тревог. Он стал просто шумом. Люди — простолюдьми. А мы — не беглецами и не участниками чужой игры, а двумя путниками,стоящими посреди пыльной площади степного города.

— Почему «Ноа»? — спросила янеожиданно даже для себя.

Он моргнул, будто вопрос выдернулего из размышлений.

— Что?

— Твоё имя. — Я чуть наклонилаголову, разглядывая его. — Ты ведь не родился с ним.

Я понимала,почему он назвался иначе: старое имя было связано с дворцом, с родом, с троном, от которогоон бежал и одновременно всё ещё тянулся.

— Нет, — ответил он спокойно. — Неродился.

Мы отошли от прилавка, чтобы немешать другим покупателям, и остановились в тени навеса. Ветер колыхал пёстрыеткани над нашими головами, и узоры двигались как живые.

— Тогда почему именно это? — неотступала я.

— В детстве мать читала мне сказку… — Его голос стал мягче и глубже. Я никогда не слышала, чтобы он говорило ней так спокойно. — О добром волшебнике по имени Ноа. Онпутешествовал по миру не ради власти и не ради славы. Просто чтобы понять, какон устроен. И рядом с ним всегда была его воспитанница… Даниэлла.

Я улыбнулась, не сдержавшись.

— Даниэлла?

—Да. — В его глазах мелькнула тень улыбки. — Она задавала много вопросов, спорила с ним. А иногда понимала людейлучше, чем он.

***

Мы ехали дальше: через хвойные леса,где воздух был густым от смолы и влажной земли; через равнины, по которым ветербежал свободно, лишенныйграниц и прошлого; через небольшие города с деревянными мостами,скрипящими под колёсами повозок, и узкими улочками, где по вечерам зажигалисьжёлтые фонари. Асадаль раскрывался перед нами постепенно. Не как страна, а какдыхание, меняющее ритм. В горах он был резким и холодным, в степях — широким иленивым, в лесах — тихим ивнимательным.

Я наслаждалась этим путешествием и рисовала почти каждый день. Иногда это былибыстрые зарисовки:линия горизонта, силуэт церкви или изгиб реки. Иногда — подробные страницы с тенями, штрихами, попыткой удержатьсвет на бумаге. Я боялась, что если не зафиксирую это, мир снова станет клеткой.

Ноа часто сидел рядом. Иногда смотрел на пейзаж, чаще — на меня. Я чувствовала еговзгляд, но в нём не было прежней настороженности. Он стал спокойнее в моёмприсутствии.

Мыостанавливались в скромных гостиницах с деревянными кроватями и тонкимизанавесками. Постепенно у нас появилось нечто похожее на ритм: дорога — работа— прогулки — вечер вдвоём.

Ис каждым новым городом мы становились ближе от доверия. Я знала, как меняется егодыхание при усталости. Он знал, что я молчу дольше обычного, когда думаю одоме. Я научилась различать оттенки его силы: когда он отдаёт, когдасдерживает, когда в его существе что-то бурлит. Он научился спрашивать, неотводя взгляда.

Нои страсть никуда неисчезала.

Водин из вечеров дождь бил по крыше маленькой гостиницы в лесном городке. Окназапотели, в комнате пахло сыростью и озоном.Свеча на столе дрожала от сквозняка. Я стояла у окна, наблюдая, как каплистекают по стеклу. Ноатихо подошёл сзади, его руки легли мне на талию.

Яобернулась и заметила, как он изменился. Тело стало крепче — не массивнее, асобраннее. В плечах появилась твёрдость. Движения стали точнее. Взгляд —глубже, лишенный нужды прятаться даже от самого себя.

— Ты смотришь на меня так, будто язагадка, — усмехнулся он, заметив мой взгляд.

— А ты и есть загадка, — ответила я,проводя пальцами по линии его ключицы.

Под кожей ощущалась сила. Неагрессивная, а сдержанная, как натянутая струна.

Он коснулся моей щеки, пальцы были горячими.Его магия всегда отзывалась на прикосновения,как будто между нами существовал дополнительный слой связи, невидимый, но осязаемый.

— Я боюсь, что однажды перестанучувствовать, — тихо сказал он.

Я не ожидала, что услышу нечто подобное.Это было не признание в слабости, а тревога, которую ондавно носил в себе.

— Тогда я буду чувствовать за насобоих, — ответила я, не отводя взгляда, а Ноа улыбнулся.

Я первой коснулась его губ, без спешки. Он ответил сразу, но так же нежно иосторожно. Его руки скользнулипо моей спине, вдоль позвоночника, и задержались на талии, притягивая менявплотную. Я чувствовала, как он сдерживается — не в страсти, а в силе,постоянно контролируя глубину каждого прикосновения.

— Не бойся, — прошептала я, когдаего губы опустились к моей шее. — Я не хрупкая.

Он выдохнул мне в кожу, и это дыхание было горячим ивибрирующим. Его ладони опустились ниже. Я ощущала его напряжение: не толькомышц, но и нутра. Ту самую магию, которую он привык держать под замком, сейчаседва сдерживал тонкий барьер его воли. Я провела ладонями по его груди,улавливая ровный, сильный ритм. Его тело отзывалось на мои пальцы быстрее, чемон позволял себе показать.

Он поднял меня на руки легко, лишая веса, и перенёс ккровати. Опустил осторожно, как драгоценность, но в его глазах уже горело нечтоиное. Желание. Одежда оказалась где-то в стороне, брошенная на скрипучиеполовицы.

Его губы скользили по ключицам, по плечам, по изгибамталии. Я потянула его к своему лицу, не желая этой затянувшейся осторожности.Ей не было места здесь, под шум дождя.

— Ты всегда так держишься, —прошептала я, проводя пальцами по его затылку. — Даже сейчас.

— Если я отпущу… — начал он.

— Отпускай.

И я почувствовала, как в его осанке и хватке что-тоослабевает. Движения стали глубже, увереннее. Поцелуи — требовательнее. Яощущала его не только кожей: магия касалась меня, отзываясь в самом моеместестве. Наши дыхания сбились, переплелись в одно. В этом не было спешкибеглецов или страха быть услышанными. Только выбор, сделанный в тишине комнаты.

Я чувствовала, как он дрожит отнапряжения, которое наконец позволил себе выпустить. Его руки больше не осторожничали, они сталивластными. Моё тело отвечало ему, открываясь навстречу этой силе. Дождьусилился за окном, отсекая нас от остального мира. Мы двигались в одном ритме,согласованном и честном. Он не терял контроля полностью — он учился доверятьмне его часть.

Когда всё стихло, он долго лежал рядом, тяжело дыша. Еголадонь покоилась на моей спине. Я слышала, как его сердце постепенновыравнивается, возвращаясь к привычному темпу.

— Если я всё-таки пойду до конца… —тихо сказал он. — Ты будешь рядом?

Я приподнялась на локте и посмотрела на него. В полумракеего лицо казалось юнее и уязвимее.

— Я уже рядом, — ответила я.

Он повернулся ко мне, и в его взгляде смешалисьблагодарность и страх. Страх потерять. Страх разрушить то единственное, чтостало для него по-настоящему важным.

Я провела пальцами по его щеке.

— Но я хочу, чтобы ты выбирал жизнь не только ради меня,— произнесла я, глядя прямо в его глаза, где магия еще пульсировала затихающимянтарным блеском.

Он едва заметно кивнул.

Полтора месяца спустя Асадаль перестал быть чужим. Мызнали его дороги, его запахи, его людей. Знали, где в степных городах лучшеемясо, где в лесных — тёплые бани, а где на бескрайних равнинах можно ночеватьпод открытым небом, не опасаясь ночного холода. Страна приняла нас, растворилав своем шуме, дала имена, которые не вызывали подозрений.

Но под спокойной гладью его взгляда я всё равно виделатень прошлого. Она никуда не исчезла, лишь притаилась, выжидая своего часа.

Я понимала — покой для нас лишь временный. Пока он учитсяжить, а не выживать.

Глава 33. Ноа

Я проснулся не от света и не от прикосновения, а отзвука. Он ворвался в сознание резко, как трещина в стекле. Глухой, чужеродный,слишком тяжёлый для обычной ночи. Это был не скрип старых досок и не шагипостояльца. Не ветер и не хлопок ставни. Звук отдавал металлом — протяжный,сдирающий крошку с камня.

Сон исчез мгновенно. Я не выныривализ него, я просто оказался в реальности: собранный и напряжённый, уже понимающий, что что-то не так.

Темнота в комнате стояла густая и осязаемая. Лишь узкаяполоска лунного света просачивалась сквозь щель в занавеске и ложилась бледнымлезвием на пол. Но даже в этой тьме я почувствовал чужое присутствие. Неглазами — кожей.

Я повернул голову. Виолетта не лежала рядом.

Её тело резко и неестественнодёрнулось в воздухе. Босая, в однойночной сорочке, она висела, едва касаясь пальцами пола. Нечто держало её запредплечье, поднимая вверх без усилия. Высокое и массивное существо стояло у постели, неотвратимое, как сама смерть.

Оно напоминало человека, но слишком правильного,выверенного. Ни одного лишнего движения. Под два метра ростом, в тёмной броне,выкованной из ночного мрака. Металл не отражал свет, он его поглощал. Вместолица — голый череп, маска, натянутая поверх чего-то чужого. Глаза светлые, беззрачков, холодные, как выжженные луной камни.

Я уже видел таких. В том доме. Искажённых.

Но этот был другим. Не диким. Неголодным. В нём не было хаоса — толькодисциплина и цель. Он не просто явился, он пришёл за ней.

Король. Мысль вспыхнула и тут же уступила место действию.

Виолетта взлетела выше, её ноги беспомощно заболтались ввоздухе. Пальцы другой руки вцепились в запястье демона, но тот даже недрогнул. Её сопротивление ничего не значило.

— Ноа! — её крик разорвал ночь.

В ту же секунду вторая тень навалилась на меня. Я неуспел повернуть голову — тяжёлое тело обрушилось сверху, придавив к матрасутак, что из лёгких вышибло воздух. Холодная ладонь сжала моё горло, вдавливая вподушку. Вторая рука демона подняла меч.

Близнец. Та же броня, та же маска. Та же выжженная пустота в глазах.Два лезвия одной воли.

Время сжалось и растянулосьодновременно. Я видел, как меч опускается, как воздух перед ним рассекается. Видел слишкомотчётливо.

Я не думал.

Моя рука метнулась вверх и перехватила его запястье вмомент удара. Сила столкновения была такой, что сустав хрустнул под моимипальцами, но демон не издал ни звука. Второй рукой я поймал само лезвие. Остриёвошло в кожу, прорезая ладонь. Горячая боль вспыхнула мгновенно, но я ужевливал силу.

Потоки внутри рванулись резко,болезненно, словно я выдёргивал их из самого сердца. Они не были полностьювосстановлены после последних дней целительства, я чувствовал это. Но выбора небыло.

Энергия хлынула в металл.

Сначала раздался тонкий звон, затем лезвие дрогнуло. Трещиныпобежали по нему паутиной, и в следующую секунду оно рассыпалось в моей ладони,будто было сделано не из стали, а из хрупкого стекла. Осколки осыпались на постель и пол, звонко ударяясь.

Демон не отшатнулся. Он не удивился. Он просто резконаклонился и ударил меня лбом в лицо. Взрыв боли вспыхнул в черепе, передглазами потемнело, мир качнулся, и я ощутил во рту вкус густой крови.

Я извернулся, стиснув зубы от боли врёбрах, подтянул колени к груди и со всей силы ударил его обеими ногами вкорпус. Удар вышел не изящным и отчаянным, я вложил в него всё до последней искры энергии. Тело демона отлетело назад, будтоего отбросило тараном, и с глухим треском врезалось в стену. Деревянная панель разлетеласьщепками, воздух наполнился пылью и запахом старой древесины.

Я уже был на ногах, прежде чемуслышал собственное дыхание.

— Ноа!

Её голос стал выше, тоньше, на гранисрыва. Демон держал её одной рукой, как тряпичную куклу. Вторая ладонь, тяжёлая,закованная в тёмную броню, медленно тянулась к её горлу, и в этом движении небыло ярости, только точность.

Холодная ясность прорезала сознание: если он сомкнёт пальцы — всё.

Я схватил первое, что попалось подруку. Пальцы наткнулись на тяжёлую металлическую лампу, холодную и массивную. Не думая, я размахнулсяи метнул её в голову существа. Удар вышел глухим, металлическим, отдавшимся владонях вибрацией. Маска на виске демона дала трещину, по ней пробежала тёмнаяпаутина разломов.

Он пошатнулся. Этого хватило.

Я врезался в него всем телом,чувствуя, как боль в боку отзывается вспышкой, но игнорируя её. Вцепился в егозапястье, впился пальцами в сустав, нашёл слабое место под пластинами брони и потянул вниз, одновременно вливая энергию.

Раздался глухой хруст, как ломаемыйкамень. Броня треснула шире, хватка ослабла. Виолетта рухнула мне на грудь, её телобыло тёплым, дрожащим и лёгким… Слишком лёгким для ужаса происходящего. Я поймал еёрефлекторно, прижал к себе на долю секунды, и эта доля секунды едва не сталароковой.

— Беги!

Я оттолкнул её за спину, вкладывая вголос всё, что могло заставить её подчиниться. Она не спорила. Развернулась к двери, и в этомдвижении было доверие, от которого внутри на мгновение стало больнее.

Второй демон уже поднимался изобломков стены. Я почувствовал его движение, как порыв холодного ветра, и едвауспел уклониться. Тяжёлый клинок рассёк воздух там, где секунду назад была мояголова.

Они адаптировались. Учились.

Я шагнул назад, заслоняя Виолетту собой. Пол под ногамибыл усыпан щепками и осколками. В груди гудело, в висках стучало слишкомгромко.

— Ноа! — её крик сорвался в панике.

Я протянул руку к двери, даже не касаясь её. Поток подпальцами был рваным, нестабильным, но послушным. Древесина взорвалась, замокразлетелся, створки распахнулись с грохотом, выбитые тараном моей воли.Виолетта взвизгнула от неожиданности, инстинктивно отшатнулась и врезаласьспиной в меня. Удар выбил остатки воздуха, но я устоял, стиснув зубы.

Второй демон уже был в прыжке. Я толкнул Виолетту в коридор,разворачиваясь к атаке, и энергия внутри меня взревела, напоминая пламя, которому не хватает кислорода. Онавыходила из-под контроля, рвалась наружу без формы.

В этот раз я не стал ждать.

Я закрыл глаза всего на долюсекунды, не спрятаться, а чтобы собрать потоки. Комната исчезла. Осталисьтолько узлы, линии и переплетения. Мои метки, выжженные на нутре. Привязки. Контракты. Те, кого яподчинил, и те, кто подчинился добровольно.

Энергия всуществе былатяжёлой, перегретой, как металл, который слишком долго держали в огне. Ячувствовал усталость, знал, что запасы не восстановились полностью, что эторешение будет стоить дорого.

У меня не было роскоши считать. Эти двое пришли не случайно. Онизнали, где мы. Они действовали слаженно. За ними стояла чужая и сильная воля.

Я нырнул глубже, туда, гдепульсировала связь. Там, в темноте внутреннего пространства, билось нечто древнее и звериное.

— Иди ко мне, — прошептал я почтибеззвучно, позволяя зову пройти по нитям итрещинам самой ткани мира.

Ответ пришёл мгновенно, резонируя хищным, глухим эхом.Воздух в комнате втянуло, выкачивая кислород слишком резко. Стены дрогнули,лунный свет исказился и расплылся пятном. Тьма передо мной сгустилась, сталавязкой и закрутилась в спираль. Из этого клубящегося провала шагнула массивнаяфигура.

Он был огромен. Больше, чем в прошлый раз — я чувствовалкаждую нить, связывающую нас. Чёрная густая шерсть казалась не мехом, а дымом,спрессованным в плоть. Она переливалась движением теней. Тяжёлые лапы с когтямидлиной в мои пальцы выгибались серпами. Морда медведя — массивная, звериная, ноглаза были разумными. Янтарные, светящиеся, они несли в себе не ярость, апонимание.

Виолетта ахнула. Я услышал, как её дыхание сбилось,как она инстинктивно отступила и прижалась спиной к стене. В её взгляде не былоотвращения, только страх перед масштабом, перед силой, заполнившей комнату.

Зверь не ждал приказа. Ему не нужнобыло слов. Он чувствовал угрозу так же ясно, как и я. С рыком, от которого задрожали стены и осыпаласьштукатурка, он бросился на ближайшего демона. Удар лапы смял закованное в бронюсущество, отбросив его к стене беспомощной куклой. Доски разлетелись, балкитреснули, в соседнюю комнату вырвалось облако пыли.

Второй демон не отступил. Он обрушилклинок на шею зверя, целясь точно, хладнокровно. Металл встретился не с плотью,а с чем-то иным. Раздался скрежет, высокий, режущий слух, напоминая удар стали о гранит. Искры брызнули втемноте.

Медведь взревел. Этот звук был первобытным, и от него в моих жилах всёсжалось. Стол перевернулся, посуда разлетелась осколками. Кровать с трескомопрокинулась, ножки сломались. Стекло в окне посыпалось на пол дождём,смешиваясь с пылью и щепками.

Я стоял, чувствуя, как связь между нами натягивается,уподобляясь толстому канату. Каждое движение зверя отзывалось во мне судорогой.Это был не просто призыв. Это было удержание формы, подпитка, постоянная подачаэнергии в существо, которое по своей природе превосходило возможностичеловеческого тела.

И энергии было мало. Слишком мало. Но надеялся, чтохватит. Что хватит хотя бы на несколько минут.

Голова закружилась. В висках застучало, сотрясая череп.Мир на мгновение стал расплывчатым, края предметов задрожали.

Один из демонов попытался обойти медведя и рванул к нам,двигаясь молниеносно, почти исчезая в воздухе. Но зверь перехватил его впрыжке, сшиб в пол и прижал лапой. Когти с хрустом вонзились в груднуюпластину. Металл треснул, и из трещины вырвалась тёмная энергия шипящимоблаком.

Потолочные балки заскрипели,угрожающе прогибаясь. Здание не выдерживало его размеров. Если мы задержимся —гостиница рухнет вместе с нами.

Я обернулся к Виолетте. Она смотрелана происходящее широко раскрытыми глазами.

— Вперёд, лапушонок, — выдохнул я,заставляя голос звучать твёрдо, хотя всё дрожало. — Нужно убираться отсюда.

Я схватил её за руку. Её пальцы были ледяными, но хватка— крепкой. Она не сопротивлялась. Ни вопроса, ни сомнения.

Мы вылетели в коридор. За спинойраздался новый грохот — зверь впечатал демона в стену, и здание содрогнулось,как от землетрясения. Где-то внизу закричали люди.

Винтовая лестница уходила вниз узкойспиралью. Слишком медленно. Слишком предсказуемо. Если демоны прорвутся — онинагонят нас за секунды.

Я даже не стал думать. Простодействовал. ПодтащилВиолетту к перилам.

— Ноа, что ты…?!

Я перекинул её через ограждениепрежде, чем она успела закончить. Она коротко, испуганно вскрикнула иполетела вниз. На долю секунды я увидел, как её волосы взметнулись, как ночнаярубашка вспыхнула белым пятном в темноте пролёта. Я шагнул следом.

Падение длилось меньше двух секунд, но для меня растянулось. Сила внутри вырвалась болезненно, будто её вывернули. Я схватил пространство,сжал его, заставляя воздух стать плотнее. Приземление ударило в ноги тяжело,но смягчённо. Пол под нами треснул, доски прогнулись, но выдержали. Вибрацияпрошла по костям, по позвоночнику.

Я качнулся. В груди резануло так, что намгновение потемнело в глазах, и я едва не рухнул на колени.

Фойе гостиницы застыло, застигнутое происходящимврасплох. Хозяин в помятой ночной рубахе, с фонарём, дрожащим в руке, стоял устойки, уставившись на нас, приняв за дурное знамение. Свет его фонаря металсяпо стенам, выхватывая из темноты пыль, щепки и перекошенные лица постояльцев.Несколько дверей распахнулись одновременно, кто-то выбежал босиком, кто-товцепился в перила. В воздухе повис тонкий, беспомощный визг.

С потолка посыпалась известка. Глухой и ритмичный грохот наверху усиливался. Рёв зверяперекрывал крики, проходил сквозь балки и стены, заставляя стекла дрожать врамах.

— Вы… вы что творите?! — выкрикнулхозяин, но голос его потонул в новом ударе.

Я даже не взглянул на него. Сейчассуществовали только выход и угроза.

Связь с медведем натянулась до предела. Я чувствовал, как всё утекает из меня быстрее, чемрассчитывал, как нити дрожат и рвутся одна за другой. Ещё немного, и я потеряюконтроль. И тогда зверь либо исчезнет, либо начнёт крушить всё без разбора.

— Бежим, — сказал я глухо, экономя дыхание.

Дверь гостиницы я распахнул нерукой, а импульсом. Поток бросилсявперёд, древесина с трескомраспахнулась настежь и с грохотом врезалась в стену. В лицо ударил холодныйночной воздух, пахнущий камнем и недавним дождём. Мы вылетели на улицу, и надолю секунды мне показалось, что темнота — спасение.

Я успел сделать лишь несколькошагов, когда сверху раздался звук, от которого внутри всё сжалось. Камень. Я задрал голову.

Стена второго этажа разлетеласьнаружу, словно её выбили изнутри кулаком великана. Камни, доски, пыльпосыпалась вниз, и в этом облаке — тёмная фигура.

Один из демонов.

Он не падал. Он спрыгнул.Контролируемо, плавно, будто вес в два метра брони для него ничего не значил.Приземлился прямо перед нами, и мостовая под его ногами треснула.

Путь вперёд был закрыт. Я уже знал, что увижу, когдаразвернулся.

Второй демон пробил остатки стены испрыгнул следом, приземлившись позади нас. Его доспех глухо звякнул о камень. Он выпрямился с уверенностью охотника, знающего, чтодобыча в капкане.

Мы оказались между ними. Я прижал Виолетту к себе. Её пульс был таким частым,что я ощущал удары через ткань её платья. Она не кричала и не рвалась вперёд —только вцепилась пальцами в мою рубашку, избрав её единственным якорем в этомхаосе.

Наверху медведь зарычал снова, носвязь уже истончилась. Я чувствовал, как форма зверястановится зыбкой, как его силуэт распадается на клочья тени. Чёрт.

Я быстро просчитывал векторы. Вперёд и назад —невозможно. Слева — узкий переулок, но до него нужно успеть добежать. Справа —арка, выход к другой улице, но там слишком открыто. Энергии почти не осталось.

— Слушай внимательно, — тихо, ночётко сказал я, наклоняясь к уху Виолетты. — Ты их цель.

Она вскинула на меня взгляд.

— Я отвлекаю, — продолжил я, — а тыдолжна уйти как можно дальше отсюда. Не оглядывайся. И не жди.

— А как же ты? — выдохнула она.

Голос дрогнул. Едва заметно, но я услышал.

— Догоню. Уро тебя прикроет.

Ложь наполовину. Я собирался выжить, но не знал, хватитли на это ресурсов. Демоны молчали. Они не торопились. Один шагнул вперёд, иброня тихо заскрежетала. Второй сместился, перекрывая боковой проход.

И тогда я почувствовал это. Не звук и не движение. Еёстрах. Он не был громким. Это было острое дрожание в потоке рядом со мной.Чужая душа, вибрирующая на грани разрыва.

Я невольно повернул голову к ней.

Глупо.

Я хотел убедиться, что она готовабежать. Что не застынет. Что не останется.

Её пальцы сильнее вцепились в тканьмоей рубашки. Я увидел, как она через силу кивает, заставляя себя подчинитьсямоему плану.

И этого мгновения хватило.

Раздался сухой звук, как удар хлыста по воздуху. Я успелуловить лишь искажение: пространство передо мной провалилось. Один из демоновисчез и возник в ту же секунду слишком близко, почти вплотную.

Поздно.

Я попытался вскинуть руку, собратьимпульс, но потоки были расфокусированы. Внимание всё ещё держалось на ней, наеё страхе, на её дыхании. Удар пришёлся в живот. Словно не кулаком, а чем-то плотным, тяжёлым как таран.

Воздух выбило из лёгких мгновенно.Боль вспыхнула ослепляюще, словно меня разорвали изнутри. В рёбрах что-тохрустнуло… Я выпустил Виолетту. Тело отлетелоназад беспомощной куклой. Спина ударилась о каменную кладку, и мир на секундустал белым и беззвучным.

Я рухнул на мостовую, не чувствуя ног, а где-то рядомвскрикнула Виолетта. Я попытался вдохнуть, но лёгкие не слушались, толькосухой, рваный хрип вырвался из горла.

Демон уже разворачивался к ней.Медленно. Уверенно. Ихуже всего было осознание: я пропустил удар не потому, что не успел. А потому что смотрел на нее.

— Нет!

Её крик прорезал ночь так, будторазорвал саму ткань тишины. Это был не просто испуг, это было отчаяние, голое,надломленное ибеззащитное. В этом звуке не осталось ни выдержки, ни королевской осанки, нипривычной силы. Только страх потери.

Я видел, как демон снова схватил её.Огромная ладонь сомкнулась на её предплечье, металлические пальцы сжались с безразличнойточностью механизма. Он поднял её с земли небрежно, словно вес её тела ничегодля него не значил. Ноги Виолетты беспомощно дернулись в воздухе, пальцы ногскользнули по камню, не находя опоры. Она билась, выгибалась, пыталасьвывернуться, ногтями царапала броню, оставляя на ней лишь короткие, бессильныескрипы.

Демон даже не реагировал. Он не ломал её руку. Не душил. Пока.

— Ноа!

Во мне что-то щёлкнуло. Не мысль и не решение. Щелчок — как разрыв нити.

Я поднялся через боль, с глухим рычанием, сдавленным сквозь зубы.Воздух всё ещё не полностью возвращался в лёгкие, рёбра отзывались тупой,пульсирующей болью при каждом движении, но это перестало иметь значение. Потокивнутри меня рвались, нестабильные, вспыхивающие всплесками, как перегретая стальв горне.

Я шагнул к ней. И в тот же миг — снова этот звук. Резкий,сухой, рассекающий воздух.

Я успел только повернуть голову. Второй демон возник рядом мгновенно —не прыгнул, а просто оказался здесь. Я почувствовал егоприсутствие за долю секунды до удара, как провал в потоке, как разрыв в тканипространства.

Слишком поздно. Он врезался в меня с нечеловеческойсилой.

Мир перевернулся. Я не просто упал, меня вбили вземлю. Камень под животом треснул с хрустом, трещиныразошлись во все стороны. Удар прошёл через позвоночник, как молот, ина мгновение всё внутри стало белым и пустым. Воздух снова вышибло, из грудивырвался сдавленный хрип, перед глазами вспыхнули искры.

Я попытался перекатиться, но тяжёлыеноги демона вдавили меня в мостовую. Он прижал меня так, что грудь будторасплющилась о камень. Вес чудовищный, давящий как обвал. Я чувствовал, каккости сопротивляются, как мышцы дрожат под нагрузкой.

Я дёрнулся, собирая энергию, но она не слушалась. Она расплескаласьпосле первого удара, распаласьна рваные струи. Я тянулся к ним, пытался выстроить, собрать в узел, но ониускользали, как вода сквозь пальцы.

Всё стало медленным. Невыносимо медленным.

Я видел, как Виолетта извивается вруках другого демона. Слёзы блестят на её щеках, отражая тусклый свет фонарей.Волосы растрепались, прилипли к лицу. Она кричала моё имя, снова и снова, будтоэтим могла удержать меня в мире живых.

— Ноа! Ноа! Пожалуйста!

Я никогда не слышал её голос таким. В нём не было силы. Не было попыткибыть храброй. Только страх. Чистый, не прикрытый гордостью. Отчаяние без маски.

В моих жилах поднялось нечто тёмное и горячее.

Ярость.

Она вспыхнула, разлилась по венам и вытесняя боль. От неё хотелосьрвать, ломать, крушить. Хотелось разорвать этих существ голыми руками,раздавить их, стереть из существования. Хотелось, чтобы мир треснул пополам,если только это спасёт её.

Я дёрнулся сильнее. Мышцы напряглисьдо предела, сухожилия затрещали. Я попытался продавить демона импульсом, собратьостатки энергии, вырвать её из глубины, из боли, из самой ткани собственнойдуши.

Сила отозвалась резким, болезненным всплеском. Она вспыхнула, но не выстроилась. Я чувствовал, как что-то во мне перегибается, как граница междуконтролем и хаосом становится тоньше.

Я не позволю. Не позволю им её забрать.

Потоки начали сходиться, рвано,агрессивно, стягиваясь в один узел.Я чувствовал, как что-тонатягивается до предела, как энергия поднимается дикой, неконтролируемой волной,готовой смести всё, включая меня самого. Это было уже не управление. Это былсрыв.

Я смотрел на нее. И в её глазах увидел не толькострах. Любовь. Чистую. Открытую. Беззащитную.

И это оказалось хуже всего. Потому что в этот миг я понял: еслия сейчас не встану — это будет не просто поражение. Это будет конец её веры. Еёвыбора. Нас.

Я собрался всем существом. Не мышцами — глубже, в тойточке, где когда-то видел свою душу. Я потянулся к ядру, к самому центру, гдепульсирует свет и тьма, где сходятся страх и воля.

И в этот момент пришла боль. Сначала тонкая. Холодная. Как игла,осторожно коснувшаяся кожи.

Потом ослепительная.

Что-то вонзилось в меня. Резко. Глубоко.

Я не сразу понял, что произошло.Только почувствовал, как сквозь меня проходит нечто чужое, безжалостное. Лезвиепрошло в районе шеи, чуть ниже основания черепа. Я ощутил, как оно разрезаетмышцы, как скользит между позвонками,прошивая меня, принимая моё тело за податливую ткань.

Мир дрогнул. Звук исчез, будто его выдернули. Тело внезапно стало чужим, тяжёлым и непослушным.

Я хотел вдохнуть — не смог. Грудь неслушалась. Воздух остановился где-то на границе.

Хотел пошевелиться — не смог.

Энергия, которую я собирал,рассыпалась в одно мгновение, как стекло, разбитое о камень. Потоки оборвались,связь с ядром стала тонкой, как паутина, и тут же лопнула.

Я лежал, прижатый к земле, ичувствовал, как тепло медленно и неотвратимо уходит из тела. Какесли бы меня изнутри наполняли холодной водой. Пальцы перестали слушаться. Больстала далёкой, отстранённой. Меч вышел так же резко, как вошёл. Тело дёрнулось.

Где-то далеко, будто сквозь толщуводы, я услышал крик. Еёкрик.

— Ноа! — Голос рвался, ломался, захлёбывался.В нём было всё: страх, отчаяние, неверие.

Я попытался повернуть голову. Не смог.

Глаза всё ещё видели, но картинкарасплывалась. Демоны. Камень. Небо над крышами, тёмное, с редкими звёздами.

Мир начал тускнеть по краям, будтокто-то медленно закрывал занавес, стягивая его к центру. Свет сужался в узкийкруг.

Последнее, что я слышал — это она.

Как она зовёт меня.

Снова.

И снова.

И снова.

А потом стало тихо.

Глава 34

— Ну как? Ты в порядке?

Гидеон стоял передо мной ипридерживал за плечи, удерживая,чтобы я не осела на пол. Его ладони были уверенными, твёрдыми и тёплыми, в них не было ни суеты, нираздражения. Толькомонументальное спокойствие.

Я действительно едва держалась наногах. Всё тело ломило, напоминаяо долгой болезни или изнурительной дороге. В висках стучало, мысли двигались вязко, продираясьсквозь густой туман. Я пришла к нему в кабинет босиком, в одной ночной сорочке,не заботясь о приличиях. Не как к королю. Мне требовалось убедиться всобственной безопасности. В том, что всё закончилось.

— Да, отец… — я кивнула, но голоспрозвучал слабее, чем хотелось. — Просто немного… непривычно.

Прошёлвсего день с момента моего возвращения во дворец. С того мига, как людейКайрэна разоблачили и схватили, а меня освободили. Война с Кайрэном шла полнымходом, напряжение на границах росло, и я знала об их попытках действоватьисподтишка. Но всё равно мысль о похищении казалась чужой, принадлежащей немне.

Япочти ничего не помнила. Лишь смутное чувство тревоги. Ни лиц, ни слов.

— Это нормально, — сказал Гидеон. — Тебя держали внапряжении. Разум ещё непришёл в себя.

Он говорил ровно. Его голос всегда умелвыстраивать мои мысли в стройные ряды. Я смотрела на него и ощущала, кактревога оседает на дно.

— Они… хотели использовать меня? —спросила я, не до конца понимая, зачем задаю этот вопрос.

— Конечно, — ответил он безколебаний. — Кайрэн ищет любые способы давления. Война — это не только полебоя. Это ещё и страх. И попытки посеять раздор.

Раздор. Слово прозвучало странно. Я нечувствовала внутри никакого разлада. Только усталость.

— Я ничего не помню, — призналась ятихо. — Только…темноту.

— И хорошо. Значит, они не успелипричинить тебе настоящего вреда. Иногда память — лишняя ноша.

Я смотрела на него, и мне хотелосьверить каждому слову. Егоприсутствие ощущалось прочной, непоколебимой стеной. Рядом с ним мир становилсяупорядоченным. Понятным.

— Ты дома, Виолетта, — сказал он,мягче обычного. — Во дворце тебе ничего не грозит.Я не позволю Кайрэну приблизиться к тебе снова.

Вгруди стало теплее. Я всегда знала, что он силён, но сейчас это чувствовалосьособенно ясно. Его энергия — плотная, собранная, уверенная — удерживалареальность на месте. Именно это давало мне покой. Не объяснения, а он сам.

— Я верю, — сказала я тихо.

Он слегка сжал мои плечи, несильно,но достаточно, чтобы я почувствовала опору.

— И правильно делаешь.

Я кивнула. В голове было пусто. Всёлишнее словно растворилось. Осталась только ясная мысль: я дома. Меня пыталисьиспользовать враги. Отец меня спас. И этого было достаточно.

Когда я вышла из кабинета, коридорыдворца показались особенно светлыми. Камень под ногами — холодным и надёжным. Стража на постах — внимательной.Всё было на своих местах. Никаких тревожных образов. Только лёгкая усталость истранное ощущение, наводящее на мысль, что я долго отсутствовала и теперьдолжна заново привыкнуть к собственной комнате, к знакомым стенам, к самой себе.

Но это пройдёт. Главное — я вбезопасности.

Я почти не заметила, как вышла вглавный коридор западного крыла. Свет лампотражался в мраморном полу, шагиглухо отдавались по стенам. Всё казалось знакомым, и в то жевремя каким-то отдалённым, будто я смотрела на собственную жизнь через тонкоестекло. Но я так хотела увидеть его…

— Виолетта?!

Корнелиус налетел на меня вкоридоре. Его шаг был быстрым, напряжённым, он явно шёл не просто проверить, аразыскать. И когда увидел меня босую, в одной тонкой ночной сорочке, срастрёпанными волосами, выражение его лица изменилось.

Сначала — настоящая иживая тревога. Потом— удивление.

— Ты что здесь делаешь? — он схватилменя за плечи, крепко и резко. — Тебе нельзя выходить. Лекари сказали — покой.Я велел никому тебя не беспокоить.

Я посмотрела на него, и тело дрогнуло. Я шагнула к нему сама и прижалась лицом к его груди, ктёплой ткани камзола и знакомому запаху. Я не думала о приличиях, о коридорах или стражниках. Я просто тянулась к нему, признавая его единственным устойчивым ориентиром в этоммире.

— Я хотела тебя увидеть… — голоспредательски дрогнул. — Я боялась.

Его руки замерли на секунду, а потомсжались вокруг меня.

— Тише, — пробормотал он, проводяладонью по моим волосам. — Всё хорошо. Ты дома. Я рядом.

Он отстранил меня чуть-чуть, чтобывидеть лицо. Его взгляд стал внимательным, пристальным. Он словно изучал меня.Наверное, пытался убедиться, что всё в порядке.

— Ты в ночной сорочке… — тихозаметил он. — Босиком. Виолетта, ты даже не понимаешь, как выглядишь сейчас?

В его голосе не было упрёка. Толькостранная смесь тревоги и… какой-то задор? Я покачала головой.

— Мне было всё равно. Я простохотела к тебе.

И это было правдой. Чистой, ясной, лишённой сомнений. Я тянулась к нему, стираялюбое расстояние. Только его присутствие имело значение.

— Я думала, что могу не вернуться, —прошептала я. — Что тебя не увижу.

Его пальцы сжались на моих плечах.

— Ты вернулась, — сказал он низко. —Потому что я этого хотел.

От этих слов я почувствовала себя за каменной стеной. Подзащитой. Меня не дадут в обиду.

— Я скучала, — призналась я тихо.

Он замер.

— Скучала? — повторил он медленно.

Я кивнула.

— Всё время. Мне было… пусто.

Он выдохнул, почти незаметно. Еголадонь уверенно скользнула ниже, с плеч к талии.

— Виолетта… — его голос стал мягче.— Ты всё ещё не оправилась. Тебя напугали. Конечно, ты тянешься ко мне.

Он наклонился ближе, его лобкоснулся моего.

— И правильно делаешь.

Я закрыла глаза на мгновение, ощущаятепло его дыхания. Боже, как я скучала…

— Ты ведь не отдашь меня больше? —спросила я шёпотом, чувствуя, как к глазам подступаютслезы.

Он улыбнулся.

— Отдать тебя? — в его голосепрозвучала насмешливая нежность. — Ты моя жена. Моя королева. Никто тебя незаберёт.

Его пальцы сильнее сжали мою талию, подчеркивая правособственности. И мне стало спокойно. Стражники в конце коридора поспешно отвеливзгляды. Корнелиус заметил это и, не убирая руки с моей спины, слегка повернулменя, закрывая собой.

— Пойдём, — сказал он уже тише. — Япровожу тебя.

— Я так боялась...

Он посмотрел на меня долгим,внимательным взглядом.

— Этого больше не будет, — произнёсон спокойно. — Ты теперь всегда будешь рядом со мной.

Он довёл меня до покоев, и весь путьего ладонь не покидала моей талии, словно он проверял, не исчезну ли я, еслиослабит хватку. В этом прикосновении было и облегчение, и собственническоеупрямство, и что-то ещё — едва уловимое напряжение человека, который слишкомдолго держал себя в руках. Двери закрылись за нами, и тишина комнаты накрыланас плотным куполом. Всё здесь былознакомым: тяжёлые портьеры, низкий свет ламп, запах лаванды. И всё же ячувствовала себя вошедшей в воспоминание, а не в реальность.

Корнелиус повернулся ко мне. Еговзгляд скользнул по моим распущенным волосам, по тонкой ткани сорочки, по босымногам, и в нём смешалисьтревога, облегчение и мужское желание, которое он не считал нужным скрывать. Онпоцеловал меня.

Поцелуй не былробкими осторожным. В нём отсутствовала мягкость,с которой касаются раненого. Он был живым, жадным иотчаянным. Корнелиус возвращал себе утраченное. Его губы были настойчивыми, и язакрыла глаза, позволяя ему углубить поцелуй. Я знала, что должнапочувствовать: дрожь, волнение, радость от того, что снова в его руках. Я ведьдействительно скучала. Мне казалось, что без него во мне зияла пустота.

Но вместо этого было странноспокойно.

Не холодно. Не неприятно. Просторовно, будто чувства лежали подтонкой пеленой,и я смотрела на них со стороны.

Он прижал меня крепче, его дыханиестало глубже, ладонь задержалась на талии, затем спустилась ниже. Его губы коснулись моей щеки,затем шеи, и я услышала, как он хрипло выдохнул: «Я думал, что потерял тебя». Это должно было согреть меня, должно было пробудить во мне ответное пламя, но вместо этого я ощутилалишь тихую волну усталости.Тело не успевало догнать разум.

Я мягко положила ладонь ему нагрудь. Не оттолкнуть —остановить.

Он замер, и в этой остановке былобольше силы, чем в любом его движении.Он посмотрел на меня,что-то выискивая в моём лице.

— Подожди, — прошептала я. Собственный голос показался мнечужим и слабым.

Его пальцы на секунду сжались, затемрасслабились.

— Они тебя тронули? — спросил онтихо, но в этом «они» звучаласкрытая угроза.

Я покачала головой. Мне не пришлосьлгать: я не чувствовала в себе следовчужих рук, только странную тяжесть,перестроенный порядок в мыслях, причину которого не могла осознать.

—Нет. Мне просто нужно время. Всё как во сне. Я устала.

Он смотрел ещё несколько мгновений,затем отступил, проводя рукой по волосам. Желание не исчезло, оно ушло глубже,скрывшись под слоем контроля.

— Ты напугана. Я подожду.

Он приблизился снова, но уже иначе,не как мужчина, который хочет, а как тот, кто утверждает своё право бытьопорой.

— Я люблю тебя, — сказала я тихо. Это было правдой. Чувство казалось устойчивым, как колонныэтого дворца.

— Я знаю, — ответил Корнелиус низко.

Но когда он снова наклонился к моимгубам, я не почувствовала ничего, кроме мягкого давления. Ни жара, ни трепета.Только осознание, что так должно быть.

— Останься сегодня со мной, —попросила я, глядя на него. — Мне будет спокойнее.

Я искренне хотела, чтобы он остался.Не ради тела. Ради ощущения защищённости.

— У меня дела, — произнёс он, ласково улыбнувшись. — Совет ждёт. После того, чтопроизошло, я не могу позволить себе слабость.

Он сказал это так, что я поняла:отказ был проявлением заботы. Его пальцы коснулись моей щеки, затем мягко сжалиподбородок.

— Ты в безопасности. Это главное.

Я кивнула, принимая его слова. Ведьон всегда знал, что делать. Всегда держал всё под контролем. Разве не поэтому яего любила?

Когда дверь за ним закрылась, тишинасловно опустилась на комнату мягким покрывалом. Я ещё какое-то время стоялапосреди покоев, прислушиваясь к собственному дыханию и к далёким шагам в коридоре. Всё былона своих местах. Всё, как прежде. И всё же внутри оставалось ощущение, будто ятолько что вернулась из очень долгого пути, который не могла вспомнить.

Я подошла к окну и коснуласьхолодного стекла. Вечер за ним был бархатным, с редкими огнями фонарейво дворе. Я должна была чувствоватьбольше. Боль от пережитого. Облегчение. Гнев. Благодарность. Что-то яркое,ощутимое. Но вместо этого во мне царила странная ровность. Как будто эмоции неисчезли, а аккуратно сложились где-то в глубине, ожидая подходящего часа.

«Это просто усталость», — убеждала я себя. Простопережитый шок. Просто день, который ещё не успел осесть в мыслях.

Тихий стук в дверь заставил менявздрогнуть.

— Войдите, — отозвалась я, и голоспрозвучал мягче, чем я ожидала.

Мать вошла без привычной длякоролевы свиты. На ней было тёмное домашнее платье, волосы распущены, как в тередкие вечера, когда она позволяла себе быть не правительницей, а простоженщиной.

— Девочка моя… — произнесла она тихои подошла ко мне быстрыми шагами.

Я не успела ничего сказать, как онауже обняла меня. Я вдохнула знакомый запах её духов, тонкий, с ноткой мирры ичего-то сладкого, и вдруг поняла, как сильно мне хотелось именно этогоприкосновения.

— Ты дрожишь, — прошептала она, хотяя не чувствовала дрожи.

Она усадила меня на край постели,сама села рядом и провела ладонью по моим волосам. Это движение было такимзнакомым, что я на секунду почувствовала себя совсем маленькой.

— Всё позади, — сказала она. — Тыдома. Мы рядом. Никто больше не посмеет причинить тебе вред.

Я кивнула, чувствуя, как к глазамподступают слёзы.

— Я помню только страх, — призналасья тихо. — А остальное будто в тумане.

Мать заметно напряглась, но её рукане перестала гладить мои волосы. Я мягко опустилась лечь, подложив подушку под щеку.

— И не нужно помнить больше, —сказала она спокойно. — Тебе незачем нести это с собой.

Её пальцы скользнули от волос квиску, затем к затылку. Прикосновение стало чуть медленнее, сосредоточеннее.Кажется, там должна быть ранка или шишка… В какой-то момент мне показалось, будто воздух вокруг стал вязким. Лампа на столике едва заметнодрогнула, её свет потускнел. Мать наклонилась ближе, её губы почти коснулись моего лба.

— Спи спокойно, — прошептала она.

Я почувствовала лёгкое тепло, тонкуюволну, прошедшую по коже. Словно кто-то попытался осторожно коснуться чего-тоглубже, чем тело. Это ощущение было странным, но не пугающим. Скорее,неожиданным.

Внутри меня что-то отозвалось. Не сопротивлением и не болью. Просто плотностью. Как будто под поверхностью гладкойводы скрывалась глубина, о которой я сама не знала.

Я оглянулась на матушку. Она спокойно продолжала поглаживатьменя по голове. Её пальцы чуть сильнее сжались на моих волосах, потомрасслабились. Она провела ладонью по моему лбу, по щеке, как если бы простопроверяла, нет ли жара.

— Ты стала сильнее, — пробормоталаона почти неслышно, но тут же улыбнулась. — Видишь? Даже страх не сломал тебя.

Я не поняла, что она имела в виду. Конечно, я сталасильнее — я пережила похищение и вернулась. Это естественно. Мать ещё разкоснулась моего лба, выискивая что-то невидимое, но затем отстранилась. В еёглазах мелькнула тень сомнения или тревоги, которую она тут же спрятала запривычной мягкостью. Но я это заметила.

— Тебе нужно отдыхать, — сказала онауверенно. — Я велю слугам, чтобы тебя не беспокоили.

Она поцеловала меня в макушку, как много лет назад. Вэтом жесте было столько тепла, что я убедила себя: всё хорошо. Всё правильно.

Когда она вышла, комната снова погрузилась в тишину. Ялегла на постель и уставилась в потолок. Тень от балдахина колыхалась на стене,повторяя моё дыхание. Глубоко в сознании я чувствовала странную устойчивость — невидимыйстержень, на который можно опереться. Это ощущение не имело имени, но былонастоящим.

Я закрыла глаза, ожидая, что соннакроет быстро, после такого дня тело должно было требовать отдыха. Но он не приходил. Мысли не кружились, нетревожили, а наоборот, всё было слишком гладким. Тишина в голове казаласьискусственной.

Я перевернулась на бок, подтянулаодеяло к плечам. Ткань была тёплой, привычной. За окном прошёл дозор, глухозвякнули доспехи, шаги затихли вдали. Дворец спал.

А я — нет.

Минуты тянулись вязко. Я чувствоваласобственное размеренное сердцебиение.И вдруг что-то едва ощутимошевельнулось у ног. Настолько слабо, что я сначала решила: показалось. Тканьпросто осела, складка изменилась.

Я замерла. Снова.

Моё дыхание оборвалось. Я резко села, и одеялососкользнуло вниз. В полумраке, в слабом свете ночной лампы, на простынеизвивалось тонкое тело. Красное. Не алое — тёмно-багровое, с глянцевым блеском,покрытое лаком. Змея была небольшой, изящной, в её движениях не было суеты. Онаскользила уверенно, принимая на себя право хозяйки пространства.

Я не закричала. Странно, но не закричала.

Мир вдруг стал слишком чётким. Явидела каждую чешуйку, каждый изгиб. Она подняла голову, и в её глазахмелькнуло нечто разумное.

— Стража… — произнесла я, но голос прозвучал глухо, будтоиз-под воды.

Змея метнулась.

Я почувствовала короткую, оструюболь у лодыжки, будто меня укололи раскалённой иглой. Это был точный укус, без лишнего движения. Явскрикнула, отдёрнула ногу, но было поздно.

Жжение разлилось мгновенно. Не по коже, а глубже. По венам. По памяти.

В голове что-то треснуло, словнооборвалась тонкая нить, державшая плотную завесу. И хлынуло. Не образы — лавина.

Ночь в гостинице. Шум металла. Крик.Броня, вспышка магии. Огромная тень медведя. Ноа.

Ноа.

Его голос. Его руки. Его взгляд,когда он говорил: «Беги». Его кровь на камне. Его имя, которое я кричала так,что сорвала голос.

Я захлебнулась воздухом.

Это не было похищение. Не было шпионов Кайрэна. Не былоспасения из чужих лап. Был побег. Был Асадаль. Степи. Хвойные леса. Поезда.Гостиницы с тонкими стенами. Его ладони, светящиеся тёплым светом прицелительстве. Его смех. Ночь под дождём, когда он признался, что боитсяперестать чувствовать.

Я вспомнила, как он умирал. Как его тело обмякло. Как якричала.

Слёзы хлынули сами. Я согнулась пополам, обхватив себяруками, удерживая распадающееся сознание. Это было не просто воспоминание. Этобыло возвращение себя.

Я вспомнила, как стояла в кабинетеГидеона. Не слабая и не растерянная, а в отчаянии. Я знала правду. Помнила, чтоон смотрел на меня иначе.

Яворвалась в кабинет сразу, кактолько очнулась.Двери распахнулись с глухим ударом о стену.

— Это всёвы!

Те демоныкаким-то образом заставили меня потерять сознание. Я открыла глаза уже в своих покоях, подприсмотром лекарей и встревоженных служанок. Но стоило мне осознать свое местонахождение, вспомнитькаменную мостовую, кровь и его неподвижное тело, как я вырвалась из рукприслуги. Не слушая уговоров, я побежала сюда.

Король поднял на меня спокойный взгляд, сидя в своёмкресле за массивным столом из тёмного дерева. На нём не было ни следа тревоги,только холодное, сосредоточенное внимание. За его спиной в высоких окнахотражался закат. Свет падал так, что лицо Гидеона казалось вырезанным из камня.

— Виолетта,ты должна лежать. Лекари сказали, чтотвоё состояние нестабильно.

— Не смейтеговорить со мной так! — голос сорвался, но я не остановилась. — Это вы послалиих!

Он чутьприподнял бровь.

— Когоименно?

— Демонов! —слово прозвучало хрипло, с ненавистью. — Тех существ, что напали на нас! Вызнали, где мы. Вы нашли меня. Вы…

Я запнулась,потому что в груди снова поднялась боль, жгущая изнутри.

Он неперебивал, лишь наблюдал.

— Ты сбежалаиз дворца, — сказал он наконец. — С мужчиной. Ты исчезла на территории чужогогосударства. Ты понимаешь, что это значило?

— Я не вашасобственность! — выдохнула я. — И не трофей, который можно возвращать силой!

Его взглядстал холоднее.

— Ты будущаякоролева. Моя дочь. Жена наследника престола. Любое твоё движение —политический акт.

— Мнеплевать на политику! — я шагнула вперёд. — Он погиб!

Гидеон медленно откинулся на спинкукресла.

— Погиб? —переспросил он без эмоций. — Твой… любовник?

В этом словене было гнева. Толькопрезрительная отстранённость.Я стиснула зубы. В голове вспыхнулолицо Ноа… Бледное, искажённое болью, его кровь на камне.

— Вы послалиих…— повторила я тише, захлебываясь слезами.

Я стояла перед спокойным королем, желая его уничтожить.

— Раз погиб— не будет больше подобного. — произнёс он. — Я послал вернуть тебя.Думаешь, я не узнаю, что моя дочьпересекла границу под чужим именем? Чтоне найду того, кто сопровождал её?

Сердцеболезненно сжалось.

— Кто он? —спросил король.

Вопроспрозвучал буднично.Я посмотрела на Гидеонавнимательнее. В его глазах не было ни намёка наузнавание. Ни тени догадки. Он не знал.Не знал, что этот «любовник» — егосын.

Мысльвспыхнула и сразу стала ледяной.Если он узнает… если узнает, что Ноажив, что он вернулся, что он претендует…

Был жив…

— Это не имеетзначения, — сказала я тихо.

— Напротив, имеет. Он использовал тебя. Увёл.Подставил под удар, и из-за него ты едва не погибла.

— Он защищалменя! — сорвалось у меня.

— И где онтеперь?

Язадохнулась.

Гидеон встал, медленно обошёл стол и приблизился комне. Его шаги были негромкими, но каждый отдавался во мне напряжением.

— Тыстрадаешь, — сказал он. — Это естественно. Ты привязалась. Перепутала страсть слюбовью. Такое бывает.

— Что вы… —я отступила на шаг.

Оностановился совсем близко.

И тогда япочувствовала это.Что-то под поверхностью.Какая-то сила.Онане была похожа на магию Ноа. Не текла, не пульсировала. Она давило, принимая облик глубинного течения,способного утянуть на дно.

Меня сковал холодный ужас. Я смотрела на него и впервыевидела не только отца или короля. За его глазами пульсировало нечто иное.Глубокое. Чужое.

— Я чувствуютвою боль, — продолжил он. — И могу её облегчить.

Его рука поднялась и коснулась моего лица. Пальцы былитёплыми, но за прикосновением следовала магия. Она входила в сознание ледянойводой. Я попыталась отшатнуться, но тело налилось свинцом.

— Ты устала,— произнёс он. Голос сталобъемным, заполняя все мои мысли.—Тебя похитили. Использовали. Напугали. Тебя спасли.

— Нет… —прошептала я.

— Ты несбегала, — продолжал он. — Ты была жертвой. Шпионы Кайрэна вывезли тебя. Мынашли ихивернули тебя домой.

Образы начали колебаться. Степь. Асадаль. Поезда. Ноа.Всё покрывалось плотным туманом.

— Корнелиуслюбит тебя.Он искал тебя. Он страдал. Он — твой муж. Твоя опора. Твоялюбовь.

— Нет… — япопыталась собрать мысли, удержать лицо Ноа, его голос.

Но магияусилилась. И яувидела это. Гидеон был неодин, его обвило что-то… Сущность. Она была огромной. Разросшейся. Кактёмное древо с корнями, уходящими вглубь мира. Она опутывала пространство,проникала в щели, в сознание.

Он не простовладел силой.

Он жил вней.Или с ней.

— Ты большежизни любишь Корнелиуса, — произнёс он тихо, и каждое слово ложилось внутрь как печать. — Ты всегда любила его. Всегда принадлежала ему. Всё остальное —ошибка. Заблуждение. Сон.

Из моих глазперестали литься слезы.

— Ну как? Тыв порядке?

Глава 35

Зеркало в моих покоях не лгало, онопросто не считало нужным говорить всё. В затейливой серебряной раме отражаласьдевушка в платье цвета рассветного тумана. Локоны лежали идеально, словно ихукладывали не руки горничных, а сама дисциплина дворца; кожа казаласьфарфоровой, румянец — благородным.Ни следа бессонницы, ни тени безумия, ни намёка на то, что эта девушка недавноумирала. Работа была выполнена безупречно. Я выглядела как спасённая принцесса.Как чудо, возвращённое в лоно семьи после «ужасного похищения», о которомтеперь шептались в коридорах с одинаковой смесью ужаса и сладостноголюбопытства.

Но под этим безукоризненным фасадом,глубоко под кожей, там, куда однажды проникла чужая воля, пульсировала чёрная,густая пустота. Она не кричала и не рвалась наружу, она существовала спокойно,как тёмное озеро без отражений. Там, в этой тишине, не было ни благородногоспасения, ни шпионов Кайрэна, ни благодарных слёз. Там была правда. И я помнилаеё целиком.

Я помнила всё. И в этом заключаласьмоя главная пытка.

Король был уверен, что вырвал Ноа измоего сердца так же легко, как вырывают страницу из книги, заменив её выбеленнойисторией о доблести, о долге и о верности дому. Он не учёл одного: он сам научил меня носить маску.Научил улыбаться, когда хочется кричать. Склонять голову, когда хочется плеватьв лицо. Сдерживать дрожь в голосе, когда внутри рушится мир. Я улыбалась заужином, слушая тосты в честь моего возвращения. Я позволяла Корнелиусу касатьсямоей руки и каждый раз гасила в себе желание вонзить в его горло столовый нож,лежащий рядом с тарелкой.

Прошёл месяц. Во дворце времятянулось, как сладкий сироп. Каждый день был расписан, отмерен, выстроен ваккуратную цепочку ритуалов. Прогулка в саду. Приём лекаря. Лёгкий обед.Музыкальный вечер. Всё выглядело так, будто я возвращалась к привычной жизни. Ив каком-то смысле так и было. Просто эта жизнь теперь ощущалась чужой кожей,которую я натянула поверх собственной.

— Ваше Высочество, чай подан в маломсаду, — пролепетала Элиза, одна из новых горничных, появившись у двери. Онабоялась меня. Они все боялись. Смотрели с осторожностью, словно я — хрупкаяваза, которую только что склеили после падения, и любой громкий звук можетснова пустить по ней трещину.

— Благодарю, Элиза. Я сейчас выйду,— ответила я ровно, позволяя голосу звучать мягко и благодарно. Это был голостой Виолетты, которую они хотели видеть: немного бледной, немного ранимой, нопослушной, благодарной судьбе за спасение.

Я медленно натянула шёлковыеперчатки. Тонкая ткань скрыла дрожь в пальцах. Не от страха, нет. Страх давностал привычным фоном. Эта дрожь рождалась от едва сдерживаемого желанияразрушить всё вокруг: опрокинуть столик с зеркалом, сорвать занавески,закричать так, чтобы стекла осыпались на мрамор. Вместо этого я поправила локону виска и направилась в сад.

Малый сад встретил меня вывереннойкрасотой. Навес, увитый искусственными розами, цвёл круглый год благодарямагическим кристаллам, спрятанным в стеблях. Лепестки были совершенны: безпятен, без увядания, без запаха настоящей жизни. Под этим навесом сиделаматушка. Прямая спина, безупречный силуэт, тонкая сигара в длинном держателе. Ввоздухе витал аромат дорогого табака и лаванды — смесь спокойствия и власти.

— Виолетта, дорогая, ты сегоднявыглядишь… окрепшей. — В её глазах читалось облегчение, смешанное с искреннимнепониманием. Для неё всё было просто и логично: злые шпионы Кайрэна украли её дочь,доблестная гвардия вернула её домой. Мир восстановлен. Порядок соблюдён. — Этидикари… я до сих пор содрогаюсь, представляя, через что тебе пришлось пройти.

Я опустилась напротив неё и взяла вруки чайник. Янтарная жидкость тонкой струёй наполнила фарфоровую чашку, и ясосредоточилась на этом движении. Чай лился ровно, не дрогнув ни на секунду.Как и я.

— Они пытались напугать меня, —произнесла я тихо, позволяя голосу звучать немного хрипло, словно воспоминаниевсё ещё причиняет боль. — Но… я держалась.

Матушка удовлетворённо кивнула,коснувшись моей руки поверх перчатки.

— Ты всегда была сильной, — сказалаона с нежностью.

Я лгала так легко, что временамисамой становилось не по себе. Слова о «диких похитителях», о грубых руках ипустошах Кайрэна сходили с моих губ почти естественно, будто я пересказываластарую сказку, услышанную в детстве. Каждая фраза была тонким, вывереннымдвижением — ножом, который я аккуратно вонзала в собственную память, не уничтожить её, а чтобы спрятать глубже, под кожу, под кости, туда, где до неё недотянется ни одна чужая сущность. Я должна была заставить их поверить, чтомагия короля сработала безупречно.

— Главное, что ты дома. Гидеон лично распорядился усилить охранутвоих покоев, — матушка наклонилась ближе, и её голос стал ниже, доверительнее.— И Корнелиус… Ты должна быть к нему добрее, Виолетта. Он лично возглавлялпоисковые отряды.

«Поисковые отряды. Конечно», —подумала я, позволяя уголкам губ чуть приподняться в благодарной улыбке. Япредставила его в пыли и крови, с мечом в руке, и картина показалась настолькотеатральной, что я едва не рассмеялась. Корнелиус любил эффектные жесты. Любилвыглядеть героем. Но сострадание? Я не была уверена, что он вообще способен наэто чувство в той форме, в какой его представляли придворные поэты.

В этот момент он сам появился всаду, будто вызванный нашими мыслями. Парадная форма, расшитая золотом,идеально сидела на его плечах; ткань мерцала в солнечном свете, подчеркиваякаждое движение. Он действительно выглядел как герой из дешёвых романов:безупречный профиль, уверенный шаг, взгляд, в котором читалась не тревога, аправо. Право владеть, право распоряжаться, право возвращать потерянное.

Он приблизился и взял мою руку,склонившись к ней. Его губы коснулись перчатки, сухо, холодно, формально, хотяжест и был обёрнут в показную нежность.

— Виолетта. Розмари, — он коротко кивнул матушке. — Надеюсь, я не прерываю вашотдых? Я хотел пригласить свою жену на прогулку к прудам. Свежий воздух полезендля восстановления.

«Свою жену». Он произнёс это безнажима, но в словах всё равно прозвучала собственность.

Матушка одобрительно улыбнулась, и яподнялась, позволив ему подать мне руку. Мы шли по гравийным дорожкамразмеренно, как и подобало паре, пережившей трагедию и вновь обретшей другдруга. Гравий тихо хрустел под ногами, птицы в кронах деревьев беззаботно пели. Этот сад не знал ни лжи, ни смерти.

Корнелиус держал меня под локоть, икаждый его жест был аккуратен, но твёрд. Его пальцы сжимались чуть сильнее, чемнужно, напоминал себе, мне, миру, что я здесь благодаря ему.

— Ты сегодня молчалива, — заметилон, когда мы остановились у воды. В пруду лениво плавали рыбы, их чешуявспыхивала золотом на солнце, словно крошечные осколки зеркала. — О чём тыдумаешь?

Я посмотрела на его отражение вводе. Оно было идеальным, лишённым мелких несовершенств живого лица. И намгновение мне подумалось, что, возможно, именно так он видит себя — героем, спасителем,центром правильного мира.

Я всё ещё не знала, знает ли онправду. Настоящую правду. О побеге. О Ноа. О том, что я ушла не по принуждению,а по выбору. Может ли он быть настолько лицемерным, чтобы играть рольобманутого мужа, зная всё? Или он действительно поверил в удобную версию, которуювложил в меня король? Или Гидеонвоздействует и на него? Но это не меняло сути Корнелиуса.

— О том, как быстро всё вернулось накруги своя, — ответила я, позволяя голосу звучать тихо. — Словно тех месяцев… вплену… никогда не было. Скажи, Корнелиус, шпионы Кайрэна… их всех казнили?

Я произнесла это осторожно, проверяятонкую нить. Его реакция была почти незаметной: лёгкое сужение глаз, едвауловимая пауза перед ответом.

— Смутьяны получили по заслугам,Виолетта, — сказал он ровно. — Не стоит омрачать свой день мыслями о мусоре.Король позаботился о том, чтобы угроза была ликвидирована окончательно.

«Окончательно». Слово прозвучалотяжело, как крышка, опущенная на гроб.

Я кивнула и опустила взгляд на своируки, сложенные на ткани платья. Он был так уверен… В своей победе.

Ноа погиб, защищая меня. Эта мысльне звучала в голове, она жила во мне, тяжёлая, как камень, и острая какстекло. И эта смерть оставила во мне дыру размером с небесный свод, бездонную,тянущую вниз, туда, где не было ни воздуха, ни света. Иногда мне казалось, чтоесли я позволю себе остановиться хоть на мгновение, я провалюсь в неё целиком ибольше не вернусь на поверхность.

— Ты ведь любишь меня? — вдругспросил Корнелиус, резко разворачивая меня к себе. Его пальцы легли на моиплечи крепко и болезненно,и в голосе прозвучала странная, почти детская жажда обладания, словно онтребовал не чувства, а печати на документе.

«Воспоминания должны говорить, чтода», — едва не сорвалось у меня с языка. Я почувствовала, как поднимается кгорлу горький смешок, и вовремя прикусила губу, спрятав его за ровным дыханием.Я должна была быть осторожной. Я больше не имела права на искренность.

— Ты мой муж, Корнелиус, — ответилая тихо, выдерживая его взгляд. — Разве может быть иначе?

Он удовлетворённо кивнул, ведь получил именно тот ответ, которого ожидал. Он не искаллюбви. Он искал подтверждения своей власти, отражение самого себя в чужихсловах.

Вечером был официальный ужин, одиниз тех бесконечных, вязких ритуалов, которыми дворец поддерживал иллюзиюпорядка. Серебро ихрусталь отражали свет, слуги двигались бесшумно как тени. Король сидел во главестола, неподвижный и безупречный, с тем самым выражением лица, которое внушалоподданным уверенность и страх одновременно. Его аура спокойствия теперь пахладля меня иначе — озоном перед грозой и жжёной плотью, тонким привкусом силы,которая не просит, а подчиняет.

Я смотрела на него через длинныйстол, уставленный блюдами, и чувствовала, как внутри поднимается ярость,медленная и горячая,как расплавленный металл. Как он может сидеть так спокойно? Как может обсуждатьпоставки угля и новые железнодорожные ветки, когда он — чудовище, питающеесячужими судьбами?

— Виолетта, дорогая, — его голоспрозвучал мягко, ласково, и от этой мягкости по спине пробежал холодок. — Яслышал, ты начала интересоваться историей нашей династии? Библиотекарьупомянул, что ты запрашивала архивы за последние пятьдесят лет.

Я замерла, сжимая в руке тяжёлуюсеребряную вилку так сильно, что костяшки побелели под тонкой кожей. Он следил.Конечно, он следил. В этом дворце не существовало невинных вопросов.

— Да, Ваше Величество, — ответила яспокойно, опуская взгляд, будто смущённая собственным рвением. — Пребывание вруках врагов заставило меня осознать, как мало я знаю о корнях нашей силы. Яхотела понять, почему они так боятся нас.

Он чуть склонил голову, и в егоглазах мелькнуло нечто, похожее на интерес.

— Они боятся нас, потому что мы —порядок, а они — хаос, — произнёс он твёрдо, будто высекая слова из камня. — Ноистория — опасная вещь для неокрепшего ума. Не стоит уходить слишком глубоко впыльные свитки. Иногда знание приносит больше смятения, чем пользы.

Чего он боялся? Этот вопрос не давалмне покоя. Не может быть всё так просто. Если бы им нужна была просто послушнаяневестка, они бы нашли другую, более покорную, менее любопытную, не прошедшуючерез побег и возвращение. Я чувствовала это каждой клеткой: за моимвозвращением стоит нечто большее. Какая-то тёмная, древняя необходимость,связанная не только с браком, но с силой, с равновесием, с механизмом, которыйКороль не мог позволить себе сломать. Я была не просто женой для его сына — ябыла частью конструкции, винтиком в системе, которую он собирал годами. И еслиэтот винтик выпадет, что-то рухнет.

Я улыбнулась ему через стол, какулыбаются послушные дочери и благодарные королевы, и в этой улыбке не былоничего, кроме холодного расчёта.

Ночью дворец погрузился в тревожныйсон. Стражники у моих дверей зевали, опираясь на копья, факелы чадили,отбрасывая длинные, искажённые тени на стены. Тишина была плотной, как бархат,но под ней пульсировало напряжение. Я сидела на краю постели, не раздеваясь, исмотрела в темноту, прислушиваясь к собственному дыханию.

Я не могла доверять никому из живых.

Поэтому я позвала того, кто осталсямоим единственным связным с прошлым.

— Уро…

Тень в углу комнаты дрогнула, словноеё коснулся невидимый ветер. Из густой темноты бесшумно выскользнула длиннаягибкая фигура, и по ковру, почти не тревожа ворс, потянулся узкий след. Демон-змеядвигался так, будто был не плотью, а самой ночью, вытянутой в живую форму. Онне умел говорить — в его горле не было ничего, что могло бы родить звук. И всёже я чувствовала его присутствие острее, чем любое слово.

Уроборос выглядел истощённым. Его чешуя, прежде отливавшая густымтёмным блеском, теперь потускнела, стала матовой, как старый свинец. Он угасалбез подпитки, без того узла силы, к которому был привязан. Его жизненнаяэнергия утекала постоянной, мучительной каплей, и я видела это в каждом егодвижении. Он подполз ближе и осторожно положил плоскую голову мне на колени,как зверь, ищущий тепла. Вертикальные зрачки расширились, в них дрожалоотражение единственной лампы, и этот слабый свет делал его взгляд почтичеловеческим.

— Ты тоже чувствуешь это, правда? —прошептала я, проводя пальцами по прохладной коже у основания его шеи.

Он ответил тихой вибрацией, похожейна шелест сухих листьев в осеннем саду. Его раздвоенный язык коснулся моейладони. Уро тосковал. Я ощущала эту тоску как собственную. Он был частью Ноа,его продолжением, его тенью, и теперь эта тень металась, не находя опоры. Мыоба были обрубленными ветвями одного и того же дерева.

— Мне нужно попасть в хранилищеЧетвёртого Сектора, — сказала я, опуская взгляд к его глазам. — Там книги.Старые. Запечатанные. Там артефакты, которые он собирал десятилетиями. Если яне пойму, что он делает, я не смогу это остановить.

Слова прозвучали твёрже, чем яожидала. Внутри меня больше не было дрожи.

Я замолчала, рассматривая отражениепламени в его зрачках, и вдруг осознала, что больше не могу оставатьсясторонним наблюдателем собственной судьбы.

— Как тебя… приручить? — произнеслая почти неслышно.

Уро замер. Его тело на мгновениестало совершенно неподвижным, словно он взвешивал решение, а затем плотностьего формы начала расплываться. Чешуя потемнела, линии размылись, и змея сталапревращаться в густой, вязкий чёрный туман. Я ощутила резкий холод, когда этоттуман коснулся моей ступни. Он не обжигал, но и не был просто прохладой — этобыло чувство, будто я наступила на угли, давно остывшие снаружи, но всё ещёхранящие жар в глубине.

Туман поднимался по коже, проникаясквозь поры, словно находя заранее открытые двери. Я не отшатнулась. Япозволила. В этот раз я не закрыла глаза, не отвернулась от происходящего, асмотрела внутрь, туда, где тьма касалась моего существа. Уро не вторгался — онсливался. Его присутствие стало плотным, обволакивающим, как второй слой кожи.Я судорожно выдохнула, когда внутри меня будто раскрылась бездонная пропасть, ия добровольно шагнула в нее.

Это было не похоже на боль. Это былоощущение жадного голода, направленного не наружу, а внутрь. Демон пил моюэнергию настойчиво, и я чувствовала, как его магия укрепляется, расправляется,набирает очертания в моём собственном теле. Его импульсы стали частью моих. Егохолод — частью моего дыхания. Это было странно и пугающе, но в то же время —удивительно естественно, словно мы всегда были связаны, просто не осознавалиэтого до конца.

Я встала, чувствуя, как равновесиево мне меняется. Мир стал чуть резче, чуть чётче. Звуки за стенами покоев, шагистражи, далёкий скрип двери, потрескивание факела, проступили яснее, как еслибы кто-то повернул невидимый регулятор.

Я переоделась в простое платье,без пышной юбки и тугого корсета. В зеркале на меня смотрела не спасённая принцесса и непослушная королева, а кто-то другой, тише, собраннее, опаснее.

Дворец был пронизан наблюдателями.Медные «глаза» вмонтированы в стены, решётки вентиляции, арки переходов. Ониреагировали на тепло и на магические колебания. Ноа рассказывал мне о них послепобега. Я чувствовала сеть дворца изнутри: магия, пульсирующая в камне, едва заметные разрывы вохранных печатях, слабые точки, где колдовство короля не доходила полностью.

Уро шептал во мне без слов,направляя, подсказывая, указывая на провалы, которые человеческий глаз никогдабы не увидел. И впервые с момента возвращения я ощутила не только боль иярость, но и нечто иное — контроль.

Уро, растворённый в моей энергии,начал разворачивать свою магию осторожно. Я шла по ярко освещённым коридорамстарого крыла, мимо постов стражи, мимо лакеев, несущих подносы, и ни одинвзгляд не задерживался на мне. Пространство вокруг меня текло, едва заметноискажаясь, линии силуэта смягчались, будто я шла не по камню, а сквозь воду.Уро обволакивал меня тонкой пеленой, в которой зрение путалось, а магическая защита скользила мимо, не находя зацепки. Ячувствовала, как его сила держит меня на границе видимого, не полностью внемира, но и не в нём. Словно он владел самой пустотой.

Хранилище Четвёртого Секторанаходилось глубоко под землёй, в той части дворца, куда не спускались дажелюбопытные придворные. Массивная дверь из чёрного металла вырастала из каменнойстены без единой щели, без ручек и замков. Только гладкая панель,предназначенная для ладони Короля. Я подошла ближе, и холод металла отозвался вмоей крови. Метка демона на стопе вспыхнула болезненным жаром, словно напоминая, чьёэто место и чья власть здесь царит.

Я прижала руку к панели.

— Сделай это, Уро. Как делал дляНоа.

Я не произнесла его имени вслух, оноотозвалось во мне само, глубоко и тихо. Уро отделился тонкой магией. Из кончиков моих пальцев потёкчёрный дым, густой, вязкий, и просочился в микроскопические щели панели. Яслышала, как внутри оживает механизм, скрежет шестерёнок, приглушённое шипениепара, глухие щелчки контактов, которые замыкались один за другим. Уро,подпитываемый моей силой, встраивался в систему, как тень, знающая все слабыеместа. Тяжёлый, утробный щелчок прокатился по подземелью, и плита медленноотъехала в сторону, открывая тёмный зев хранилища.

Внутри пахло озоном, старой бумагойи чем-то ещё, металлическим, терпким, как запах грозы.

Я бросилась к стеллажам, забыв намгновение о времени. Мои пальцы скользили по корешкам книг, по коже переплётов,по клеймам и печатям, за которые раньше сжигали на кострах. «Связь элементов и сознания»,«Поглощение эфира через ментальные узлы», «Переплетение родовых линий истабилизация магического ядра»,названия резали глаз и одновременно притягивали. Здесь хранилась не история, аинструменты власти. Я вытащила старую книгу в переплёте из грубой тёмной кожи,и пыль, поднявшаяся в воздух, защекотала горло. Дневник первогоКороля-Основателя. Его почерк был резким, строки испещрены схемами,символами, расчётами. Я листала страницы, и сердце сжималось всё сильнее, покавзгляд не наткнулся на знакомую структуру.

Схема «Великого Древа».

Того самого, которое я видела, когдаон ломал мою волю, когда его сущность обвилась вокруг моей, как корни,пробирающиеся в плоть. Это была не просто магия.

Внезапный холод, пронзивший грудь,заставил меня обернуться. Уро внутри меня вздрогнул, его аура завибрировала от ужаса и узнавания. Это чувство не быломоим, оно пришло извне эхом. Я ощутила, как он буквально направляет мойвзгляд к дальнему концу комнаты, где стоял тяжёлый кованый ящик. Крышка егобыла откинута, словно кто-то недавно проверял содержимое.

Я подошла ближе и замерла.

Внутри, в аккуратных ячейках, лежалисотни жемчужин. Красные, синие, серые, почти чёрные — каждая светилась изнутритусклым, неровным светом, пульсировала в своём ритме, как крошечное сердце.Некоторые горели ярче, другие едва тлели. Это были не украшения. Это былиостатки.

— Трофеи… — прошептала я, чувствуя,как голос становится хриплым. — Это души?

Конечно. Король не просто убивалврагов. Он не позволял им рассеяться. Он собирал их, как монеты в сундук, накрайний случай, на новую войну,на усиление собственной сущности.

Метка на моей ноге запульсировалатак сильно, что мир на мгновение качнулся. Уро вырвался из меня, приняв формузмеи на каменном полу. Его движения стали резкими, лихорадочными.

Он залез в ящик, отбрасывал крупные,ярко светящиеся жемчужины в сторону, словно искал что-то конкретное, что-тознакомое. Наконец он замер, обвившись кольцами вокруг одной из самых маленьких,почти прозрачных жемчужин. Она светилась слабым, янтарным светом — цветом неба над Асадалем,когда мы впервые пересекли границу и вдохнули воздух свободы.

— Что это, Уро? — прошептала я, ужезная ответ.

Я протянула руку и коснуласьжемчужины.

Удар прошёл через меня молнией.Запах хвои, резкий и свежий. Вкус горького чая, сваренного на костре в горах. Иголос, тихий, хрипловатый, шепчущий мне в темноте, когда мы позволяли себе бытьне беглецами, а просто людьми. Ноа.

Не весь. Не целиком. Лишь крошечныйосколок, тень его души, вырванная и запечатанная, как образец для коллекции.Король не просто убил его. Он оставил часть, как сувенир, как запасную силу,как напоминание о собственной победе. Он украл его снова.

Я прижала жемчужину к губам, и слёзыхлынули сами. Тяжёлые, как расплавленный свинец. Они обжигали щёки, но я невытирала их.

— Он здесь, Уро… — прошептала я,чувствуя, как голос ломается. — Всё это время он был здесь. В этой коробке. Подногами тех, кто его убил.

Свет внутри жемчужины дрогнул, едвазаметно, но я почувствовала отклик — тонкий резонанс с моим сердцебиением. Непустота. Не окончательное исчезновение.

Ярость, которая до этого жила во мнефоном, как постоянный гул, превратилась в ослепительное белое пламя. Оновыжигало страх, сомнения, даже боль, оставляя только ясность.

Я медленно поднялась, сжимаяжемчужину в кулаке так сильно, что ногти впились в ладонь. Всё внутри выгорелодо основания.

— Мы уходим, Уро. Забирай книгу.

Демон поглотил дневник, скользнул обратно под мою кожу, и япочувствовала его тяжесть, его решимость. Теперь он не просто подпитывалсямной, он давал мне доступ к магии, о которой я раньше не смела даже думать.

Я вышла из хранилища бесшумнойтенью, растворяясь в подземных коридорах. До рассвета оставалось два часа.Дворец дышал спокойно, уверенный в своей неприкосновенности.

Король думал, что закрыл все арки,что усмирил девчонку, вернул её в золотую клетку и может дальше спокойно питьвино, пока души его врагов пылятся в ящике. Он думал, что приручил свою«бабочку», пришпилив её к бархату.

Он ошибался. Бабочка умерла.

Я больше не была добычей и не была спасённойпринцессой. Я была той, кто знает, где лежат их сокровища, и насколько хрупкаих власть, если вырвать из неё честность и память. Я спрятала жемчужину впотайной карман у самого сердца. Я не позволю ему погаснуть. Я найду способвернуть его.

Когда я вернулась в покои, первыйлуч солнца только коснулся шпилей столицы. Начинался новый день моейидеальной, фальшивой жизни.

Глава 36

Сон стал моим врагом. Каждый раз,когда я закрывала глаза, я видела либо демонов в масках-черепах, либо лицо Ноа, застывшее в туманемоих искалеченных воспоминаний. Поэтому я перестала спать.

Ночи превратились в бесконечныймарафон по страницам украденного дневника Основателя. При свете единственнойсвечи, пока Уро дремал внутри моей тени, я впитывала запретные знания. Книгабыла пропитана горечью и холодом; она шептала, что власть — это всегдазаемная сила. Что нельзя создать что-то из ничего, можно только отнять удругого.

Днем я была идеальной куклой. Ночью— одержимой мстительницей.

Мои глаза запали, кожа стала почтипрозрачной, а пальцы постоянно были испачканы в чернилах. Я подкладывала подглаза больше белил, чтобы скрыть следы бессонницы, и продолжала свой спектакль.

Первым делом я занялась кулоном. Темсамым, простым, на кожаном шнурке, который Ноа подарил мне в Асадале. Никто несчитал его ценным, а просто дешевой безделушкой. Они не знали, что для меня внем было больше смысла, чем во всей сокровищнице Элларона.

Я достала жемчужину. Она былакрошечной, пульсирующей янтарным светом.

— Уро, — позвала я. Черная лентатени скользнула по моей руке. — Скрой её. Сделай так, чтобы ни один маг, ниодин «глаз» во дворце не почувствовал. Сможешь?

Уро прикоснулся к жемчужине своимраздвоенным языком. Я почувствовала, как по комнате пронеслась волна магии. Демон окутал артефакт своей силой, вплетая его в структурукулона. Теперь, даже если Король посмотрит на меня в упор, он увидит лишь кусокполированного камня.

Я надела кулон на шею. Жемчужинакоснулась кожи, и на мгновение мне показалось, что я слышу тихий вздох. Ноа былздесь. Запертый, безмолвный, но он был со мной.

Моя месть Корнелиусу была тихой иядовитой. Я знала, что он — такая же пешка, как и я. Его память былаотшлифована отцом до блеска: он искренне верил в свою правоту, в свою великуюлюбовь ко мне и в то, что он — центр вселенной. Но это не мешало ему бытьмерзавцем.

Лишенный магических сил, Корнелиускомпенсировал это надменностью и пороками. Он был самовлюбленным павлином,который считал, что весь мир обязан ему по праву рождения.

— Виолетта, ты снова выглядишь так,будто собралась в гроб, — бросил он за завтраком, не отрываясь от газеты. — Этитвои книги... Библиотекарь жалуется, что ты берешь самые мрачные тома. Тебестоит больше уделять внимания своим обязанностям. Мы должны появиться на приемеу графа Морана завтра.

— Прости, дорогой муж, — я склонила голову, пряча заресницами ледяную ярость. — Я просто пытаюсь найти ответы. Моя память всёеще... обрывочна.

— Забудь о памяти! — он резкоотложил газету. — Есть только «сейчас». И сейчас ты — жена будущего короля.Постарайся соответствовать.

Я знала, что после этого завтрака онотправится к своей новой фаворитке — баронессе Лили. Он даже не скрывался,считая, что я слишком сломлена, чтобы заметить.

Я начала действовать через слуг.Пара слов, оброненных Элизе. Письмо, якобы случайно оставленное на столе. Слухирасползались по дворцу как плесень. О том, что принц тратит казну на любовниц,пока в стране дефицит металлов. О том, что он груб с гвардейцами. О том, что заего надменностью скрываются комплексы.

Я подставляла его мелко, нометодично. Спутанные бумаги в его кабинете, из-за которых он выглядел идиотомна совете. Сплетнио его ночных похождениях, дошедшиедо самых консервативных советников Короля. Я хотела, чтобы его началипрезирать. Чтобы его самодовольство стало его петлей.

Но неделю назад что-то изменилось.Сначала это была просто усталость. Я списывала её на ночные бдения над книгами.Затем пришла тошнота.

Очередным утром я едва успеладобежать до фарфоровой чаши, прежде чем мой желудок вывернуло наизнанку. Телодрожало, во рту стоял кислый привкус желчи.

— Ваше Высочество? — голос Элизы задверью заставил меня вздрогнуть. Я вытерла губы холодным полотенцем. — Всё впорядке, Элиза. Просто... голова кружится.

Но в порядке не было ничего. Япосмотрела на себя в зеркало. Бледная, с лихорадочным блеском в глазах.

«Это просто истощение», —уговаривала я себя. — «Я слишком много отдаю Уро. Он выпивает меня».

Но Элиза, эта тихая гадюка, ужедонесла. Она была глазами и ушами Корнелиуса в моих покоях.

Через час двери моей спальнираспахнулись. Корнелиус стремительно переступил порог, за ним следовали двое:старый лекарь в тяжёлых очках и целитель в белых одеждах, от которого исходиледва уловимый аромат лечебных трав и магии.

— Виолетта, мне сказали, тебе плохо,— Корнелиус остановился у изножья кровати. В его голосе не было сочувствия,только раздражение. Еще бы, я ломала его планы на день. — Осмотрите её. Я нехочу, чтобы она упала в обморок на глазах у министров.

Лекарь проверил пульс, осмотрелзрачки. А затем вперёд вышел целитель. Он не касался меня руками. Он простозакрыл глаза и протянул ладонь ко мне.

Воздух в комнате словно сгустился. Япочувствовала, как Уро внутри меня замер, свернувшись в тугой узел.

Целитель открыл глаза. Его лицо, доэтого бесстрастное, вытянулось от удивления. Он перевел взгляд с меня наКорнелиуса, затем снова на меня.

— Ну? — нетерпеливо бросил принц. —Что с ней? Обычное малокровие?

— Ваше Высочество... — целительзапнулся, подбирая слова. — Это не болезнь. Это... жизнь. Принцесса Виолеттабеременна.

Комната поплыла у меня передглазами. Я почувствовала, как ледяная волна накрывает меня с головой, вышибаявоздух из легких. Этого не может быть. Прошло столько времени...

Корнелиус застыл. Его лицо исказилось.Он медленно подошел к целителю, его голос стал опасно тихим, звуалированным,но в нем слышался скрежет металла.

— Беременна? Ты уверен в своихчувствах, старик? Как это возможно... учитывая, что с момента возвращения моейжены... мы соблюдали дистанцию, необходимую для её «восстановления»?

Целитель поклонился, его голосдрожал.

— Магия не лжет, мой принц. Ячувствую искру. И... — он сглотнул, бросив испуганный взгляд на дверь. — Ячувствую в этом плоде королевскую кровь. Чистую. Мощную. Такую же, как у вашегоотца. Или у вас.

Корнелиус побледнел. В его глазахотразилось полное непонимание. Он знал, что не прикасался ко мне. Но словацелителя о «королевской крови» сбивали его с толку. Король? Нет, это было быслишком даже для его отца. Или... его память снова подводила его? Он посмотрелна меня с такой ненавистью и подозрением, что мне захотелось сжаться в комок.

— Оставьте нас, — приказалКорнелиус.

Когда дверь закрылась, я невыдержала. Меня накрыла истерика. Я смеялась и плакала одновременно, вцепляясьпальцами в простыни, пока в горле не встал горький ком.

Ноа. Это был ребенок Ноа.

Я помнила каждое его прикосновение,каждый шёпот. И слова целителя о «королевскойкрови»… Они стали моим спасательным кругом. Для дворца это означало только одно: наследник. И мне этобыло на руку.

— Чей это ребенок? — Корнелиус резкошагнул к кровати и схватил меня за плечо, встряхивая так, что голова мотнулась.— Отвечай! Какой шпион Кайрэна успел оставить в тебе это семя? Ты была тамбольше месяца!

Я посмотрела на него сквозь пеленуслез, и внутри меня, за выжженной пустыней отчаяния, внезапно проклюнуласьхолодная, расчетливая решимость.

Раньше я была готова умереть, чтобызабрать их всех с собой в могилу. Я шла на риск, лазила в хранилища,подставляла шею под удар, мечтая лишь о мести. Но теперь всё изменилось.

Внутри меня была часть Ноа. Живая.Настоящая. Не та тень, запертая в кулоне, а человек, который должен былродиться. Я больше не могла бездумно рисковать собой. Моя жизнь теперьпринадлежала не мне, а ему. И чтобы защитить его, я должна была стать самойискусной лгуньей в этом проклятом замке.

— Это твой ребенок, Корнелиус, —выдохнула я, заставляя свой голос звучать надломленно, но уверенно. Я прижалаладонь к его руке на моем плече. — Опомнись...

Я видела, как в его глазах вспыхнулосомнение. Корнелиус замер. Его хватка ослабла. Моя решимость словно передаласьему.

— Целитель сказал — кровькоролевская, — продолжала я, вкрадчиво, почти шепотом.

Корнелиус медленно отступил на шаг.Его лицо, до этого искаженное яростью, начало разглаживаться. Самодовольство,его вечный спутник, возвращалось на своё место. Его ребенок. Конечно. Как моглобыть иначе? Он — будущий Король, его семя крепкое. Его эго с радостью заполнилолакуны в памяти, услужливо подставленные моей ложью.

— Нашелась бы раньше — не было бытаких сомнений, — проворчал он, поправляя рукава камзола, но в его голосе ужене было яда. Он расслабился. — Отдыхай. Я сам сообщу отцу. Это меняет дело.Наследник... это укрепит мои позиции для совета.

Он вышел, даже не оглядываясь и ужепланируя, как обернет эту новость в свою пользу.

А я осталась сидеть на кровати,обхватив себя руками. Меня трясло. Я врала ради жизни того, кто ещё не родился.Я в ловушке. В самой страшной и сложной ловушке из всех возможных.

Я медленно опустила руку на живот икоснулась ткани сорочки.

«Я спасу тебя», — пообещала я тойкрошечной искре внутри. — «Я сохраню твою тайну. Ты вырастешь в этом дворце, тыбудешь носить их фамилию. И когда придет время, мы вместе выжжем эту гниль досамого фундамента. Я не позволю тебе погаснуть. Ради твоего отца. Ради нас».

Дворцовая тишина больше не казаласьмне спокойной. Она была натянутой, готовящейсялопнуть и полоснуть по горлу. Послеухода Корнелиуса я долго не могла пошевелиться, просто сидела, глядя на томесто, где он только что стоял, самодовольно присваивая себе жизнь моегоребенка.

Мне нужно было сменить обстановку. Ячувствовала, как стены спальни начинают сжиматься, а запах благовоний илекарств, оставленный целителем, душит меня.

Накинув на плечи шаль, я направиласьв малую голубую гостиную. Окна здесь выходили на северную сторону, и светвсегда был мягким, холодным, идеально подходящим для того, чтобы спрятаться отмира.

Я устроилась в глубоком кресле уокна, положила на колени альбом и взяла уголь. Мои пальцы двигались сами собой,вычерчивая на бумаге неровные, рваные линии. Я пыталась рисовать цветы, но из-подугля выходили то ли колючие заросли Асадаля, то ли те самые корни сущностиКороля.

«Беременна».

Это слово пульсировало в висках. Язнала, что должна радоваться. Внутри меня — продолжение Ноа. Его плоть, егокровь, его душа. Но здесь, в этом каменном склепе, жизнь была лишь новымповодом для шантажа. Я посмотрела на свой кулон, скрытый под платьем. Уровнутри меня спал, сытый и тяжёлый, но я чувствовала его холодную поддержку.

Дверь тихо скрипнула. Я необернулась, по легкому аромату лаванды и табака я поняла, что это матушка.

Она вошла бесшумно, её шелковоеплатье едва шуршало по паркету. Матушка подошла к моему креслу и, не говоря нислова, села на широкий подлокотник. Её рука, прохладная и пахнущая кремом,мягко легла мне на голову. Она начала гладить меня по волосам.

— Ты совсем исхудала, Виолетта, —тихо произнесла она. Её голос был полон печали, которая казалась мне искренней.— Эти книги тебя погубят. Ты ищешь в прошлом то, что давно должно быть забыто.

Я продолжала водить углем по бумаге,не поднимая глаз.

— Я просто хочу знать правду, мама.В этом доме слишком много лжи.

Рука матушки на мгновение замерла, азатем снова продолжила свой мерный ритм.

— Правда не всегда приноситоблегчение. Иногда она — это груз, который ломает спину. Зачем ты это делаешь,дочка? Зачем ты пытаешься разрушить то немногое, что у тебя осталось?

Я остановила руку и посмотрела нанезаконченный рисунок.

— О чем ты?

— О Корнелиусе, — она вздохнула. —Слухи уже ползут по кухне, по конюшням, по бальным залам. О его тратах, о егоповедении, о том, что он не справляется с делами совета. Ты думаешь, я не вижу,чья это рука? Ты подставляешь его, Виолетта. Зачем?

Я отложила альбом и наконец поднялана неё взгляд. Мои глаза были сухими и колючими. Мне нужна красивая ложь.

— Он мне изменяет, мама. Он груб, оннадменен, он относится ко мне как к мебели, которую вернули из ремонта. Тыхочешь, чтобы я любила его за это? Я ревную. И я хочу, чтобы он чувствовал хотябы тень той боли, которую причиняет мне.

Матушка печально покачала головой.

— Ревность — плохой советчик.Особенно сейчас. Весть о твоем дитя уже разлетелась по двору. Ты теперь непросто принцесса, ты — мать наследника. Тебе нужно смириться, Виолетта. Радибудущего. Корнелиус такой, какой он есть, но он — твоя единственная защита.

Она снова коснулась моих волос, и вэтот момент что-то внутри меня протестующе вскрикнуло. Раньше эти прикосновенияуспокаивали меня, но теперь, когда мои чувства были обострены магией Уро иблизостью души Ноа, я почувствовала… другое.

От её ладони исходил не простохолод. Это была пульсация. Тонкая, едва уловимая вибрация, которая словнопыталась проникнуть внутрь моей головы, усыпить бдительность, сделать меняподатливой и безвольной.

Я резко вскинула руку и перехватилаеё запястье. Моя хватка была грубой и болезненной. Матушка вскрикнула отнеожиданности, её глаза расширились.

— Что ты делаешь? — выцедила ясквозь зубы. — Что это было, мама?

Она попыталась высвободить руку, ноя держала крепко. Теперь я видела — вокруг её пальцев вился едва заметный серыйдымок, который тут же растаял под моим прямым взглядом.

— Объясни мне. Сейчас же.

Я больше не играла роль благодарнойдочери. Матушка побледнела. Она оглянулась на дверь, проверяя, плотно ли оназакрыта, а затем её плечи поникли. Вся её величественная осанка рассыпалась,обнажая усталую, загнанную женщину.

— Ты видишь это… — прошептала она, ив её голосе не было страха, только обреченность. — Значит, дар всё-такипроснулся. Я так надеялась, что этого не произойдет…

— Какой дар? О чем ты говоришь?

Я отпустила её руку, но продолжаласмотреть в упор. Матушка села в соседнее кресло, нервно сплетая пальцы.

— Мы ведьмы, Виолетта. Этопередаётся от матери к дочери. Всегда так было.

Я замерла. Это слово — «ведьма» —когда-то было синонимом смертного приговора или вечного рабства.

— От матери к дочери… — эхомповторила я.

Матушка на мгновение закрыла глаза.

— Именно поэтому Король выбрал меня,— продолжала она, глядя в окно, будто за стеклом было её прошлое. — Он пришел внаш фамильный особняк, когда я была немногим старше тебя. Не просил моей руки.Он просто поставил ультиматум: или я выхожу замуж за него и служу короне, илион сжигает поместье вместе со всей моей семьей. Он знал, на что способныженщины нашей крови.

— На что? — спросила я, чувствуя, какголос предательски дрожит.

— Благословлять и проклинать.Укреплять. Ослаблять. Я поддерживаю его здоровье, — она усмехнулась горько. —Помогаю выдерживать ту магическую нагрузку, которую он несёт. И я же медленно вытягиваю жизнь из тех, кто емумешает.

Я отшатнулась, будто между намивнезапно пролегла пропасть. Женщина, которую я любила больше всего на свете,говорила о чужих смертях как о вынужденной работе.

— Я не хотела этого для тебя, — её голосвдруг сорвался, и в глазах блеснули слёзы. — Когда ты родилась, я поклялась,что ты будешь свободна. Я солгала Гидеону. Сказала, что дар на тебе прервался.Но он не поверил до конца. Чтобы он не почувствовал твою силу, мне пришлось…скрывать её.

— Как?.. — я едва не задохнулась.

— Я проклинала тебя, — тихо сказалаона. — Не смертельно, но заставляла твоё тело тратить силы на борьбу с недугом.Постоянная слабость, бледность, обмороки… всё это было завесой. Пока ты былахрупкой и болезненной, твоя магия не могла раскрыться. Он терял к тебе интерес.

Воспоминания хлынули волной:бесконечные лекарственные настои, тяжесть в конечностях, слабость, которую япринимала за свою природу. Это была не болезнь. Это была защита.

— Значит, то, что я чувствую сейчас…— я провела рукой по воздуху, где магиявибрировала, как тонкая струна, —это и есть дар?

— Видимо, — матушка кивнула. — Твоя силаокрепла за время твоего отсутствия. Обычные люди не видят того, что видишь ты.И это — твой приговор.

Я закрыла лицо ладонями. Мир,который и без того трещал по швам, окончательно раскололся. Я была не жертвой ине случайной фигурой. Я была элементом системы.

— Король выдал тебя за Корнелиуса нетолько ради обоснования войны с Кайрэном, — матушка подошла к окну, повернувшись спиной ко мне. — У него есть расчет.Он надеется, что ты родишь дочь. И эта девочка будет покорным служителем.

Я почувствовала, как внутри меняподнимается ледяная волна ярости. Не только я — мой ребенок, ещё не родившийся,уже распределен в их планах. Его судьба расписана: или быть магической подпиткой,или инструментом пыток.

— Но почему… Почему ты говоришь мнеэто? Знаешь это? Он же…

— Я способна защититься от его влияния, как и ты.

— И что мне делать? — спросила я, имой голос прозвучал чуждо и холодно.

Матушка обернулась. Её лицо былосерым.

— У тебя два пути, Виолетта. Либо тыпозволишь мне снова проклясть тебя, чтобы никто ничего не заподозрил. Либо ты должна научиться скрывать её сама.Но помни: если он узнает, что ты ведьма и скрывала это… будет трагедией.

Я прижала ладонь к животу.

— Нет. Больше никаких проклятий,мама.

Я поднялась, чувствуя, как кулон сосколком души Ноа тяжелеет на груди, будто подтверждая мой выбор. Если во мнетечёт сила, способная благословлять и проклинать, значит, она не создана длятого, чтобы гнить под чужой волей. Я не буду скрываться. Я буду охотиться.

Глава 37

Живот стал тяжёлым, и вместе с нимсвинцовой тяжестью налилась моя душа. Это было не только физическое ощущение,а сама реальность уплотнилась, обрела вес и форму. Дворец больше неказался мне привычным пространством из мрамора и золота. Он превратился в живойлабиринт из шёпотов, теней и невидимых магических нитей, сплетённых так густо,что я видела их так же отчётливо, как трещины на лепном потолке своей спальни.Раньше эти стены были просто декорацией, теперь они дышали. Камень хранилпамять. Коридоры гудели от отголосков чужих намерений. Каждый шаг отзывался нетолько эхом, но и колебанием колдовства.

Благодаря присутствию Уро ипробуждённому дару мир перестал быть плоским. Он расслоился. Точнее… Я началапонимать, что чувствую и вижу. Люди больше не были просто телами в дорогихмундирах или шелках, они стали пульсирующими сгустками света и тьмы, живымиспектрами. Корнелиус полыхал мутным, грязновато-оранжевым сиянием — цветомраздутого эго, уязвлённой гордости и амбиций, не подкреплённых настоящейвнутренней опорой. Его аура трещала, но не светилась, в ней было больше шума, чем силы.Служанки излучали ровный сероватый страх, тихий, привычный и смиренный. Придворные советникимерцали оттенками осторожности и алчности, их ауры постоянно колебались, какпламя на ветру. Но страшнее всего был Король. Его присутствие ощущалось дажетогда, когда он находился в другом крыле. Его аура не светилась, она поглощала.Чёрный провал, абсолютная воронка, в которую втягивался любой луч. Рядом с нимцвета блекли, как будто сам воздух терял насыщенность.

Я научилась не просто видеть этиискры, но и касаться их. Сначала робко, как ребёнок, который впервые осознаёт,что может влиять на мир. Потом увереннее. Магия стала для меня не вспышкой, аинструментом.

Когда Корнелиус приходил в моипокои, разъярённый очередным провалом на совете, я больше не ограничиваласьмолчанием и покорной позой. Я мягко «поглаживала» его ауру пальцами, посылая волныискусственного, вязкого спокойствия. Это было неприятно и омерзительно, словно касатьсявлажной, скользкой чешуи, но эффект был безупречен. Его дыхание выравнивалось,плечи опускались, взгляд терял резкость. Под этим гипнотическим покровом онстановился разговорчивым, принимая моё присутствие за спасение. И я понимала,что так делала и раньше, пускай и не в такой степени.

Он рассказывал больше, чемследовало. Графики перемещения почтовых карет, задержки в снабжении, именановых фаворитов Короля, намёки на перестановки в охране архивов и перемещенияценных документов. Он видел во мне «тихую гавань», место, где можно отдохнутьот напряжения, и не замечал, что я методично вынимаю камни из фундамента егоположения. Его доверие росло, как сорняк, не подозревая, что питается ядом.

Однажды ночью, когда он уснул подмоим убаюкивающим воздействием, я позволила себе шаг дальше. В его письменномстоле лежало распоряжение о поставках провианта для восточного фронта —документ, казавшийся безупречным. Я провела пальцами по бумаге, вплетая тонкуюнить силы в чернила, едва заметно изменив подпись и дату. Этого достаточно, чтобы один обоз сзерном свернул не туда, а второй задержался на разбитых дорогах.

Солдаты остались голодными, и насовете Корнелиусу пришлось оправдываться, пока придворные перешёптывались о«технической ошибке».

С придворными я действовала ещёосторожнее. Я поняла, что мне не нужно разоблачать Короля напрямую. Достаточноизменить атмосферу вокруг него, заставить страх обрести форму. Каждый раз,когда в моём присутствии заводили разговор о Его Величестве, я незаметновыпускала тонкий импульс магии, вызывая у собеседников беспричинную тревогу. Лёгкий холод,металлический привкус во рту, ощущение, будто за спиной кто-то стоит слишкомблизко. Когда Король проходил по залу, я сгущала страх в аурах стоящих рядом дворян, усиливала ихсомнения, подталкивала к недоверию. Люди сами не понимали, почему рядом с ним их ладони становятся влажными, асердце начинает биться быстрее.

И «чёрная магия»… Я «случайно» оставляла открытымистраницы старых книг с описаниями запретных ритуалов в присутствии любопытныхфрейлин. Делоэто было долгое и кропотливое, но семена дадут всходы. В конце концов поползутслухи. Король — чернокнижник.

Ночами, когда дворец погружался всон, а шаги часовых за дверью становились мерными и редкими, я приступала ксвоей истинной работе. Я доставала дневник Основателя из тайника — узкой щелимежду стеной и массивным дубовым шкафом, которую Уро заботливо прикрывал своей магией.

Чем глубже я погружалась внаписанное, тем отчётливее понимала: «Великое Древо» — не метафора, не красиваяаллегория для устрашения подданных. Это имя. Имя сущности.

Она не была демоном в привычномпонимании. В записях её называли «спутником», «опорой», «корнем власти», номежду строк читалось другое — зависимость. Основатель писал о первом контактекак о «озарении», как о прикосновении к изначальному порядку мира. Он описывалеё не как создание, а как структуру, способную оседать на человеке,обволакивать пространство вокруг него невидимой системой корней. Эти корнитянулись к окружающим, касались их сознания, и если нужно — врастали глубже,переписывая намерения, приглушая сомнения, направляя мысли.

Я замерла, читая строки, написанныевыцветшими чернилами. Это Гидеон получил в обмен на душу Ноа?

Я закрыла глаза и вспомнила, какчувствовала её в кабинете Короля — не как вспышку колдовства, а как плотную, органичную сеть, пронизывающую воздух. Онане висела над ним. Она была вокруг.

Сущность обладала собственной волей.Это становилось очевидно из старых записей. Основатель не командовал ею — ондоговаривался. Их союз был не подчинением, а симбиозом. Он давал ей доступ кмиру людей, к живой магии, а она — укрепляла его власть,удерживала империю в состоянии управляемого страха. В одной из заметок я нашлафразу, от которой по спине прошёл холод: «Древо не любит слабых. Оно питаетсятеми, кто способен быть опорой. Король — лишь ствол. Оно — корни».

Я откинулась на спинку кресла,чувствуя, как холодный пот выступает на лбу. Теперь я понимала, почему Королютак отчаянно нужна была ведьма. Мы, женщины моего рода, были единственными, ктомог поддерживать его. Мы были кормилицами для этого чудовища, способнымиусмирять его аппетиты и перенаправлять его мощь.

— Он хочет сделать нашего ребенкачастью этого ужаса, — прошептала я в пустоту комнаты, и мой голос дрогнул.

Я машинально погладила кулон на шее,под которым в янтарномсиянии, скрытом магией Уро, дремалосколок души Ноа. Мысль, что чистое, дикое наследие Ноа, которое сейчасросло во мне, собираются использовать, заставила мои зубы стиснуться до боли.Король видел в моем ребенке не внука, а, если это девочка, идеальныйинструмент.

Я продолжила изучать записи.

После заключения сделки сущностьоставалась рядом с человеком до самой его смерти. Она не покидала, не исчезала и не ослабевала — она росла вместе сносителем, вплетаясь в его решения, его страхи и амбиции. И когда тело умирало, онане погибала. Она уходила в спячку, сворачивалась в нечто похожее на зерно,ожидая нового «садовника».

Пробуждали её не люди. В дневникевстречались упоминания о хранителях — высших демонах, которые не одичали и не растворились в хаосе. Они былиразумны, дисциплинированы, древни. Именно они сопровождали все сделки. Именноони выбирали момент пробуждения.

Я перечитала эти строки несколькораз, пытаясь уловить намёк, подсказку, объяснение их природы. Но текст былскуп. Хранители описывались как «посредники между слоями», как те, кто«сохраняет равновесие обмена». Обмена чего? Власти на души?

Исключительно детские души.

Я сжала край страницы так сильно,что бумага заскрипела. В этих записях не было прямого признания вжертвоприношениях, но намёки были слишком явными, чтобы их игнорировать. «Чистая магия», «неразделённоеядро», «нутро без трещин» — так они называли детские души. Вних, по словам Основателя, содержалось больше всего силы, потому что они ещё небыли расколоты страхом, виной или выбором.

Зачем хранителям детские души? Зачемсущности, питающейся через короля, нужна именно такая энергия? Для поддержанияцикла? Для продления собственного существования? Для чего-то ещё, о чём дажеОснователь не решился написать? А что за демоны забрали меня?

Я листала страницы дальше, ищаобъяснение, хоть что-то… Описание ритуала, намёк на происхождение хранителей,на их цели. Но текст внезапно становился расплывчатым. Там, где ожидаласьконкретика, появлялись общие формулировки: «таков порядок», «такова цена»,«иначе Древо отвернётся».

Откуда эта сущность взялась? Ни одной строки. Нилегенды, ни теории. Словно её существование было изначальной данностью, частьюсамой ткани мира.

Я откинулась на спинку кресла,чувствуя, как Уро внутри меня напряжённо вибрирует. Он не был хранителем. Онбыл приручённым, одичавшим когда-то демоном, связавшимся с Ноа. Между ним итеми, о ком писал Основатель, пролегала пропасть.

Хранители не одичали. Значит, онисохранили разум. Значит, у них есть цель.

Всё это было гораздо, гораздозапутаннее и сложнее, чем я предполагала. И как мне с этим справиться?... Какзащитить себя и ребёнка? Я не могу полезть в эти «высшие дела».Наверняка смог бы Ноа… Но я? Мне просто не хватит сил. Другое дело сам Король.Его планы на власть, людей вокруг и дитё, что даже ещё не родилось. Он хочетлишь укрепляться на троне?

— Мы не дадим ему этого сделать, —сказала я, обращаясь одновременно к Уро и к той крошечной жизни, что толкнуласьвнутри.

Я не смогу противостоять сущностям,демонам, во мне не столько силы, чтобы идти в бой. Но я точно могу расшататьтрон, следовать своемуплану. Расшатать династию. Вряд ли магия короля способна окутать весь народ,иначе он уже бы сделал всех своими послушными марионетками. А народ — страшнаясила.

Беременность шла своим чередом, медленно инеумолимо, и это было время самого изнурительного притворства. Мой живот рос,округлялся, становился центром внимания всего дворца, и вместе с ним рослоколичество глаз, устремлённых на меня. За последние месяцы через мои покоипрошла целая процессия целителей… Старых, молодых, осторожных, самоуверенных.Они появлялись под разными предлогами: проведать, принести укрепляющий отвар,измерить давление, «просто убедиться, что всё идёт благополучно». Их слова былизаботливыми, но ауры выдавали их с головой.

Я видела их настоящие намерения.Видела, как за маской учтивости тянутся к моему животу тонкие магическиещупальца, холодные и цепкие, как корни под землёй. Они не интересовались моимсамочувствием, их волновала искра плода. Её цвет. Её плотность. Её природа.

— Расслабьтесь, Ваше Высочество, —произносил один из них, высокий мужчина с узкими пальцами и запахомлекарственных трав, — это всего лишь проверка.

Его ладонь зависала в несколькихдюймах от моего живота, и я чувствовала, как по коже пробегает неприятнаядрожь.

— Проверка чего? — спрашивала яспокойно, глядя ему прямо в глаза.

Он улыбался, но его аура вспыхивала тревожным оттенком.

— Стабильности. Королевская кровьдолжна быть… устойчивой.

Королевская кровь. Не моя. Неребёнка. Кровь династии.

Каждый раз они уходили с одинаковымзаключением:

— Кровь чиста, Ваше Высочество.Развитие соответствует сроку. Никаких… отклонений.

Слово «отклонений» всегдапроизносилось с едва заметной паузой. И каждый раз я чувствовала, как вкоридоре за дверью сгущается чёрная воронка. Король получал доклад.

Однажды, когда целитель задержалсядольше обычного, я поймала его запястье прежде, чем он успел отдёрнуть руку.

— Что вы ищете? — спросила я тихо.

Он замер. Его зрачки расширились.

— Я… исполняю приказ.

— Какой?

Он не ответил. Но мне и не нужнобыло.

Вечером, когда служанки уносилиподносы с едой, опуская взгляды, будто боялись встретиться со мной глазами, яоставалась одна. И тогда маска осыпалась. Я садилась на край кровати,обхватывая руками тяжёлый живот, и позволяла себе дышать без контроля. Слёзы,которые я копила весь день, прорывались потоком. Я прижималась лицом к подушке,чтобы заглушить звук, чтобы стражники за дверью не услышали, что принцессавоет, как раненое животное.

Я скучала по нему до физическойболи. В груди было пусто и одновременно слишком тесно. Воспоминания приходилине картинками, а ощущениями. Его ладони, осторожные и тёплые. Его взгляд, вкотором не было расчёта. Его голос, низкий, иногда насмешливый, иногдасерьёзный до пугающей глубины.

— Тысмотришь так, будто видишь меня насквозь, — сказала я ему однажды в Асадале.

— Я и вижу,— ответил он тогда. — Но не то, что видят они.

— Посмотри на меня, — шептала ятеперь в пустоту, сжимая кулон на груди. — Посмотри, что они со мной сделали.Посмотри, как я снова играю их роль.

Жемчужина внутри кулона пульсировалахолодным янтарнымсветом. Она отзывалась на моё дыхание, на биение сердца, на каждую волну боли.Иногда мне казалось, что я слышу отголосок его присутствия.

— Ты бы смеялся надо мной, — шепталая, касаясь пальцами кулона. — Сказал бы, что я драматизирую.

Внутри меня шевельнулось маленькоесущество. Я замерла, положив ладонь на живот.

— Я знаю, — тихо сказала я уже неему, а ребёнку. — Я знаю, что ты ни в чём не виноват.

Эта двойственность сводила меня сума. Я любила этого ребёнка так, как, наверное, не любила никого. Он был живымдоказательством того, что во мне ещё есть свет, что меня не сломали до конца.

И в то же время я боялась.

Боялась того, что он для них значит.Боялась, что его маленькое сердце уже вписано в их расчёты. Я видела это вглазах Короля, когда он приходил проведать меня.

— Тывыглядишь уставшей, Виолетта, — говорил он, останавливаясь у окна, будтослучайно, будто без намерения. — Но это естественно. Ты несёшь будущее Элларии.

— Я несуребёнка, — отвечала я ровно.

Его губыизгибались в едва заметной улыбке.

— Это одно и то же.

Однажды онподошёл ближе, положил ладонь мне на плечо. И я почувствовала, какего магия шевельнулась, онакоснуласьне только меня, они коснулись плода. Лёгкий импульс. Очередная проверка.

Я сжалазубы, удерживая щит, который училась держать днём и ночью.

— Всё идёттак, как должно, — произнёс он, убирая руку. — Не разочаруй меня.

Когда онуходил, я долго стояла неподвижно, слушая, как затихают его шаги. Затемопускалась на кровать и прижимала ладони к животу.

— Ты не их, — шептала я. — Слышишь?Ты не их.

Внутри отзывалось мягкое движение.

Я любила этого ребёнка всем сердцем.И именно поэтому понимала: он — моя самая страшная уязвимость. Через него меняможно было держать на цепи. Через него можно было заставить меня подчиниться.Через него можно было сломать меня окончательно. Даже сейчас я не могла в тойже мере активно искать информацию и выстраивать саботаж.

Но он же был и моим спасением.

Потому что каждый раз, когда ячувствовала его толчок, я вспоминала, зачем всё это делаю. Не ради мести. Неради трона. Ради того, чтобы однажды он родился в мире, где никто не будеттянуть к нему магические щупальца.

— Я вытащу нас отсюда, — сказала явслух, глядя в тёмный потолок. — Обоих. Даже если для этого мне придётся сжечьвсё.

***

Боль пришла ночью глубокой,нарастающей волной, словно сама земля под дворцом решила разверзнуться инапомнить мне, что жизнь требует платы. Она не была похожа на ту изощрённую магическую пытку, которой подвергменя Король, когда стирал мою память. Эта боль была иной, живой и первобытной. Она не вторгалась извне, онаподнималась изнутри, раздвигая границы моего тела, требуя выхода с властной,неоспоримой силой.

Сначала я стиснула зубы, надеясь,что это очередной ложный приступ, что можно переждать, пережить и заставить себя дышать ровнее. Носледующая волна скрутила меня пополам, и я поняла: время пришло.

Дворец, обычно погружённый в липкуютишину ночи, мгновенно ожил. Шаги в коридоре, приглушённые команды, шорохиткани, звон металлических инструментов — всё слилось в напряжённый ритм. КорольГидеон лично распорядился, чтобы к моим покоям не допустили никого лишнего.Только три целителя, принесшие клятву верности лично ему, повитуха и мояматушка, чьё лицо казалось высеченным из камня.

Я видела его тень за дверью. Он невходил, но был рядом. Его присутствие ощущалось так же ясно, как боль в моихкостях.

Меня уложили на широкую кровать,балдахин откинули, тяжёлые занавеси раздвинули. Свечи горели ярче обычного,отбрасывая пляшущие отблески на стены. Воздух пах кровью, травами и озоном —магия целителей уже была в работе.

— Дыши, Виолетта. Просто дыши, —шептала матушка, стоя у изголовья и сжимая мою руку так сильно, что костяшки еёпальцев побелели.

Я смотрела на неё сквозь пелену боли. Её губы двигались, произнося едваслышные слова, не только успокаивающие, но и защитные. Тонкие нити её магии сплетались вокруг меня, создаваящит. Она знала, что сейчас решается не только моя судьба. Если ребёнок проявитдар — Корольпочувствует это мгновенно.

— Всё хорошо, — пробормотал один изцелителей, проводя ладонью в воздухе над моим животом. — Но… аура необычайноплотная.

— Молчите, — резко оборвала егоматушка. — Делайте свою работу.

В углу комнаты, в густой тени,затаился Уро. Он был напряжён до предела, способныйв любой момент рвануться вперёд.Было нельзя, чтобы кто-то увидел метку. Было нельзя, чтобы хоть один из этихлюдей почувствовал его присутствие. Пришлось расстаться на время. Но я ощущалаего так же ясно, как собственное сердцебиение. Он не вмешивался, но был рядом,готовый защищать.

Новая волна боли накрыла меня, и явскрикнула, уже не сдерживаясь. Мир сузился до ритма: вдох — напряжение — крик— тишина — снова вдох. Всё остальное исчезло. Ни дворец, ни Король, ни заговоры— только я и это существо, которое пробивало себе путь в мир.

— Почти всё, Ваше Высочество, —пробормотала повитуха, её руки были уверенными, быстрыми. — Ещё немного.Сосредоточьтесь.

Сосредоточиться. Слово казалосьнасмешкой. Но я попыталась. Я ухватилась за мысль о Ноа, как за якорь. О егоспокойствии, о том, как он говорил: «Боль — это просто сигнал. Она не ты». Ясжала кулон на груди, чувствуя, как холодная жемчужина пульсирует вместе сомной.

И тогда всё случилось одновременно.Резкая, ослепительная вспышка боли иосвобождение. Комнату огласил первый крик. Пронзительный, чистый, требующийвнимания всего мира. Этот звук разрезал пространство, пробил даже плотнуюзавесу страха, под которой жил дворец.

У меня на глазах навернулись слёзыот облегчения и неверия.

Повитуха подняла маленькое, ещёвлажное тело, и на мгновение свечи вспыхнули ярче, словно воздух откликнулся.

— Девочка, — провозгласила она, и веё голосе проскользнуло нечто большее, чем профессиональная радость.Благоговение. — Здоровая.

Целители переглянулись.

— Покажите мне её, — выдохнула я.

Когда мне положили её на грудь,крошечное тёплое тело, я ощутила нечто, чего не испытывала никогда. Это не былапросто любовь. Это было узнавание. Связь, которая уходила глубже крови, глубжединастии, глубже проклятий.

Она открыла глаза, тёмные, ясные,слишком внимательные для новорождённой. И в этот миг я почувствовала, каквнутри меня что-то выравнивается. Как будто разорванные нити нашли друг друга.

— Даниэлла… — тихо выдохнула я.

Имя родилось само из шёпота прошлого.Теперь оно сталоклятвой.

Я прижимала к себе дочь, и весьдворец, со всеми его корнями и тенями, отступил на шаг. Потому что теперь ябыла не только принцессой. Не только ведьмой. Не только пешкой в чужой игре.

Я сталаматерью.

Глава 38

Два года пролетели затяжным сном,пронизанным плачем ребенка и шелестом запретных страниц. Дворец за это времястал ещё холоднее, словно из самого камня вымыли остатки тепла. Позолота налепнине потускнела, а тяжёлые бархатные шторы, казалось, впитали в себя пыль ибезнадежность. Война с Кайрэном, которая вначале преподносилась как блестящаякампания, превратилась в бездонную пасть, пожирающую людей, ресурсы и веруподданных.

Народ голодал. Столица, некогдасиявшая огнями, теперь по вечерам тонула во мраке. Хлебные бунты вспыхивали тов одном районе, то в другом, и,хотя гвардия подавляла их с механической жестокостью, отчаяние людейстановилось сильнее страха перед мечом. В кулуарах, среди прачек и конюхов, азатем и в богатых гостиных, всё чаще шептались о том, что Король Гидеонпроклят. Что Сущность, о которой я так старательно сеяла слухи через «случайно»оброненные фразы и оставленные книги, высасывает жизнь не только из врагов, нои из самой земли Элларии.

Я же за эти два года превратилась впризрак. Моя беременность была идеальным юридическим и физическим щитом:целители строго запретили Корнелиусу приближаться ко мне, опасаясь за«драгоценное королевское семя». После родов я превратила этот запрет внеприступную крепость. Я ссылалась на тяжелое восстановление, на внезапныеприступы слабости, на священную связь матери и дитя, которую нельзя осквернять.Корнелиус, чей интерес к женщинам всегда подпитывался лишь их доступностью иблеском, быстро остыл. Ему было проще искать утешения в объятиях сговорчивыхфрейлин, чем биться в вечно запертую дверь моей спальни, за которой пахло недухами, а лекарственными травами и детской присыпкой. Его равнодушие было моим самымбольшим союзником.

Всё мое время поглотила Даниэлла. Япочти не выпускала её из рук, вызывая недовольство у штата нянек и кормилиц,присланных Королем. Я знала: каждая из этих женщин — глаза Гидеона. Каждое ихприкосновение к моей дочери могло быть скрытым магическим тестом. Поэтому ясама купала её, сама баюкала, сама часами сидела у её колыбели, наблюдая затем, как она дышит.

— Моя Даниэлла, — шептала я, когдамы оставались одни.

Она росла удивительно спокойной ивнимательной. В её два года в ней уже чувствовалась та самая «взрослая»сосредоточенность, которая была присуща Ноа. Она редко плакала, предпочитаяизучать мир своими глубокими голубыми глазами, в которых иногда, на самой грани видимости,вспыхивал холодный синий огонек. Уро, который за эти годы стал её безмолвнойтенью, часто сворачивался кольцом вокруг её кроватки, и я видела, как ребенокгладит его демоническуючешую, не испытывая ни капли страха.

Я продолжала учиться. Ночами, когдаДаниэлла засыпала и её дыхание становилось ровным, я садилась у камина сдневником Основателя и другими трактатами, которые успела вынести из хранилища.Я училась не вспышкам магии, а управлению. Ведьмовство оказалось не хаосом, адисциплиной.

Проклятие — это не просто пожеланиезла. Это вмешательство в ритм чужой души. Я поняла, что любое проклятие —это искусственное раскачивание ауры человека, заставляющее его вибрировать хаотично. Магия начинает биться о собственныеграницы, изнашивая тело и разум. Человек чувствует усталость, тревогу, неудачиследуют одна за другой, и никто не понимает, почему.

Благословение — противоположность.Это усмирение. Выравнивание. Я училась входить в резонанс с чужой аурой,приглушать её всплески, сглаживать острые края. Но благословение не рождаетсяиз пустоты. Оно требует подпитки извне. Чужая душа — самый мощный источник, ноя не собиралась повторять путь Короля. Я искала силу в природе, в корнях старыхдеревьев, в воде, в ветре над шпилями дворца.

Иногда, сидя у кроватки Даниэллы, ятихо проводила ладонью над её грудью, укрепляя её внутренний ритм, создаваязащитный слой, который маскировал её истинную глубину. Я сплетала заговоры тактонко, что они становились неотличимы от сквозняков или шелеста листвы. Стеныдетской были пронизаны защитными узорами, невидимыми для обычного взгляда. НиГидеон, ни его Сущность не могли прощупать истинную природу ребёнка, я следилаза этим с одержимостью.

Я была парализована страхом за нее,и этот страх замедлил темп моей мести. Раньше я действовала смелее, позволяласебе рисковать. Теперь каждый шаг я взвешивала. Один неверный импульс, и корниВеликого Древа потянутся к моей дочери.

Но Корнелиус... он не забывалнапоминать о своём «праве собственности».

Тот день был особенно удушливым.Даниэлла сидела на ковре, сосредоточенно перебирая деревянные фигурки, которыея приказала сделать для нее.

Дверь распахнулась без стука,ударившись о стену. В комнату ввалился Корнелиус. От него пахло дорогим вином ирезким мускусом — верный признак того, что он провел утро в сомнительнойкомпании и теперь пришел «проведать семью», чтобы оправдаться перед отцом.

— Где моя маленькая принцесса? —громко, излишне весело провозгласил Корнелиус, покачиваясь на каблуках.

Даниэлла вздрогнула, её фигуркирассыпались по ковру. Она не заплакала, но я увидела, как она замерла, глядя навошедшего с тем самым бездонным, оценивающим безразличием, которое иногдапроскальзывало у её деда.

— Корнелиус, она только что поела,ей нужен покой, — я встала между ними, стараясь сохранять голос ровным.

— Оставь свои материнские бредни,Виолетта. Она королевской крови, ей не нужны нежности, — он бесцеремонноотодвинул меня плечом и опустился на корточки перед дочерью. — Ну что, Дани,узнаешь отца?

Он протянул свои холеные руки к ней,грубо подхватывая её под мышки и поднимая вверх. Даниэлла замерла в его хватке.Её маленькое личико оставалось серьёзным, но когда Корнелиус широко и фальшиво улыбнулся ей, она вдругсклонила голову набок.

— Папочка, — тихо и четко произнеслаона.

Меня передернуло, словно по спине провели ржавым лезвием. Этослово, сказанное ему, прозвучало как издевательство над памятью Ноа. Япочувствовала, как к горлу подступила тошнота, но я не двинулась с места, лишьсильнее сжала пальцы, скрытые в складках юбки.

— Слышала? — Корнелиус обернулся комне, сияя от самодовольства. Его грязновато-оранжевая аура раздулась отгордости. — Она знает, кто здесь власть. Иди сюда, моя красавица!

Он прижал её к своему мундиру,расшитому золотыми нитями. Даниэлла уткнулась лицом в жесткую ткань, и яувидела, как её крошечная ручка сжалась на его плече.

— Знаешь, Виолетта, отец прав, —Корнелиус усадил дочь на детский стол, продолжая удерживать её. — Пора начинать её обучение.Я уже сказал гувернанткам: хватит этих дурацких сказок. Пусть учит родословную,этикет и как правильно держать спину перед подданными. Она должна статьидеальным украшением трона, когда я на него взойду.

Для него она была лишь аксессуаром.Предметом, который подтверждал его значимость. Он не видел её силы, нечувствовал той искры, что видела я. Для него Даниэлла была просто красивымребенком, который должен вовремя кланяться и красиво молчать.

— Ей всего два года, Корнелиус, —мой голос был сухим. — О каком этикете ты говоришь? Дай ей просто поиграть.

— Поиграть? — он фыркнул, отпускаяеё и выпрямляясь. — Игры — для детей простолюдинов. Она — лицо Элларии. А лицодолжно быть безупречным. Впрочем, — он поморщился, — у неё твой взгляд. Вечносмотрит так, будто знает, сколько я выпил за завтраком. Жуткая девчонка.

Он попытался потрепать её по голове,но Даниэлла ловко соскользнула со стола и подошла ко мне, спрятавшись за моимиюбками. Корнелиус не стал её ловить, его кратковременный приступ «отцовства»уже прошел. Он поправил перчатки, любуясь своим отражением в зеркале.

— Завтра будет большой смотр войскперед отправкой на фронт, — бросил он, направляясь к выходу. — Король требует,чтобы ты и Даниэлла были на балконе. Народ должен видеть, что у нас есть преемственность,пока их сыновья дохнут в грязи Кайрэна. Надень на неё то белое платье с золотымшитьем. Она должна сиять.

Дверь захлопнулась. Я опустилась наколено и прижала Даниэллу к себе.

— Никогда больше не называй его так,— прошептала я ей на ухо, чувствуя, как меня всё ещё колотит от егоприсутствия.

Даниэлла промолчала, но её ладоньлегла на мой кулон. Я чувствовала, как под моей кожей ворочается Уро, разделяямою ненависть.

Народ голодает, война затягивается,а они хотят устроить парад. Они хотят выставить нас как символ надежды, непонимая, что мы — их приговор. Я посмотрела на Даниэллу. Она была единственнымчистым местом в этом проклятом дворце. И я знала: завтра, стоя на этом балконеперед тысячами голодных глаз, я сделаю так, чтобы народ увидел не «надежду», ату пустоту, которой на самом деле является их власть.

Утро перед смотром войск былопронизано суетой, от которой у меня ныли виски. Служанки носились по покоям,подготавливая платье для Даниэллы — то самое, белое с золотым шитьем, накотором настоял Корнелиус. Тяжелая парча, колючие кружева; они одевалидвухлетнего ребенка так, словно она была не живой девочкой, а фарфоровойстатуэткой, предназначенной для украшения парадного входа.

Даниэлла стояла на низком пуфенеподвижно, пока горничные затягивали ленты. Она не капризничала, не пыталасьубежать, что пугало служанок больше, чем если бы она закатила истерику. Она простосмотрела в окно, туда, где за высокими стенами дворца собиралась армия.

— Мама, — тихо позвала она, когданас наконец оставили одних. — Там много дядей.

Я подошла и обняла её за плечи.Снаружи, на площади перед дворцом, выстраивались полки. Отсюда они казалисьбесконечными рядами оловянных солдатиков. Но я видела больше. Сквозь маревозимнего воздуха я чувствовала их общую ауру — густой, тяжёлый дух усталости.Это не была ярость бунта, нет. Это была покорная, свинцовая обреченность людей,которые знают, что уходят навсегда.

— Это солдаты, Дани. Они уходят навойну.

На балкон мы вышли ровно в полдень.Король Гидеон уже стоял там, возвышаясь над площадью подобно гранитномуистукану. Его присутствие давило на толпу: я видела, как люди в первых рядахнепроизвольно опускали головы, когда его взгляд проходил по ним.

Корнелиус стоял по правую руку ототца, выпячивая грудь и сияя свежеполированными орденами. Он упивался моментом.Для него этот смотр был шансом почувствовать себя великим полководцем, хотя онне провел в седле на фронте и дня.

— Смотрите! — пророкотал голосКороля. — Ваша надежда. Ваше будущее. Династия Элларии незыблема, пока у насесть те, ради кого мы сражаемся!

Он указал рукой на Даниэллу. Ясделала шаг вперёд, крепко держа дочь на руках.

Внизу, на площади, стояли тысячимужчин. Те, кто уже прошел через горнило Кайрэна, и совсем молодые рекруты, чьимундиры ещё пахли складом. Я смотрела на них и видела правду, которую Корольпытался скрыть за пафосными речами.

Война затягивалась. Это было виднопо обтрепанным краям знамен, по худобе лошадей, по тому, как медленно инеохотно солдаты вскидывали ружья для приветственного залпа. Элларияистощалась. Золото из казны уходило на закупку оружия, в то время как рынкипустели. В толпе горожан, собравшихся за оцеплением, уже не было слышновосторженных криков. Люди стояли молча, кутаясь в поношенные плащи. В их глазахчиталось не обожание, а немой вопрос: «Когда это закончится?».

— Дяди грустят? — прошепталаДаниэлла, и её голос, хоть и тихий, показался мне оглушительным в наступившейминуте молчания.

Корнелиус наклонился к нам,продолжая фальшиво улыбаться толпе.

— Они не грустят, Дани. Они гордятсясвоим долгом, — процедил он сквозь зубы. — Маши рукой, как я учил.

Даниэлла послушно подняла ладошку икачнула ею. Маленькое белое пятнышко на фоне серого камня дворца. Япочувствовала, как по рядам солдат прошла странная волна. Они смотрели на этогоребенка, на эту хрупкую «надежду», и в их аурах вспыхивала горькая тоска. Онипонимали, что многие из них не вернутся, чтобы увидеть, как вырастут ихсобственные дети.

Король продолжал говорить о славе, одолге, о том, что победа близка. Но я от солдат чувствовала только холод.Гидеон лгал. Он знал, что война будет идти годами, потому что даже с Сущностью,присосавшейся к его душе, ему не хватало сил остановить её.

Я посмотрела на Короля. Его аурабыла неподвижной и мертвой, в то время как вокруг него всё вибрировало отскрытого напряжения.

— Ваше Величество, — обратился кнему один из генералов, поднявшийся на балкон с донесением. Его лицо было серымот пыли и усталости. — Обозы из южных провинций задерживаются. Люди... ониначинают роптать. Провианта едва хватит на месяц осады.

Гидеон даже не повернул головы.

— Значит, они будут есть меньше.Победа требует жертв, генерал. Идите.

Генерал поклонился и отошел, егоаура вспыхнула багровым цветом бессильного гнева.

Смотр продолжался ещё час. Мимо насшли и шли полки. Металл оружия тускло блестел под облачным небом. Это былаторжественная сцена, величественная и пугающая одновременно. Показательнаямощь, за которой скрывалась глубокая, неизлечимая рана королевства.

Когда мы наконец вернулись,Корнелиус с облегчением сорвал с себя тугой воротник.

— Отлично прошло! Видела, как онисмотрели на Дани? Это придаст им сил в окопах.

Я ничего не ответила. Я разделаДаниэллу, снимая с неё колючую парчу, и увидела на её нежной коже красные следыот жестких швов.

Я поцеловала её в лоб, чувствуя, каквнутри меня крепнет решимость.

Война будет долгой, Гидеон был прав вэтом. Но он ошибался в другом: он думал, что народ будет бесконечно приноситьжертвы на алтарь его Сущности. Он не понимал, что когда человеку нечего есть, аего дети замерзают в неотапливаемых домах, никакая магия не удержит его оттого, чтобы взглянуть на дворец не с надеждой, а с топором в руках.

Я подошла к окну и посмотрела вследуходящим колоннам. Эллария медленно истекала кровью. И пока Король пил этукровь, я собиралась стать тем ядом, который отравит его изнутри.

Глава 39

Прошло ещё два с половиной года —срок, за который даже самые прочные стены начинают давать трещины. Эллариябольше не сияла. Она тлела. Камень оставался тем же, шпили по-прежнему резалинебо, но под этой мраморной оболочкой королевство медленно превращалось впепелище, у обломков которого грелись лишь вороны.

Даниэлле почти исполнилось пять. Онавытянулась, стала тоньше, собраннее. В её походке появилась та самаябесшумность, которой я когда-то завидовала в Ноа. Она научилась ходить подворцу так тихо, что даже стража не замечала её появления. Для всех она оставалась «хрупкойпринцесской» — бледной, воспитанной, немного отстранённой. Но я видела больше.Я видела, как она внезапно замирает посреди коридора, склоняя голову, будтослушает музыку, которую не слышит больше никто. Я знала, что она прислушиваетсяк вибрациям в стенах, к магии, витающей вокруг.

— Мам, — сказала она однажды тихо,не отрывая взгляда от каменной колонны, — он сегодня злой.

— Кто? — спросила я, хотя зналаответ.

— Тот, что под полом, — она едвазаметно пожала плечами. — Он шуршит.

Я опустилась перед ней на колени ипровела ладонью по её тёмным волосам, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Тебе не нужно его слушать. Это недля тебя.

Она кивнула, но я видела: она всёравно слышит.

Королевство разваливалось быстрее,чем я рассчитывала. Война в Кайрэне затянулась настолько, что люди пересталипомнить её причину. Когда-то это было громкое слово — честь, граница,провокация. Теперь — просто фон. С фронта больше не приходили победные реляции.Только телеги с ранеными, скрипящие по булыжникам столицы, и дезертиры, которыешёпотом рассказывали о земле, пропитанной кровью так глубоко, что она пересталарожать хлеб. Поля чернели, как выжженные шрамы. Урожаи гнили. Голод стал полноправнымхозяином столицы.

Золото обесценилось. За горсть монеттеперь нельзя было купить даже мешок овса. На рынках вспыхивали драки из-захлебных корок. Люди смотрели на дворец не с благоговением, а с ненавистью.

Но самым страшным предзнаменованиемстали демоны.

Сначала это были слухи. Пастух,видевший тень в тумане. Ребёнок, исчезнувший у лесной кромки. Потом — тела.Искажённые, обескровленные, словно из них выжали не только жизнь. Народ,доведённый до отчаяния, нашёл виноватого быстро. Короля Гидеона открытопрозвали Чернокнижником. На стенах начали появляться угольные знаки,карикатуры, шёпот стал громче.

— Он открыл двери, — говорили нарынках. — Он пустил их сюда, чтобы пугать народ.

Я слушала эти разговоры сквозь сетьсобственных слухов, аккуратно направленных и усиленных. Мне не нужно быловыдумывать ложь. Достаточно было позволить правде дышать.

Король был в агонии.

Последние недели он почти непоявлялся на общих ужинах. Его страх и агрессия стали неуправляемыми. Когда онвсё-таки выходил к совету, его голос уже не звучал человеческим — в нёмпрорывался странный, глухой рокот, будто за его словами стояло не одно горло.Придворные бледнели. Некоторые начали избегать его взгляда, а другие пытались выслужиться, но в их аурахдрожал животный ужас.

Двор рассыпался на глазах. Родовыедома срочно отзывали своих представителей «по состоянию здоровья». Слугиисчезали в ночи, прихватывая серебро и документы. Архивы пустели. Стражаменялась слишком часто — дезертирство стало нормой.

И всё это было моей работой. Моей ивойны, которая стала моим самым надёжным союзником.

Но вместе с разрушением я наблюдалаи другое. Король начал истощаться.

Сначала это было мало заметно: чуть более глубокие тенипод глазами, короткие приступы слабости, а потом вспышки ярости без причины. Он стал чаще вызыватьматушку к себе. Слишком часто.

Однажды я увидела её, возвращающуюсяиз его покоев. Она шла медленно, почти шатаясь, и её аура казалась истончённой,словно из неё выкачали цвет.

— Мама, — тихо позвала я, закрываяза нами дверь моей комнаты. — Что он делает?

Она села в кресло, провела ладонью по лицу, будто стирая маску.

— Он требует благословений, —произнесла она наконец. — Слишком часто и жадно.

— Благословения не бесконечны, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимаетсяхолод.

— Нет, — горько усмехнулась она. — Природа, чужие души… магии вокругстановится всёменьше.

Я опустилась напротив нее.

— Куда он сливает силы?

Матушка подняла на меня взгляд, и веё глазах был страх.

— Пытается контролировать демонов, чтоначали дичать, дезертиров и… Её.

Я замолчала, переваривая услышанное.

— Он усиливает связь, — продолжилаона тихо. — Я должна подпитывать его, чтобы он не… распался.

— Распался?

— Его источник не любит слабых, Виолетта.

В комнате стало холодно.

— И ты продолжаешь благословлятьего?

Она закрыла глаза.

— Если я перестану, он сорвётсябыстрее. А когда он срывается, он убивает.

Я сжала кулаки.

— Ты истощаешься.

— Я ведьма, — тихо ответила она. — Язнала, чем это закончится.

Я подошла к окну и посмотрела надворцовый двор, где солдаты тренировались под вялыми криками командиров. Корольсливал силы, пытаясьудержать Сущность и власть.Сущность требовала больше. Народ бунтовал. Демоны появлялись всё чаще.

Цикл подходил к пределу.

— Он не удержит её, — сказала ямедленно. — Даже с твоими благословениями.

Матушка посмотрела на менявнимательно.

— Ты что-то задумала.

Я встретила её взгляд.

— Я больше не хочу, чтобы мы тольковыживали. Я хочу, чтобы это закончилось.

В этот момент в коридоре послышалсянизкий, глухой звук.Даниэлла замерла в соседней комнате, и я почувствовала, как её аура напряглась.

— Мам, — донёсся её тихий голос, —он опять шуршит. Сильнее.

Мы с матушкой переглянулись.

«Великое Древо2 начинало терять равновесие.

Настало время лишить его ещё однойопоры.

Глубоко под северным крылом, застеной, маскируемой тяжёлым гобеленом с вышитой картой, находилась потайная дверь. За нейсвятилище, о котором не знал даже Корнелиус. Я была уверена в этом. Гидеон недоверял никому, даже собственному сыну. Там, в хрустальных фиалах, выстроенныхпо стеллажам, он хранил большой «запас» — душитех, кого принёс в жертву за десятилетия своего правления. Это была егостраховка. Чистая, концентрированная энергия, которую он мог поглотить, еслиСущность начнёт истощать его самого быстрее, чем матушкины благословения успеютлатать прорехи.

Я узнала о святилище случайно, изобрывков его разговора с матерью.

— Я не будузависеть только от тебя, — произнёс он тогда глухо. — У меня есть резерв.

— Это нерезерв, Гидеон, — устало ответила матушка. — Это отложенная расплата.

Онусмехнулся.

— Расплатаприходит к слабым.

Теперь я шла к его «резерву».

Дворец содрогался от далёких криков,на площади перед воротами снова начался митинг. Толпа требовала хлеба.Требовала ответов. Требовала крови. Стража пыталась удержать людей, нонапряжение было ощутимо даже под землёй. И в этом хаосе было проще двигаться.

Уро окутал меня коконом пустоты,делая невидимой для магических ловушек. Я чувствовала, как его энергия скользитпо полу и стенам. Вход открылся бесшумно,когда я коснулась скрытого механизма и позволила демону вмешаться в структурузапора.

В хранилище было мертвенно тихо.Воздух пах пылью, холодным хрусталём и застоявшейся силой. Сотни сосудов,светились слабым, мучительным светом. Красные, серые, тускло-золотистые, каждыйфиал содержал жемчужину, фрагмент чьей-то жизни. Чьи-то страхи. Чьи-то мечты.

Раньше я бы ужаснулась. Раньше я быколебалась, думая о цене вмешательства. Но сейчас во мне жила только холодная,выверенная ярость ведьмы.

Я встала в центре комнаты и закрылаглаза. Моя магия, окрепшая за годы тайных практик, развернулась внутри меня,как тёмный цветок. Это было не созидание. Не защита. Это было чистое,концентрированное проклятие.

Проклятие — это хаос в структуре. Яне разрушала души, я заставляя их вибрировать быстрее, чем они могли выдержать.

— Вы не принадлежите ему, — тихопроизнесла я, позволяя голосу стать проводником. — Ваш путь — не его голод.

Хрусталь задрожал.

Сначала один фиал дал трещину. Затемвторой. Третий. Внутри сосудов магия начала метаться, как птица, впервые почувствовавшаяоткрытое окно.

— Свободны… — прошептала я.

И хранилище взорвалось звоном. Один за другим сосуды лопались,рассыпаясь в пыль. Свет внутри них вспыхивал и гас, не уносясь вверх, несобираясь в новый узел, а распадаясь на частицы. Души не улетали. Онивозвращались в мир. В землю. В воздух.

На следующее утро за завтракомКорнелиус выглядел как покойник, которого забыли похоронить. Его отстранили отсовета неделю назад, формально «временно», но все понимали, что это отстранениепахнет изгнанием. Слухи о его некомпетентности, о проваленных поставках, отрусости на военных советах достигли апогея и уже не шептались, их произносиливслух.

Он сидел за длинным столом,вцепившись в кубок с вином, хотя утро едва вступило в свои права. Его пальцыпобелели от напряжения, а взгляд был направлен в никуда, словно он пытался разглядеть ввоздухе объяснение происходящему.

Я сидела напротив, наливая чай втонкий фарфор. Даниэлла рядом со мной аккуратно намазывала варенье на кусочекхлеба. Она не поднимала глаз, но я чувствовала, как её внимание приковано ккаждому слову отца.

— Это конец, Виолетта, — прохрипелон наконец, не глядя на меня. — Отец обезумел. Народ у ворот. Демоны впредместьях. Совет требует, чтобы я передал им ключи от арсенала.

Я сделала вид, что удивлена.

— Совет требует? — мягкопереспросила я. — Они сомневаются в его решениях?

Он резко усмехнулся, и этот звук быллишён всякого веселья.

— Они сомневаются во всём. В нём. Вомне. В самой короне. Лорды говорят о временном регентстве. Представляешь?Временном.

Он наконец поднял на меня глаза. Вних была не ярость, а усталость. И страх.

— Они считают, что я не справляюсь.

— А ты справляешься? — тихо спросилая, словно заботливая жена, а не судья.

Он отвёл взгляд.

— Я… — его губы дрогнули. — Я делалвсё, что мог.

Я протянула руку и коснулась егозапястья. Моя магияприглушила вспышку отчаяния, сглаживая колебания. Я усмиряла его хаос, чтобы онговорил.

— Тебе нужно отдохнуть, Корнелиус, —сказала я мягко.— Ты измотан. Всё это… слишком.

Он закрыл глаза на мгновение,позволяя моему воздействию проникнуть глубже.

— Отец заперся у себя. Он никого непринимает. Только твою мать, — добавил он с горечью. — Он орёт по ночам. Слугиговорят, что из его покоев слышны… другие голоса.

Я опустила взгляд, скрывая холоднуюусмешку.

— Может, ему стоит прислушаться ксовету, — произнесла я тихо. — Иногда уступка — это не слабость.

— Ты не понимаешь, — резко отозвалсяон, но без прежней уверенности. — Он не может уступить. Он… словно что-тодержит его за горло.

Я знала, что держит.

Даниэлла подняла глаза.

— Папа боится, — сказала она просто.

Корнелиус моргнул, растерянный.

— Я не боюсь, — огрызнулся онавтоматически, но его аура дрогнула, вспыхнув мутно-оранжевым.

Я погладила дочь по голове, позволяяеё энергии остаться нейтральной, скрытой.

— Он устал, — поправила я. — Аусталость иногда похожа на страх.

Он тяжело выдохнул.

— Если они заставят меня отдатьключи, я перестану быть наследником. Отец… он этого не переживёт.

«Он уже не переживает», — подумалая.

— Тогда не отдавай, — сказала я,глядя ему в глаза. — Борись.

Он вскинул голову.

— Ты правда так думаешь?

— Ты — Ланкастер, — ответила я, позволяя голосустать твёрже. — Покажи им это.

Я усилила импульс, направляя в егопоток неуверенную решимость. Это не было чистым благословением, скорее,аккуратная коррекция, чтобы его гордость вспыхнула вновь. Я знала, что чем ярчеон будет сопротивляться совету, тем глубже будет раскол.

Он кивнул, будто принял решение.

— Ты всегда поддерживаешь меня, —произнёс он глухо.

Я улыбнулась, ровно настолько, чтобыэто выглядело искренне.

Он даже не подозревал. В его глазахя всё ещё была той самой послушной женой, которая просто «выживала» рядом сним, смирялась, терпела и принимала. Он списывал всё на проклятие отца, на неудачнуювойну, на предательство лордов, на судьбу. Ему и в голову не могло прийти, чтоженщина, сидящая напротив и разливающая чай – это та самая рука, котораяметодично вытаскивает камни из основания их власти.

Он не видел, как я подталкиваю советк сомнениям. Незамечал, как его собственные слова, сказанные в приступе слабости, через парудней обрастают слухами. Не понимал, что его внезапные вспышки решимости — этовсего лишь корректировка его колеблющейся энергии.

Он смотрел на меня с благодарностью.

А я смотрела на него, и видела ужене наследника, а последнюю подпорку падающей династии.

За окнами раздался гул. Толпа уворот снова требовала аудиенции. Я сделала глоток чая и подумала: ещё немного.

Ещё один толчок, и всё рухнет само.

Глава 40

Я стоял посреди разрушенной улицы Элларона и смотрел на дворец. Когда-то он казалсямне недосягаемым — золотая клетка, таящая в себе опасности и чужие страхи,место, где каждый камень был пропитан властью, а воздух чужой волей. Теперь онвыглядел как гниющий зуб во рту умирающего великана. Камень потемнел, флагивыцвели и обвисли, будто ткань устала держаться за древко, на площади передворотами толпились люди, кричащие так, словно их голоса могли пробить стены,если только будут достаточно отчаянными. Запах гари, крови и гниющей едысмешивался с пылью, оседая на языке сухой горечью.

Эллария больше не блистала, онатрещала по швам, и треск этот был слышен не ушами, а потоками, которые я ощущалглубже, чем когда-либо прежде.

Я уже давно не чувствовал ничего. Ниненависти, ни тоски, ни предвкушения. Внутри меня не поднималась ни одна волна,потому что не было того, что могло бы её породить. У меня не было души, чтобычувствовать. Меня её лишили. Снова. И если в первый раз это было похоже нападение в пропасть, на растянутую до бесконечности секунду ужаса, то во второй— это стало фактом, сухим и окончательным, как приговор, который не требуетобсуждения.

Я очнулся не в свете и не во тьме, ав разорванной пустоте, где не существовало ни страха, ни боли, только голод. Ия позволил ему стать моим стержнем, позволил этому голоду вытеснить всё, чтокогда-то называлось человеческим. Меня восстановило то, что я накапливал годамиранее: энергия, обереги, демоны, связанные метками ещё в прошлой жизни. Я невернулся прежним. Я пересобрал себя из обломков.

Путь обратно был долгим, даже померкам того, кем я стал. Я не возвращался к людям, потому что среди них мнебыло нечего искать. Я уходил глубже, туда, где мир тоньше, где ткань реальности расширяется под давлением забытой энергии, где демоны дремлют в слоях земли,как застывшие в янтаре насекомые: заброшенные шахты, провалившиесяштольни, выжженные поля, над которыми не растёт даже сорняк, леса, куда неступала нога крестьянина и где воздух густ от древнего присутствия.

Я будил демонов, провоцируя,вытаскивая из спячки, чтобы они обнажили клыки и бросились на меня. Я находилтех, кто одичал, кто утратил разум, кто существовал лишь как сгусток инстинктаи разрушения, и я поглощал их.

Сначала это было похоже на борьбу.Их крики рвали воздух, их когти впивались в тело, и каждый поединок оставлял намне след. Потом это стало нескончаемой рутиной. Я научился ломать их структуруизнутри, перекраивать их ядро под себя. Их души растворялись во мне.

Но я не только пожирал. Я приручалсильнейших, тех, в ком оставалась искра разума, пусть и извращённая векамиодиночества. Я ломал их волю и переписывал её, не уничтожая, а встраивая.

Чёрные метки расползались по коже,как корни, впитывая энергию, закрепляя связь, делая меня узлом, в которомсходились десятки подчинённых воль. С каждым обузданным демоном моя плотьменялась: кожа темнела, становилась плотнее, как если бы под ней застываласмола, плотность потоков вокруг меня сгущалась. Почти вся левая сторона моеготела теперь была покрыта печатями приручённых сущностей — узоры тянулись от шеик плечу, спускались по руке, уходили под рёбра, и каждый знак был напоминаниемо победе и подчинении.

Внутри меня шептались десяткиголосов, но они не спорили, выстроенные в иерархию, где вершиной был я,лишённый центра, но обладающий направлением.

Я пришёл сюда не ради мести. Местьпредполагает память о боли, желание вернуть её источнику, насладитьсяразрушением в ответ. У меня не было ни боли, ни наслаждения. Я пришёл сюда радицели, холодной и рациональной, как математическое уравнение. Король был лишьсимптомом. Его Сущность— инструментом. Магия — болезнью, проникшей в ткань мира так глубоко, что её ужепринимали за норму. Я видел это слишком ясно. Мир был заражён не тьмой и не злом, а самойвозможностью вмешательства, возможностью изменить поток, заключить сделку иназвать её судьбой.

Я расшатывал трон извне годами,терпеливо и методично. Война в Кайрэне не затянулась бы сама по себе, она небыла капризом судьбы или ошибкой полководцев. Я подталкивал её, помогал тем,кто мог продлить конфликт, снабжал тех, кто был готов принять помощь, незадавая лишних вопросов. Я не служил им, я использовал их, как использовалдемонов, как использовал слухи, как использовал страх. Я направлял энергию внужные точки, разрушал склады в нужный момент, усиливал подозрения между лордами,подпитывал народный гнев, когда он был близок к угасанию. Я шептал в уши тем,кто был готов слушать, и делал это так тонко, что они принимали мои мысли засвои собственные. Им казалось, что они прозревают.

Я не мог прийти ко двору, какраньше. Тогда я был человеком, пусть и одарённым, но всё же уязвимым, спривязанностями, с нутром, которое можно было задеть и сломать. Меня можно было поймать,запереть, лишить сил или убить. Тогда моя сила зависела от равновесия, отконцентрации, от целостности. Теперь меня поймать было сложнее, потому что вомне не осталось ничего, что можно было бы назвать целым.

Виолетта… Имя не вызывало во мнеболи, не отзывалось спазмом в груди, не будило воспоминаний, которые хотелосьбы удержать или изгнать. Она находилась где-то за этими стенами, возможно,жива, возможно, нет. Это не имело значения для задачи. Я знал, что когда-то её существованиевлияло на мои решения, и именно поэтому теперь я исключил этот фактор. Любаяпривязанность — уязвимость. Уязвимость — риск.

Я нашёл писания в руинах, гдекогда-то стояли храмы, посвящённые не богам, а первичным потокам, в местах, окоторых не упоминали хроники королевства. Эти тексты были старше династий,старше самого понятия трона. В них говорилось о ритуале, который мог пробудитьэнергию самого хаоса, не демоническую, не оформленную в сущность, незаключённую в договор, а первичную, сырую силу, существовавшую до структур, доузлов, до корней. Хаос не имел лица, не имел имени, не имел воли в человеческомпонимании. Его можно было только направить, создавая каналы, по которым он потечёт, уничтожая всё на своём пути.

Я не собирался уничтожить толькокороля. Его смерть была бы символической, но недостаточной. Я собиралсяпоработить саму Сущность,вынудить её выйти из симбиоза, лишить опоры в человеческом теле, заставитьпроявиться в полном объёме.

Моя цель была выше и холоднее, чемличная вендетта. Я хотел уничтожить всё, что связано с демонами и магией, неоставив ни артефактов, ни ритуалов, ни знаний. Не просто выжечь их из мира, астереть саму возможность их существования. Закрыть трещины, через которыеэнергия порождает демонов, и запечатать их так, чтобы даже память о них сталаневозможной.

И затем — переписать память. Еслимир забудет о магии, если история будет очищена от упоминаний о магии, сделках, силе – цикл закончится. Не будет тех, кто ищетсилы за пределами человеческого, не будет детей, чьи души станут валютой. Мирстанет плоским, ограниченным, но устойчивым.

Я перевёл взгляд на дворец. Где-товнутри Сущность уже чувствовала неладное, еёголод усиливался, каналы питания ослабевали, король слабел, теряя способностьудерживать баланс. Идеальный момент приближался, как сходятся линии на карте,если правильно рассчитать угол.

Я опустил ладонь на камень мостовой,чувствуя под ней холод и глубину. Под поверхностью шевельнулась энергия,отозвалась на моё присутствие, на метки, на пустоту, которая делала меняподходящим сосудом. Глубже спала та сила, которую я собирался разбудить, неполностью, а ровно настолько, чтобы она стала инструментом.

— Время, — произнёс я вслух, и мойголос прозвучал чужим даже для меня.

Я не повысил голос, в этом не былонеобходимости. Слова ритуала не требовали крика, они требовали точности. Япроизнёс их так, как они были записаны в древних текстах. Звуки ложились напространство, разрезая его, входя в резонанс с глубинными слоями, и под моейладонью дрогнул камень, будто под ним проснулся гигант, переворачивающийся восне. Я чувствовал, как энергия поднимается снизу, как если бы сама земля вдругрешила вспомнить своё первородное состояние. Я добавил в этот поток свою силу,ту, что копил годами, ту, что была собрана из подчинённых демонов и изпоглощённых. Хаос и моя энергия сплелись, образуя спираль, и в тот момент,когда их частоты совпали, реальность содрогнулась.

Сначала это был звук — низкий,гулкий, не похожий ни на взрыв, ни на землетрясение. Он заставил людей на площади замирать иоглядываться. Затем камень подо мной разошёлся, и из трещин хлынул свет, красноватый, какраскалённое железо под слоем золы. Земля начала проседать, образуя Разлом, который с каждой секундойстановился шире, глубже, и из его нутра потянуло сырой, тяжёлой энергией.Воздух загустел, стал вязким, словно его можно было раздвигать руками.

Вокруг меня поднималась броня, я готовилсяк затяжному бою. Она вырастала из меток, расползшихся по коже. Чёрные линиивспыхнули, потянулись друг к другу, образуя плотный каркас, который обволакивалмоё тело. Плечи утяжелились, спина распрямилась, вокруг предплечий закрутилисьтёмные кольца, напоминающие застывший дым, и я ощутил, как подчинённыевыстраиваются, образуя внешний слой защиты.

Толпа на улице сначала замерла, апотом взорвалась криками. Кто-то бросился бежать, расталкивая других, кто-тоупал, споткнувшись о неровный камень, кто-то застыл, не в силах осознатьпроисходящее. Паника распространилась быстрее огня по сухой траве. Лошади ржалии вырывались, переворачивая телеги, дети кричали, теряясь в хаосе. Но не всесмогли бежать. Когда поток энергии, вырвавшийся из Разлома, прокатился по площади,некоторые люди словно налетели на невидимую стену. Они схватились за головы, ихтела выгнулись, как если бы через них пропустили разряд молнии. Они упали наколени, их крики перешли в хрип и животный вой, который резал слух.

Разлом раскрылся шире, и из его тьмыначали выбираться те, кто спал под землёй. Демоны, веками скованные давлениемкамня и забвения, вытягивали конечности, ломали когтями кромку разрыва,вылезали наружу, моргая слепыми глазами, словно не верили, что их призвали. Ихбыло больше, чем я предполагал, и каждый из них чувствовал вызов. Некоторыесразу бросились в сторону дворца, словно их тянула к нему ненависть к порядку,другие кружили вокруг, скалясь и принюхиваясь к человеческому страху.

Я высвободил и своих подчинённых.Печати на коже вспыхнули, и из моего контура один за другим вырвались те, чьиволи я переписал. Они не были похожи на одичалых тварей из Разлома, их движения были точными и направленными. Они ринулись кограде дворца, и массивные металлические ворота, которые выдерживали штурмы, невыдержали их натиска. Столбы забора треснули, как сухие ветки, решёткавыгнулась и рухнула, поднимая облако пыли. Стража пыталась построиться, но ихстрой разлетелся под первой же волной.

Небо над столицей изменило цвет. Оностало алым, как если бы закат наступил мгновенно и навсегда. Облака закрутилисьспиралями, отражая хаос, поднимающийся снизу. Потоки энергии сталкивались,переплетались, создавая вихри, которые тянули к себе всё живое.

Люди, не сумевшие убежать,продолжали корчиться на камнях.

Я наблюдал, как их души, если онибыли достаточно осквернены, если в них было достаточно накопленной злобы,страха и жадности, начинали впитывать хаосвместо того, чтобы быть разорванными им или нетронутыми. Их ауры темнели,вспухали, и в какой-то момент их крики обрывались. Тела выпрямлялись рывком,движения становились резкими и неестественными. Глаза теряли человеческий блеск, в нихпоявлялся тот самый холодный огонь, который я видел прежде.

Я узнал их.

Такие же, как в той хижине. Такиеже, как те, кто убил меня. Одержимые, чьи души были поглощены хаосом настолько,что граница стерлась. Они не были демонами в чистом виде, но и людьми уже небыли. Они становились проводниками, узлами искажённой энергии, существами, длякоторых разрушение — естественное состояние.

В этот момент мозаика сложиласьокончательно. Я понял то, что раньше оставалось недосказанным. Люди могут статьдемонами, если их полностью поглотит хаос. Их душа не исчезает мгновенно, онапереформатируется, теряя прежнюю структуру. Животные в этом смысле уязвимее —их сознание проще, их структура менее устойчива к искажению, поэтомуприрода так разнообразна. Люди же обладают более сложным сознанием. Поэтомуэто редкость. Поэтому такие существа появляются лишь там, где хаос достигаеткритической концентрации.

Я стоял в центре этого действа инаблюдал, как Эллария начала окончательно рушиться.

Глава 41

— Мама… — Голос Даниэллы прозвучал тихо, но внём было то напряжение, которое я научилась различать мгновенно. В её интонации дрожала настороженность— взрослая, холодная, не сулящая ничего доброго.

Я подняла голову от стола, гдераскладывала очередные старые записи о магии, и в ту же секунду дворец содрогнулся.

Этоне был просто грохот или далекий обвал. Гул прошел сквозь толщу камня, прошилмою грудную клетку и отозвался в костях. Пол под ногами завибрировал, словнозажатый в гигантских ладонях. Люстры качнулись, тонкий фарфор на полкезаголосил, ав воздухе сама реальность пошла трещинами.

Язамерла, вслушиваясь в тишину, которая последовала за ударом. Это была магия.Вязкое, густое, неуправляемое месиво, в котором ядовито смешались демонскаяволя, человеческий ужас и мощь сорванных печатей. Меня ощутимо качнуло.

— Мама, — повторила Даниэлла, застыв у окна.

Яподбежала к ней прежде, чем мысль успела оформиться. Её фигурка казаласькрошечной на фоне высокого проема. Я схватила её за плечи, резко оттянула назади сама выглянула наружу. Мир, открывшийся мне, перестал быть тем, к которому япривыкла.

Небонад столицей стало кровавым. Не закатным и не багровым от дыма, анасыщенно-красным, будто само пространство над городомраскрыло рану. Облака закручивалисьспиралями, затянутые в невидимую воронку. У стен дворцапроисходило нечто, что язык отказывался называть боем.

Это была бойня.

Ограда северного двора лежалапереломанной, как детская игрушка. Демоны — десятки, сотни — вырывались изразлома в земле, зиявшего на площади перед воротами. Однибыли высокими и угловатыми, будто высеченными из обсидиана, другие —бесформенными сгустками из плоти и множества конечностей. Они кидались настражу, рвали металл и кожу, ломали щиты. Кровь на камнях смешивалась с густойчернильной жижей, образуя скользкую, мерцающую массу.

Но хуже всего были люди.

Некоторые бежали, расталкивая друг друга в животномпорыве, падали и больше не поднимались. Другие стояли на коленях, выгнувшисьдугой, словно под весом невидимых цепей. Я видела, как их внутренний светраздувается, колеблется и лопается с тихим хлопком, чтобы тут жестабилизироваться в новой, извращенной форме. Они поднимались медленно, слишкоммедленно, и в их глазах вместо души вспыхивал холодный серый огонь.

— Мамочка… — прошептала Даниэлла.

Я чувствовала, как её маленькое телонапряглось в моих руках. Она видела больше обычного ребёнка. Она чувствовала происходящее. И я тоже.

Это не просто атака. Это не простомятеж. Это катастрофа.

Магия вокруг дворца спуталась в мертвый узел. СамаСущность, окутавшая город, дрожала от отвращения. Я ощущала это физически —огромная сеть, тянущаяся сквозь камень и плоть, вдруг столкнулась с чем-то, чтоне вписывалось в её систему. С первобытным Хаосом.

Меняпронзило ледяное понимание.

— Мама, это больно, — тихо сказалаДаниэлла, прижимаясь ко мне.

Кокон,который я годами плела из заговоров и благословений, вибрировал, сопротивляясьчужой силе. Дочь была слишком чувствительна, слишком открыта для этого безумия. Если я не уведу еёсейчас...

Ярезко задернула тяжелые занавески, отсекая багровое небо, и прижала Даниэллу кгруди так крепко, как только могла.

— Не смотри, — прошептала я в её волосы. — Просто держись за меня.

Дворец снова тряхнуло. В коридоре послышались крики извон падающего металла. Стража больше не удерживала периметр — бой шел внутристен. Я бросиласьк двери, не заботясь о распущенных волосах и домашнем платье. Дверьраспахнулась от моего импульса прежде, чем я коснулась ручки.

Холл было не узнать. Служанки бежали, прижимая к себе узлы с вещами, кто-то рыдал, кто-то молился. Один изстражников пронёсся мимо с окровавленным лицом и пустым взглядом.

Я усилила благословение вокругДаниэллы, вплетая в него собственную силу. Её аура выровнялась, но на неё продолжало давить извне.

Где-то глубоко, под камнем, Древо металось в паническом голоде,пытаясь удержать контроль. И одновременно я чувствовала нечто иное — холодное,выстроенное и направленное. Кто-то сотворил это сознательно. Кто-то окутал мирэтой силой, как саваном.

Я не знала, кто именно, но в самой глубине сознаниявспыхнула мысль, которую я запретила себе додумывать. Сейчас важна только дочь.

— Куда мы бежим? — спросила она удивительно спокойно.

— Подальше от окон и подальше от людей, — я повернула к западномукрылу, к подземным переходам.

Пол снова содрогнулся. Вдалираздался треск, будто что-то огромное проломило внутренние ворота. Крики сталиближе. Я перешла на бег. Мир рушился, и вместе с нимрушилась привычная структура страха. Во мне поднималась не паника, а холоднаясосредоточенность.

Если это пришла война — я переживуеё. Если этоконец династии — я разберусь. Но сначала я спасу своего ребёнка.

Я побежала вглубь дворца, прочь открасного неба и бойни у стен, туда, где камень был старше королей. Коридоры дворца больше не былибезопасными переходами между покоями и залами, они превратились в живойорганизм, содрогающийся от боли. Камень под ногами вибрировал, а воздух былнасыщен настолько плотной магией, что казался влажным и липким. Я чувствовала, как маленькие пальцы Даниэллы вцепились в ткань моегоплатья, как ровноона дышит, стараясь не поддаться панике. Она не плакала. Это пугало меня большевсего.

Нужно выбраться наружу. Череззападную галерею — к старым воротам для слуг. Оттуда — к конюшням, прочь отдворца, прочь от разлома, прочь от столицы. А дальше… Дальше я что-нибудьпридумаю.

И мама.

Мысль о ней ударила внезапно. Она всеверном крыле, ближе к королевским покоям. Ближе к нему. Если Сущность сейчас мечется, если корольв агонии — он вытянет из неё всё до последней капли. Я знала, как он умеетвыжимать благословения, превращая их в грубую подпитку для своих корней.

Я не могу оставить её.

Коридор впереди уходил к залу гобеленов. Я ускорила шаг, и в этот момент из-за поворота вынырнули трифигуры. Яузнала их прежде, чем разум успел принять увиденное.

Марселла. Леония. Иветта.

Те самые, что годами шептались заспиной, склонялись в реверансах, обсуждали фасон моих платьев и цвет моих глаз.Их лица были изуродованы. Кожа натянулась, обнажая движение чего-то чужого под ней.Зрачки исчезли в темноте расширенных глаз. Вокруг их тел клубилась грязная,рваная аура. В воздухе повис запах — металлический, сладковатый, сплав крови ипепла.

Они словно были одержимы.

— Ваше Высочество… — прохрипела однаиз них. Голос двоился, извергаясь из еёгорла чужеродным рокотом.

Я отступила на шаг, ставя дочь наноги и заслоняя собой.

— Назад, — приказалая ей. — За меня.

Но они уже бросились. Это не было изящным движениемпридворных дам, это был рывок хищников. Марселла первой достигла меня, её пальцы,вытянувшиеся и потемневшие, потянулись к моему лицу. Я не думала, ядействовала.

Проклятие.

Слова сорвались с губ шёпотом, номагия внутри меня взревела. Я направила её точно в её центр, заставляя её ауру хаотично колебаться, разрушая всё внутри. Её теловыгнулось, из горла вырвался нечеловеческий звук, и в следующую секунду онарухнула на пол, содрогаясь, как марионетка с перерезанными нитями. Её ауравспыхнула и рассыпалась.

Но двое других уже были на мне. Они сбили меня с ног, и я рухнула накамень, успев лишь оттолкнуть Даниэллу. Удар выбилвоздух из лёгких. Я перекатилась, преграждая путь к дочери, и в тот же мигрезкая боль прошила бедро. Когти — это были ужене ногти — впились в плоть, разрывая ткань и кожу. Я закричала от ярости.

— Беги! — выкрикнула я Даниэлле.

Она упала, но не издала ни звука. В её широко раскрытых глазах сверкнулхолодный синий огонёк.

Леония навалилась на меня, её лицобыло в нескольких дюймах от моего, и я видела, как под кожей пульсирует магия. Я ударила её ладонью в грудь,вливая импульс чистого разрушения, но боль в бедре мешала сосредоточиться.

В коридоре раздался звон металла.

— За принцессу! — крикнул кто-то.

Гвардейцы. Двое, трое… Мечи сверкнули в тусклом свете, иодна из одержимых со стоном отшатнулась, получив сталь в спину. Но за ними уженадвигалась новая волна — из пролома в стене врывались демоны, их тенискользили по полу, а когти скребли по камню, высекая искры.

— Уводите ребёнка! — рявкнул один извоинов.

Я повернула голову и увидела, как молодой гвардеец сокровавленным рукавом подхватывает Даниэллу. Она не сопротивлялась, толькосмотрела на меня.

— Мама! — впервые в её голосе прорезался страх.

— Нет! — выдохнула я, пытаясьподняться. Бедровспыхнуло болью, нога подогнулась, и я снова упала на колено. Кровь пропитывалаплатье, делая ткань тяжёлой. — Я с ней! — крикнула я, ногвардеец уже лавировал между обломками, прижимая девочку к груди.

Я заставила себя встать через «не могу». Вторая одержимаяснова бросилась ко мне, но верный клинок воина преградил ей путь. За их спинамидемоны уже заполняли коридор, их присутствие давило на сознание, какмноготонная толща воды.

Я побежала. Каждый шаг отдавался огнём в бедре,но я не чувствовала усталости, только страх, который прорвался сквозь холоднуюсосредоточенность.

— Даниэлла! — выкрикнула я,протягивая руку вперёд, словно могла дотянуться сквозь расстояние.

Коридор впереди залил красный свет, отражённый от неба. Гвардеецисчез за поворотом. Я ускорилась, цепляясь за стены.

Коридор впереди залил ядовитый красный свет, отраженныйот неба. Гвардеец свернул за угол и исчез. Я ускорилась, цепляясь за стены,оставляя на них кровавые отпечатки ладоней. Я не позволю им унести её. Непозволю забрать мою жизнь. Даже если мне придётся сжечь весь этот проклятыйдворец до основания!

Я почти догнала их. Слышала топот, слышала крикигвардейца и этот тонкий, рвущий сердце голос дочери, отдаляющийся с каждым моимшагом. И в тот миг, когда я вылетела за поворот, на меня снова обрушилось чужоетело.

Удар пришёл сбоку. Меня снесло. Платье затрещало, ткань порвалась от плеча до талии, ихолодный воздух хлестнул по разодранной коже. Я успела только закрыть головуруками, когда когти впились в предплечье, оставляя горячие, жгучие полосы.

Это была одна из моих фрейлин, но от прежней женщины вней не осталось ничего человеческого. Челюсть неестественно вытянулась, губыпотрескались в оскале, а в глазах кипела мутная чернь. Её дыхание несло гнильюи раскаленным металлом. Она не говорила — она утробно рычала.

Я врезала ей локтем в грудь, вложивв удар магию. Она вспыхнула между нами, отбросив её настену, но в ту же секунду что-то схватило меня за волосы и резко дёрнуло назад.Вторая тварь — возможно, слуга, возможно, стражник — я не успела рассмотреть.Их лица были размыты хаосом.

Меня снова швырнуло на пол. Раненое бедро ударилось о камень, и боль прошламолнией до самого позвоночника. Я задыхалась, чувствуя вкус крови во рту.Платье цеплялось за выступы пола, ткань рвалась окончательно, обнажая ноги,покрытые ссадинами и пылью.

— Прочь! — выдохнула я сквозь зубы.

Проклятие вышло не аккуратным и не точечным, как я привыкла. Онобыло сырым и яростным. Я влила магию сразу в двоих, не заботясь о точностиради чистого разрушения. Их тела выгнулись, ритм в их естестве сорвался с орбит,превращаясь в безумный вихрь. На мгновение они застыли.

Этого хватило.

Я поднялась на одно колено и ударила снова — прицельно, вцентр груди ближайшей фрейлины. Её аура лопнула, как переполненный сосуд. Женщина осела, тяжело и неестественно, превращаясь вгруду безжизненной плоти.

Вторая взвыла и кинулась на меня снечеловеческой скоростью. Я не успелауклониться. Острые когти скользнули по плечу, с мерзким хрустом вскрывая кожу.Тёплая, густая кровь моментально потекла по руке, пропитывая разодранный шелк.

— Я не твоя! — выдохнулая сквозь сжатые зубы, вплетая в яростный шепот последнее, отчаянноеблагословение самой себе.

Я перехватила её руку, игнорируя боль, и мертвой хваткойвцепилась в шею твари. Я не просто ударила магией — я начала выпивать остаткиеё оскверненной жизни. Это было похоже на глоток раскаленного металла и гнили.Края ран на моём теле начали медленно, со скрипом стягиваться, но этого быломало. Её внутренний свет погас, захлебнувшись в моем голоде, раньше, чем яуспела полностью восстановиться. Я впервые пробовала на вкус чужоесуществование, и оно было горьким как пепел.

На секунду коридор опустел.

Я стояла, со свистомдыша, и чувствовала, как кровьстекает по ноге, как ткань платья висит лоскутами, как по коже бегут мурашки отперегретой магии. Руки дрожали, но не от слабости, а от чудовищногоперенапряжения.

— Даниэлла… — прошептала я в пустоту, и имя дочери обожгло губы.

Где-то впереди раздался новый крик, грохот и звон стали. Демонызаполнили внутренние переходы. Их присутствие прокатывалось по дворцу,сдавливая виски.

Я сделала шаг. Нога подогнулась, но я удержалась,вцепившись пальцами в холодный, щербатый камень стены. Боль в бедре стала тупойи монотонной, словно в меня вогнали раскалённыйпрут.

Я пошла дальше.

Каждый шаг оставлял на светлом мраморе алую отметину. Волосыприлипли к лицу, смешавшись с потом и грязью. Руки были испачканы кровью— моей и чужой. Я больше не была принцессой Элларии.

Я была ведьмой, выбравшейся из пламени.

В коридорах царило абсолютноебезумие. Стражники падали, разорванные ударами когтей, слуги метались в панике,превращаясь в легкую добычу для теней. Повсюду, куда ни кинь взгляд, лежалитела.

— Даниэлла! — крикнула я снова.

Ответа не было. Только красный свет из окон, толькогул, только ощущение, что дворец рушится.

Глава 42

Король не стал ждать, пока хаосокончательно разорвёт его стены. Он ответил тем, чем владел лучше всего —контролем. Энергия, идущая от дворца, изменилась. Если прежде она была дрожащей и расшатанной, теперь в ней проступила жёсткая структура. Иизнутри показалась массатварей.

Онине походили на тех одичалых демонов, что вылезли из разлома. Эти быливыстроены. Собраны. Переписаны. Их движения были синхронны, их естество прошитонитями, тянущимися к камню стен как поводки. Я видел, как из ворот выбегаютфигуры в тёмной броне, но под металлом не было привычной человеческойплотности. Это были демоны, насильно встроенные в плоть, или люди, чья воля ужестала опорой для чужого разума.

Король выпускал свою гвардию. Она столкнулась с моими подчинёнными наплощади. Пространство завибрировало от удара. Металл гнулся, кости ломались,когти скребли по камню, и всё это сопровождалось не криками, а низким, как рокот приближающейся бури, гулом.

Я шагнул вперёд.

Первые двое напали безпредупреждения. Их движения были быстрыми и точными. Один из них — высокий, вразорванном мундире гвардейца — ударил меня мечом. Я не стал уклонятьсяполностью, броня приняла удар. Металл раскололся, не выдержав давления моейоболочки, но импульс прошёл внутрь, заставив метки вспыхнуть.

Второй удар пришёлся в бок. Я перехватилруку противника и сжал. Под пальцами хрустнуло — не кость, а нечто плотнее, будто яломал чужую печать. Его аура дёрнулась, нити, тянущиеся к дворцу, натянулись,как струны, и я почувствовал сопротивление. Не его, Сущности.

— Интересно, — произнёс я тихо.

Сосредоточение энергии разорвалодушу. Его глаза вспыхнули белым, затем потухли. Тело оселопустой оболочкой.

Ответ последовал мгновенно.

Из дворца ударила волна давления, иещё десяток фигур высыпалона площадь. Среди них были живые, с человеческими лицами гвардейцы, но их движения былислишком плавными и синхронными.Их разум был одурманен, подавлен, встроен в общий ритм. Словно единый организм.Я уже видел такое.

Король выпускал нетолько демонов, но подчинял и людей.

Я шагнул навстречу.

Мечи столкнулись с моей бронёй,когти царапнули плечо, чёрные печати вспыхнули. Я не уклонялся — я продавливал. Один из моих демонов вырвался вперёд, смёл троихударом, но тут же получил ответный импульс — энергия от дворца окутала его,пытаясь перехватить волю.

Я рявкнул — не словами, а силой — и контур вокруг меня сжался. Мои твари выстроились плотнее, создавая вокруг меня пространство,отталкивающее чужеродное влияние. Это было похоже на столкновение двухсистем — одна основана на жёсткой иерархии, другая — на переработанном хаосе.

Гвардеец с окровавленным лицомбросился ко мне, и в его глазах я увидел остатки человеческого страха, зажатогоглубоко внутри. Он ударил, и я поймал клинок голой рукой. Металл зашипел,раскалился и расплавилсяв моих пальцах. Я шагнул ближе и коснулся его лба.

— Освободись, — произнёс я.

Это не было милосердием. Это былоустранением узла.

Я выжег нить, связывавшую его сдворцом. Его тело рухнуло, как у предыдущего, но на этот раз я почувствовалслабый отклик — Сущностьотозвалась яростью. Она не ожидала, что я способен наподобное.

Пробиться внутрь было непросто.Король сосредоточил защиту у главных ворот. Каменные львы по обе сторонылестницы ожили, их глаза вспыхнули красным, и они ринулись на меня снечеловеческой скоростью. Я едва успел выставить щит. Один удар отбросил меняна несколько шагов назад, камень под ногами треснул.

Я позволил хаосу внутри меняподняться выше.

Броня уплотнилась, из плеч вырвались тёмные отростки,похожие на изогнутые лезвия. Я бросился дальше, перерубая одного льва пополам,второй вцепился в моё предплечье, но его каменная пасть рассыпалась пылью.

Демоны вокруг нас ревели,сталкиваясь, рвали друг друга, и в этом месиве не было уже чёткой линии фронта.Люди бежали прочь, но некоторые поднимались снова — те, кого хаос уже коснулся.

Я прорвался через ворота, оставив заспиной поле из тел и расплавленного металла. Лестница передо мной была залитакровью. Двери дворца распахнулись, не из гостеприимства, а от удара моихподчинённых.

Осталось найти Короля.

Дворец больше не сопротивлялся такяростно. Я шёл по длинным коридорам, и под моими шагами гулко отдавался камень.Демоны расчищали путь впереди, сметая остатки сопротивления, но всё чаще ячувствовал не бой, а пустоту. Энергия, которая раньше давила из стен,постепенно гасла.

Король и его Сущность слабели.

Я ощущал это отчётливо: его подпиткасловно оборвалась. Он выжимал из себя остатки, из Сущности — последние крохи. Это былопохоже на затухающую звезду, которая всё ещё ослепляет, но уже обречена.

Коридоры пустели. Тела гвардейцевлежали у стен, некоторые ещё дышали, но их естествобыло выжжено.Двери покоев распахнуты, занавесисорваны, зеркала разбиты. В этом безумиицарила странная тишина — незвуковая, а энергетическая. Как будто сам дворец затаил дыхание.

Я шёл медленно. Мне не нужно былоспешить. Он никуда не уйдёт.

И тогда в эту вымершую тишинуворвался звук лёгких шагов.

Я остановился.

Из бокового коридора выбежалребёнок.

Маленькая фигура в светлом платье, покрытом пятнамикрови, с растрёпанными волосами, ловившими красноватый отблеск неба. Девочказамерла в нескольких шагах от меня. Она должна была закричать. Должна былапобежать обратно. Должна была увидеть во мне чудовище.

Она не испугалась.

Её глаза — слишком внимательные дляеё возраста — разглядывали меня так, словно я был редкой находкой, а невоплощением ночного кошмара. В них не было паники. Только интерес. Безумныйинтерес.

Я почувствовал в ней что-тознакомое. Не внешне, глубже. Поток внутри неё был плотным, собранным, необычайночистым для этого места. Он не дрожал и не метался.

— Ты кто? — спросила она с искреннимлюбопытством.

Голос был спокойным. Чистым. Я сделал шаг назад. Это уловка?

— Прячься, глупая, — произнёс я, имой голос прозвучал глухо.

Она не отступила.

— Я тебя раньше тут не видела, —сказала она и сделала шаг ближе. — Ты такой сильный…

Я смотрел на нее, пытаясь понять,откуда это ощущение узнавания. Черты лица… взгляд… энергия, собранная в центре,как крошечное солнце, спрятанное под рёбрами.

— Меня звали Ноа, — вырвалось уменя.

Звали. Я не использовал это имявслух уже давно. Девочкаулыбнулась.

— А я Даниэлла.

Мир на мгновение замер.

— Дани…элла? — медленно повторил я.

Имя пронзило меня, как тонкая игла,входящая в плоть не тела, а памяти. Она подошла совсем близко. Теперь междунами оставалось меньше шага. Мои подчинённые демоны замерли, не решаясьприблизиться. Даже хаос отступил, образовав вокруг нас тихую воронку.

— У тебя красивые узоры, — сказалаона, глядя на чёрные метки, покрывающие мою кожу. — Они живые?

Она протянула руку. Я мог отступить. Мог оттолкнуть её.Мог разорвать пространство, чтобы никто не приблизился.

Я не сделал ничего.

Её маленькие пальцы коснулись моейладони.

И в тот же миг внутри меня что-товспыхнуло. Неогонь. Не боль. Чувство.

Секундный проблеск, как если бы вабсолютной тьме кто-то зажёг спичку. Поток внутри меня, который я считалполностью переписанным, дрогнул. В пустоте раздалось эхо далёкого голоса. Я увидел вспышкой: снег под ногами,запах хвои, её смех, её взгляд. Не образ полностью. Осколок.

Моё тело дёрнулось. Моя броня зашипела, меткивспыхнули болезненным светом. Я почувствовал, как хаос пытается подавить этотимпульс, как подчинённые тваринапряглись, реагируя на нестабильность.

Колени подогнулись. Я упал.

Камень ударил в колени, но боли небыло. Потоки внутри меня колебались, нарушая выстроенную структуру. Это былоопасно. Недопустимо.

— Тебе больно? — тихо спросилаДаниэлла, наклоняясь ко мне.

Я поднял на неё взгляд. Внутри всё взревело, пытаясь затушить тот огонек. И вышло. Но на долю секунды я почувствовалто, чего не должен был чувствовать. Связь.

— Даниэлла!

Её крик разорвал пространство, и яподнял голову ровно в тот момент, когда она выбежала из пролёта — задыхающаяся, раненая, сразорванным платьем и кровью на ноге. Виолетта остановилась, увидевменя, и в её взгляде не было только ужаса, там было узнавание. Глубокое,болезненное узнавание.

— Ноа… — выдохнула она, и имяпрозвучало так, будто она вытаскивала его из глубины собственного сердца.

Я поднялся с колен, медленновыпрямляясь. Потоки внутри уже стабилизировались, вспышка исчезла, пустотавернулась на своё место.

Она бросилась к дочери, схватила её,прижала к себе, словно могла спрятать от меня, и только потом сквозь слёзы,сквозь боль и неверие посмотрелана меня.

— Ты жив… — её голос дрожал. — Тыжив…

— Тебе нельзя здесь находиться, —сказал я ровно. — Уходи.

Она шагнула ближе, будто не слышала.

— Остановись, — прошептала она. —Пожалуйста, остановись. Всё рушится. Люди гибнут. Это ты… ты это сделал?

Я не испытывал ничего в ответ на её слёзы.Ни радости, ни облегчения. Только понимание, что это осложняет расчёт.

— Да. — Я не видел смысла отрицать.

Её плечи дрогнули, пальцы сильнеесжали ребёнка.

— Зачем? — голос стал хриплым. —Зачем, Ноа?

— Потому что иначе это никогдане закончится, — ответил я спокойно.

Она смотрела на меня так, словнопыталась найти трещину в моей оболочке.

— Ты хочешь уничтожить всё, —прошептала она. — Я чувствую эту… силу…

— Да.

Молчание повисло между нами,тяжёлое как камень.

— И нас? — её голос стал едваслышным.

— Я не собираюсь причинять вам вред,— сказал я. — Именно поэтому вы должны уйти.

— Ты просто… отпускаешь нас? — в её глазахмелькнула боль другого рода. — Вот так?

— Я не трону тебя, — произнёс я. — Ине позволю, чтобы тебя тронули мои демоны. Это всё.

— Это всё… — её губы дрогнули.

Это было правдой. Я не хотел ихсмерти. Они не были целью. Они были побочным элементом прошлого.

— А если я не уйду? — тихо спросилаона.

Я посмотрел на нее. В её ауре пульсировала сила. Она стала другой. Чем-тоиным.

— Тогда ты окажешься между мной итем, что я собираюсь разрушить, — сказал я без угрозы. — И я не смогугарантировать, что тебя не заденет.

Её глаза наполнились слезами.

— Ты не чувствуешь ничего, да? —прошептала она.

Я не ответил. Потому что это быловерно.

Где-то в глубине дворца Сущность вздрогнула, собираяпоследние силы. Король приближался к пределу.

— Уходи, — сказал я твёрже. —Сейчас. Возьми ребёнка и уходи.

Этобыло единственное, что оставалось от прежней истории — не желание быть рядом, анежелание причинять боль. Я сделал шаг, чтобы обойти её. Во дворцесжималась энергия,время вытягивалось в тонкую, напряжённую нить. Я больше не смотрел на Виолетту,задача была впереди.

Онавстала на пути. Просто шагнула и оказалась передо мной. Между нами не былослов. Только дыхание — её прерывистое, моё ровное. Она смотрела на меня снизувверх, и в её взгляде больше не было мольбы.

Её рука поднялась к шее. Тонкаяцепочка блеснула в алом свете из разбитых окон. Пальцы вцепились в металл.Рывок… Тихий, резкий звук рвущейся нити.

Цепочка оборвалась.

В её ладони осталась подвеска стусклой, почти прозрачной жемчужиной, с холодным янтарным отблеском внутри.

Она не объясняла и не оправдывалась. Просто взяла мою ладонь и вложила еётуда.

Сфера коснулась кожи. Мир на мгновение исказился. Я сжал пальцы. Подвеска впилась вплоть, как если бы искала дорогу внутрь. Душа…

Виолеттане ждала реакции. Она склонилась к дочери, судорожно прижала её к себе.Даниэлла ещё раз посмотрела на меня — спокойно и внимательно. Виолеттавыпрямилась. Ни слов, ни прощания.

Онаотступила на шаг, развернулась и побежала по коридору. Её силуэт быстрорастворился в дыму и красном свете, в гуле рушащегося дворца.

Где-то впереди Король собирал последние силы.

Я повернулся и пошёл дальше.

Глава 43

Ябежала, почти не чувствуя под собой пола. Даниэлла цеплялась за мои плечи, еевес казался непосильным для раненого бедра, которое отзывалось на каждый шагтупой, вязкой болью. Но страх за нее был выше изнеможения. Дворец гудел, какрасколотый улей: трещали балки, звенело битое стекло, по коридорам метались демоны. Над всем этим стоялнизкий, почти животный рокот магии, сорванной с цепи, в которой переплелись хаос,демоническая ярость и умирающий порядок.

Позади раздался знакомый голос.

Я невольно замедлилась и обернуласьчерез плечо. В дальнем конце коридора, среди дыма и мелькающих теней, я увиделаКорнелиуса. Его мундир был расстёгнут, волосы растрёпаны, на лице смесь яростии отчаяния. Он заметил меня, сделал шаг вперёд, и в его взгляде было не толькожелание спастись, но и что-то ещё… Упрямое, болезненное стремление удержать то,что он считал своим.

Я остановилась на долю секунды. Этойсекунды хватило, чтобы заметить иное движение.

Ноа.

Он не бежал и не метался. Он просто шёл, и пространство перед ним будто саморасступалось. Черная броня на его теле переливалась, метки на коже мерцалиглухим светом, вокруг него плотным кольцом двигались подчиненные демоны. Онсвернул в боковой переход, наперерез Корнелиусу.

Тот тоже увидел его. Его лицоисказилось страхом, ненавистью и осознанием. Онпотянулся к клинку, но жест был бессмысленным. Между ними не могло быть боя —только приговор.

Я не видела самого удара. Только ощутила тишину, котораявдруг провалилась в один-единственный звук. Крик Корнелиуса был коротким,оборванным, перерезанным так же быстро, как и его дыхание. Он отозвался встенах и тут же утонул в общем гуле.

Я стояла, заслоняя собой дочь, и понимала: всё кончено.Не только для него.

Слезы будто выжгло той волной, что прошла через меня привиде Ноа. Он излучал страшную, неестественную мощь. Это была не просто магия —это была воля, сжатая в стальной стержень. В нем больше не осталось трещин,через которые можно было достучаться словами. Он превратил себя в оружие.

Я видела, как сила обволакивает его, как демоническиепечати впиваются в плоть, как чужие души вплетены в его ауру. Я чувствовала ихшёпот, их жажду, их подчинение. Он держал всё это в себе, не потому что не могиначе, а потому что выбрал так.

Чудовище. И в то же время — тот, кого якогда-то любила.

Сердце болезненно сжалось. На однобезумное мгновение мне захотелось развернуться, броситься в тот коридор,схватить его за руку, встряхнуть, закричать, напомнить ему о времени, когда мыбыли просто людьми. Мне хотелось сказать ему, что мир не исцеляется выжиганием,что хаос нельзя приручить, что он идёт по пути, с которого не возвращаются.

Даниэлла прижалась щекой к моему плечу и тихо выдохнула,будто чувствуя мое колебание. Её маленькие пальцы до белизны сжали ткань моегоизодранного платья. Я опустила на нее взгляд.

Её лицо было слишком спокойным для этого ада. В глазахотражался красный свет пожара, но глубоко внутри я видела холодное синеемерцание — искру, которую мы с Ноа создали, сами того не зная.

Будь я одна, я бы пошла к нему. Я бы приняла на себя удар его силы, его ярости, егопустоты, пытаясь достучаться, даже ценой жизни. Но я не одна. На моих руках —будущее. И оно не имеет права быть принесенным в жертву чужой идее, даже еслита родилась из великой боли.

Я отвернулась от того коридора. От крика, который уженикогда не повторится. От человека, который превратил себя в карающий клинок. Ипобежала дальше через рушащиеся залы, пыль и крошево камня, не позволяя себеоглянуться.

Мама. Она должна быть жива. Она слишком долго выживаларядом с ним, чтобы погибнуть сейчас. Я почти молилась, хотя давно пересталаверить в богов: «Пожалуйста, пусть она дышит, пусть её руки всё ещё будуттёплыми…»

Даниэлла молчала, только крепче обнимала меня за шею.Её присутствие было моим якорем. Я чувствовала её пульс, и это давало мне силудвигаться дальше.

Я свернула в западное крыло, туда,где находились покои королевы, но не успела сделать и десятка шагов, как воздухвпереди изменился. Он стал плотным, словно кто-то натянул невидимую сеть. Я остановилась слишком поздно. Из-заколонн вышли гвардейцы. Их было пятеро.

Форма была прежней: гербы Элларии нагруди, знакомые лица, но глаза… Глаза были пустыми, как затянутые дымом зеркала. Их ауры непринадлежали им.

— Отойдите, — произнесла я, и мойголос прозвучал твёрже, чем я ожидала.

Они не ответили. Один шагнул вперёд. Я медленноопустила Даниэллу на пол позади себя.

— Закрой глаза, — прошептала я ей,не оборачиваясь.

Я подняла руки.

Я вскинула руки, и проклятие сорвалось с пальцев прежде,чем я успела выдохнуть. Я ударила наотмашь по их самой сути, пытаясь расшататьструктуру их изуродованных душ, заставить нутро внутри них вибрировать вбезумном, разрушительном хаосе. Двое пошатнулись, их внутренний свет болезненновспыхнул грязно-серым огнем, но не погас.

Остальные ринулись ко мне единой волной. Один мертвойхваткой вцепился в плечо, сминая ткань и плоть, второй рванул за запястье. Явывернулась всем телом, ударила кого-то коленом в пах, почувствовала, как в руках колеблется магия, но их было слишкоммного, и они не чувствовали боли так, как чувствует человек.

Кто-то резко, с ненавистью дернул меня за волосы. Головамотнулась назад, перед глазами полыхнули ослепительные искры. Я потеряларавновесие, рухнула на жесткие камни, и в тот же миг чья-то холодная, костляваярука сомкнулась на моем горле, перекрывая воздух.

Я выплеснула благословение, на Даниэллу, создавая вокругнеё плотный слой, чтобы ничто не коснулось её сознания. Магия отозваласькоротким, чистым звоном, но в это мгновение тяжелый сапог врезался мне в живот.Дыхание с хрипом вырвалось из легких, мир вокруг потемнел.

— Мама! — услышала я её голос, и этобыло хуже любой боли.

Я забилась в их руках с яростью раненого зверя, и насекунду мне удалось вырваться. Перекатившись, я ударила ближайшего гвардейцакулаком прямо в грудь, вливая в него импульс чистого разрушения. Его жизненный ритмлопнул, как хрупкий стеклянный сосуд, и он рухнул навзничь, не издав ни звука.Но кольцо уже сомкнулось.

Кто-то рывком подхватил Даниэллу. Я закричала. Бросиласьк нему, пытаясь вцепиться в лицо, в глаза, в горло, но меня перехватили. Рукискрутили за спиной с такой чудовищной силой, что в плечах что-то отчетливо истрашно хрустнуло.

— Отпустите её! — выдохнула я.

Но они не слышали. Они были нездесь. Они были марионетками. Меня потащили. Каменьскользил под ногами, я спотыкалась, срывая ногти о выступы стен, пыталасьвырваться, но хватка на моих запястьях была железной и мертвой. Даниэлла неплакала. Я видела её лицо сквозь пелену слёз и едкий дым, заполнивший коридоры.Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, и в этом молчании было большеужаса, чем в любом крике.

Мы спускались всё глубже. Лестницы становились уже, воздуххолоднее. Магия вокруг сгущалась, приобретая металлический привкус. Я знала этоместо. Подвалы. Те самые глубины, где Король хранил чужие жизни,где заключал свои проклятые сделки, где Сущность пустила самые толстые,уродливые корни.

«Убежище» Гидеона.

Тяжелые двери открывались одна за другой, пропуская нас итут же захлопываясь с лязгом челюстей хищника. С каждым шагом вниз я всёотчетливее понимала простую, ледяную истину: я не справлюсь. Пространствовокруг застывало тяжелой смолой, оно не просто вело нас, оно замыкалось,отсекая путь назад. Когда массивная каменная плита за нашей спиной встала впазы с глухим, окончательным звуком, я поняла: бег окончен.

Менятолкнули вперёд. Я удержалась на ногах только потому, что должна была защититьдочь. Здесь всё подавляло, глушило мою магию, словно меня медленно опускали вглубокую воду. Ни окон. Ни щелей. Только массивная каменная дверь и стены,исписанные рунами от пола до потолка. Узоры сплетались в сеть удержания, и ячувствовала их так же ясно, как чувствуют кандалы. Они выравнивали мой дар, недавали ему вспыхнуть, заставляя подчиняться ритму этого места.

Я медленно поднялась, подхватываяДаниэллу,и только теперь позволила себе осмотреться.

Король стоял в центре комнаты,опираясь на край тяжёлого стола. Его спина больше не была прямой. Плечи опали, лицо, некогда полное холодногодостоинства, стало серым, почти прозрачным, под глазами залегли тени, губы побледнели.Его аура — та самая бездонная воронка, которую я когда-то боялась дажеразглядывать, — теперь дрожала, как пламя на ветру. Сущность всё ещё держаласьза него, как хищник, вынужденный цепляться за ослабевшую добычу.

Я перевела взгляд в угол. Мама.

Она сидела на полу, прислонившисьспиной к стене, и казалась меньше, чем когда-либо в жизни. Её волосырассыпались по плечам, лицо было белым, как мел, губы потрескались. Руки безвольнолежали на коленях, пальцы едва заметно подрагивали. Её внутреннее пламя почти исчезло. Оно не просто потухло, а было выжженодо основания, будто она вычерпала себя до последней капли, оставив лишь пустуюоболочку.

Бежать некуда. И именно поэтому я пошла к ней.

— Мама… — выдохнула я, и мой голос сорвался.

Она медленно подняла голову. В её глазахне было паники, была только бесконечная усталость. Ивспышка тревоги, когда она увидела нас.

— Ты жива, — прошептала она едваслышно.

Я подбежала к ней, опустилась рядом и коснулась её лица. Кожа былахолодной.

— Что ты сделала? — спросила я, ужезная ответ.

Она слабо улыбнулась, уголки губедва дрогнули.

— То, что должна была сделать многолет назад.

Я посмотрела на Гидеона. Он не вмешивался. Тольконаблюдал, и в этом взгляде больше не было прежней уверенности. Он держался изпоследних сил.

— Ты прокляла его, — сказала я тихо.

Мама закрыла глаза и кивнула.

— Не его, — прошептала она. — То,что кормится им.

Я снова посмотрела на Короля. Теперь я видела это ясно. Его естество не простоистончилось, оно колебалось хаотично. Проклятие ведьмы — не разрушение, араскачивание. Мама заставила его магию выйти из устойчивого ритма, нарушиласимбиоз, сделала так, чтобы Сущность больше не могла питаться им ровно истабильно. Она ударила в самое основание.

— Ты понимаешь, что сделала? —наконец произнёс Гидеон, и его голос был странно хриплым, словно слова давалисьему через физическуюболь. — Ты разрушила десятилетия равновесия. Ты обрекаешь нас всех.

— Нет, — прошептала она. — Я лишьперестала тебя держать.

Я почувствовала, как внутри меняподнимается холод.

— Ты отдала всё, — сказала я, и этопрозвучало не как вопрос.

— Я устала быть корнем его власти, —ответила она тихо. — Пусть теперь держится сам.

Гидеон сделал шаг.

— Вы думаете, это конец? — произнёсон. — Даже ослабленный, я всё ещё связан с ней. Она не позволит мне упасть такпросто.

Корольвдруг резко выпрямился, будто в нём щёлкнул невидимый механизм. Не сказав нислова, он метнулся к столу. Его движения были рванымии неточными,он схватил мел и опустился на колени прямо посредикомнаты. Камень под ним уже был исписан рунами, но он начал грубо и неровно чертить поверх нихновые линии, так быстро, что мел крошился в его пальцах. Скрежет по камнюразрезал воздух, как скрип зубов.

Я медленно выдохнула. Вдох — сквозь вязкую, давящую магию.Выдох — чтобы не позволить страху захлестнуть меня раньше времени. Я прижала Даниэллу к себе крепче.

— Мама… — прошептала я, не отрываявзгляда от Короля. — Тыможешь идти?

Она попыталась пошевелиться, и её лицоисказилось от усилия.

— Немного… — ответила она елеслышно. — Не сейчас. Вам нужно бежать.

Не сейчас. Я оглядела стены. Руны переплеталисьплотной сетью, глушили всплески магии в помещении. Значит, нужно иначе. Найтислабое место. Разрыв. Перекос. Без искрымы не выберемся.

Глубоко внутри шевельнулась мысль, за которую я отчаянноуцепилась.

Ноа.

Он придёт. Он не остановится на полпути. И еслигде-то в этом дворце ещё есть сила, способная вызволить нас — это он. Мысль была почти безумной, ведь он стал другим. Я виделаего и чувствовала. Он не тот, кого я любила. И всё же…он всегда шёл до конца.

Но... Если он придёт —нужно выиграть время. Если нет — я буду бороться сама.

Король продолжал чертить. Линиискладывались в сложный, перекрещенный узор, вплетаясь в старые руны паразитирующим рисунком поверхбольной кожи. Я узнала часть схемы — призыв. Не защита и не якорение. Он звалтех, кто стоял за его сделкой.

Паника ударила, как ледяная вода. Сердце забилось слишком быстро,а мой внутренний ритм потерял устойчивость. Нет. Только не это. Если он зовёт Хранителей, значит, онготов платить. Значит, он готов отдать что-то взамен. Или кого-то.

— Ты не посмеешь… — выдохнула я, ноголос прозвучал тише, чемшелест сухих листьев.

Он не ответил. Его лицо было сосредоточенным и безумным. Последняя линия замкнулась, и в тотже миг узор вспыхнул изнутри тусклым, гнилым светом. Камень под ним втянулся, будто под тонкой коркой скрывалась живаябездна.

Я отступила и лихорадочно пыталасьпросчитать хоть что-то. Разорвать круг? Руны подавят меня. Ударить напрямую?Сущность ответит раньше, чем я закончу движение. Маму я не утащу — она едвадержится. Бежать? Некуда.

Воздух начал ленденеть. В углах комнаты потемнело не от отсутствия света, а отсгущения. Тенивытянулись, стали вертикальными, обрели очертания, будто само пространствонатянули на невидимый каркас.

Гидеон медленно выпрямился. Он вытащил узкий, спотемневшим лезвием нож и, не колеблясь, полоснул ладонь. Кровь упала в центркруга тяжёлыми каплями. Линии на полу загорелись ярче, впитывая её с жадностью.

Комната содрогнулась. Я почувствовала их.

Не тех демонов, к которым привыкла. Это было иноеприсутствие — упорядоченное и древнее. Их магия не пульсировала, она стояларовно, как каменный столб. Сдержанная. Осмысленная.

— Я призываю вас, — прохрипел Гидеон. В его голосе отчаяние боролось сгордостью. —Сделка должна быть исполнена.

Тени отделились от стен. Высокие, вытянутые фигурыпроступили в углах комнаты, вытолкнутые из иного слоя реальности. Постепенноони начали обретать очертания: тяжёлые тёмные мантии, костяные лица без рта,лишь с прорезями для пустых глаз…

Гидеон обернулся на меня.

— Отдай её, — сказал он тихо. Слова прозвучали буднично, и от этого стало тошно.

— Нет, — выдохнула я, отступая нашаг.

Одна из теней медленно повернулась внашу сторону. Я не видела глаз, но чувствовала, как её внимание скользит по мнеи задерживается на Даниэлле. Аура дочери задрожала, откликаясь на зов.

— Ты не понимаешь, — Гидеон шагнулвперед. Кровь всё еще бежала по его кисти. — Это война.

— Она ребёнок, — прошептала я, вжимаясь спиной в холодныйкамень. Руны за мной вспыхнули, усиливая давление на мои чувства.

— Именно поэтому, — отрезал он. —Чистая душа.

Мама тихо застонала в углу, пытаясьподняться.

— Не смей… — её голос был почти не слышен.

Я попыталась вырвать из себя хотя бы искру, направить еёна Короля, но магия глушилась стенами, рассыпаясь пеплом. Гидеон бросилсявперёд. Я вскинула руку, инстинктивнозаслоняя Даниэллу, но он перехватил моё запястье. Его пальцы были ледяными, нохватка отчаянно сильной.

— Это единственный способ, — прошипелон. — Ты думаешь, я хочу этого?

— Я убью тебя, старый безумец! — мой крик сорвался на хриплый вой.

Гидеон не дрогнул. Он двигалсябыстро для своего состояния. Его пальцы впились в плечо Даниэллы, и он резкодёрнул её к себе, разрывая мою хватку. Я почувствовала, как её маленькие пальцысоскальзывают с ткани моего платья, как она тянется ко мне. Время остановилось.

— Мама! — закричала она. Живой, надломленный крик.

Я вцепилась в руку Гидеона, пытаясь оторвать его,ударить, сделать хоть что-то, но магия отозвалась лишь глухим ударом в висках.

— Отпусти её! — я била его по плечам, по груди, рвалаткань его одежд.

Даниэлла вырывалась, колотила его кулачками, царапалалицо. Она кричала так, что звук резал слух. Гидеон пытался удержать её однойрукой, другой — оттолкнуть меня. Его лицо перекосилось от предельного усилия.Он больше не был королём. Он был стариком, цепляющимся за последний шансвыжить. Нечеловечески сильным стариком.

Я ударила его по лицу. Раз. Второй.Я не чувствовала боли в пальцах, не чувствовала, как ногти ломаются. Я тянуласьк дочери, хватала её за руку, и она висела между мной и ним. В какой-то момент я почти вырвала её.Его хватка ослабла на долю секунды, ведь проклятие матери всё ещё работало, ия это чувствовала. Я ударила сильнее.

И тогда он сделал единственное, чтомог. Нож всё ещё был в его руке — тонкий, с потемневшим лезвием, влажным отсобственной крови. Я не увидела самого движения, лишь ощутила, как между намичто-то коротко и резко изменилось, как его плечо подалось вперёд, и в следующуюсекунду в мой живот вошёл холод. Не боль — именнохолод, чистый, безжалостный, будто в меня вогнали узкий кусок льда. Лезвиескользнуло под рёбра, чуть ниже, чем я ожидала удара, и я отчётливопочувствовала, как металл раздвигает плоть, как внутри что-то отзывается тупым,оглушённым шоком. Мир на мгновение споткнулся. Воздух выбило из лёгких, горлосжалось, и всё сузилось до крошечной точки — до его лица и руки, сжимающей моюдочь.

Я разжала пальцы. Не потому, чтозахотела, тело просто отказало. Сила покинула кисти, и Даниэллувырвали у меня одним резким рывком. Я пошатнулась, глядя вниз, не веря в то,что вижу: ладонь сама легла на живот, и тёплая, густая кровь тут же скользнулапо коже, пропитала ткань платья. Запах металла ударил в нос так резко, что меняедва не стошнило. Глубокая боль пришла следом, расползающаясь под кожей, как медленноразгорающийся огонь. Она заполняла меня изнутри, поднималась к груди, кгорлу, к вискам. Я согнулась, но не упала, потому что не имела права падать,пока вижу её.

— Мама! — крик Даниэллы разрезалкомнату, теперь уже надорванный, захлёбывающийся.

Я подняла голову. Гидеон держал её крепко... Его аура рвалась и трещала, Сущность колебалась, а тениХранителей приблизились, их внимание стало сосредоточенным. Они не вмешивались, но наблюдали,оценивая, как если бы перед ними решался не вопрос жизни ребёнка.

Я шагнула вперёд, чувствуя, каккровь стекает, как слабость подтачивает колени. Каждый шаг был усилием, каждаясекунда — преодолением.

— Я тебя уничтожу… — прошипела я. Голос уже не был криком, он стал тихим, ровным, смертельноспокойным обещанием.

Магия внутри меня рвалась, как зверьв клетке, руны на стенах глушили её. Я видела, как мама в углу пытаетсяподняться, как её губы едва заметно шевелятся, будто она шепчет последние словапроклятия, вкладывая в них остатки себя. Я видела, как Хранители склоняютсяближе, проверяя,достаточно ли жертвы, достаточно ли крови пролито, чтобы сделка продолжилась.

И я знала одно: если я сейчас упаду,всё закончится. Для нее. Для меня. Для нас.

Я сделала ещё шаг. Кровь капала накамень, впитывалась в линии круга, смешивалась с его кровью, и узор под ногамивспыхивал неровным светом. Где-то в глубине дворца, за стенами, я почувствоваларезкий, мощный всплеск узнаваемой и страшной магии.

Ноа.

Имя не сорвалось с губ, ноотозвалось в груди последним ударом. Мир качнулся, пол под ногами поплыл, и я всё-таки рухнула наколени. Холод расползался по телу быстрее, чем кровь успевала вытекать. Ткань платья тяжелела, липла к коже, а дыхание становилось коротким и рваным, как если бы мне не хваталосамого воздуха. Я видела, как Гидеон передаёт Даниэллудальше. Черные, жилистые руки потянулись к ней.

Я хотела вскочить, разорвать их, нотело отказалось слушаться. Агония сковала конечности, каждое движениеотзывалось ослепляющей болью.

— Он убьёт тебя… — прошептала я, незная, слышит ли он. — Он всё равно убьёт тебя.

Сознание мутнело, звуки отдалялись.Я качнула головой, пытаясь удержать ясность.

— Это не война… — слова давались струдом, но я продолжала. — Это не Кайрэн. Не мятеж.

Я перевела взгляд на мать, и сердцена мгновение остановилось. Она больше не пыталась подняться. Её глаза былиоткрыты, но в них не было фокуса — только пустота. Грудь не вздымалась, губы побледнели окончательно. Она отдалавсё. До конца. И теперь её не было. Во мне что-то оборвалось окончательно.

— Это отголосок твоего прошлого… —выдохнула я, снова посмотревна Гидеона,который всё ещё цеплялся за остатки своей власти. — Твой грех. Твоя сделка.Твой сын. А это его дочь.

Слова повисли в воздухе тяжёлымприговором.

— И он убьёт тебя.

Глава 44

Подземные ходы под дворцом былистарше самой династии. Камень там помнил другие голоса ишаги. Я спускался без спешки, чувствуя,как над головой дрожит пространство: хаос, который я поднял, продолжалразрывать столицу, но здесь, под слоями камня и рун, энергия сгущалась иначе.Не беспорядочно, а сосредоточенно. Сущность была здесь.

Первый энергетический заслон япочувствовал за три поворота до главной галереи. Но он был не способен меняостановить.

Из темноты вышли двое. Высокие,человекоподобные, с вытянутыми конечностями, броня на их телах была неметаллической, а спрессованной из уплотнённой энергии. В глазницах тусклое,серое свечение. Они не говорили. Им не нужно было.

Первый бросился вперёд, клинок из чёрной материисформировался у него в руке за долю секунды. Я позволил удару почти коснуться себя и перехватил лезвие. Печати на кожевспыхнули, и один из подчинённых демонов вышел вперёд, не обретая формыполностью, а проявляясь поверх моей руки, как дополнительная кость. Клинок встретился с уплотнённойтьмой, раздался сухой треск.

Я шагнул ближе, вонзил руку ему в грудную пластину и раздавил душу. Его тело дёрнулось,броня рассыпалась пеплом, э