Читать онлайн Следуя за любовью бесплатно

Все книги автора: Ханна Коуэн

Цвет текста

Цвет фона

Шрифт

Серия «LAV. Романтика»

Hannah Cowan

STRUNG ALONG

Печатается с разрешения автора и Two Daisy Media, LLC

Перевод с английского О. Бойцовой

Плейлист

Daylight – Taylor Swift 4:53

On My Way To You – Cody Johnson 3:33

Take It From Me – Jordan Davis 2:54

The Tree – Marren Morris 3:26

Shoutout To my Ex – Little Mix 4:06

Strip It Down – Luke Bryan 4:02

Does Heaven Even Know You're Missing – Nickelback 3:44

Sleep Without You – Brett Young 3:08

Better Than Revenge (Taylor's Version) – Taylor Swift 3:40

Cool Anymore – Jordan Davis, Julia Michaels 3:20

Potential Breakup Song – Aly & AJ 3:38

Cowboy Hat – Jon Pardi 3:18

Made That Way – Jordan Davis 2:54

Why Should We – CHASE WRIGHT 2:51

Trouble – Josh Ross 3:35

От автора

Прежде чем с головой уйти в эту книгу, имейте в виду, что в ней будет упоминаться смерть родителей. Она случается не на страницах романа, но описывается в мельчайших подробностях.

Спасибо!

С любовью, ваша Ханна

1. Аннализа

Мало что на свете я ненавижу так же, как стринги.

Тонкая полоска так и норовит врезаться в тело с каждым движением бедер, и постоянно чувствуешь дискомфорт между ягодицами. Если мне под напором общественного мнения случается купить подобное изделие, я обычно запихиваю его поглубже в ящик комода. Трусы выделяются под одеждой? Ну и пусть. Лучше так, чем пропущенная между ягодиц нитка.

Если бы я не подозревала, что Стюарт планирует устроить мне сюрприз на день рождения, то вместо красных стрингов с еще не оторванной этикеткой надела бы любимые труселя из стопроцентного хлопка. Из всех моих платьев Стюарт больше всего любит шелковое обтягивающее, которое я купила в одном чудесном магазинчике и под которое невозможно надеть белье. Во всяком случае, видимое глазом. Ну ничего, потерплю. Я уверена, это того стоит.

Я разглаживаю ткань на широких бедрах и бросаю взгляд на телефон на кровати. Третий раз за последние несколько минут – экран темный, новых сообщений нет. Я в очередной раз отмахиваюсь от этого факта. Стюарту не нужно вслух говорить, что он что-то затевает, – я и так это знаю.

Мы встречаемся три года, а помолвлены и живем вместе чуть больше двух лет. Он всегда устраивал на мой день рождения что-нибудь грандиозное. Щедрая душа – одно из качеств, которые я люблю в нем больше всего. Этот невероятно успешный человек, классический красавец, с которым я познакомилась на организованном моей сестрой благотворительном мероприятии в пользу приюта для животных, превратил противницу браков в девушку, которая без колебаний ответила «да», когда он упал на одно колено в нашем любимом месте – гавани Оук-Бэй в Ванкувере – и попросил меня стать его женой.

С тех пор мы каждый год праздновали мой день рождения с кучей друзей на яхте, принадлежащей компании Стюарта, хотя в октябре в Ванкувере прохладно. В прошлом году он нанял струнный квартет, который играл мои любимые мелодии. Я старалась не питать слишком больших надежд в этом году, но это нелегко: я ведь обычный человек.

Последний раз пропустив пальцы сквозь пряди гладких прямых волос, я киваю и поворачиваюсь, чтобы взять телефон. Проведя по экрану, понимаю, что новых сообщений по-прежнему нет. Но, взглянув на его местоположение, доступ к которому Стюарт когда-то мне предоставил, вижу, что он в гавани: наверняка так занят последними приготовлениями, что позабыл сообщить мне, когда приезжать. Я прикинула, что самое верное – явиться в шесть, ведь в прошлом году вечеринка началась в это время. Сестра не отвечает на мое сообщение с вопросом, когда ей сказали приходить, а значит, уже в дороге.

От нашей высотки до гавани полчаса езды, но ехать приятно. Гораздо утомительнее долгий путь пешком от парковки до пристани, особенно в босоножках на танкетке. Когда я выхожу из машины в лучи заходящего солнца, покрытые насыщенным красным лаком ногти на ногах подмигивают ярким бликом.

На стоянке ни одной знакомой машины, и в душу закрадывается недоумение. Новый джип матери – подарок от нового мужа – с его свежим оранжевым покрытием трудно не заметить, но его нигде нет. Может, я просто рано.

«О господи, не стоило! – ахаю я, репетируя, что сказать, когда войду. – Ничего милее я в жизни не видела! Ледяная скульптура моих идеальных форм? В этом году ты превзошел самого себя!»

И я громко, неприлично фыркаю. На ледяную скульптуру я не рассчитываю, но определенно не возражаю против такого подарка.

Пластырь, который я налепила на пятки, готовясь идти к пристани пешком, чудесным образом помогает, и, когда вдалеке показывается гавань, нет еще и намека на мозоли. Прохладный океанский ветерок пробегает по моим волосам и по разгоряченной коже, напоминая, почему мне тут так нравится. Над пристанью парят чайки, указывая путь к поджидающей меня яхте.

Когда я подхожу к корме и поднимаюсь на палубу, вокруг тишина, только вода легонько плещет о борт, покачивая судно. Я взбираюсь по ступеням, ведущим к раздвижным стеклянным дверям, от ничем не нарушаемой тишины у меня начинает сосать под ложечкой, в душу закрадываются сомнения.

Незапертая дверь легко отодвигается.

– Стюарт? – тихо зову я, заходя внутрь.

Сердце пронзает тревога. Никаких признаков вечеринки. Ничего и никого, кроме открытой задней двери.

Каждый шаг звонко раздается по деревянному полу, пока я иду через совмещенную кухню-гостиную. Я не отрываю глаз от распахнутой двери на первую палубу.

– Стюарт?

Никто не отвечает. Слишком тихо… пока это безмолвное спокойствие не пронзает резкий вскрик. Я перехожу с шага на бег и устремляюсь к двери, схватив по пути огнетушитель, стоявший в углу гостиной. Я даже не знаю, как им пользоваться, – и это явно небезопасно – но я и не собираюсь тушить пожар. Двину им кому-нибудь по физиономии, если понадобится.

От звука шлепающих друг о друга тел все внутри у меня холодеет. В ушах стоит оглушительный свист. Каждый шаг по пути от дверей дается с трудом.

– Стюарт! – окликаю я слабым голосом, который звучит удивительно жалко.

Я изо всех сил стараюсь не рухнуть на палубу, потому что колени вовсю трясутся. Открывшаяся моим глазам картина – жестокая шутка, только и всего. Мне снится кошмар, пока сама я мирно и безмятежно свернулась в нашей кровати. В нашей кровати!

Мой прерывистый вздох разрывает тишину, как выстрел. Первой меня замечает женщина, она широко распахивает светло-зеленые глаза и бледнеет. Яркий румянец, только что заливавший ее щеки, исчез. Но капельки пота на лбу еще видны.

Она не отводит взгляда, как и я. Даже когда спускает ноги, которые только что крепко обнимали торс Стюарта, и, уж конечно, когда подносит трясущуюся руку к распухшим губам, но потом у нее хотя бы хватает совести прикрыть рукой голую грудь.

– Ты сказал, она уехала! – пронзительно вскрикивает девушка, обращаясь к моему жениху.

Когда он наконец резко оборачивается, у меня чуть желудок в пятки не уходит.

Плечи у Стюарта голые, как и все остальное. На них зигзагом – свежие царапины. Видит бог, секс со Стюартом никогда не приносил мне такого удовольствия, чтобы настолько его исполосовать. Его каштановые волосы, всегда идеально зачесанные, взлохмачены и торчат во все стороны. Ее рук дело, без сомнения. Не моих.

Не мои руки. Не мои отметины. Не мои ноги его только что обвивали. Ничего моего.

Камень у меня на пальце вдруг стал весить тонну. Серебряное кольцо жжет кожу, словно кислота.

– Анна…

– Сегодня мой день рождения, – выпаливаю я, будто это все еще что-то значит.

Стюарт трет глаза и часто моргает, словно не может поверить, что все это происходит наяву. Что я действительно здесь. Что я испортила его планы.

– У меня день рождения, а ты вот чем занимаешься! – Я заставляю свой голос звучать твердо, сурово. Холодный груз в руках напоминает, что у меня нет свободной ладони, чтобы залепить ему пощечину. – Три года на тебя потрачено!

– Анна, детка! Не знаю, как это получилось… я просто… блин! Потерял счет времени и просто заб…

Я напряженно, мучительно выдыхаю. С каждым вдохом я будто глотаю огонь.

– Потерял счет времени? – тряхнув головой, напираю я. – И давно?

Решительные скулы, которые я любила поглаживать, пока мы смотрели фильм или пили вино на террасе, вдруг кажутся слишком резкими. Пухлые губы, которые я целовала при каждом удобном случае, вызывают отвращение. Все его черты выворачиваются шиворот-навыворот, и чем дольше я смотрю, тем больше их ненавижу.

– Это была случайность.

Услышав это, женщина, из которой он даже не вышел, смотрит на него с изумлением. А она красотка, понимаю я. Даже с перекошенным от отвращения ртом – она красотка. Длинные руки и ноги, идеальные мышцы и безупречная кожа. Желудок проваливается еще глубже.

– Это была случайность только сейчас? А как насчет первых пятидесяти раз? – спрашивает она.

Ощущение, что меня предали, сменяется гневом. И я закипаю.

– И давно это продолжается? – спрашиваю я, стиснув зубы.

– Несколько месяцев! – визжит моя соперница. Она наконец отталкивает Стюарта, и, когда они отрываются друг от друга, я поднимаю глаза к небу. – Он приводил меня сюда несколько месяцев!

– Она врет! – лепечет Стюарт.

Я старательно обвожу его взглядом, пока он прячет член в штаны и судорожно дергает молнию. Пуговицу не застегивает. На нем те самые, идеально отглаженные классические брюки, которые он так любит, сейчас все мятые и грязные.

Потные ладони скользят по огнетушителю, но я не даю ему выпасть из рук. Когда я перехватываю баллон поудобнее, Стюарт опускает на него глаза.

– Зачем ты его держишь? Поставь, – велит он. – Не делай глупостей! Не сходи с ума!

Я слежу за его взглядом, который останавливается на рычаге под моими пальцами и еще не выдернутой чеке. Женщина возится на своем месте, наверное пытаясь одеться.

– Не сходить с ума? – У меня вырывается смешок, и его можно назвать каким угодно, только не благоразумным.

– Вот именно! Ты меня пугаешь. Расслабься, пока не натворила глупостей!

– Глупостей, – вторю ему я, поглаживая огнетушитель. – Типа перепиха с другой, а не со своей невестой? Не с той, на ком ты через год собираешься жениться? Той, которая уже купила платье и всем рассказала, что выходит замуж за хорошего человека? И не надо называть меня сумасшедшей. Не надо говорить, чтобы я расслабилась.

Безымянная женщина сползает с обеденного стола и встает рядом со Стюартом. Она не пытается уйти, несмотря на то, как он о ней говорил. Сердце у меня разрывается на куски, когда до меня наконец доходит: она ведь призналась, что встречается со Стюартом уже давно. И часто.

Я начинаю терять контроль над эмоциями. Мне никогда не удавалось оставаться спокойной, когда я расстроена, но это… не какая-то мелкая ссора или недопонимание. Это гораздо хуже.

Теперь ничего не вернуть.

Эта мысль и заставляет меня выдернуть чеку огнетушителя и надавить на рычаг, заливая парочку передо мной белой пеной.

2. Аннализа

На следующее утро я все еще чувствую пену из огнетушителя на пальцах, как бы я их ни отмывала. Моя сестра бешено вышагивает по ковру, чуть ли не горящему у нее под ногами, и гневно сверкает глазами, обычно такими ласковыми. Они у нее ярко-голубые, в отличие от моих карих.

Она извиняется, кажется, уже в миллионный раз, а я в миллион первый раз велю ей прекратить.

Когда вчера вечером я объявилась на пороге их съемного дома после того, как чуть не зашвырнула кольцо в гавань и целый час проплакала в машине, сестра приютила меня без лишних расспросов. Один взгляд на меня – и она все поняла. Извинения начались, как только я рассказала о случившемся. Во всех мучительных подробностях. Чего мне только стоило удержать ее от осуществления нашей мести до утра!

Едва мы переступили порог квартиры, где мы со Стюартом живем – видимо, уже жили, – как сестра сердито удаляется в спальню собирать мои сумки. Через час вся моя одежда и важные вещи сложены и готовы к переезду. Жаль, что со мной дело обстоит иначе.

В этой квартире ничто не несет отпечатка моей личности, но все же тут был мой дом. Место, куда я думала вернуться после свадебной церемонии. Где мы могли начать совместную жизнь как молодожены и прожить еще множество памятных моментов вместе. Хороших и плохих, только не таких, как этот.

– Нужно было раньше проверить телефон, – сердито выдыхает сестра, прожигая взглядом пиджак в гардеробе на половине Стюарта. Моя половина пуста. Совершенно пуста на фоне дорогих пиджаков и рубашек поло.

– Хватит, Брэкстон! Я бы предпочла, чтобы ты ухаживала за моим приболевшим племянником, чем разбиралась с моими проблемами, – укоряю ее я. – Не говоря уже о том, что ты весь день провела со свекрами.

Сестра сжимает руки в кулаки.

– Все равно! Так бы и вздернула этого хмыря на флагшток за его крошечные яйца!

Ее муж, Мэддокс, морщится, стоя в дверном проеме и глядя на нас. Его поза выражает полное сочувствие, и я старательно не обращаю на это внимания. Пусть сердце у меня и адски болит, но это не конец света. Стюарт не заслуживает такой власти надо мной.

Вдруг если я буду повторять это снова и снова, то смогу унять боль, как смогла бутылка вина прошлой ночью.

– Ой, Анна, только не надо на нас так смотреть! Ты никогда не возражала против того, чтобы отсыпать хорошую порцию мести. – Брэкстон сверлит меня глазами. – Знаю, в твоей прелестной головке есть кое-какие задумки.

– Конечно, есть. Как раз пытаюсь решить, с чего начать.

Мэддокс морщится.

– Это явно не к добру.

– Знаешь, что еще было не к добру? – Я умолкаю, ожидая, что они угадают ответ на мой риторический вопрос. От гнева щеки у меня заливает румянцем. – Что он не разрешал мне заглядывать в его телефон! Работа, работа, работа, всегда говорил он, но следовало бы додуматься! Кому нужно брать телефон в душ на случай звонка с работы?! Гос– поди, какая же я наивная! Наивная идиотка, блаженствовавшая в мире грез, пока ее жених трахался с роскошной красоткой, а не со мной.

Пока я разглагольствую, глаза начинает отчаянно щипать. Брэкстон спешит усесться на корточки и положить руки мне на колени. По щекам катятся слезы, и это меня бесит. Бесит, что раны еще так свежи, что моя самооценка трещит по швам от любого напоминания о них. Я в этой спальне, где когда-то была счастлива и чувствовала себя в безопасности…

Я хочу снести стены и разрушить все, что было ему дорого. Но еще больше хочу свернуться калачиком в постели, вдыхать запах его одеколона и плакать, не собираясь останавливаться в обозримом будущем. Со Стюартом я провела три года своей жизни. Это время не вернуть.

– И что мне теперь делать? – чуть не скулю я, обращаясь к сестре.

– Думаю, нужно убираться отсюда прочь, а потом признать гнев, притаившийся в душе. Когда дашь ему волю, принимайся за собственное исцеление. Ты возместишь нанесенный Стюартом ущерб, если будешь жить дальше. Ты слишком сильная и не дашь ему помешать тебе осуществить все задуманное. Он никогда тебя не стоил.

Сестре на глаза падают густые черные кудряшки, и я изо всех сил стараюсь удержаться от улыбки, когда она поднимает руку, чтобы их убрать. Мне всегда хотелось волосы как у нее, а ей – как у меня. В детстве мы понапрасну тратили падающие звезды, загадывая желание как-нибудь поменяться. Сестра – моя лучшая подруга. Никто не мог с ней тягаться, даже когда мы ссорились, будучи подростками.

– Если он никогда меня не стоил, почему же ты его одоб– ряла? – спрашиваю я.

– А я нет, – вставляет Мэддокс.

В ответ на его дерзкую ухмылку сестра показывает ему средний палец.

– Ты никудышный подхалим, Мэддокс. Пойди сделай что-то полезное и покарауль, чтобы неожиданно не нагрянул Юи-Стюи[1].

Я встряхиваю головой, вспыхнувшая в душе искорка веселья затухла.

– Он вернется только через несколько часов.

Прошлой ночью Стюарт пришел домой, слезно умоляя поговорить. «Просто выслушай, что я скажу», – просил он. Но я минут десять орала, чтобы он убирался, орала так громко, что могла разбудить соседей, и он ушел, поджав хвост и обещая вернуться сегодня с работы и снова попробовать поговорить со мной. Когда я успокоюсь и смогу его выслушать.

– Знаешь что, Анна? Поднимайся, – командует Брэкстон, хлопнув меня по коленям. Встав на ноги, она направляется к гардеробу и принимается сбрасывать вешалки со штанги. – Поднимайся и вытирай слезы. Я не разрешаю тебе киснуть. Только не когда ты еще так злишься. И совершенно справедливо!

– И что я, по-твоему, должна сделать? Закатить истерику?

Мэддокс не двигается с места, наблюдая, как жена швыряет вешалки с дорогими шмотками на кровать у меня за спиной.

– Ты уверена, что мне нужно сторожить дверь? Кажется, вот-вот начнется самое интересное.

– Меньше всего нужно, чтобы этот кусок дерьма нам помешал. Можешь, пожалуйста, посторожить вход? Если он появится, разрешаю избавиться от него, как тебе заблагорассудится.

Мэддокс выскакивает из комнаты как по волшебству. Брэкстон снова смотрит на меня, а потом переводит взгляд на кучу одежды. Я сглатываю комок в горле – то ли от переполняющих меня эмоций, то ли от слез – и гляжу на темно-синюю рубашку на самом верху тряпочной горы. Кажется, он ее ни разу не надевал, но я точно помню, что я подарила ее ему на день рождения в прошлом году. Снова боль в груди, на этот раз вот-вот перехватит дыхание.

Не дожидаясь, пока я заговорю, Брэкстон исчезает из комнаты. У меня нет сил бежать за ней. Я нерешительно берусь за нижнюю пуговицу синей рубашки и выдыхаю. Чем дольше я держусь за гладкий и холодный кружок, тем крепче сжимаю пальцы. Наконец я отрываю ее и чувствую волну облегчения. Тяжесть в груди немного отступает. Когда отрывается вторая, я снова испытываю прилив облегчения и перехожу от пуговицы к пуговице, пока не остается ни одной.

– Лови, – говорит Брэкстон.

Я едва успеваю поймать бутылку кетчупа, а она уже бросает мне майонез. Потом горчицу и соус барбекю. Однако тяжелую канистру отбеливателя, которую она держит в левой руке, она швырнуть не решается.

– Это для чего?

– Что? Это? – Она медленно покачивает канистру.

– Не понимаю, что значит этот взгляд…

– Анна, она очень опасна! Смотри, чтобы там не было твоих вещей! – кричит Мэддокс из гостиной.

– Не слушай его. Он просто завидует, что не принимает участие в этом погроме. Бери канистру, – командует Брэкстон, протягивая мне отбеливатель.

У меня покалывает пальцы от нетерпения, и больше нет мочи сопротивляться злости, которая кипит в крови.

– Ладно.

От неожиданной тяжести канистры я едва не теряю равновесие. Напрягаюсь и откручиваю крышку. В нос тут же ударяет запах, я морщусь, а потом разворачиваюсь к кровати.

– Дай выход своему гневу. Стюарт этого заслуживает, – воркует Брэкстон.

– Гневу? – Я смеюсь, но у меня перехватывает горло.

– Вот именно. Гнев отвергнутой невесты. Месть стервы.

Я никогда не считала себя стервой, но, может, в том-то и беда. Похоже, сегодня будет мое посвящение, и я не упущу шанс вступить в это сообщество.

Один взмах руки – и прозрачная жидкость расплескивается по постели и заливает гору дорогих тряпок. По всей комнате распространяется едкий запах, обжигая мне ноздри, но я не останавливаюсь и опорожняю канистру. До последних капель, которые падают на испорченную рубашку, а потом… все.

Бросив емкость на пол, я ныряю в ванную комнату и роюсь в шкафчике под раковиной, пока не нахожу бутылочку синего средства для чистки унитазов. Отвинтив крышку, я подхожу к гардеробу и разбрызгиваю густой гель на одежду, которая осталась висеть на вешалках. На пиджаки и брюки со стрелками, на длинное шерстяное пальто, которое, по словам Стюарта, слишком роскошно для ванкуверских улиц.

Опустошив и эту бутылку, я перехожу к ящикам комода. Один за другим я опрокидываю туда попеременно все соусы, которые Брэкстон принесла из холодильника, заливаю вещи кетчупом, майонезом и уксусом. От запаха меня едва не выворачивает наизнанку, но я не могу остановиться. Слезы жгут глаза, грудь сдавливает от боли. От боли, которая утихает, только когда я уничтожаю что-то определенно ему дорогое. Это низко до крайности, но я не позволяю себе слишком долго задерживаться на угрызениях совести.

Когда Брэкстон молча вручает мне пакет муки, я тут же разворачиваюсь и высыпаю ее на постель. В воздух поднимаются белые клубы, а я колочу по наваленным тряпкам. Я снова и снова опускаю ладони на эту кучу, отбеливатель смешивается с мукой и прилипает к пальцам. У меня вырывается крик и пронзает тишину, и я со всей силы сбрасываю одежду с кровати. Она разлетается по всей комнате и влажно шлепается на пол.

Руки у меня трясутся. Я вытираю их о бедра и только потом понимаю, что вся измазалась белой жижей. Слезы обжигают щеки. И никак не останавливаются, как бы яростно я ни моргала. Я дышу часто и прерывисто. С каждым вдохом в груди все больнее. Я вцепляюсь в рубашку на груди липкими пальцами и изо всех сил тяну.

Меня обнимают, и я утыкаюсь в плечо сестры. Ее объятия такие теплые, знакомые, утешительные, но рыдания никак не прекращаются. Только наплакавшись так, что засаднило в горле, а веки опухли и с трудом открываются, я отрываюсь от сестры и вытираю лицо.

Мэддокс уже в спальне, и вид у него страдальческий. Я смотрю на сестру, в ее сияющие голубые глаза. Она улыбается так же неуверенно, как и я.

– Прости, – лепечу я.

– Не надо извиняться. Тебе это было нужно, – отвечает она и сжимает мне плечи. – Готова идти?

Я окидываю комнату взглядом и едва сдерживаю изумленный возглас. Это катастрофа. И я даже немного горжусь. Стюарт спятит, когда увидит, что я наделала, но разве это не карма? Во всяком случае, теперь у него будет представление, каково у меня на душе.

У нас больше нет будущего. Если бы оно было ему нужно, события прошедших суток были бы лишь ночным кошмаром. Это не мой дом. Он им никогда и не был.

Я смотрю на кольцо на пальце и сдерживаю очередной приступ рыданий, на этот раз от злости и досады. Тонкий серебряный обруч легко соскальзывает.

Когда я бросаю кольцо на постель, оно так громко шлепается на грязное одеяло, что эхо еще долго отдается у меня в голове даже после того, как мы выкатываем мои чемоданы из квартиры и я захлопываю дверь в последний раз.

3. Аннализа

Я и представить себе не могла, что поселюсь в маленьком городке. Я выросла в Ванкувере, в провинции Британская Колумбия, и привыкла к жизни в большом городе. К пробкам на дорогах в часы пик и многолюдным улицам с уличными артистами на каждом углу.

Черри-Пик – прямая противоположность Ванкуверу. Этот городок не только в совершенно другой провинции, он еще и настолько мал, что в нем всего один продуктовый магазин (семейный бизнес), одна библиотека, которая находится в том же здании, что и ратуша, и одна школа, где учатся ребята всех возрастов: от дошколят до выпускного класса.

Моя жизнь в Черри-Пике, в провинции Альберта, совсем не похожа на ту, что я вела дома, а это-то мне сейчас и нужно.

Ноябрьский ветерок треплет мне волосы, пока я иду по центральной улице, Мейн-стрит, вдыхая ароматы, доносящиеся из единственной кофейни и с фермерского рынка на углу. Ароматы цветов, кофе и свежего воздуха. Впервые увидев, сколько деревьев смутно вырисовывается за чертой города, я растерялась, но сейчас уже немного пообвыклась. Если знаешь, куда смотреть, поверх тех деревьев, что пониже, со светлыми верхушками, можно разглядеть Скалистые горы. К красоте этих покрытых снегом вершин я еще не привыкла. Каждое утро их вид – как удар под дых. Мощный удар.

Вот уже две недели я живу в этом городке, который проскочишь – и глазом моргнуть не успеешь, но впервые набралась смелости прогуляться по главной улице. До сегодняшнего дня я находила не один предлог, чтобы никуда не выходить из недавно арендованного дома, выскальзывая в реальность только на работу в парикмахерском салоне, где меня приютили, как потерявшегося щенка, когда я умоляла меня взять. Нужно разбирать чемоданы, делать уборку, следить в интернете за бывшим – чего я только ни придумывала, только бы лишний раз не общаться с местными жителями. Но нельзя же вечно оставаться отшельницей.

Нельзя прятаться от действительности, хотя от одной мысли о начале новой жизни у меня болит сердце и голова раскалывается.

Как и всякий раз, когда я иду по городку, головы оборачиваются и за мной следят пытливые взгляды. Когда я работаю, не обращать внимания на любопытных проще. Можно сосредоточиться на деле, а не на вопросах, которые им до смерти хочется мне задать. Откуда я приехала? Зачем? Надолго ли останусь?

Такие вопросы мне задавало не так уж много клиентов, а их несложно отвлечь, когда у меня в руках ножницы и прядь их волос между лезвиями. А сейчас? Боюсь, будет уже не так просто.

Я высоко держу голову и растягиваю губы в ласковой, естественной улыбке. Для сегодняшней отчаянной вылазки у меня есть причина, помимо объявления о своей персоне всем и каждому в этом городке. Я направляюсь в свадебный салон, несомненно, видавший лучшие дни. В последнее время я несколько раз проезжала мимо него, и, хотя кажется, будто он не больше обувной коробки, придется довольствоваться тем, что есть.

Сегодня у меня впервые хватает духу хотя бы задуматься о том, чтобы переступить порог этого салона. На шее выступают капли пота от одной мысли, что я снова окажусь в окружении белого тюля и букетиков искусственных цветов.

До переезда, когда Брэкстон сдавала мое свадебное платье в комиссионный в Ванкувере, я изо всех сил старалась забыть виновника покупки этого платья и своего разбитого сердца. Я не хочу впутываться ни во что, связанное со свадьбами, но ради сестры я готова на что угодно, даже мучить себя напоминанием обо всем, что потеряла. Так я рассуждала перед тем, как согласиться, когда она чуть ли не умоляла меня все же пойти с ней на свадьбу товарища Мэддокса по команде через два месяца. Я не могла вернуть слово, которое дала несколько месяцев назад. Ведь сестра столько для меня сделала после расставания со Стюартом. Даже тем, что я могу вспоминать его имя без рыданий, я отчасти обязана ее помощи на первом этапе моих переживаний.

Улица передо мной наполняется голосами, нежными и резкими. Слыша хруст ботинок по засыпанному снегом тротуару и звон колокольчиков над дверями магазинов, я замедляю шаг. Наверное, на фермерском рынке сейчас собрались все жители городка. Скорее всего, он организован последний раз в этом сезоне, ведь снегопады с каждым днем становятся все сильнее и сильнее. Следовало догадаться, что сегодня – страшно неудачный день для выхода…

– Новое лицо!

От громкого окрика я цепенею на подкосившихся ногах.

– Не будь такой навязчивой, Брайс.

– Я не навязчивая! Я доброжелательная.

– Если ты такая доброжелательная, почему у нее такой вид, будто она готова дать деру, не разбирая дороги?

Я щурюсь, оглядывая двух направляющихся ко мне местных жительниц. Та, что пониже, – Брайс, насколько я поняла, – меня до жути пугает даже с такого безопасного расстояния. У нее черные, как ночь, волосы и пронзительные голубые глаза, и она напоминает мне Брэкстон. Ее гораздо более устрашающую версию.

Она в невероятной физической форме. Под длинными рукавами играют мускулы, даже когда она не двигается, а, остановившись, наблюдает за мной. Черный жилет плотно обтягивает грудь, а пушистый помпон на вязаной шапочке подпрыгивает с каждым шагом. Она широко мне улыбается, сверкнув двумя рядами ослепительно белых зубов, и вдруг перестает быть пугающей, совсем наоборот.

Спутница Брайс кажется гораздо безобиднее, даже без улыбки – у нее ласковые карие глаза и волосы того же цвета. Ее кожа более теплого оттенка, чем у Брайс, словно она, несмотря на холод, привыкла проводить много времени на солнце, тогда как у Брайс, возможно, все наоборот. Она сложена почти как я: ноги полностью занимают все пространство плотных джинсовых штанин, бедра раздаются вширь, и пышная грудь, из-за которой нам – по себе знаю – приходится носить одежду на размер больше, несмотря на довольно стройные талии.

– Прости, иногда я бываю слишком шумной, – извиняется Брайс, поморщившись.

Я улыбаюсь в ответ и протягиваю руку. Она охотно ее пожимает.

– Не нужно просить прощения. Очень приятно, когда первый шаг делает кто-то другой. Я – Аннализа. Можно просто Анна.

– Ты новая парикмахерша, – замечает спутница Брайс, увязывая что-то в уме. В ее глазах вспыхивает узнавание, она не обращает внимания на мою протянутую руку. – Я Поппи! Владелица студии «Неотразимо дерзкие». Мы соседи.

Неожиданно она шлепает по моей руке и заключает меня в крепкие объятия. Какое-то мгновение я стою как истукан, прежде чем обнять ее в ответ, а потом отстраняюсь. Ей будто совсем нет дела до моей неловкости.

Зато Брайс ее замечает, строя мне очередную извиняющуюся гримасу.

– А еще меня отчитывала за навязчивость!

Я смеюсь.

– «Неотразимо дерзкие»… Это студия танца на пилоне, да?

– Она самая, только не заводи с Поппи разговор об этом. Кончится тем, что она заставит тебя прийти на занятие, – говорит Брайс.

Поппи закатывает глаза и толкает подругу в плечо.

– Я никого не заставляю. Скорее деликатно рекламирую, честное слово.

– Я вся внимание. Выдай свою лучшую рекламную речь, – ободряюще киваю я, а Поппи нерешительно молчит.

Я никогда не пробовала танцевать на пилоне. Если уж начистоту, я не большая поклонница физических упражнений. Мне хватает спуститься в подвал в постирочную и подняться обратно, чтобы запыхаться, но нельзя сказать, что я категорически против танцев у шеста. Я видела, как занимаются те, кто танцуют на пилоне, и они невероятно сильные.

Ветер усиливается, и Поппи убирает с лица прядки, выбившиеся из пучка, но расправляет плечи и радостно улыбается.

– «Неотразимо дерзкие» – пространство для тех, кто, возможно, стесняется идти в общественный спортзал, но хочет добавить физическую активность в свои будни как-нибудь иначе, веселее. На занятия записываются в основном женщины, но мы открыты для всех желающих. Занятия проходят каждую среду, пятницу и субботу в четыре тридцать и продолжаются час, и у нас обычно полно и тех, кто никогда не пробовал, и тех, кто занимается много лет. Вообще это просто безопасное место, где можно приятно провести время и потренироваться в спокойной обстановке.

– Не забудь главный рекламный довод, Поппи! – напоминает ей Брайс.

Я поджимаю губы, чтобы не рассмеяться, а Поппи шумно выдыхает.

– Как раз собиралась это сказать, Брайс! – Она переводит взгляд на меня. – Боковое окно смотрит на фасад пожарной части. А точнее – на двор. Туда, где летом тренируются добровольцы. Этот вид всегда отлично мотивирует.

– Мне то и дело приходится отскребать ее от этого окна, так она на них облизывается, – дразнится Брайс.

Поппи бросает на подругу сердитый взгляд.

– Сама не лучше!

– Я такого и не говорила! – мелодично отзывается Брайс.

Я перевожу глаза с одной на другую, и в душе все больше зависти. Не то чтобы у меня никогда не было такой дружбы… хотя, наверное, и правда не было. Если не считать сестру. А если так, то это просто печально.

Не то чтобы я не хотела близко дружить с другими женщинами. Хотела и делала попытки, и не с одной девушкой, но меня бывает много, и я стараюсь сдерживаться, чтобы не быть никому в тягость. Несколько лет назад я бы не стала задумываться, насколько я надоедлива, но за прошедший месяц я поняла, что все незаметные колкости, которые Стюарт отпускал о моем громком смехе и о склонности заговаривать, когда ко мне не обращались, все же проникли в мое подсознание. Отвратительно, что я позволила себе найти зерно истины в его злобных словах. Дала им отравить собственное представление о себе.

Когда я смотрю, как искренне и свободно общаются Брайс и Поппи, какие близкие отношения у этих подруг, мне откровенно завидно. Я тоже так хочу. Очень хочу.

– Думаю, я не прочь прийти на занятие, – выпаливаю я.

Подруги замолкают и переводят на меня взгляд. Первой приходит в себя от удивления Поппи и радостно хлопает в ладоши. Брайс, прищурившись, пристально меня разглядывает, будто бы доискиваясь, о чем я думаю. Через мгновение ее взгляд теплеет, и я нервно сглатываю, досадуя, что все чувства написаны у меня на лбу на всеобщее обозрение.

– Будет классно! – восклицает Поппи.

Щеки у меня начинают гореть, потому что ее восторги становятся предметом внимания некоторых прохожих. Зависть угасает, сменяясь волнением.

– Сомневаюсь, что у меня получится, но готова попробовать.

– У меня ушло три недели, чтобы освоить простой прогиб назад, так что я бы не беспокоилась о твоих способностях. Ты удивишься, сколько нужно времени, чтобы отработать какое-нибудь движение, – говорит Брайс.

Вместо благодарности я молча улыбаюсь. Она слегка кивает в ответ.

Поппи шагает ко мне, засовывая руку в карман леггинсов.

– Почему бы нам не обменяться номерами, и я пришлю тебе информацию, чтобы записаться? Сообщишь мне, когда бы ты хотела прийти, и можно начинать. Ты живешь в городе?

Я сбрасываю с плеча сумочку, достаю телефон, и мы обмениваемся номерами.

– Возле школы. Всего лишь временное съемное жилье, но я решила, что в городе лучше. Я еще плохо знакома с этой провинцией.

– Ты не из Альберты? – спрашивает Брайс.

Добавив свой номер в телефон Поппи, я возвращаю аппарат ей и беру гаджет Брайс. А Поппи передает подруге мой телефон.

– Я из Британской Колумбии. А точнее, из Ванкувера.

– И ты оттуда переехала сюда? Почему? – Поппи морщит нос, бросая взгляд на кучи снега вдоль улицы.

– Ты бы поверила, если бы я сказала, что предпочитаю прерии?

Брайс фыркает от смеха.

– Ни за что.

– Ты ведь переехала не просто так, да? – спрашивает Поппи.

Я с усталой улыбкой обмениваюсь телефонами с Брайс.

– В следующий раз расскажу.

Я благодарна им, что они довольствуются этим и не продолжают расспросы. Не хочу портить хорошее знакомство упоминанием Стюарта. Он слишком многое у меня отобрал, чтобы я отдавала ему еще и это.

– Что ж, просто напиши мне, когда надумаешь, ладно? Мы запланируем занятие и, может, сходим выпить или еще куда-нибудь? – В глазах у Поппи проблеск надежды, и я улыбаюсь еще шире.

– Было бы здорово.

Затем подруги прощаются со мной. Я провожаю их глазами, пока они не скрываются в толпе, и иду в свадебный салон. Искорка радости заставляет меня шагать чуть быстрее, чем прежде.

4. Аннализа

Язык у меня пересох и прилип к нёбу, будто мне набили полный рот всего этого тюля и кружев. В здешнем магазине для новобрачных ассортимент гораздо богаче, чем я ожидала, и после одного взгляда на длинные ряды платьев приходится прилагать все силы, чтобы не развернуться к дверям.

Камера, смотрящая на вход, сообщает о моем визите, и я слышу быстрый перестук каблуков. А через пять минут я протяжно и тягостно выдыхаю, когда меня оставляют одну, чтобы я примерила пять платьев, которые продавщица сочла подходящими для моей фигуры и стиля.

Элегантная пожилая хозяйка – приятная и любезная дама, но чем дольше я тут стою, среди напоминаний обо всем, что я потеряла за последние несколько недель, тем сложнее становится не растерять уверенность, чтобы выполнить то, зачем я сюда пришла.

Загородкой для примерочной служит тяжелая пастельно-розовая портьера, и я задеваю ее спиной, когда поворачиваюсь к развешанным на штанге платьям. По словам Брэкстон, эта невеста – настоящая перфекционистка в том, что касается дресс-кода на ее свадьбе: требуется формальный вечерний стиль, поэтому все платья передо мной, по моему мнению, самые подходящие. У самого длинного из пяти разрез, доходящий почти до середины бедра, а самое короткое едва прикроет колени при моих ста шестидесяти восьми сантиметрах роста. Я не такая уж высокая, так что даже знать не хочу, какого нужно быть роста, чтобы не сверкать из-под него трусами.

Я сбрасываю одежду и начинаю с самого безопасного варианта – блестящего черного платья с декольте сердечком и с кружевным подолом, который должен доходить до середины голени. В горле у меня встает комок, когда я натягиваю платье через голову и даю подолу свободно расправиться. Зеркало прямо передо мной, и при виде своего отражения я цепенею.

Я никогда не стеснялась своего тела. Имея сестру, которая излучает такую уверенность в себе, трудно не следовать ее примеру. У нас обеих телосложение как у матери: на костях столько мяса, что не всегда понятно, что с этим делать. В детстве я была крупнее сверстниц, но в подростковом возрасте немного постройнела. Однако стать намного меньше, чем сейчас, мне никогда не удавалось. Мне нравятся мои формы, хотя Стюарт любил намекать, что пора бы ходить в спортзал вместе с ним, сколько бы раз я ни отказывалась.

Еще одна подколка этого поганца, которой я не придавала значения. Тревожный звоночек, услышав который, нужно было бросаться наутек задолго до того, как он решил мне изменить.

Высоко подняв голову, я отгоняю эти мысли и смотрю в зеркало. Платье классное, но это не я. Оно элегантное и нежное – ни то, ни другое не про меня.

Следующая модель – еще одна вариация той, что уже на мне. Я ее пропускаю, решив лучше померить платье с разрезом. Все или ничего, Анна!

Я раздеваюсь и снова одеваюсь, и от возни в тесном помещении становится жарко, но я продолжаю. Шелк сколь– зит по разгоряченной коже, и я выдыхаю, заставляя себя не отводить взгляд от своего отражения. Вырез обшит стразами, искрящимися под тусклым светом лампы надо мной, он такой глубокий, что открывается обзор на ложбинку. Это сексуальный наряд, сообщающий всем, что я не замужем и в активном поиске. Ну, по крайней мере, у меня такой вид. Еще неизвестно, в поиске ли я.

Поворот бедер – и у меня отвисает челюсть оттого, как высоко оголяется нога в разрезе шелкового подола. У меня начинают гореть щеки при мысли, что кто-то увидит столько моей обнаженной кожи.

Я беру телефон со скамеечки, заваленной одеждой, делаю несколько фото в зеркале и отправляю сестре.

Я: Только честно. Может, не правду-матку… но просто честно.

Она отвечает без промедления. Скорее всего, ждала моего сообщения с тех пор, как я сказала, что иду в салон.

Старшая сестра: ОГОНЬ! *смайлик с сердечками вместо глаз*

Я: Не слишком?

Старшая сестра: Для тебя ничего не «слишком», Бананна.

Я: Что, если я засвечу этот разрез перед кем-нибудь?

От такого позора мне не оправиться.

Старшая сестра: Ну и пусть.

Я: Я травмирую детей.

Старшая сестра: Хорошо, что на этой свадьбе их не будет. Бери это платье. Выглядишь обалденно!

Я не знаю, что ответить, и постукиваю по обратной стороне телефона, а не по экрану. И секунды не проходит, как высвечивается новое сообщение.

Старшая сестра: Не надо молчать! ПОКУПАЙ ЧЕРТОВО ПЛАТЬЕ! ОНО БУДТО НА ТЕБЯ ПОШИТО!

Я: Сначала нужно отправить фото организатору.

Старшая сестра: Чуть не забыла. Ладно. Только купи его, что бы она ни сказала.

Пока я копирую номер телефона из нашей беседы в поле для нового сообщения, нервы у меня натянуты до предела.

Я: Привет! Годится ли такое платье на свадьбу Моралесов?

Я прикрепляю самую скромную из сделанных фотографий, где ногу видно совсем чуть-чуть, и отправляю сообщение.

Господи, такая неуклюжая фраза. Замечу в свое оправдание: кто заставляет гостей отправлять наряды на согласование? Я понимаю желание устроить идеальную свадьбу, но господи боже! Как по мне, это уже перебор.

Сама я не планировала устраивать свою свадьбу в каком-то определенном стиле… но, кажется, это уже неважно, да? Я до конца жизни наелась этими свадьбами. С меня хватит!

Стоит мне снова начать рассматривать свое отражение в зеркале, как телефон жужжит. От одного взгляда на экран у меня вспыхивают щеки, и в примерочной вдруг становится душно.

17805559540: Да.

17805559540: Что нужно сделать, чтобы получить на согласование еще одну фотку?

Броуди

Спина болит. Да вообще все болит, чего там!

В баре пахнет маслом для фритюра и потом. Ботинки под столом прилипают к чему-то, наверное, что-то пролили и не вытерли. Как-то шумновато тут для субботнего вечера.

Я прячу лицо под полями шляпы и постукиваю пальцами по стакану с виски. Пока мы здесь сидели, он запотел и стал теплым и скользким.

– Ты сегодня мрачен, как сволочь, – замечает Калеб, не забывая отхлебывать холодное пиво.

На нем футболка пожарной команды Черри-Пика и легкомысленная ухмылка, несмотря на долгую смену в отряде добровольцев пожарной части. Он крутит головой и опорожняет бокал.

Бар «Пиксайд» – наше излюбленное местечко, чтобы напиться и забыться после тяжелого рабочего дня, но с тех пор, как лет десять назад у Калеба с женой родилась дочка, такие посиделки стали наперечет. Поэтому я и поймал его на слове, когда он позвал меня сюда после обеда.

К нам присоединяются еще несколько добровольцев из его отряда, не обращая внимания на испепеляющий взгляд, который я бросаю на Калеба при их появлении. «Больше никого не будет», – обещал он. Вот трепло!

– Сам меня позвал, – самодовольно отзываюсь я.

– Ты ведь не умрешь, если разок улыбнешься. Ты пугаешь официантку.

Я ничего не отвечаю, подношу стакан к губам и допиваю виски. Оно обжигает все внутри, согревая желудок.

Один из новеньких добровольцев решает вступить в наш разговор.

– Говорил тебе, не зови его, Калеб.

– Калеб никуда не ходит без своей дражайшей половины, – вставляет другой.

– Слишком непристойно шутишь для девственника, – огрызается в ответ Калеб.

Следовало бы уже запомнить, как зовут этих ребят, но мне плевать, и я не пытаюсь. Откинувшись назад, я выглядываю из-за спины парня рядом со мной и машу официантке. Она не выглядит напуганной. Может, робкой, но это обычное дело. Я не то чтобы очень дружелюбен, особенно с незнакомыми.

– Повторить? – спрашивает она слишком тихо для такого шумного места, как это.

Калеб отвечает за меня.

– Можешь просто принести ему всю бутылку, Джуэл. Он сегодня не прочь напиться.

Я пытаюсь перестать хмуриться, но, когда Калеб разражается хохотом, понимаю, что ничего не вышло, а я выгляжу как дурак.

– Стакан воды, пожалуйста.

Официантка торопится прочь, слегка качнув подбородком. Я не обращаю внимания на чувство вины, кольнувшее после ее поспешного исчезновения, и принимаюсь разглядывать глубокие борозды на столе.

«Пиксайд» работал еще до моего рождения и нисколько не изменился за прошедшие с тех пор двадцать восемь лет. Эти две одинаковые зазубрины сделаны на столе подростками Броуди и Калебом – наш след в этом заведении, оставленный с помощью моего перочинного ножичка, когда мы побывали тут впервые.

– Воды? – Пришел черед Калеба хмуриться.

Я киваю.

– Завтра вставать с первым лучом солнца.

Дед вот уже несколько недель планировал нашу поездку на аукцион в нескольких часах езды на север. Если я ее отменю из-за того, что накануне перепил виски, он отвесит мне такой подзатыльник газетой, что искры из глаз посыпятся.

– Аукцион, – догадывается Калеб прежде, чем я успеваю ответить. – Зачем ему, чтобы ты опять с ним ехал?

– Хочет, чтобы я взглянул на то, что он пожелает купить, пока он окончательно не решится.

– Еще не забыл, как возиться под капотом трактора, поп-звезда? – спрашивает Даррен, еще один доброволец, но из тех, с кем мне не совсем тошно разговаривать.

Его тонкая подколка меня раздражает, но не настолько, чтобы вступать с ним в спор.

– Буду стараться – не забуду, – ворчу я.

Калеб ухмыляется.

– Броуди под капотом провел больше времени, чем с женщинами.

– Это же не считая твоей мамы? – спрашиваю я, поправляя поля шляпы.

Калеб не так уж неправ. Я лежал под столькими капотами, что и не пересчитать, и не вспомнить. Пока жизнь не увела меня другой дорогой, я думал, что буду заниматься тяжелой техникой, пока мои кости не рассыпятся в прах.

Собравшиеся за столом разражаются громким хохотом, напоминающим волчий вой, и официантка, которая несет мне воду, спотыкается по пути. С мимолетной улыбкой она ставит стакан на стол, и кто-то из добровольцев толкает его ко мне, а потом начинает рассказывать, как на прошлой неделе нашел бродячего котенка под колесом пожарного автомобиля.

Я отключаюсь и выпиваю почти всю воду одним глотком. Виски выжгло давнишнюю боль в горле от пения, сохранявшуюся и после того, как я пару недель избегал напряжения связок, но она уже возвращается. Вода заливает саднящую глотку, принося мгновенное облегчение, которое, как я уже знаю, будет недолгим. К утру боль пройдет, если я не дам Калебу убедить меня надраться и всю ночь горланить под караоке.

Но шансы на это очень малы, почти ничтожны.

– Расскажешь, что привело тебя в такое ужасное настроение, пока не ушел? – очень тихо спрашивает Калеб через стол, и я понимаю, что его никто не должен слышать, кроме меня.

– Утром приезжала Рита. Хотела узнать, как успехи с голосовым покоем.

Калеб дергает бровями, но не поднимает их.

– И?

– Я по-прежнему здесь.

– Ты перетрудился во время своих идиотских гастролей. Я рад, что ты дома. По правде говоря, кажется, весь город рад. Поэтому не рассчитывай – я не расстроен, что твой голос еще не восстановился и ты не можешь снова уехать.

От неприкрытой откровенности его слов у меня сердце колотится в груди.

– Здорово снова пожить на ранчо. Да и деду с бабушкой нужна помощь.

– Предположу, что Рита нашего мнения не разделяет?

Невероятно мягко сказано.

– Она хочет, чтобы я отработал гастроли Киллиана до конца. Я согласился играть на разогреве, а потом просто уехал. Это портит репутацию всей команды. Да и фанаты рассержены.

Гневные сообщения и письма теперь проходят через сотрудников, которых наняла Рита за последние пару недель. У меня больше нет ни к чему паролей.

«Это для твоего же благополучия», – сказала она.

Я не спорил. Не спорю и сейчас.

– Доведи ты тур до конца, мог бы повредить голос так, что небольшой перерыв дело бы не поправил, – шипит Калеб.

– Знаю. Поэтому я до сих пор здесь.

Его лицо уже не такое сердитое, но глаза по-прежнему сверкают. Мы с Калебом как братья. Один готов броситься грудью на амбразуру ради другого. Его желание меня защитить не удивляет. Будь он на моем месте, я вел бы себя так же.

– В следующий раз, когда Рита заглянет в город, отправь ее в пожарное депо. Будь уверен, не успеет она выговорить «Кэрри Андервуд», как побежит обратно в Нэшвилл.

– Кого это мы отправляем обратно в Нэшвилл? – спрашивает Даррен, влезая в разговор.

– Тебя не касается, любопытный какой, – говорит Калеб, пока я допиваю воду.

На столе вибрирует мой телефон, лежащий экраном вверх, и Калеб останавливает на нем взгляд. Поднимает брови, весело кривя губы.

Он ловко накрывает телефон рукой.

– Нет ли другой причины, по которой ты остался и о которой мне не сказал?

– Чего?

– Не прикидывайся скромником.

Я сжимаю губы, когда он хватает телефон и подбирает пароль, похоже, с первой же попытки.

– Не вздумай там у меня ничего читать, Калеб!

Он не отвечает. Открывает рот от изумления. Остальные, похоже, врубаются, что происходит, и мы оказываемся в центре внимания. Один за другим они наклоняются к Калебу, пытаясь разглядеть, что он там нашел у меня в телефоне.

– У него там что, номер Шанайи Твейн? – интересуется один из добровольцев.

Я тру висок и откидываюсь на спинку дивана.

– Первый раз такое вижу! – наконец выговаривает Калеб. Когда Даррен пытается заглянуть в экран из-за его плеча, он отворачивает телефон и смотрит на меня. – Похоже, мы получили случайно отправленное сообщение, ребята.

Меня разбирает любопытство. Я наклоняюсь вперед, опираясь на стол.

– Что?

Калеб нажимает на экран, и первоначальное любопытство сменяется тревогой. Фотография девушки на моем экране – оживший кошмар по классификации Риты. Когда я протягиваю руку за телефоном, Калеб прижимает его к груди, мотая головой.

– Вот уж нет. Я пообщаюсь, – решает он.

– Нет. Удали сообщение и фото. Ни у кого не должно быть моего номера.

Тем более у девушки, которая присылает мне свое фото – по крайней мере, я думаю, что это ее фото, – в платье, высокий разрез которого обнажает длинную белую ногу, а глубокое декольте – ложбинку между грудями. Пусть и то, и другое оглушительно привлекательно, хоть я и видел их одну миллисекунду. На фото даже не видно головы, что уже немало настораживает.

Калебовы пальцы летают по экрану куда быстрее, чем если бы он делал то, что я ему велел. Я перегибаюсь через стол, только что не залезая на него, в попытке отобрать телефон. Он грубо и громко хохочет и не по-детски посылает меня куда подальше, чего я долго ему не забуду.

Когда Калеб наконец возвращает мне телефон, я безнадежно гляжу на экран и чувствую, как внутри все обрывается. Он ответил ей, да еще и дважды.

Я: Да.

Я: Что нужно сделать, чтобы получить на согласование еще одну фотку?

5. Броуди

На аукционной площадке народу битком. Резкий зимний ветер щиплет мне лицо и шею, пока мы стоим рядом с компанией морщинистых фермеров, которых дед еще не прогнал ко всем чертям. Старик знает чуть ли не каждого, кто владеет хотя бы одной соткой сельскохозяйственных угодий в нашей провинции. «Это связи», – говорит он. По-моему, он просто какой-то чертов собиратель знакомств.

Я заставил себя надеть толстые шерстяные носки, и не зря, ведь в ноябре температура быстро падает. Страшно жаль, что у моей ковбойской шляпы нет теплых наушников.

– Броуди, иди сюда! – раздраженно зовет дед.

Под ногами хрустит снег, и я подхожу к компании фермеров, стараясь не обращать внимания на осуждение, проскальзывающее в глазах стариков. Я знал, что мое решение уехать из Черри-Пика заденет некоторых его жителей за живое, и, хотя большинство все поняли… эти люди не смогли.

Я молчу и пробираюсь к деду, приметив на ходу знакомую шляпу, а под ней серебристые волосы до плеч. Он отказывается их подстригать, даже когда бабушка бегает за ним с ножницами. Я тоже не могу велеть ему их укоротить, учитывая, что со своими я этого делать не желаю.

Голубые глаза, очень похожие на мои собственные, останавливаются на моем лице, наблюдая, как я киваю фермерам.

– Здрасте!

– Броуди! – ворчливо отвечает Джордж. Он самый суровый из дедовых приятелей, скотовод в бессчетном поколении, как и Стилы. – Ты не говорил, что приведешь внука, Уэйд.

Дед выдыхает туманное облачко в морозный воздух.

– А то как же. Поможет мне сегодня выбрать удачный лот.

Джордж прищуривается.

– Не забыл, как капот открывать, пока был в отъезде?

Ну, начинается. Плечи у меня напрягаются, и я сую руки в карманы куртки.

– Кое-что так просто не забывается.

– Это ты так говоришь, – выдавливает Джордж. – А мы поглядим, что выйдет, так ведь?

От деда расходится холодное напряжение, он делает шаг к своему приятелю и шлепает его между лопаток.

– Незачем какому-то старому хрычу ставить Броуди на место. Отвяжись от него и иди внутрь!

Джордж оборачивается на двух других фермеров, которые не осмеливаются вмешиваться, какие бы претензии он ко мне ни имел, и ждут, пока он оторвет гневный взгляд от моего лица, чтобы вместе пойти ко входу на аукцион.

Дед задерживается рядом со мной и нарушает окутавшую нас тягостную тишину всего двумя словами.

– Игнорируй его!

– Так и делал с тех пор, как вернулся. С ним это не так просто.

– Они никак не стряхнут пережитки прошлого.

Дело не только в этом. Они пытаются защитить старика, и это здорово. Но для меня еще и головная боль!

– Я им не враг! Я приехал не для того, чтобы досаждать твоему гарнизону.

– Гарнизону! – повторяет он со смешком. – Неужто так плохо, если у старика есть приятели?

– Нет, конечно! Даже если от них уже сто лет как сдохли все мухи.

Снова смех, на этот раз хриплый из-за многолетнего курения.

– Советую не говорить им это в лицо, если не готов отведать ремня, парень.

Я пожимаю плечами.

– Пусть сначала догонят!

Губы у деда изгибаются, и возле глаз собираются гусиные лапки. Он трясет головой, седые волосы развеваются на ветру. Я смеюсь тихонько, опасаясь, что горло разболится еще сильнее.

– Положим, ты прав. Если будем и дальше тут торчать, они специально все стоящее расхватают, – чуть помолчав, говорит он.

Я втягиваю носом воздух и пропускаю его вперед.

* * *

Потратив возмутительную сумму денег, дед уходит организовать доставку своих приобретений, а я жду его у грузовика, дуя в ладони, чтобы немного их отогреть. Глупо было не взять перчатки, только чего бы деду просто не пустить меня в кабину, пока я его дожидаюсь.

Большинство уходящих не обращают на меня никакого внимания – то ли навидались меня здесь за всю мою жизнь, то ли просто считают, что не на что пялиться, – поэтому легко вычислить, кто тут неместный. Их выдают перешептывания, когда они проходят мимо, широко распахнув глаза от изумления при виде меня.

Жители Черри-Пика не удосуживаются переходить на шепот, когда о ком-то говорят, даже если речь идет о «звезде из родного города». Они разговаривают громко и не боятся, что их слова могут кого-то ранить.

Может, именно из-за стараний неместных скрыть свое любопытство меня и опознают двое подростков, которые проходят мимо с робкими улыбками и горящими от удивления и неуместного благоговения глазами. Я надеваю ту же маску, что и всегда при общении с фанатами, и смотрю, как они улыбаются и бредут прочь, не делая никаких попыток подойти и заговорить. Я им за это благодарен.

Знакомая вибрация успевает расползтись по ноге, прежде чем мне удается замерзшими пальцами вытащить телефон из кармана. Одного взгляда на сообщение хватает, чтобы тут же насторожиться и услышать в голове шипение невидимых змей.

16045557841: Это фото было не для тебя.

Дерзкий ответ незнакомки, которой Калеб вчера, не удержавшись, написал. Когда она не ответила ему – точнее, мне, – я решил, что она струсила и заблокировала мой номер после того дурацкого игривого ответа. Пожалуй, это мне следовало ее заблокировать – просто на всякий случай. Чтобы избежать такой вот ситуации.

И секунды не прошло, как высветилось еще одно сообщение.

16045557841: Ты же… не сохранил фото, нет? Была бы признательна, если бы ты удалил его из своей коллекции для дрочки, если ты его сохранил.

Я усмехаюсь, выпуская изо рта облачко пара. Да ну!

Я: Я еще не настолько отчаялся.

Я перечитываю свои слова и морщусь, но сообщение уже отправлено. Вышло не то, что я хотел сказать, и, когда она отвечает, я понимаю, что облажался.

16045557841: Отчаялся? ОТЧАЯЛСЯ? Ладно. Только я могла даже случайно нарваться на величайшего в мире козла. Классика.

Я постукиваю пальцами по экрану, изучая щеку изнутри языком. По парковке разносится голос деда, оповещая о его возвращении. От меня не ускользают его пронизанные раздражением слова, которые он выкрикивает Джорджу перед тем, как зашагать к грузовику. Еле перебирая окоченевшими пальцами, я спешно печатаю пять слов, нажимаю «отправить» и сую телефон в карман.

Я: Я не то хотел сказать.

Через пару секунд дед оказывается рядом, мы забираемся в кабину и отправляемся обратно на ферму. Он и обычно неразговорчив, но на этот раз молчит слишком долго. Большую часть пути он «думает думу», как сказала бы бабушка.

Я не прерываю его молчание целый час, пока мы едем, но, когда мы тормозим у дома и он собирается выйти из машины, останавливаю его.

– Что стряслось?

Дед замирает, держа руку на дверной ручке.

– Ничего, о чем тебе стоило бы переживать.

– Все равно расскажи.

– Ты давно перестал интересоваться нашими заботами, парень. И тебя все устраивало. Нечего и теперь начинать. – Он цедит слова, стараясь не смотреть мне в глаза.

Я сглатываю, чувствуя, как сжимается сердце, но пытаюсь говорить ровно.

– Я все гадал, когда же ты наконец признаешься, что думаешь по поводу моего возвращения. Ты собирался дольше, чем я думал.

– Ни в чем я не признавался, умник. Иди в дом. Бабушка заждалась.

– Я уже не мальчишка, которым можно помыкать, – сурово напоминаю я.

Что-то случилось на этом проклятом аукционе, что заставило деда высказаться. С самого возвращения я ходил как по минному полю, ожидая, когда он наконец сообщит, как разозлился, когда я променял ранчо на музыку. Разумеется, этот упрямец не желал говорить правду до сих пор. Пока ему не ляпнули что-то, что его распалило.

– Да пожалуйста! Тогда ступай ночевать со свиньями, – огрызается он, аккуратно закрывает дверь грузовика и поднимается на крыльцо.

Я расправляю плечи и иду вслед за ним. Когда я захлопываю дверцу громче, чем следует, он резко оборачивается.

– А как же совет их игнорировать? Это особо ценное указание работает, только когда речь идет о том, чтобы я прикусил язык?

Дверь на крыльцо распахивается. Тихие шаги по покрытому свежей морилкой дереву могут принадлежать лишь одной женщине. Я изо всех сил стараюсь не смотреть на бабушку. Ее супруг тоже: прищурившись, он не сводит глаз с меня. Обида, которую я замечаю, вмиг исчезает, и мне остается только гадать, не ошибся ли я.

– Смотри, Броуди! Может, ты и слишком взрослый, чтобы я тобой помыкал, но это все-таки мой дом. И ты будешь разговаривать со мной уважительно, пока ты здесь, – отрезает он.

Я изо всех сил прикусываю язык, чтобы удержаться от злого ответа. Совершенно очевидно, что он не договорил. «Ты будешь относиться ко мне уважительно, пока ты здесь остаешься – надолго или нет на этот раз».

От одного беглого взгляда на бабушку внутри у меня все обрывается, как камень, брошенный в воду. В ее ласковых зеленых глазах стоит боль, уголки губ, обычно изогнутых в улыбке, опустились. Ветер бьет ее по щекам короткими, черными с проседью прядями, и она даже не думает их убирать.

Я слабо улыбаюсь ей, а потом, резко развернувшись, шагаю к мастерской, пока не в силах находиться с ними под одной крышей. Никто не пытается меня остановить.

Продолжить чтение