Читать онлайн Воры лунного города. Книга первая бесплатно

Пролог

В неглубокой пещере, среди каменных зубьев Клингарда, шёл ритуал — глухой, размеренный, как биение сердца под толщей скал. Молчание было нарушено лишь тихим шёпотом голосов, повторяющих слова на языке, который не должен был быть услышан человеком:

— Ин Эвин Ангри Ер Он Фор! Гримале Ишер Ор Ас Нир!

У алтаря из чёрного камня стояли девять фигур, укутанных в тёмные балахоны. Они образовали плотно сомкнутый круг, без щелей и сомнений: капюшоны скрывали лица, широкие рукава — ладони. Лишь голоса выдавали их присутствие. Они сплетались в один низкий, упорный напев — не молитва и не песнопение, а механическое, выученное до боли повторение звуков, которые человеческий язык не должен помнить:

— Ин Эвин Ангри Ер Он Фор! Гримале Ишер Ор Ас Нир!

Алтарь отвечал почти незаметно — тонким синеватым мерцанием, будто в камне тлел спрятанный огонь. С каждым повтором свет густел, становился холоднее, плотнее; он не освещал, а высасывал тьму из углов и складывал её в длинные тени. Тени ползли по стенам не так, как полагается теням: они не повторяли движения людей и не принадлежали ни одному источнику света. Они просто существовали — тёмные, ужасные.

Один из девяти поднял руку — и хор мгновенно оборвался, будто его перерезали невидимым клинком.

— Братья, — произнёс он, и его голос прокатился по сводам, тяжёлый и низкий, как раскат грома. — Мы пришли не просить. Мы пришли платить.

Он сделал паузу, давая время каждому понять смысл слов. Никто не шевельнулся. В воздухе повисла тишина, наполненная ожиданием.

— Сила, которую мы зовём, не слышит мольбы. Она откликается только на цену, — продолжил он. — Мы пробудим Стража. И плата будет нашей.

Он поднял руку, и в этом жесте скрывалась какая-то невидимая тяжесть. В этот момент, словно по сигналу, восемь фигур синхронно подняли руки над алтарём. Девятый — тот, кто говорил — остался у края круга: не в центре, не в равенстве со всеми, а словно на границе — как судья и как свидетель, как тот, кто доведёт обряд до конца, даже если остальные перестанут быть людьми раньше, чем он успеет договорить.

Из центра алтаря поднялся тусклый синий свет. Он был похож не на пламя — на затаённый жар в глубине угля, на холодную искру, спрятанную в камне веками. Воздух загустел, и в нём смешались запах грозы и сырой породы, будто сама скала раскрыла древнюю рану.

Хор возобновился — тише, но тяжелее, с ровной обречённостью уже сделанного выбора:

— Ин Эвин Ангри Ер Он Фор! Гримале Ишер Ор Ас Нир!

Свет вспыхнул. По поверхности алтаря пробежали тонкие, светящиеся трещины — как сеть вен на мёртвом теле. Камни пещеры задрожали; с потолка посыпалась крошка. Синие отблески легли на складки ткани — и на то, что скрывалось под ними, на очертания запястий, слишком тонких для живых рук.

Первые крики не вырвались наружу. Их проглотило заклинание — словно ритуал не позволял звуку стать слабостью. Алтарь требовал жизнь не как символ и не как доказательство веры — как топливо. Он поглощал её, словно бездонная бездна.

Один из посвящённых дрогнул, колени подломились; он попытался отдёрнуть руку, но пальцы уже не слушались, будто их впаяли в невидимую печать. Синий свет пошёл по его предплечью, поднимаясь вверх, и ткань балахона на миг обрисовала высохшую кожу, натянутую на кость. Он рухнул — но не успел упасть: его будто выдернули из собственного тела, оставив оболочку тяжёлым мешком на камне.

Следующий. И ещё один. Третий.

Круг начал редеть, но хор не ломался. Слова текли через пересохшие глотки, пока в них оставалось хоть что-то, похожее на дыхание. В этом и был их обет: не отступить на полуслове, не дать цене оказаться напрасной.

Тот, кто стоял у края, стиснул зубы. Под капюшоном его глаза отражали синий огонь, и в этом отражении было не сострадание — лишь необходимость. Он хрипло прошептал:

— Не останавливайтесь… ещё немного!

Алтарь разломился с треском, похожим на гром под землёй. Из трещин вырвался столб пульсирующей энергии и ударил вверх, пробивая толщу камня, словно мир был тоньше, чем казался, словно у скалы тоже была граница прочности.

Снаружи, над мёртвыми равнинами, вспыхнуло сияние — прямое, как копьё. Оно пронзило небо и застыло, мерцая, будто новый знак в мире, где знаки давно перестали что-либо обещать.

Внутри пещеры обрушился кусок потолка, подняв пыль, и всё погрузилось в темноту. Но в центре — там, где был алтарь — происходило движение.

Из недр чёрного монолита медленно, будто бы подчиняясь невидимой силе, поднималась исполинская фигура. Она была высечена из той же породы, что и скалы, но уже не каменная в привычном смысле. Глубокие руны мягко светились синим, словно кровь под кожей. Глаза — глубокие провалы — раскрылись, и в них загорелся холодный, внимательный огонь: не ярость и не милосердие, а безличная ясность того, кто создан исполнять свою судьбу.

Страж вдохнул — не воздух, а саму ночь.

Последний из посвящённых опустился на одно колено. Его голос дрожал не от страха — от пустоты, оставшейся после цены, которую уже невозможно забрать назад:

— Мы разбудили тебя, Страж. Мир осквернён. Его терзали те, кого не остановили клинки. Теперь — остановишь ты. Пришло время возмездия.

Каменная голова повернулась к пролому в потолке, где мерцали звёзды. В этом движении не было обещания. И просьбы — тоже. Лишь полное принятие задачи, как принимают тяжесть, которую не выбирают.

Синий столб света продолжал пульсировать над Клингардом, возвещая пробуждение древней силы. И где-то далеко, в тёмных цитаделях, демоны ощутили дрожь — не предчувствие битвы, а предчувствие расплаты.

Цена была уплачена. У расколотого алтаря лежали девять тел, и ничто — ни молитва, ни вера, ни ненависть — не могло вернуть им дыхание.

Страж поднялся во весь рост и сделал первый медленный, тяжёлый шаг — словно сама земля проверяла, выдержит ли его возвращение.

Так началась история, которую потом будут пересказывать шёпотом. Сначала — как правду. Потом — как предупреждение. А через века — как удобную сказку для тех, кто хочет спать спокойно.

Глава 1

Солёный, рыбный запах влажного воздуха плотным покрывалом окутывал Эйденбург. Море неистовствовало, глухо колотясь о скалистые берега и подгоняя идущие к порту корабли. Под натиском волн судна жалобно скрипели, вторя страху моряков, и их рокот доносился даже до городских улиц, освещённых холодным светом луны.

Рабочие давно закончившие свои дела, успели укрыться в ближайших пабах или отправились домой. Никто не хотел попасться под этот светящий глаза, смотрящий прямо в душу.

Мало кто храбрился выйти наружу в такую ночь.

Но для меня лунный свет был роднее тёплого солнца, слепящего по утрам.

Скользнув по крыше, я рывком перепрыгнул на соседний парапет и, оттолкнувшись, взлетел вверх, словно тень, растворяющаяся в ночи.

Проходя вдоль карниза, я присел на край, взглянув вниз — улочки города освещал слабый свет фонарей, пытающихся прогнать тьму. Ветер колыхал волосы, усиливаясь с каждой секундой.

Стоит ли идти? — пронзил тишину чей-то знакомый голос.

Я невольно улыбнулся.

— Может быть, и нет, — ответил я, взглянув на луну. — Но я не брошу друга.

Разве хороший друг не должен сделать всё, чтобы товарищ не попал в беду? — продолжил голос.

— Возможно. Но вы же знаете, Кай всегда был глух к голосу разума, — ответил я и повернулся, чтобы взглянуть на собеседника. Передо мной — молодой человек, свесивший ноги с края крыши, с умиротворённой улыбкой, глядящий на мерцающий свет луны, пробивающийся сквозь его тело.

- Лучше ответьте наставник, зачем вы пришли? - продолжил я.

Пришёл?! — вскинул бровь наставник. — Разве это правильное слово для того, кто, в сущности, тут не должен быть?

Что же, в этом он был прав, но несмотря на это я всё равно рад видеть его вновь.

Наставник. Всё тот же, что и семь лет назад.

Облачён в слегка потрёпанную робу, края которой развевались на ветру, он смотрел на меня чуть сдержанно, без укора. В его голубых глазах не было осуждения — лишь тревога и искреннее беспокойство. Казалось, на его лбу проступили новые морщины, а в глубине взгляда — тяжесть пережитых лет.

Забыл, чему я учил тебя? — продолжил он. — Чем больше риск — тем больше вероятность провала.

— И тем больше денег, — с кривой ухмылкой закончил я за него.

Что есть, то есть, — улыбнулся он на миг, но через секунду стал серьёзным. — Но боюсь, на этот раз награда не столь оправдана.

— Пусть так. Но я помню, что ты учил меня и другому правилу: взял за заказ — либо доведи его до конца, либо избавься от всех свидетелей. — Я вскочил на ноги. — А я не убийца, и Каю не дам стать таким.

Ветер усилился, словно подтверждая мои слова, и я плотнее запахнул плащ. Эйденбург умел быть суровым — особенно к тем, кто держится на задворках.

Наставник кивнул, поднялся следом и, пройдя мимо, остановился рядом.

Тогда сделай всё так, чтобы дело прошло гладко.

Я кивнул и хотел было что-то сказать, как вдруг скрипнула крыша позади — я обернулся.

В лунном свете мелькнула чья-то фигура, и в следующую секунду на крышу приземлился очередной гость. Лицо скрывал капюшон, но я и так знал: взгляд уже прочёсывает окрестности. Кай всегда сначала искал угрозу — и только потом улыбался.

— Опаздываешь, — бросил я и хотел обернуться к наставнику, но тот уже исчез, словно его и не было.

— Лучше опоздать, чем попасться, — ответил Кай, подходя и скидывая капюшон.

Как всегда, с его лица не сходила улыбка — зубы сверкнули в лунном серебре. Голос у него был мягкий, чуть игривый, словно каминный огонь. Иногда казалось, что этой мягкостью он отгораживается от всего, что не хочет помнить.

Я помолчал, давая ему шанс заговорить первым. Из нас двоих только Кай знал, что именно мы должны сделать этой ночью и почему он взял заказ, а не я. И это было плохим знаком — обычно он не тянет меня в дело, если справится один.

— Ну? — спросил я наконец. — Расскажешь, во что ты опять нас втянул?

Кай ухмыльнулся и, блеснув глазами, вытащил из-за пазухи тонкий свёрток пергамента. Развернул.

Я наклонился и разглядел схематичный план здания. План был хороший — аккуратный, с чужой рукой, которая знает, что чертит.

— Наша цель — особняк лорда Вальдора, — произнёс он, указывая на отметку. — Говорят, он недавно приобрёл артефакт, и заказчик очень хочет его заполучить.

Я невольно вздрогнул. Лорд Вальдор — имя известно каждому в Эйденбурге. Один из самых богатых и влиятельных людей города, знаменит своей коллекцией редкостей и чрезвычайной жестокостью — не только к незваным гостям, но и к собственной прислуге. Забраться в его дом будет непросто. Опасный и жестокий тиран, верящий лишь в золото и свою безграничную власть.

Как говорится, аристократы редко доверяют железу — они надеются только на людей, которых можно купить или напугать.

— Что за артефакт? — спросил я, всматриваться в план.

Кай пожал плечами.

— Не сказал. Только: «Достаньте, не поднимайте шума и не смотрите лишнего». — Он хмыкнул. — Всегда хороший знак, да?

Я скривился. «Не смотрите лишнего» звучит так, будто «лишнее» смотрит в ответ.

— И охрана?

— Будет, — коротко ответил он. — Дом на холме, два входа: парадный и чёрный. Слуги спят внизу, караул — у галереи и у кабинета. Вокруг дома круглосуточно патрулируют четверо стражников.

Ветер снова ударил в лицо, а вдали бухта отозвалась глухим рокотом. Кай свернул план, спрятал его под плащ и посмотрел на меня смеющимися глазами.

— Впрочем, вряд ли нас это остановит. Войдём и выйдем — лёгкие деньги, — хмыкнул он.

— О да, конечно, — буркнул я. — Лёгкие деньги всегда пахнут гораздо тяжелее.

Кай тихо рассмеялся, будто мы говорили не о доме лорда, а о ночной прогулке.

— Не начинай, Зак. Я же тебя знаю. Сейчас скажешь, что это пахнет бедой.

— Это пахнет Вальдором, — фыркнул я. — А Вальдор пахнет псами, сталью и людьми, которые исчезают.

Кай только пожал плечами и кивнул вниз в сторону улицы, уходящей вверх, к тёмному силуэту холма.

— Тогда не стой. Чем дольше мы промедлим, тем больше шансов, что нас заметят.

— Главное, чтобы мы сами не загнали себя в ловушку, — выдохнул я и первым скользнул с крыши, ловко приземлившись в ближайшем переулке. Через секунду последовал Кай.

Вскинув руку с сжатым кулаком, я остановил его и осторожно выглянул из-за угла.

В свете фонарей виднелись рамы окон, дрожащие ветви деревьев и пара пьянчуг, прислонившихся к стенам, пытающихся протрезветь.

Вдалеке под каменной аркой два стражника переговаривались о чём-то — тихо, вполголоса, — а в редких окнах ещё тлел свет: за шторами люди делили хлеб, ругались, целовались. Жили так, будто ночь не принадлежит тем, кто ходит без имени.

Я всегда завидовал этому «будто». Оно было крепче любой брони.

Мотнув рукой, я быстрым шагом двинулся вдоль домов, держась теней. Камень под ногами был мокрым и скользким; где-то на крышах звенели капли, и этот звон казался слишком громким.

Кай шёл чуть позади — легко и уверенно, как человек, которому всегда везло. А я считал шаги и углы: привычка не спотыкаться о то, чего не видно. Если ты считаешь — значит контролируешь. Контролируешь — не паникуешь. По крайней мере, так я себе говорил.

— Зачем мы вообще в это ввязались? — шепнул я, когда мы миновали перекрёсток.

— Это я ввязался. Ты мог отказаться, — догнав, бросил Кай.

— Ты же знаешь, я тебя одного не брошу.

— Мог бы и кого другого взять, — буркнул он.

— Ага. И через минуту он бы предал тебя, — протянул я.

Кай фыркнул, словно я сказал что-то абсурдное.

— То есть думаешь я настолько доверчивый?

— Конечно, доверчивый, — улыбнулся я, чувствуя, как напряжение немного отступает. — Иначе ты бы не водился со мной.

— Что ж, тут ты прав — ты не подарок, — хмыкнул Кай, и в его голосе прозвучала нотка, которую я не мог точно определить – то ли шутка, то ли горькая правда.

Я покачал головой, но не ответил, следуя дальше. Мы шли по узким, извилистым улочкам, где тени сгущались, а звуки города становились приглушёнными, словно сама ночь пыталась скрыть нас от посторонних глаз. Каждый шорох, каждый скрип двери казался мне подозрительным, и я невольно напрягался, ожидая чего-то. Кай же, казалось, двигался в своём ритме, не обращая внимания на мои опасения. Он был как хищник, уверенный в своих силах, в то время как я чувствовал себя добычей, постоянно оглядывающейся по сторонам.

Спустя пятнадцать минут мы миновали ещё несколько кварталов, пока не вошли в восточный район.

Здесь город менялся: меньше криков, меньше вони, больше камня и кованого железа. Богатые кварталы были не теплее нищих — только смерть здесь стоила дороже. И тишина, прерываемая лишь стуком сапог снующей повсюду стражи.

На вершине холма, за оградой, темнел особняк. Высокие окна, башенка, крыша — как спина зверя. Света почти не было: лишь одинокое пятно на верхнем этаже, будто глаз, который не закрывается.

Я не любил дома, у которых есть “глаз”. Такие дома запоминают.

Кай достал план ещё раз, прижал к стене, защищая от ветра.

— Чёрный вход здесь, — ткнул пальцем. — Двор для прислуги. Там замок простой, но есть собака.

— Какая?

— Большая, — сказал Кай и ухмыльнулся. — Не люблю больших.

— Тогда почему мы туда?

— Потому что в парадном — люди. И они точно не лают: они сразу режут.

— Ты уверен, что этот план точен? — спросил я, стараясь не отвлекаться на его шутки.

— Настолько, насколько может быть точен план, полученный от кого-то, кто не хочет быть замеченным, — ответил Кай, его голос был тихим. — Главное – не отвлекаться.

— Как-то не внушает уверенности, — выдохнул я и скользнул к ограде, прижавшись спиной, словно пытаясь слиться с тенью.

Кованые прутья были мокрыми и холодными; на наконечниках поблёскивала вода. Кай примостился рядом, ожидая приказа. Он знал — если я иду с ним, его цель беспрекословно подчинять мне.

Окинув забор взглядом, я нашёл место, где металл чуть отошёл от камня: не пролезть взрослому человеку, но если подтянуться и повернуться боком...

Я проверил ещё раз: не задену ли край плащом. Плащ — вещь полезная, пока не выдаёт тебя шорохом.

Быстрый кивок — и Кай ловко взобрался, спрыгнув по ту сторону почти без звука. Я последовал за ним, осторожно опускаясь на влажную землю.

Двор встретил нас тишиной и запахом мокрой соломы. Где-то рядом скрипнула ставня — или мне показалось. Я застыл, слушая.

У ворот стояли двое стражников тихо о чём-то переговаривались.

— Знаешь Грейв, сколько не служу, но каждый раз меня этот дом в дрожь бросает, — напряжённым голос произнёс один из них.

— Согласен, — кивнул второй, перехватывая алебарду. — Я бывает засмотрюсь на него, так поджилки трясутся и холодом тянет. Страх одним словом.

— Вот-вот, — судорожно закачал головой первый. — А ещё парни как рассказывали, что иногда в полночь стоя на стражи галереи, слышали какие-то крики из кабинета хозяина, а после странное свечение, настолько яркое что могло ослепить.

— Эй, чего болтаем! — прогремел грозный голос из тени.

— Командир! — тут же выпрямились по струнке оба.

— Чего болтаем спрашиваю? Делать нечего? — проревел голос, и, словно из круга, вышла грузная фигура мужчины — в полной броне и с небольшой бородкой. Правая рука лежала на рукояти меча.

— Никак нет, командир, — тут же отрапортовали оба.

— Вот и хорошо, поменьше языком болтайте, - чуть успокоившись, произнёс главный. - Если хозяин услышит, вам несдобровать.

- Есть!

- Ладно, идём дальше, - тихо выдохнул я, поворачиваясь к Кай.

Тот кивнул и шагнул дальше. Так держась в тени ограды мы обогнули дом, остановившись напротив чёрного входа.

— Собака? — спросил я одними губами.

Кай кивнул в сторону тёмного угла, где у будки белело что-то вроде цепи.

— Там.

Мы осторожно шагнули к двери - низкая, служебная, с железной накладкой. Замок и правда выглядел простым — для бедных районов. Для Вальдора — словно насмешка.

Или приманка. Богатые любят, когда к ним приходят не через парадные двери — так проще отделить смелость от глупости.

Я вынул отмычки.

Секунда-другая. Щелчок. Ещё один.

— Тихо, — прошептал Кай.

Будто в ответ из темноты донёсся низкий, глухой рык.

Я замер, не дыша. Рык повторился — ближе. Цепь звякнула.

Цепь — это хорошо. Цепь означает предел. А вот что стоит на другом конце — это уже всегда вопрос удачи.

— Не нравится мне это, — прошептал я.

— Мне тоже, — ответил Кай и осторожно потянулся к карману. — Но у меня есть...

Он не договорил.

В доме, прямо над нами, хлопнула дверь. Послышались шаги — тяжёлые, уверенные. И чей-то голос, приглушённый стенами:

— ...проверить двор. Сейчас.

Кай медленно поднял на меня глаза. В них уже не было прежней лёгкости.

— Зак, — шепнул он, — быстро. Либо внутрь, либо обратно через ограду.

Замок поддался. Дверь едва заметно приоткрылась, выпуская тонкую полоску тепла и запах воска.

Шаги сверху стали ближе.

Собака снова рыкнула — уже со злостью.

Я стиснул зубы и толкнул дверь.

— Внутрь, — сказал я.

Мы скользнули в тёмный коридор, и дверь за нами почти бесшумно закрылась. Но в тот же миг снаружи цепь натянулась до звона — и по дереву ударили когти.

Я отметил это автоматически: когти по дереву — собака у двери, а значит, чужие шаги будут слышать её, а не нас. Иногда шум — лучший союзник, если он не твой.

Кай выругался шёпотом.

— Кажется, нас уже ждут.

— Тогда без шума, — ответил я. И тут же подумал: без шума — значит без права на ошибку.

Коридор пах воском, пылью и чем-то сладковато-старым, как в комнате, где давно никто не смеялся. Мы замерли, прислушиваясь. За стеной — приглушённые шаги, сверху — тихий скрип, будто кто-то сдвинул стул. Где-то глубже в доме тикали часы — ровно и нагло, словно время здесь чувствовало себя хозяином.

Часы я не любил. Они напоминают, что ты всегда опаздываешь — даже когда приходишь вовремя.

Кай кивнул на лестницу.

— К кабинету. Артефакт там.

Я не спорил. Чем быстрее возьмём — тем меньше шанс, что нас запрут в этом доме, как в коробке. Коробки я тоже не любил: из них обычно достают то, что уже не сопротивляется.

Мы двинулись вверх. Ступени были деревянные, но обиты тонкими железными полосами; каждая нога отдавалась в них холодным звоном. Я ставил стопу на край — туда, где меньше всего скрипит, — и всё равно казалось, что звук летит по дому, как птица.

Я считал ступени. Всегда считал. Если придётся бежать — я должен знать, на какой оступлюсь.

На втором пролёте Кай остановился и поднял ладонь. Я замер следом.

Из-за двери справа донёсся кашель. Тихий, сонный, но живой. Потом — шорох, будто человек перевернулся на постели.

Кай на мгновение прикрыл глаза, словно ругался про себя, и показал пальцем вперёд: дальше. Я кивнул.

Живые люди в доме — это плохо. Спящие живые люди — ещё хуже. Потому что просыпаются они всегда не вовремя.

Мы прошли мимо, как тени. Я чувствовал спиной чужое тепло за досками, и от этого хотелось идти ещё тише, хотя тише уже было некуда.

Коридор наверху был шире. Здесь пахло дорогим деревом и полировкой, а стены были увешаны картинами. В полумраке лица на портретах казались живыми: глаза следили, губы держали чужие тайны.

— Ненавижу такие дома, — прошептал я.

— Потому что тут всё стоит больше, чем ты, — так же тихо ответил Кай.

— Потому что тут всё смотрит, — поправил я.

Он усмехнулся, но без радости.

Мы дошли до двери в конце коридора. На ней не было ни таблички, ни украшений — только тяжёлый замок и металлическая накладка. От неё веяло холодом, как от оружия.

Холод — честная вещь. Если металл холодный, значит, им недавно не пользовались. Или пользовались, но иначе — так, что он успел остыть.

Кай достал из кармана ключ.

Я замер. Внутри всё сразу стало тише, будто кто-то прикрыл крышку шкатулки.

— У тебя ключ?

— Заказчик дал, — одними губами ответил он. — Сказал: только не теряй.

Он вставил ключ. Замок щёлкнул слишком громко.

Мы оба замерли.

Снизу, с лестницы, донёсся короткий звук — не шаг и не скрип. Просто пауза в тишине, которая вдруг стала чужой.

В такие паузы обычно и умирают.

Кай медленно повернул ключ до конца. Дверь поддалась. Мы проскользнули внутрь.

Кабинет встретил нас тёплым полумраком. На столе горела одна свеча, и её свет дрожал, будто воздух был неспокоен. На полках стояли книги в дорогих переплётах, стеклянные колбы, чёрные шкатулки. В углу — витрина с редкостями: монеты, кинжалы, костяные фигурки, какие-то высушенные листья.

Слишком аккуратно. Слишком выставочно. Как будто комнату готовили не для хозяина, а для зрителя.

И среди этого всего — на отдельной подставке — лежал он.

Небольшой, тёмный, гладкий камень, похожий на кусок ночи, вырезанный из неба. На его поверхности едва заметно светились тонкие линии — будто трещины, но правильные, как рисунок.

— Кай…

Он уже смотрел на камень. Лицо у него стало серьёзным, почти чужим.

Мне это не понравилось сильнее, чем собака и шаги. Потому что собаку можно обмануть. А чужое лицо у друга — нет.

— Это он, — прошептал Кай. — Берём и уходим.

Я шагнул ближе, не отрывая взгляда от артефакта. Линии на камне словно двигались, если смотреть краем глаза. От него тянуло холодом, как от открытой могилы.

Я сказал себе: не трогай голыми руками. И всё равно протянул. Иногда тело быстрее головы.

Я протянул руку.

И в этот момент свеча на столе дрогнула и почти погасла — а потом вспыхнула снова, уже синим огнём.

В кабинете стало холоднее.

Синий огонь не давал света — он съедал его. Тени в кабинете стали гуще, будто кто-то разлил по углам чернила.

Я замер с вытянутой рукой, не касаясь подставки. Кожей почувствовал: воздух изменился. Он стал плотнее и суше, с металлическим привкусом, как после удара молнии рядом, даже если молнии не было.

Кай тоже застыл.

— Зак… — выдохнул он так, будто имя стало предупреждением.

Свеча качнулась, фитиль затрещал, и пламя поднялось выше — синим языком, ровным и уверенным. От него потянуло холодом, и по спине пробежали мурашки: не от страха — от узнавания. Тело первым понимает, когда рядом случается то, с чем не договориться.

Я медленно убрал руку.

— Не трогай, — сказал я одними губами.

Кай уже тянулся к подставке.

— Нам за это платят, — прошептал он. И добавил тише, почти виновато: — И мне есть за что.

Я хотел схватить его за запястье — не успел.

Пальцы Кая сомкнулись на медальоне.

Ничего не взорвалось. Никакой вспышки, никакого грома. Просто в кабинете на мгновение стало так тихо, что я услышал собственную кровь — глухой стук в висках.

Символы на медальоне дрогнули и зажглись. Не ярко — как раскалённые трещины в угле. Только цвет был неправильный: сине-белый, слишком чистый, будто не отсюда.

Кай вздрогнул, будто его ударили током.

— Отпусти! — прошептал я.

Он попытался — и не смог. Медальон держал его крепче, чем он держал медальон. Кожа на костяшках натянулась; ногти побелели.

Свеча на столе вытянулась в тонкий столб синего пламени — и этот столб наклонился к Каю, как будто принюхивался.

— Зак… — голос у него стал чужим. — Я… не могу…

Я шагнул к нему. Внутри всё орало: не лезь. Но это был Кай, и я всегда лез — даже когда было поздно.

Я схватил его за предплечье.

Холод прошёл через ладонь, как ледяная вода. Не просто холод — пустота, в которой нет места ни боли, ни теплу. Я отдёрнул руку инстинктивно, но поздно: по коже уже побежала тонкая дрожь, как после сильного удара.

Кай согнулся, будто его тянут вниз. Не руками — чем-то другим, невидимым. Его плащ натянулся, ткань треснула по шву.

— Держись! — прохрипел я.

Синий свет внутри символов вспыхнул — и тут же стал белым. Не лампа, не факел: чистое белое сияние, которое выжигало тени. Воздух вокруг звенел, как натянутая струна. На месте Кая на мгновение остался только его силуэт — и сразу провалился в пустоту вместе со светом.

Не ушёл. Не убежал. Не умер. Просто перестал быть здесь.

Медальон исчез вместе с ним.

Я сделал шаг вперёд, не веря. Глупо, автоматически — как человек, который ищет упавший нож в темноте, хотя ножа уже нет.

И тогда я услышал щелчок — сухой, короткий, будто сработал механизм. Словно этот кабинет изначально был не комнатой, а ловушкой.

Из-за стены донёсся тяжёлый топот. Быстрый, собранный. Снизу кто-то крикнул — один приказ, обрубленный, командный.

— Чёрт… — прошептал я.

Я метнулся к двери.

Ручка не поддалась. Я дёрнул сильнее — бесполезно. Металл был ледяным, будто его недавно окунули в зимнее море.

Замок щёлкнул изнутри. Не “закрыли”. Запечатали.

В дверь ударили. Раз. Второй.

— Открывай! — донеслось снаружи.

Я оглянулся на окна. Высоко. Решётка. Но створка — близко. И выбора — тоже.

Третий удар был сильнее. Доски застонали.

Я схватился за раму, надавил. Створка поддалась с неожиданной лёгкостью, как будто ждала.

В лицо ударил ветер, мокрый, солёный.

Дверь треснула.

Я прыгнул.

Земля ударила в ноги, выбила воздух. Я перекатился по мокрой траве, ударился плечом о камень и замер, прижимаясь к стене. В глазах поплыли белые круги.

Лай рванулся из дома, как выстрел.

Я поднялся и побежал — не красиво и не быстро, как бегут, когда внутри пусто и всё держится на упрямстве.

«Кай».

Имя било в голове глухо и тупо, как молот. Я хотел остановиться, развернуться, вернуться — но возвращаться было не к чему.

Я пролез под оградой там же, где пролезли мы, сорвав плащ о мокрый металл, и выскочил на улицу. Город принял меня равнодушно: камни, тени, ветер. Люди — далеко, внизу, где им плевать на чужую беду.

Я бежал, пока улицы не смешались. Пока луна не превратилась в белое пятно без смысла. Пока дыхание не стало рваться из горла, как чужое.

Наконец я свернул в узкий переулок и прижался к стене, пытаясь отдышаться.

И только тогда заметил: ладонь горит.

Сначала я подумал, что просто содрал кожу — об металл, о камень, о чёртову решётку. Но боль была другой: глубже, настойчивее, будто под кожей тлело что-то чужое.

Я сжал пальцы в кулак, стараясь не смотреть, не думать. Глупая привычка — будто если не видишь, то и нет.

Сзади раздался шаг — уверенный, без спешки. Шаг человека, который не боится шума, потому что шум уже ничего не меняет.

Я попытался развернуться.

Глухой удар пришёлся по голове, и всё — свет, море, улицы — схлопнулось в одну чёрную точку.

Последнее, что я успел подумать: не дай им связать меня с этим домом. Потому что тогда Кая никто не станет искать.

Тьма сомкнулась, как вода.

Глава 2

— Эй, парень?! — тишину прорезал голос: гулкий, с металлическим отзвоном, будто слова катились по камню.

Я дёрнулся