Читать онлайн Галина и Вещий Олег. Повесть бесплатно

Глава 01: Галина и Вещий Олег

Время – как широкая река. Оно несёт в своих водах судьбы царств и сердец, смешивая слёзы рабов со сталью мечей, песни вольницы с тяжким стоном неволи. Год 1670-й. Поволжье, сжатое в тисках меж двух огней: царского гнева и казацкой вольницы. Воздух зноен не только от летнего солнца, но и от дыма пожарищ, от слухов о взятом Разиным Царицыне, о плывущих вверх по Волге «прелестных письмах», зовущих на бой за волю и правду. В этом котле истории, под низким, тревожным небом, зацветала иная, тихая и отчаянная драма – драма двух сердец, для которых вся вселенная сошлась к узкой полоске берега под старой задумчивой ивой.

Вечерняя заря, алая, как рана, медленно истекала в тёмные воды Волги. Река, великая и равнодушная, лениво катила волны, отражая последние всполохи гаснущего дня. Воздух был густ и сладок от запаха нагретой за день полыни, мяты и далёкого дыма – то ли от походного костра, то ли от горящей усадьбы. Ветер, сухой и тревожный, гулял по высокому яру, качая метёлки ковыля, шепча о чём-то на языке, непонятном людям, но понятном душам, пришедшим сюда на тайное свидание.

У самой воды, под склонённым к реке старой ивой, стояла девушка. Галина. Её лицо, обычно светлое и ясное, как утренняя роса, теперь было бледно и искажено безмолвной мукой. В глазах, цвета спелой лесной черники, стояли слёзы, но не проливались – словно боялись нарушить тишину этого рокового часа. Её тонкие пальцы бесцельно теребили вышитый рукав рубахи – того самого наряда, в котором она когда-то танцевала на празднике, поймав тогда восторженный взгляд того самого парня.

И он пришёл. Не шёл, а словно возник из сгущающихся сумерек, высокий, плечистый, с походкой, лёгкой и уверенной, как у степного волка. Олег. На нём была простая холщовая рубаха, подпоясанная ремнём, но сидела она на нём, как доспехи на витязе. В семнадцать лет он нёс в себе спокойную, осознанную силу. Его глаза, серые и ясные, как сталь перед закалкой, сразу нашли её в полутьме.

«Галочка… Милая моя. Почему ты вся – словно тень? Лик твой печальнее заката. Неужто… сердце твоё ко мне остыло?»

Голос его, низкий и тёплый, заставил её вздрогнуть. Она подняла на него взгляд, и в нём вспыхнула такая буря чувств, что слова застряли в горле. Любовь, стыд, отчаяние, бессильная ярость.

«Остыть? – вырвалось у неё шёпотом, полным надрыва. – Да оно в огне, сердце-то моё! Оно сгорает от муки! Я люблю тебя, Олег… Люблю пуще солнца ясного, пуще воли самой. Но… завтра меня под венец ведут. Отдают.»

Олег шагнул к ней, и весь его облик напрягся, стал собранным и опасным. Река позади него казалась теперь не водной гладью, а границей иного мира – мира воли, куда он был готов её унести.

«Так что ж мы тут стоим, словно птенцы покинутые? – сказал он, и в голосе его не было и тени сомнения. – Ради нашей любви мы должны бежать. Сегодня же. В чисто поле, под звёзды. И станешь ты не наречённой чужому, а моей женой. Женой по сердцу и, по правде.»

Сила – диковинная вещь. Бывает она груба, как кулак, а бывает – тонка, как клинок, выкованный в тайне, за семью замками. Сила Олега была именно такой – отточенной, внутренней, наследственной. Он был плотью от плоти своего отца, кузнеца, чьи мечи славились далеко за пределами их слободы. Не просто железо это было, а песня, выпетая в раскалённом металле, дух, закованный в сталь. И наука отца была не в одном кузнечном деле, а в умении стоять за правду, не ломаясь под грузом десяти врагов. Эту науку Олег впитал с молоком матери, отточил в юношеских схватках и теперь нёс в себе, как ножны носят клинок – скрытно, но всегда наготове.

Галина покачала головой, и тяжёлая коса, как петля, качнулась у неё за спиной.

«Нет, Олежа… Не быть мне твоей женой. Но и предать тебя, выйти за другого – этого не будет. Не буду я Иудой. Лучше… лучше мне в этой реке схорониться.»

«Молчи! – перебил он её, и в его тихом окрике вдруг зазвучала та самая сталь. – Рано тебе о смерти думать. Разве я зря отцову науку перенимал? Разве даром мне эта сила дана? Я защищу тебя. От любой напасти. От любого зла.»

Он выпрямился, и в сумерках он казался ещё выше, почти былинным.

«Знаешь ты отца моего. Не только кузнец он – воин. И нет в наших краях человека, кто бы в честном бою осилил его. Ни в борьбе, ни в сече. А я – кровь от крови его. Все семнадцать лет мои к этой минуте готовили. Мне ли страшиться твоих братьев? Или гнева твоего батюшки-купца? Пусть придут. Всех приму.»

В его словах не было хвастовства. Была простая, незыблемая уверенность в своём праве и в своей силе. Эта уверенность на миг согрела ледяной ужас в груди Галины. Но страх был сильнее.

«Отец мой… он не благословит. Он купец, ему выгода дороже счастья дочери. Сватает меня за старого, за шестидесятилетнего Терентия Сидоровича. Тоже купца. Богатого. И братья мои… они тебя боятся, Олег. Потому что сами – простачки, ветром качаемые. От страха своего и ненавидят. Они… они могут подкрасться в темноте, могут подло… Убить. Но я… я всё равно не пойду за старика. Лучше смерть.»

Олег взял её холодные, дрожащие руки в свои – широкие, тёплые, шершавые от работы и оружия. Его прикосновение было твёрдым и нежным одновременно.

«Никто не убьёт. Никто не тронет. Пока я жив. Приходи сегодня, как стемнеет совсем, к старому дубу на выезде из слободы. Мы уйдём. А когда свершится наше дело, когда станешь ты моей по всем законам Божьим и человеческим, тогда пусть гневается твой отец. Увидит, что счастье твоё – не в сундуках, а здесь, со мной. И благословит. Обязательно благословит. Я в это верю.»

Он посмотрел на неё, и в его серых глазах вспыхнули те самые искры, что летят из-под молота кузнеца, когда он творит будущее из раскалённого настоящего. Река тихо плескалась у их ног, унося последние отсветы зари. А вдали, за тёмным бором, где-то на Симбирской дороге, уже решалась судьба большой войны. Но здесь, на берегу, в сплетении пальцев двух молодых людей, начиналась другая война – за право на любовь вопреки всему: воле отцов, коварству братьев, богатству стариков и самому ходу грозной истории.

Глава 02: Обет в Лунную ночь

Чистое поле под ночным небом – не просто пространство, а состояние души. Это территория воли, где нет отцовских приказов и купеческих счётов, где закон один – закон сердца. Здесь трава шепчет древние сказки, ветер приносит запахи далёких морей и степей, а звёзды, такие близкие и ясные, кажутся небосводом, специально раскинутым над двумя влюблёнными. Это мир, созданный ими и для них, хрупкий и прекрасный, как первый сон на краю пропасти.

Галина, подхватив подол сарафана, бежала через спящую слободу, сердце колотилось не от страха, а от какого-то дикого, щемящего восторга. Каждый звук – лай собаки, скрип колодезного журавля – заставлял её замирать, но мысль о нём, о его тёплых, сильных руках, гнала вперёд. Она оставила позади тесный, душный мир с его приказами и сделками, и вот он – простор. Чистое поле, окутанное серебристой дымкой ночной росы, встретило её шелестом ковыля и сладким, густым дыханием цветущей полыни.

А посреди этого моря травы и звёзд стоял их шалаш. Нехитрое сооружение из жердей и сена, укрытое попоной, но для неё – целый мир, крепость, первое совместное жилище. Внутри пахло свежим сеном, сухой землёй и его запахом – кожей, дымком и здоровой мужской силой. Олег встретил её у входа, не говоря ни слова, просто обнял так крепко, что у неё перехватило дыхание. В этом объятии было всё: и приветствие, и защита, и обещание.

Самые прочные узы плетёт не время, а детство. Первая встреча, мимолётный взгляд, случайное прикосновение – эти зёрна, брошенные в благодатную почву юных душ, прорастают могучими деревьями, корни которых глубже родовых преданий. Взрослые могут забывать, но сердца помнят ту самую, первую искру, от которой разгорелось пламя всей последующей жизни.

Сидели они на мягком сене, прижавшись друг к другу, и ночь вокруг была такая тихая, что слышно было, как где-то далеко кричит дергач. Они вспоминали.

«А помнишь, как в догонялки играли? – тихо улыбнулся Олег, его пальцы переплелись с её пальцами. – Ты всегда была быстрее всех, как зайчиха. А я… я бежал только за тобой. Потому что нравилась ты мне с тех самых пор, как впервые увидел. В церкви, на Пасху. Мне четыре года было, тебе – три.»

Картина встала перед глазами Галины, яркая, как иллюминация: духота и воскресный гул толпы, золото икон, голоса певчих. Родители её опоздали, протолкнулись к знакомым – к родителям Олега. Её поставили на пол рядом с мальчиком, таким серьёзным, с большими светлыми глазами.

«Как тебя зовут?» – спросил он шёпотом.

«Галя», – прошептала она.

И он, не смущаясь, взял её за ручку своей маленькой, уже тогда твёрдой ладонью. Так и простояли всю службу, рука в руке, не обращая внимания на улыбки взрослых. С той минуты он и стал её защитником. Во всех дворовых играх, в мелких стычках, в бесконечных детских спорах. Их так и звали по всей слободе – «жених да невеста». Шутка, обронённая кем-то из соседей, стала пророческой и единственной правдой для них самих.

«И вот теперь, – голос Олега вывел её из воспоминаний, – мы не только жених с невестой. Сегодня мы станем мужем и женой. Перед Богом, перед этим полем, перед этими звёздами. Никаких попов, никаких бумаг. Только мы да наша правда и наша любовь.»

Луна в ту ночь была не просто светилом – она была их свахой. Полная, янтарная, она плыла по бездонному бархату неба, заливая поле молочным, таинственным светом. Звёзды, мириады звёзд, не просто мерцали – они пели беззвучный гимн вечности и любви. И когда одна из них, сорвавшись с небесной тверди, прочертила огненный шрам по тьме, они, не сговариваясь, загадали одно желание на двоих. Одно-единственное, простое и невозможное: «Чтобы это длилось вечно». Природа, величественная и безмолвная, скрепила их союз.

Рассвет подкрался незаметно. Небо на востоке стало сначала свинцовым, потом лиловым, потом вспыхнуло первым, робким розовым огнём. Они встретили его, прижавшись друг к другу, смотря, как ночь отступает, уступая место новому дню – их первому общему дню. В этом была тихая, глубокая радость, почти святость.

И эту святость растоптал тяжёлый, злой топот.

Сначала он был далёким, как гром за горизонтом. Потом ближе, яснее – дробный, беспощадный стук копыт по тверди, разрывающий утреннюю тишину. Они выглянули из шалаша. По полю, поднимая облако пыли, окрашенное в кровавые тона зари, мчались четыре всадника. Даже на расстоянии в них безошибочно угадывались гневная, тяжеловесная фигура отца и три поджарые, злые силуэты братьев.

«Бежим! К обрыву!» – Олег был уже на ногах, его лицо не выражало страха, только холодную, собранную решимость. – «Там, где река под скалой уходит. Помнишь, я показывал? Там глубина, и под водой – проход в пещеру. Просидим, пока не уйдут.»

Они рванули, не оглядываясь, через поле, к тёмной полосе леса, за которым гудел и сверкал в лучах восхода великий плес Волги. За спиной нарастал топот, слышался хриплый, яростный крик: «Стой, окаянные!»

Речной обрыв – это место, где земля обрывается в вечность. Высота, от которой кружится голова, каменные зубы скал внизу, и внизу же – тёмная, холодная, неумолимая вода, что кажется не стихией, а бездной. Это край мира. Дальше – только падение. Но для любящих, загнанных в угол, это может быть не концом, а дверью. Дверью в иную жизнь, пусть даже ценой смертельного риска.

Они успели. Задыхаясь, встали на самом краю, там, где корни старого сосна цеплялись за уступ, а внизу, далеко-далеко, пенилась и клубилась свинцовая вода. Позади, с лязгом железа и тяжёлым дыханием лошадей, спешились преследователи. Отец Галины, купец Грудин, багровый от ярости и быстрой скачки, шагнул вперёд. Братья, держа наготове ножи и дубинки, растянулись полукругом, перекрывая путь в сторону.

«Деваться вам некуда, змеёныши! – прохрипел отец. – Шаг вперёд – мои руки, шаг назад – смерть в волнах! Даже если не разобьётесь, пучина вас примет!»

И тогда Галина сделала невероятное. Она вышла вперёд, заслонив собой Олега. Вся её хрупкая фигура выражала такую непоколебимую волю, что даже буйные братья на миг замерли.

«Троньте его – и я шагну, – голос её звенел, как натянутая струна, чисто и страшно. – Лучше смерть, чем жизнь без него и с твоим стариком! И да будет тебе известно, батюшка: мы с Олегом уже муж и жена. Перед Богом и собственной совестью. Твоей воли тут больше нет.»

Отец взревел, нечеловеческим, звериным рёвом, в котором смешались ярость, обида и крушение всех его расчётов. Он ринулся вперёд, тяжёлый, неуклюжий, с растопыренными пальцами, чтобы схватить, ударить, растерзать.

Олег и Галина переглянулись. В его взгляде был вопрос и готовность принять любой её выбор. В её – бесконечная любовь и решимость. Они обменялись едва заметными кивками.

И сделали шаг. Не вперёд, навстречу ярости. А назад. В пустоту.

Падение с высоты – не всегда падение. Иногда это – освобождение. Мир, состоящий из злых лиц, криков и топота, резко обрывается. Наступает тишина, нарушаемая лишь свистом ветра в ушах. Земля уходит из-под ног, небо становится под ногами. В эти секунды нет страха, есть только странное, парящее ощущение невесомости и неразрывность двух рук, сцепившихся в смертельной хватке. Они не падали – они летели. Вместе. И их крик, слившийся воедино, не был криком ужаса. Это был клич. Клич любви, брошенный в лицо судьбе, закону, смерти. Эхо подхватило его и разнесло по скалам, по лесу, по реке, превратив в легенду ещё до того, как тела коснулись воды.

Вода сомкнулась над ними холодным, тёмным саваном, поглотив всплеск. Наверху, на краю обрыва, замерли в немом шоке отец и братья, глядя на расходящиеся круги. Река, великая и равнодушная, катила свои воды дальше, как будто ничего и не произошло. Лишь где-то в глубине, под каменным сводом, в пузырьке воздуха, зажатого в пещерке, должно было забиться два сердца. Или не забиться. Но их история, их отчаянный прыжок из мира принуждения в стихию свободы, уже стала частью шёпота волн, шелеста камыша и далёких песен, что будут петь о Галине и Вещем Олеге.

Глава 03: Кровь у порога

Вода, принявшая в своё лоно падающих, – не просто стихия. Это двойственная сущность: холодная мать и безжалостная могильщица. Она обнимает с такой силой, что рёбра трещат, оглушает ледяным ударом, забивает рот и уши горькой влагой. Но в этом жестоком объятии есть и милость – она скрывает, уносит, стирает следы. Миг между ударом о поверхность и погружением в беззвучную, зеленоватую мглу – это миг полного перерождения, где прошлое тонет, а будущее ещё не явилось, есть только борьба за следующий глоток воздуха и цепкость родной руки.

Мир перевернулся, смёлся, взорвался ледяным грохотом и пеной. Удар о воду был не болью, а всепоглощающим удушьем и холодом, пронизавшим до самых костей. Но ещё в полёте, разрезая свистящий воздух, Олег успел крикнуть, и его голос, сорванный ветром, врезался в сознание Галины как приказ и как надежда: «Воздух! Глубже! Ко дну!»

Инстинкт и доверие к нему заставили её сделать последний, судорожный вдох перед тем, как вода сомкнулась над головой. Они рухнули в глубину, в царство зелёного, пугающего полусвета. Давление сжимало виски, в ушах гудело. Олег, не теряя ориентации, железной хваткой вцепился в её руку и потянул за собой, вниз, к тёмному, поросшему слизью подножию скалы. Паника, леденящая и всепоглощающая, пыталась вырваться наружу, но его пальцы, сцепленные с её пальцами, были якорем. Он рядом. Он знает путь.

И путь открылся. Почти у самого дна, в каменной громаде, зиял чёрный провал – низкий, узкий, словно пасть подводного зверя. Они вплыли в него, и мгновенно наступила кромешная тьма, нарушаемая лишь серебристыми пузырями выдыхаемого воздуха, танцующими перед лицом. Туннель был длинным. Слишком длинным. Лёгкие горели огнём, сердце колотилось, выбивая отсчёт последних секунд. В глазах уже начали мелькать тёмные пятна, а мысль, ясная и простая, стучала в висках: «Всё. Здесь и останемся.»

И тогда впереди – слабый, размытый, но неземной свет. Не зелёный, не подводный, а золотистый, тёплый. Последним судорожным усилием они рванулись на свет, вынырнув, захлёбываясь, не в воду, а в… воздух. Свежий, прохладный, пахнущий сыростью и камнем.

Пещера, сокрытая в теле скалы, – самое древнее убежище. Это утроба земли, тёмная, тихая, охраняющая. Воздух здесь стоит тысячелетиями, вода струится из невидимых щелей, а свет, пробивающийся бог весть откуда, кажется не физическим явлением, а благословением. Здесь время течёт иначе, а внешний мир с его яростью и законами становится смутным сном.

Они выбрались на небольшой каменный выступ, окружающий озерцо размером с банную лежанку. Вода в нём была чистой и неподвижной. Свет лился сверху, из узкой расщелины в своде, падая столбом, в котором кружились пылинки. Олег, дрожа от холода и напряжения, втащил Галину на сухой камень. Они рухнули рядом, не в силах вымолвить слово, лишь судорожно ловя ртом драгоценный воздух. Потом их взгляды встретились – дикие, полные немого ужаса и безмерного облегчения. И из пересохших губ вырвалось, тихо, на выдохе, одно и то же:

«Живы… Мы… живы…»

Они прижались друг к другу, мокрые, дрожащие, и смех, и слёзы, и счастье, и боль смешались в одном тихом, судорожном всхлипе. Они прошли сквозь воду и тьму. Они были в сердце горы. Их не нашли.

С высоты обрыва река кажется игрушечной, а человек – букашкой. Стоять и смотреть вниз, ожидая появления двух таких букашек, – это занятие для бессильной ярости. Время под жарким солнцем тянется мучительно, надежда на гибель сменяется странной пустотой, а в душе зреет не горе, а новое, более чёрное семя мести. Не найдя жертвы в пучине, взгляд ненависти ищет новую цель.

Наверху, на краю обрыва, купец Грудин и его сыновья стояли, как каменные идолы. Минута. Пять. Десять. Полчаса. Взгляд, впившийся в пенную полосу у скал, ничего не видел, кроме равнодушного течения.

«Не вынырнут, – хрипло констатировал старший из братьев, ломая в пальцах сухую ветку. – Камнями о дно хрястнулись, и волной их в раскат унесло. Кончено.»

Слова не принесли облегчения. Напротив, ярость в груди купца, не найдя выхода, закипела с новой силой, превратившись в холодную, расчётливую злобу. Его дочь, его собственность, была утрачена. Но оскорбление, нанесённое его воле, осталось. И за него должен был заплатить кто-то другой.

«Их прыжок… их гибель… – прошипел он, не отрывая глаз от воды. – Это не конец. Это начало. Я давно точил зуб на его отца. На кузнеца. Теперь будет показательная расправа. Чтобы все знали: перечить Грудину – смерть. И я заберу его меч. Тот, что загнут, как молодой месяц, и острее самой смерти. Им и цепь разрубить можно. Заберу. Он будет моим.»

Кузница – не просто мастерская. Это алтарь, где рождается сила. Воздух здесь тяжёл от запаха угля и раскалённого металла, огонь в горне – это земное солнце, а молот в руках кузнеца – творящий инструмент судьбы. Здесь не просто гнут железо – здесь куют характер, волю и саму правду. Подойти к такому месту с мелочной злобой – всё равно что плюнуть в алтарный огонь.

Дом кузнеца стоял на отшибе, у самого леса. Небольшой, крепкий, с высокой трубой, из которой даже сейчас, в полдень, струился лёгкий, сизый дымок. Купец, подъехав с сыновьями, не слез с коня.

«Кузнец! Выйди!» – его голос, грубый и властный, разорвал тишину полуденной слободы.

Дверь открылась без скрипа. На пороге появился он. Невысокий, но широкий в плечах, с руками, как корни старого дуба, и спокойным, словно выкованным из того же металла, лицом. Его глаза, глубоко посаженные, медленно обвели приезжих.

«Знаешь ли ты, – начал Грудин, стараясь говорить веско, – что твой щенок опозорил мой род? Осквернил дочь. А после, страшась кары, столкнул её со скалы и сам кинулся следом. Оба на дне. Но смертью они долга не оплатили. Я пришёл взыскать с тебя. Казню всю твою семью. Жену. Дочерей. Никого не пожалею.»

Кузнец слушал молча. Не дрогнул ни один мускул на его лице. Только в глазах, как в глубине, закалённой стали, промелькнула искра – не страха, а презрительного понимания.

«Ты один казнить меня собрался? – голос кузнеца был низким и ровным, как гул наковальни. – Иль с этими тремя твоими тростинками? Хватит ли силёнок, Грудин? Даже всем вашим купецким родом – хватит ли?»

Вопрос повис в воздухе. И купец, внезапно ощутивший ледяную волну здравого смысла, понял правду. Не зря шла молва о кузнеце. Это был не ремесленник. Это был воин, в чьей мастерской ковались не только косы да подковы, но и души.

«Хорошо, – купец выдавил из себя, и его взгляд стал ехидным. – Посмотрим, как ты запоёшь, когда против тебя не трое, а тридцать.»

Он отдал приказ одному из сыновей. Тот развернул коня и поскакал прочь.

Есть тишина перед боем – напряжённая, звенящая. И есть тишина перед ковкой – сосредоточенная, торжественная. Кузнец, оставшись один под пристальными, злыми взглядами, вошёл в кузню. Здесь пахло вековым деревом, металлом и могуществом. Он неспешно подошёл к стене, где на деревянных козлах лежало Его Творение. Меч. Не сабля, не палаш, а именно меч-полумесяц, ятаган, чья линия была столь же совершенна и смертоносна, как серп молодой луны в чёрном небе. Лезвие, отполированное до зеркального блеска, отражало всполохи догорающего в горне угля. Он взял его в руки. Сталь была прохладной и живой, словно пойманное в металл дыхание самой земли. Это был не просто клинок. Это была его честь, его наследие, его право.

Когда через час, подняв облако пыли, к дому подкатил отряд из тридцати наёмных бойцов – оборванных, жестоких, с глазами, привыкшими к виду крови, – кузнец уже ждал их на пороге. Он стоял один, без лат, в простой кожаной фартуке поверх рубахи. В его руках, опущенных вдоль тела, тот самый меч-полумесяц ловил солнечные лучи и отбрасывал на землю длинные, колющие блики. Он не кричал, не угрожал. Он просто смотрел на подъезжающую толпу. И этого спокойного, уверенного взгляда, этого немого вызова, застывшего в воздухе между одиноким кузнецом и тремя десятками вооружённых людей, было достаточно, чтобы у первых рядов наёмников кони беспокойно захрапели и попятились. Тишина стала густой, как расплавленный металл, и в ней уже слышалось далёкое, надвигающееся эхо будущей сечи.