Читать онлайн Индекс Сборки бесплатно

Часть I: Синий

Глава 1: Стена Кронина

Стена Кронина занимала всю северную часть зала – двенадцать метров в высоту, восемнадцать в ширину. Голографическая карта Солнечной системы, составленная из миллиардов точек данных, собранных за сто двадцать лет исследований. Каждая точка – измеренный объект. Каждый цвет – его Assembly Index.

Вера Линь стояла перед ней одна, в пустом зале Центра Assembly Studies, и смотрела на то, что человечество узнало о сложности материи за всю свою историю.

Синий океан.

Куда ни глянь – холодная синева мёртвых камней. Астероиды, спутники, кометы, пыль. AI от нуля до пятнадцати. Материя без истории, без отбора, без жизни. Просто атомы, сложившиеся в молекулы по законам термодинамики и случая.

Редкие острова тепла выделялись на этом фоне, как угли в золе. Земля – багровое пятно в центре внутренней системы, пульсирующее оттенками от оранжевого до тёмно-красного. Несколько астероидов с органическими включениями – бледно-жёлтые, едва заметные. Пара метеоритов с аномальным составом, отмеченных особыми маркерами.

И бесконечная синева вокруг.

Вера подняла руку – жест, который камеры зала распознали мгновенно. Изображение послушно приблизилось, и она оказалась внутри системы, среди орбит и траекторий, нарисованных тонкими белыми линиями. Земля проплыла мимо, огромная и яркая, как сердце, прокачивающее кровь сложности через космическое тело.

Она потянулась к виску и активировала хроматические линзы.

Мир изменился.

Серые стены зала обрели глубину – каждая поверхность теперь несла информацию о своём возрасте, о количестве шагов сборки, которые потребовались, чтобы её создать. Бетон фундамента светился холодным синим – строительные материалы, AI около восьми. Деревянные панели на стенах – теплее, желтовато-оранжевые, тридцать-сорок единиц. Органика. Бывшие деревья, несущие в своей структуре память о миллионах лет эволюции.

Вера посмотрела на свои руки.

Мозаика. Кожа отливала голубоватым – молодые клетки, постоянно обновляющиеся, AI около двадцати пяти. Но под ней, глубже, там, где линзы угадывали кости, цвет теплел – скелет старше кожи, он строился медленнее, нёс в себе больше истории. А на безымянном пальце левой руки, там, где металл впивался в распухшую от низкой гравитации тренировок плоть…

Тёмно-красный. Почти бордовый.

AI двести восемьдесят семь.

Кольцо отца. Антиквариат, подтверждённый темпоральной сертификацией. Фамильная реликвия, передававшаяся в роду Линей четыре поколения. Вера носила его с двенадцати лет – с того дня, когда мать отдала ей вещи отца. С того дня, когда она впервые пришла в этот зал одна.

Палец распух ещё сильнее с тех пор, как она начала тренировки в условиях пониженной гравитации. Центрифуги в подготовительном корпусе имитировали 0.35g – условия станции «Посейдон-7», где ей предстоит провести следующие месяцы. Тело адаптировалось, перераспределяя жидкости, и кольцо, которое раньше сидело свободно, теперь впивалось в кожу так, что снять его было почти невозможно.

Она и не пыталась. Не снимала его уже пятнадцать лет.

Вера отвернулась от собственных рук и снова посмотрела на карту. Хроматические линзы накладывали дополнительный слой информации поверх голограммы – теперь она видела не просто точки данных, а саму текстуру времени, закодированного в материи.

Земля горела.

Даже сквозь условность голографического изображения Вера чувствовала это – биосфера, четыре миллиарда лет отбора, сложность, наслаивающаяся на сложность. Бактерии, породившие водоросли. Водоросли, накормившие первых хищников. Хищники, ставшие добычей. Симбиозы, паразитизм, коэволюция – бесконечная гонка вооружений, запечатлённая в структуре каждой молекулы ДНК, каждого белка, каждого нейромедиатора в её собственном мозгу.

Всё это – красное. Всё это – жизнь.

А вокруг – синева. Молчание. Камни, которые никогда не были живыми и никогда не станут.

«Красный – это жизнь», – сказал ей когда-то отец.

Вера закрыла глаза и позволила воспоминанию подняться на поверхность.

Ей было двенадцать, когда отец впервые привёл её в этот зал.

Стена Кронина тогда была вдвое меньше – данных накопилось ещё не так много, и карта покрывала только внутреннюю систему. Но даже тогда она казалась огромной, подавляющей, как ночное небо, опрокинутое на стену.

Маркус Линь держал её за руку – большую, тёплую руку с мозолями от лабораторного оборудования. Вера помнила эти руки лучше, чем его лицо; время размыло черты, но тактильная память сохранила шершавость кожи, уверенность хватки, запах химикатов и кофе, который, казалось, въелся в его ладони навсегда.

– Смотри, – сказал он тогда, и голос его дрогнул от волнения, которое он не пытался скрыть. – Это всё, что мы знаем. Всё, что узнали за шестьдесят лет работы. Каждая точка – образец, который кто-то нашёл, привёз, измерил.

Маленькая Вера смотрела на синее море с редкими красными островами и не совсем понимала, что должна чувствовать.

– Почему они разного цвета? – спросила она.

Отец присел рядом с ней, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Он всегда так делал, когда объяснял что-то важное, и этот жест остался с Верой навсегда – уважение, которое он проявлял к её вопросам, даже самым наивным.

– Цвет показывает, сколько времени ушло на создание этой материи, – сказал он. – Не календарного времени – особенного. Закодированного времени. Assembly Index.

– Индекс сборки?

– Да. – Он улыбнулся, и морщинки собрались в уголках его глаз. – Представь, что ты строишь дом из кубиков. Простой дом – один кубик на другой – это быстро. Но если ты хочешь построить что-то сложное, с комнатами, лестницами, балконами… тебе нужно больше шагов. Больше решений. Больше времени.

– И чем больше шагов, тем краснее?

– Именно. Синий – это простое. Камни, вода, соли. Они собираются сами, по законам физики. Никто не выбирает, как им сложиться. А красный… – Он указал на Землю, пылающую в центре карты. – Красный – это жизнь. Миллиарды лет отбора. Миллиарды поколений, каждое из которых добавляло что-то новое, что-то сложное. Всё это записано в молекулах. В их структуре.

Вера помолчала, переваривая услышанное. Потом спросила:

– А мы? Какого мы цвета?

Отец рассмеялся – негромко, тепло.

– Мы – самые красные из всех. Пока что.

– Пока что?

– Кто знает, что будет дальше. – Он встал и снова взял её за руку. – Может быть, когда-нибудь мы найдём что-то ещё более сложное. Что-то, что развивалось дольше, чем наша Земля. Что-то… – Он замолчал, глядя на синюю пустоту между орбитами. – Что-то, что заставит нас переосмыслить всё.

Вера тогда не поняла этой паузы, этого странного выражения на его лице – смеси надежды и страха, которое она научится распознавать только много лет спустя, изучая видеозаписи его лекций.

– Папа?

– Да, милая?

– А если мы ничего не найдём? Если везде только камни?

Маркус посмотрел на неё, и что-то в его взгляде изменилось. Как будто он увидел её впервые – не как ребёнка, которому нужно объяснить, а как человека, который задал правильный вопрос.

– Тогда, – сказал он медленно, – мы останемся одни. Самые сложные во вселенной. Самые красные точки на бесконечной синей карте.

Он снова замолчал, и Вера почувствовала его руку крепче сжать её пальцы.

– Но я не думаю, что так будет. Вселенная слишком большая для одиночества.

Двадцать шесть лет спустя Вера стояла перед той же стеной – только теперь вдвое большей, вобравшей данные ста двадцати лет исследований – и думала о том, как сильно ошибался её отец.

Вселенная оказалась именно такой. Бесконечная, холодная, синяя. Камни и пустота, насколько хватало приборов. Сотни миссий, тысячи образцов, миллиарды измерений – и ничего. Земля по-прежнему оставалась единственным красным пятном на карте, одинокой искрой сложности в океане мёртвой материи.

Отец не дождался ответа. Он умер, так и не найдя то, что искал.

Или нашёл?

Вера нахмурилась и отогнала эту мысль. Она возвращалась снова и снова, как заноза, которую невозможно вытащить. Пятнадцать лет прошло, а она всё ещё не могла до конца поверить в случайность его гибели. Несчастный случай в лаборатории. Утечка токсичного газа. Официальное расследование, закрытое за недостаточностью улик.

Недостаточность улик. Как будто отсутствие доказательств само по себе не было доказательством чего-то.

Она тряхнула головой, отгоняя призраков, и вернулась к работе.

Карта послушно вращалась перед ней, повинуясь жестам. Вера пролетела мимо Венеры – сплошная синева, как и следовало ожидать от планеты без биосферы. Мимо Меркурия – то же самое. Пояс астероидов – россыпь синих точек, изредка разбавленных жёлтыми пятнами углистых хондритов с органическими включениями.

Она остановилась на Марсе.

Красная планета. Ирония названия никогда не ускользала от Веры: по хроматической шкале Assembly Index Марс был таким же синим, как любой другой мёртвый камень. Четыре миллиарда лет назад там могла быть жизнь – влажный климат, жидкая вода, все условия для зарождения. Но если она и возникла, то давно исчезла, не оставив следов сложнее простейших аминокислот.

Официальная версия.

Вера приблизила область Элизий – обширную вулканическую равнину в северном полушарии. Здесь когда-то текли реки, здесь марсоходы прошлого века находили самые перспективные образцы.

Здесь же были жёлтые точки.

Она заметила их впервые три месяца назад, готовя материалы для миссии. Небольшое скопление в секторе 7-Γ, координаты 40.8° северной широты, 196.0° восточной долготы. AI от двадцати пяти до сорока пяти – слишком много для неорганики, слишком мало для развитой жизни. Серая зона. Требует дополнительного анализа.

Официальное объяснение гласило: остатки древней марсианской биосферы. Естественное вымирание три миллиарда лет назад. Органические соединения, сохранившиеся в толще базальта, защищённые от радиации и окисления.

Вера приняла это объяснение. Не было причин сомневаться.

Но сейчас, глядя на карту через хроматические линзы, она заметила кое-что ещё.

Жёлтые точки образовывали паттерн.

Не хаотичное скопление, как следовало бы ожидать от естественного распределения. Линия. Изогнутая, но отчётливая – дуга, охватывающая примерно тридцать километров поверхности. Как будто кто-то провёл границу.

Вера увеличила масштаб. Ещё. Ещё.

Дуга распадалась на отдельные точки – семнадцать образцов, собранных разными миссиями в разное время. Семнадцать аномалий, которые по отдельности ничего не значили. Но вместе…

Слишком регулярно. Слишком симметрично.

Природа не рисует дуги.

Вера почувствовала, как сердце забилось быстрее – знакомое ощущение, которое она испытывала каждый раз, когда замечала паттерн там, где его не должно было быть. Охотничий инстинкт учёного, отточенный годами работы с данными.

Она вызвала панель управления и начала вводить координаты. Каждую точку, одну за другой. Широта, долгота, глубина образца, дата сбора, AI.

Это не первый раз, когда она замечала странность. Три месяца назад она обратила внимание на скопление, но не стала копать глубже – миссия к Энцеладу требовала всего её времени. Месяц назад она снова посмотрела на данные, снова отметила нерегулярность, снова отложила.

Но сегодня – последняя ночь. Завтра она улетит. И если не записать это сейчас…

Вера сохранила координаты в личный файл. Пометила: «Элизий. Проверить при возможности. М.Л.?»

Инициалы отца. Он работал с марсианскими образцами в последние годы жизни. Если кто и знал об этой аномалии, то он.

Если знал – почему не сказал?

Коммуникатор на запястье завибрировал, выдёргивая её из размышлений. Вера посмотрела на экран: входящий вызов от Эрика Холланда, куратора миссии «Энцелад-7».

Она приняла.

– Доктор Линь? – Голос Холланда звучал напряжённо, хотя он явно старался это скрыть. – Простите за поздний звонок. Надеюсь, не разбудил?

– Я в Центре, – ответила Вера. – Работаю.

Короткая пауза – Холланд явно не ожидал, что она будет здесь в два часа ночи.

– Разумеется. – Он прочистил горло. – Напоминаю о финальном брифинге завтра в 06:00. Космопорт Осло, терминал межпланетных миссий, конференц-зал В.

– Я помню.

– Хорошо. – Ещё одна пауза, более длинная. – Доктор Линь, я хотел предупредить… были некоторые технические проблемы с модулем B жилого сектора. Центрифуга гравитационной компенсации выдавала нестабильные показатели.

Вера напряглась.

– Насколько серьёзные?

– Уже решено. Инженерная команда работала всю ночь, полностью заменили подшипники ротора. Тестовые прогоны в норме. Но я хотел, чтобы вы знали – если у вас есть сомнения…

– Сомнений нет, – сказала Вера, возможно, слишком быстро. – Я двадцать лет готовилась к этой миссии. Несколько подшипников меня не остановят.

Холланд помолчал.

– Понимаю. Просто… – Он запнулся, и Вера услышала в его голосе то, что он пытался скрыть. Беспокойство. Не о технике – о ней. – Просто берегите себя там, доктор Линь. Энцелад – не то место, где можно рисковать.

– Я знаю.

– Да. Конечно, знаете. – Он снова прочистил горло. – До завтра.

Связь прервалась.

Вера посмотрела на погасший экран коммуникатора и задержала взгляд на собственном отражении в тёмном стекле. Усталое лицо, тёмные круги под глазами, волосы, собранные в небрежный хвост. Тридцать восемь лет, и большая часть из них – в погоне за чем-то, что, возможно, не существует.

«Берегите себя».

Люди говорили ей это всю жизнь. Коллеги, друзья, редкие любовники, которые не задерживались надолго. Все они видели что-то в ней – одержимость, граничащую с саморазрушением. Готовность пожертвовать чем угодно ради ответа.

Как отец.

Вера деактивировала хроматические линзы и направилась к выходу. Стена Кронина осталась позади, огромная и холодная, хранящая свои секреты.

Коридоры Центра ночью были похожи на нутро спящего зверя – тёмные, пустые, наполненные гулким эхом её шагов. Аварийное освещение бросало голубоватые отсветы на стены, превращая знакомый маршрут в лабиринт теней.

Вера шла медленно, не торопясь. Возвращаться в квартиру не хотелось – там было слишком пусто, слишком тихо, слишком много воспоминаний в каждом углу. Здесь, по крайней мере, пустота была нейтральной. Научной.

Она прошла мимо лаборатории спектрального анализа – тёмные окна, ряды приборов за стеклом. Мимо архива образцов – запертая дверь, за которой хранились тысячи контейнеров с материей со всех концов Солнечной системы. Мимо мемориальной стены.

Здесь она остановилась.

Стена была увешана голографическими портретами – учёные, внёсшие вклад в развитие Assembly Theory. Ли Кронин, отец-основатель, первым измеривший Assembly Index органических молекул в 2020-х. Сара Уолкер, его соавтор, разработавшая математический аппарат теории. Десятки других имён, десятки лиц, смотрящих со стены с выражением сосредоточенной серьёзности.

И среди них – Маркус Линь.

Вера знала это фото наизусть. Отец стоял в своей лаборатории, одной рукой опираясь на прибор Кронин-5, другой – держа образец в контейнере. Снимок сделали за год до его смерти, на церемонии вручения Нобелевской премии. Он улыбался – не для камеры, а по-настоящему, той улыбкой, которую Вера помнила из детства.

Рядом с портретом – табличка:

МАРКУС ЛИН 2076-2132 «Молекулы помнят свою историю. Наша задача – научиться читать».

Вера протянула руку и коснулась края рамки. Голограмма была холодной – обычный свет, преломлённый проекторами. Но ей показалось, что она чувствует тепло.

– Что ты нашёл, папа? – прошептала она. – Что ты знал такого, чего не рассказал мне?

Портрет, разумеется, не ответил. Маркус Линь продолжал улыбаться своей невозможной улыбкой, застывший в мгновении триумфа.

Вера отвернулась и пошла дальше.

Её квартира располагалась в жилом секторе Центра – привилегия для старших научных сотрудников, которую она никогда не просила, но и не отказалась принять. Три комнаты на двенадцатом этаже: спальня, которой она почти не пользовалась; кабинет, заваленный данными; гостиная, в которой она не принимала гостей.

Вера вошла и сразу почувствовала знакомый холод пустого пространства. Она не стала включать верхний свет – только небольшую лампу над рабочим столом, создавшую круг желтоватого тепла в окружении теней.

Квартира была функциональной и почти безликой. Мебель стандартная, выданная Центром. Стены пустые – Вера так и не удосужилась повесить что-нибудь за пять лет, что жила здесь. Единственным личным предметом был голографический портрет отца на книжной полке – такой же, как на мемориальной стене, но уменьшенный до размера ладони.

Она села за стол и включила терминал. Экран засветился, отбрасывая мягкие блики на её лицо.

Файлы отца.

Вера открыла папку, которую держала в защищённом разделе памяти уже пятнадцать лет. Сорок семь файлов, большинство из которых она так и не смогла расшифровать. Отец использовал собственную систему шифрования – параноидальную, многоуровневую, – и унёс ключи с собой в могилу.

Или не унёс?

Она столько раз пыталась взломать эти файлы, что потеряла счёт. Перебирала пароли: даты рождения, годовщины, координаты значимых мест, названия проектов. Ничего не работало. Файлы оставались запертыми, хранящими свои секреты, как молекулы хранят историю своей сборки.

Сегодня она попробует снова. В последний раз перед отлётом.

Вера начала вводить варианты, один за другим.

12.08.2076 – дата рождения отца. Отказ.

15.03.2101 – день рождения Веры. Отказ.

45.4667N13.8667E – координаты Триеста, где они провели последний совместный отпуск. Отказ.

Она работала методично, не позволяя разочарованию взять верх. Двадцать попыток. Тридцать. Пятьдесят.

Кольцо на пальце давило, напоминая о себе тупой болью. Вера машинально потёрла его – и замерла.

Координаты Марса. Те, которые она записала час назад.

40.8N196.0E.

Пальцы дрогнули над клавиатурой. Это было глупо. Невозможно. Какая связь между случайными числами, которые она выудила из старых данных, и файлами отца?

Но что-то заставило её ввести их.

40.8N196.0E

Экран мигнул.

Один из файлов – под номером семнадцать – изменил статус. Иконка замка исчезла, сменившись зелёной галочкой доступа.

У Веры перехватило дыхание.

Она кликнула на файл, и он открылся.

Текст. Всего несколько строк, набранных торопливым шрифтом, который она узнала бы где угодно – почерк отца, оцифрованный его нейроинтерфейсом.

Образец 0. Элизий, сектор 7-Γ. Координаты: 40.8°N, 196.0°E. AI: 612. Дата обнаружения: 12.08.2087. Статус: ИЗЪЯТ. Куратор: GeneSys.

Примечание: Они знали. Задолго до меня. Кто ещё знает?

Вера смотрела на экран, не мигая, не дыша.

Шестьсот двенадцать.

Теоретический потолок Assembly Index для земной материи – пятьсот. Это не было произвольным числом: это был физический предел, определяемый возрастом и сложностью земной биосферы. Четыре миллиарда лет эволюции, триллионы поколений, квадриллионы актов селекции – всё это давало максимальную сложность около пятисот единиц AI.

Ничто земное не могло превысить этот порог.

Ничто земное.

Вера перечитала записку. Раз, другой, третий. Слова не менялись.

AI: 612.

На сто двенадцать единиц выше максимума. Не в пределах погрешности – даже самые неточные приборы не давали таких ошибок. Это было другое.

Это было невозможно.

Или внеземное.

Руки затряслись. Вера сжала их в кулаки, заставляя себя успокоиться. Думать. Анализировать.

Факты:

Первый: отец знал об объекте с AI 612.

Второй: объект был найден на Марсе, в секторе, который она изучала сегодня.

Третий: объект был изъят GeneSys – крупнейшей корпорацией в сфере темпоральных технологий.

Четвёртый: «Они знали. Задолго до меня».

Кто – они? GeneSys? Кто-то ещё? Правительство? Военные?

И главное – почему отец зашифровал эту информацию? Почему не опубликовал? Почему не рассказал ей?

Что он боялся?

Вера откинулась в кресле и уставилась в потолок. Тени плясали на белой поверхности, отбрасываемые мерцающим светом терминала.

Её отец, Маркус Линь, нобелевский лауреат, один из создателей практического применения Assembly Theory – нашёл доказательство внеземной жизни. Объект, сложность которого превышала всё, что могла породить земная эволюция. И скрыл это.

Скрыл.

Почему?

Она снова посмотрела на экран. На последнюю строчку.

«Кто ещё знает?»

Вопрос, обращённый в пустоту. Или к ней – к той, кто однажды откроет этот файл и прочитает эти слова.

Вера закрыла документ и несколько минут просто сидела, глядя на пустой экран. Мысли метались, как частицы в ускорителе, сталкиваясь и рождая новые вопросы.

Потом она медленно подняла руку и посмотрела на кольцо.

Тёмно-красное в хроматическом режиме. AI 287. Старое, настоящее, подлинное.

Она сняла его – впервые за пятнадцать лет. Пришлось повозиться: распухший палец сопротивлялся, кожа покраснела от трения. Но кольцо поддалось, соскользнуло, легло в ладонь – тяжёлое, тёплое от её тела.

На внутренней стороне была гравировка. Мелкие буквы, которые она выучила наизусть ещё ребёнком, но давно не перечитывала.

«Найди ответ. – М.»

Вера всегда думала, что это про науку. Про её карьеру. Про вопросы, которые задаёт каждый учёный – и на которые ищет ответы всю жизнь.

Теперь она не была уверена.

Может быть, это было конкретнее. Может быть, отец знал, что однажды она найдёт этот файл. Может быть, он оставил ей не просто кольцо – он оставил ей задание.

Найди ответ.

Какой ответ? На какой вопрос?

Вера надела кольцо обратно. Палец пульсировал тупой болью, но она не обратила внимания.

Она встала и подошла к окну. За стеклом раскинулся ночной Осло – россыпь огней на берегу тёмного фьорда, силуэты башен на фоне неба, чуть светлеющего на востоке. Через несколько часов взойдёт солнце. Через несколько часов она будет на пути к космопорту.

Завтра она улетит к Энцеладу. Официальная миссия – поиск биомаркеров в подлёдном океане. Личная цель – закрыть гештальт, завершить дело отца, доказать себе, что его работа не была напрасной.

Но теперь появилась третья цель. Тайная. Опасная.

Найти ответ.

Узнать, что скрывал отец. Что такое «Образец 0». Почему GeneSys его изъял. И главное – существуют ли другие объекты с AI выше пятисот.

Если на Марсе был один…

…то, может быть, на Энцеладе есть другой.

Вера почувствовала, как что-то сдвинулось внутри неё – тектонический сдвиг, перестраивающий ландшафт мыслей. Пятнадцать лет она жила с образом отца-героя, отца-мученика, погибшего ради науки. Теперь этот образ трещал по швам, и из трещин сочилась тьма неизвестности.

Кем был её отец на самом деле?

Что он знал?

И почему молчал?

Сон не шёл.

Вера лежала в темноте, глядя в потолок, и слушала тишину. Квартира была звукоизолирована – привилегия старших сотрудников, – но тишина давила сильнее, чем любой шум.

Мысли крутились по кругу, как планеты вокруг солнца. Файл отца. Координаты Марса. Число 612. GeneSys. «Они знали».

И снова: файл отца. Координаты. Число. GeneSys.

Бесконечная петля без выхода.

Вера перевернулась на бок и посмотрела на светящийся циферблат часов. 04:17. Через час сорок три минуты – брифинг. Через несколько часов – орбитальный шаттл. Через одиннадцать недель – Энцелад.

Она думала о океане подо льдом. О темноте, которую не видел ни один человек. О давлении в сто восемьдесят атмосфер, способном раздавить небронированную подводную лодку в мгновение ока. О термальных источниках на дне, выбрасывающих в воду минералы и тепло – всё необходимое для зарождения жизни.

Если жизнь там есть – они её найдут. Assembly Index не лжёт. Достаточно одного образца с AI выше пятнадцати, чтобы изменить всё.

Но теперь Вера думала не о пятнадцати. Она думала о шестистах двенадцати.

И о том, что это число значило для всего, во что она верила.

Если объект с AI 612 существует – если он реален, а не ошибка измерения или мистификация – то Assembly Theory неполна. Теория, которую человечество считало своим открытием, своим достижением, своим вкладом в понимание вселенной – оказывается лишь частью чего-то большего.

Чего-то, что существовало до нас.

Чего-то, что, возможно, до сих пор существует.

Вера закрыла глаза и попыталась представить это. Цивилизацию, способную создавать материю со сложностью, превышающей земную. Существ – или машин, или что-то совсем иное – для которых пятьсот единиц AI были не пределом, а исходной точкой.

Чего они хотели? Зачем оставили свой артефакт на Марсе?

Или это не артефакт?

Мысль пришла внезапно, холодная и острая, как скальпель.

Что если это не артефакт – а сообщение?

Вера открыла глаза и уставилась в темноту.

Сообщение. Закодированное не в битах, не в символах, не в радиоволнах – а в самой структуре материи. В количестве шагов, необходимых для её сборки. В Assembly Index, который люди научились измерять лишь сто двадцать лет назад.

Сообщение, которое можно прочитать только тогда, когда развиваешься достаточно, чтобы изобрести Assembly Theory.

Это было красиво. Пугающе красиво. Идеальный фильтр: адресат получит послание только тогда, когда будет готов его понять.

Но тогда возникал вопрос: готовы ли люди?

И ещё один: что говорит сообщение?

Вера села на кровати и обхватила колени руками. Тело ныло от усталости, но разум горел, отказываясь успокаиваться.

Она думала о Стене Кронина, простиравшейся в пустом зале Центра. О синем океане мёртвой материи. О редких красных островах жизни.

И о жёлтых точках в области Элизий, образующих дугу, слишком правильную для природы.

Может быть, это не остатки древней биосферы. Может быть, это что-то совсем другое.

Указатель. Карта. Приглашение.

Или предупреждение.

Часы показывали 04:51. Вера встала, включила свет и начала собираться.

Сон мог подождать. Ответы – нет.

За окном светало. Небо на востоке окрасилось в бледно-розовые тона, предвещая ясный день – редкость для Осло в это время года. Вера стояла у окна, уже одетая в форменный комбинезон с эмблемой миссии «Энцелад-7», и смотрела на город, который покидала.

Сколько раз она уезжала отсюда? На конференции, в полевые экспедиции, в другие лаборатории по всему миру. Но всегда возвращалась. Осло был её якорем – городом, где она родилась, где вырос её отец, где Центр Assembly Studies хранил его наследие.

Теперь она уезжала по-настоящему.

Энцелад. Подлёдный океан. Миллиард километров от дома.

И, возможно, ответы, которые она искала всю жизнь.

Вера коснулась кольца на пальце – машинальный жест, ставший привычкой. Металл был холодным после ночи без движения, но быстро согревался от её кожи.

«Найди ответ».

Она найдёт. Чего бы это ни стоило.

Три цели.

Первая: официальная миссия. Поиск биомаркеров в океане Энцелада. То, ради чего выделены ресурсы, подготовлен экипаж, построена станция.

Вторая: личная. Закрыть гештальт. Продолжить работу отца. Доказать, что его жизнь – и его смерть – имели смысл.

Третья: тайная. Узнать правду. О файле. Об «Образце 0». О GeneSys. О том, что отец знал и не рассказал.

Три цели, три пути, три возможных будущих.

Вера отвернулась от окна и направилась к двери. Чемодан уже стоял в прихожей – собранный накануне, проверенный дважды. Всё необходимое для года вдали от дома. Всё, что осталось от её жизни на Земле.

Она открыла дверь, вышла в коридор и не оглянулась.

Впереди был брифинг. Шаттл. Долгий путь через пустоту.

И ответ – где-то на другом конце этого пути.

Она не знала ещё, что ответ найдёт её первым.

Глава 2: Темпорально чистое

Сигнал будильника вырвал её из тёмного, вязкого сна без сновидений.

05:15.

Вера открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок, не понимая, где находится. Серый бетон, трещина в углу, слабый свет, пробивающийся сквозь жалюзи. Квартира в Центре. Осло. Последнее утро на Земле.

Она села на кровати и потёрла лицо ладонями. Три часа сна – не худший результат для ночи перед отлётом. Бывало и меньше. Голова гудела тупой, привычной болью, но это ничего. Кофе поможет.

Вера встала и прошла в ванную. Зеркало над раковиной отразило то, чего она ожидала: бледное лицо, тёмные круги под глазами, спутанные волосы. Тридцать восемь лет, и выглядит на все сорок пять. Наука старит – старая шутка в их кругах, переставшая быть смешной.

Она включила воду и долго держала руки под холодной струёй, позволяя ощущению прогнать остатки сонливости. Потом умылась, почистила зубы, расчесала волосы и собрала их в привычный хвост. Никакой косметики – Вера давно перестала с ней возиться. Практичность превыше всего, особенно когда впереди год в замкнутом пространстве станции.

Вернувшись в спальню, она натянула форменный комбинезон с эмблемой миссии – стилизованное изображение Энцелада на фоне колец Сатурна. Ткань была мягкой, адаптивной, подстраивающейся под температуру тела. Стандартное снаряжение для космических миссий, но Вера до сих пор не привыкла к ощущению – как будто кожа обрела второй слой.

Коммуникатор на прикроватном столике мигал оранжевым. Входящее сообщение.

Вера взяла устройство и посмотрела на экран. Отправитель: Лиан Линь. Мать.

Она не открыла сообщение.

Вместо этого положила коммуникатор обратно и застыла, глядя на мигающий индикатор. Оранжевый свет пульсировал в полумраке комнаты, как сердцебиение – настойчивое, требовательное.

Они не разговаривали нормально с похорон отца. Пятнадцать лет молчания, прерываемого редкими формальными звонками на дни рождения и праздники. Мать винила Веру в том, что та выбрала карьеру, а не семью. Вера винила мать в том, что та никогда не понимала, почему отец был так одержим работой.

Сейчас не время.

Вера взяла коммуникатор и убрала его в карман, не открывая сообщение. Она прочитает его позже. Или не прочитает вовсе – через несколько часов связь с Землёй станет вопросом не желания, а возможности. Задержка сигнала с Сатурна – больше часа в одну сторону. Диалоги в реальном времени невозможны.

Удобная отговорка.

Чемодан стоял в прихожей – проверенный, закрытый, готовый. Вера окинула квартиру последним взглядом: голографический портрет отца на полке, пустые стены, стерильная чистота нежилого пространства. Она провела здесь пять лет и не оставила почти никакого следа.

Может быть, так и должно быть. Учёные не привязываются к местам – они привязываются к вопросам.

Вера взяла чемодан и вышла, закрыв за собой дверь.

Кафе «Temporalis» располагалось на первом этаже административного корпуса Центра – удобное место для тех, кто работал допоздна и не хотел далеко идти за завтраком. Вера бывала здесь сотни раз, но сегодня, в последнее утро, привычное место казалось незнакомым.

Или это она стала незнакомой ему.

Заведение было типичным для темпорально чистых зон: деревянная мебель с сертификатами подлинности, встроенными в столешницы. Каждый стол, каждый стул несли на себе маленькую голографическую метку – AI объекта, дата изготовления, место происхождения. Дуб из лесов Норвегии, возраст древесины сто двадцать лет, Assembly Index 89. Подлинность гарантирована.

Вера прошла к стойке, за которой работал молодой бариста – парень лет двадцати пяти, со светлыми волосами, собранными в короткий хвост, и значком на лацкане фартука. Белый круг на синем фоне – символ Храма Первичной Материи.

Меню висело на стене за его спиной, разделённое на две колонки.

Слева – «ТЧ»: Темпорально чистые продукты. Кофе из зёрен, выращенных в сертифицированных зонах Эфиопии, без использования ускоренной селекции. Выпечка из муки, смолотой традиционным способом. Молоко от коров, которых никогда не касались генетические модификаторы. Цены – соответствующие.

Справа – «Стандарт»: Синтетические аналоги. Кофе, выращенный в биореакторах за шесть недель вместо шести месяцев. Выпечка из муки с AI 12 вместо 45. Молоко, синтезированное из базовых белков. Дешевле в четыре раза, идентичное по вкусу и составу.

Вера изучила меню, хотя знала его наизусть.

– Эспрессо, стандарт, – сказала она.

Бариста поднял глаза от кассового терминала. Его взгляд скользнул по её комбинезону, по эмблеме миссии, по лицу. Что-то изменилось в его выражении – едва заметное, но Вера научилась распознавать такие вещи. Презрение. Не открытое, не агрессивное – просто холодок в глазах человека, который считал себя лучше.

– Двенадцать кредитов, – сказал он ровным голосом.

Вера приложила коммуникатор к терминалу. Списание подтвердилось мелодичным звуком.

– Минуту.

Она отошла к окну и стала ждать. За стеклом просыпался город – редкие прохожие, автоматические уборщики, скользящие по тротуарам, доставочные дроны, рассекающие утренний воздух. Осло выглядел так же, как всегда: чистым, упорядоченным, немного скучным. Город, который гордился своей стабильностью.

Вера активировала хроматические линзы – просто чтобы посмотреть.

Мир обрёл глубину.

Стеклянные стены кафе отливали холодным синим – современные материалы, AI около 10. Деревянные столы теплели жёлто-оранжевым. Чашки на полках – разнородная мозаика: некоторые почти белые (новые, синтетические), другие с красноватым оттенком (винтаж, антиквариат).

И люди.

Посетителей было немного – пятеро или шестеро, разбросанных по залу. Каждый – собственная палитра цветов. Кожа, волосы, одежда, украшения – всё несло информацию о времени, закодированном в материи. Вера видела мужчину в углу, чья наручные часы горели тёмно-красным (настоящий антиквариат, AI за двести). Женщину у окна, одетую почти полностью в синее (современная синтетика, ничего старше года).

И бариста.

Его значок – белый круг на синем фоне – был почти невидим в хроматическом режиме. AI около 8. Массовое производство, штамповка. Символ веры, напечатанный на фабрике вместе с миллионами других.

Ирония не ускользнула от Веры. Храм Первичной Материи проповедовал отказ от сложности, возврат к простоте – и при этом его адепты носили знаки из самой простой, самой «нечистой» с их точки зрения материи.

– Ваш кофе.

Бариста поставил чашку на стойку. Вера подошла, взяла её и кивнула в знак благодарности.

Он не ответил. Просто отвернулся к следующему клиенту – женщине средних лет, заказавшей что-то из колонки «ТЧ».

Вера отпила кофе. Горячий, горький, с лёгкой кислинкой. Идентичный тому, что стоил в четыре раза дороже. Синтетика научилась имитировать вкус безупречно – осталось только имитировать историю.

Она села за свободный столик у стены, под экраном, транслировавшим новостной канал. Звук был приглушён, но субтитры бежали внизу изображения.

«СКАНДАЛ В ЛУВРЕ: МОНА ЛИЗА ПОКАЗЫВАЕТ ПРИЗНАКИ ТЕМПОРАЛЬНОЙ МОДИФИКАЦИИ»

Вера посмотрела на экран. Камера показывала знаменитую картину за пуленепробиваемым стеклом, окружённую толпой туристов. Потом – крупный план: участок полотна под микроскопом, хроматическая визуализация.

Неоднородность. Часть красок светилась оранжевым – правильным для XVI века. Но другие участки были желтоватыми, почти зелёными. Слишком молодыми.

Субтитры продолжали:

«Эксперты GeneSys начинают расследование. Директор музея отказывается от комментариев. Искусствоведы требуют независимой экспертизы».

Вера отвела взгляд. История была не новой – подделки в искусстве преследовали человечество веками. Но раньше фальсификаторы подделывали стиль, технику, материалы. Теперь научились подделывать время.

GeneSys и их «ускоренная история». Технология, которая позволяла сжимать миллионы лет эволюции в недели. Молекулы, прошедшие через искусственный отбор так быстро, что их Assembly Index соответствовал древним образцам.

Если AI можно имитировать – ничто не подлинно. Каждая реликвия, каждый антиквариат, каждая бутылка старого вина может оказаться подделкой, созданной в реакторе месяц назад.

Следующий заголовок:

«МИССИЯ "ЭНЦЕЛАД-7" СТАРТУЕТ СЕГОДНЯ. ЧЕЛОВЕЧЕСТВО ПРОДОЛЖАЕТ ПОИСК ЖИЗНИ»

Камера переключилась на космопорт Осло. Огромное здание терминала, сверкающее в утреннем свете. Толпа журналистов у входа. И фотография – её фотография.

«Доктор Вера Линь, руководитель научной группы».

Вера быстро отвернулась от экрана. Её лицо было везде в последние недели – интервью, пресс-конференции, обложки научных журналов. «Дочь легендарного Маркуса Линя продолжает дело отца». Заголовки, которые она ненавидела, но терпела. Публичность была частью работы – спонсоры хотели видеть лица, а не только данные.

Она допила кофе одним глотком и встала. Пора было идти.

Путь к космопорту занимал двадцать минут на метро – Вера могла бы вызвать служебный транспорт, но предпочла общественный. Последняя возможность увидеть город глазами обычного человека, а не учёного, спешащего на миссию.

Станция метро располагалась в двух кварталах от Центра. Вера шла по утренним улицам, чувствуя прохладный воздух на лице, слушая звуки просыпающегося города. Шорох шин по мокрому асфальту. Гудение дронов доставки. Обрывки разговоров прохожих.

На входе в метро стояли сканеры – арка из матового металла, через которую проходил каждый пассажир. Антитеррористические меры, введённые после волны взрывов в тридцатых. Но Вера знала, что сканеры проверяли не только на взрывчатку.

AI личных вещей.

Официально это называлось «мониторингом темпоральной безопасности». Система отслеживала аномально высокие значения Assembly Index – потенциальные биологические угрозы, незадекларированные органические материалы. На практике это означало, что государство знало, кто носит синтетику, а кто – настоящий антиквариат.

Вера прошла через арку. Индикатор мигнул зелёным – чисто. Её чемодан, проехавший по отдельной ленте, получил такое же одобрение.

Она спустилась на платформу.

Поезд пришёл через три минуты – бесшумный, обтекаемый, сверкающий новизной. Вера вошла в вагон и нашла свободное место у окна. Пассажиров было немного: утренний час пик ещё не начался.

За окном потянулись тоннели, потом – поверхность. Поезд вынырнул из-под земли на эстакаду, и Осло раскинулся перед ней: стеклянные башни делового центра, зелёные парки на склонах холмов, синяя лента фьорда вдалеке.

Вера смотрела на город и думала о том, как странно устроена жизнь.

Она родилась здесь, выросла, провела большую часть своих тридцати восьми лет. И всё равно чувствовала себя чужой. Осло был домом в географическом смысле – но не в эмоциональном. Её настоящим домом были лаборатории, данные, вопросы без ответов.

И теперь она уезжала.

Не просто в другой город или страну – на другую планету. На спутник Сатурна, в ледяной панцирь которого человечество пыталось заглянуть уже полвека. В океан, который, возможно, хранил ответы на главный вопрос: одиноки ли мы во вселенной?

Или не одиноки, но не знаем об этом.

Файл отца всплыл в памяти – AI 612, «Образец 0», GeneSys. Вера тряхнула головой, отгоняя мысли. Не сейчас. Сначала – брифинг. Потом – отлёт. А потом у неё будет одиннадцать недель транзита, чтобы думать.

Поезд замедлился у очередной станции. Двери открылись, впуская новых пассажиров. Среди них – группа молодых людей с плакатами.

Вера узнала символику: белые круги на синем фоне. Храм Первичной Материи. Но эти были агрессивнее, чем бариста в кафе, – их плакаты кричали лозунгами:

«ОСТАНОВИТЕ ОСКВЕРНЕНИЕ ВРЕМЕНИ!»

«СИНТЕТИКИ – НЕ ЛЮДИ!»

«ВЕРНИТЕ ЧИСТОТУ МАТЕРИИ!»

Они прошли через вагон, раздавая листовки. Один из них – парень с бритой головой и фанатичным блеском в глазах – протянул бумажку Вере.

– Сестра, присоединяйся к нам. Скоро придёт время очищения.

Вера посмотрела на листовку. Дешёвая бумага, AI около 15. Текст призывал к «возврату к первозданной простоте» и «отказу от синтетической скверны».

– Спасибо, – сказала она ровно. – Не интересует.

Парень нахмурился, но не стал настаивать. Группа двинулась дальше по вагону.

На следующей станции они вышли – и тут же столкнулись с другой группой, шедшей навстречу. Красные спирали на чёрном фоне. Церковь Сборки.

Вера наблюдала через окно, как две толпы сошлись на платформе. Слов было не слышно, но жесты говорили достаточно: выкрики, взмахи рук, напряжённые позы. Полицейские дроны уже снижались сверху, готовые вмешаться.

Двери закрылись. Поезд тронулся.

Вера откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

Два культа, родившиеся из одной технологии. Одни считали низкий AI признаком духовной чистоты, другие – высокий AI путём к божественному. Обе крайности, обе опасны, обе – следствие того, что люди узнали о времени больше, чем могли переварить.

Assembly Theory изменила не только науку. Она изменила религию, политику, экономику. Изменила само понятие подлинности.

И породила вопрос, на который никто не мог ответить: что делает нас настоящими – наша история или наша сложность?

Поезд нёсся к космопорту, а Вера думала о кристалле с AI 612, лежащем где-то в хранилищах GeneSys. Об отце, который знал о нём и молчал. О том, что ждёт её на Энцеладе.

И о том, готова ли она к ответам.

Космопорт Осло был одним из шести межпланетных терминалов на Земле – гигантская структура из стекла и композитных материалов, раскинувшаяся на берегу фьорда. Отсюда уходили корабли к Луне, Марсу, поясу астероидов, внешним планетам. Отсюда человечество тянулось к звёздам – медленно, осторожно, но неумолимо.

Вера вышла из поезда на станции «Космопорт – Терминал А» и влилась в поток пассажиров, движущихся к эскалаторам. Её чемодан послушно катился следом, повинуясь сигналам браслета.

Главный зал терминала поражал масштабом – потолок терялся где-то в высоте, поддерживаемый колоннами, похожими на стволы гигантских деревьев. Голографические табло парили в воздухе, отображая рейсы: «Лунная база "Армстронг" – посадка через 45 минут», «Марс-Сити – задержка 2 часа», «Церера – по расписанию».

И отдельно, в углу: «Миссия "Энцелад-7" – служебный терминал В».

Вера свернула в указанном направлении. Служебные терминалы располагались в отдельном крыле – закрытом для обычных пассажиров, охраняемом дополнительными постами безопасности. Здесь не было туристов и командировочных. Только учёные, инженеры, астронавты – те, кто летел не ради путешествия, а ради работы.

У входа в терминал В её встретил охранник – женщина в форме космического агентства, с сканером в руках.

– Доктор Линь?

– Да.

– Документы, пожалуйста.

Вера приложила коммуникатор к сканеру. Устройство пискнуло, подтверждая личность.

– Добро пожаловать. Конференц-зал направо, ваш экипаж уже собирается.

Вера кивнула и прошла внутрь.

Конференц-зал был небольшим – овальный стол на восемь мест, голографический проектор в центре, панорамное окно с видом на лётное поле. За стеклом виднелись силуэты кораблей: грузовые челноки, пассажирские лайнеры, несколько военных судов с эмблемами Объединённых сил.

И шаттл – небольшой, обтекаемый, с надписью «Энцелад-7» на борту. Их транспорт до орбитальной станции, где ждала «Эвридика».

За столом сидели пятеро. Шестое место – её – пустовало.

Вера вошла, и разговоры стихли. Пять пар глаз повернулись к ней.

– Доктор Линь, – произнёс мужчина во главе стола. – Рады, что вы присоединились.

Капитан Джеймс Окафор. Пятьдесят два года, нигериец, ветеран трёх межпланетных экспедиций. Высокий, широкоплечий, с коротко стриженными седеющими волосами и лицом, которое, казалось, никогда не меняло выражения – спокойное, внимательное, непроницаемое.

Вера работала с ним раньше, на орбитальной станции «Тихо». Не друзья, но и не чужие. Профессиональное уважение – самый прочный фундамент для отношений в замкнутом пространстве.

– Капитан, – она кивнула и села на свободное место. – Простите за опоздание.

– Вы не опоздали. – Окафор посмотрел на часы. – 05:58. Две минуты до начала.

Его голос был таким же, как лицо: ровным, лишённым эмоций. Не холодным – просто эффективным. Слова как инструменты, не как украшения.

– Позвольте представить, – продолжил он, указывая на остальных. – Хотя вы, вероятно, изучили досье.

Вера окинула взглядом команду, сопоставляя лица с файлами, которые читала неделями.

Справа от Окафора – мужчина лет тридцати, крупный, с рыжей бородой и широкой улыбкой. Юрий Тарасов, бортинженер, специалист по системам жизнеобеспечения. Русский, двадцать девять лет, первая межпланетная миссия. Его рекомендации были превосходными, но Вера заметила в досье и другое: «склонен к импульсивности, требует контроля».

Юрий улыбнулся ещё шире, когда их глаза встретились.

– Доктор Линь! Наконец-то! Я читал все ваши работы – статью о хроматической визуализации органических структур, монографию об Assembly Index метеоритных образцов… Это честь – работать с вами!

Энтузиазм бил из него, как из пожарного гидранта. Вера почувствовала укол раздражения – и тут же подавила его. Она слишком устала для социальных игр, но это не оправдание.

– Спасибо, – сказала она сдержанно. – Рада знакомству.

Следующей была женщина напротив – невысокая, крепкая, с мягкими чертами лица и удивительно спокойными глазами. Доктор Лин Чен, бортовой врач и биолог, сорок пять лет, китаянка. Её досье было лаконичным, почти скупым: специализация – влияние экстремальных условий на человеческий организм, три предыдущие экспедиции, безупречный послужной список.

Чен не улыбнулась, но её взгляд был тёплым.

– Рада познакомиться, – сказала она, и голос её оказался таким же спокойным, как глаза. – Надеюсь, мне не придётся слишком часто вас лечить.

– Взаимно.

Рядом с Чен – женщина помоложе, лет тридцати пяти, светловолосая, с острым, насмешливым лицом. Доктор Анна Ковальска, геофизик, полька. Специалист по ледяным структурам – именно она будет отвечать за бурение и установку станции.

Анна подняла голову от планшета, в который делала пометки, и окинула Веру оценивающим взглядом.

– Надеюсь, вы не храпите, – сказала она. – Каюты рядом.

– Не замечала за собой.

– Все так говорят. А потом выясняется, что стены слишком тонкие.

Сухой юмор, отметила Вера. Защитный механизм, способ держать дистанцию. Она понимала это лучше, чем хотела признать.

И последний – мужчина в углу, молчавший с момента её прихода. Хироши Танака, специалист по связи и навигации, японец, сорок один год. Худощавый, с непроницаемым лицом и глазами, которые, казалось, смотрели сквозь, а не на собеседника.

Он кивнул, когда их взгляды встретились. Одно движение, никаких слов.

Вера кивнула в ответ.

– Хорошо, – сказал Окафор, когда представление закончилось. – Начнём брифинг. Доктор Линь, если позволите – краткий обзор технических аспектов миссии для тех, кто ещё не в курсе деталей.

Он активировал голографический проектор. В воздухе над столом появилась модель Солнечной системы – упрощённая, схематичная, с выделенным маршрутом от Земли к Сатурну.

– Транзит займёт одиннадцать недель. «Эвридика» оборудована для длительных перелётов – у каждого своя каюта, общие зоны, тренажёры. Скука будет главным врагом.

Юрий хмыкнул. Анна закатила глаза.

– По прибытии в систему Сатурна мы выйдем на орбиту Энцелада и начнём подготовку к спуску, – продолжал Окафор. – Криобур «Прометей» пройдёт через ледяную кору – это займёт от девяти до двенадцати дней, в зависимости от плотности льда. После этого мы развернём станцию «Посейдон-7» в подлёдном океане.

Модель сменилась: теперь над столом висело изображение Энцелада в разрезе. Белая ледяная кора, синий слой океана под ней, скалистое ядро в глубине.

– Станция будет функционировать автономно до восьми месяцев. Наша задача – исследование океана, сбор образцов, поиск биомаркеров. – Окафор посмотрел на Веру. – Доктор Линь руководит научной группой. Все вопросы, касающиеся исследований, через неё.

Вера кивнула.

– Вопросы?

Юрий поднял руку – жест, который выглядел странно в компании взрослых профессионалов.

– Что насчёт технических проблем с модулем B? Я слышал, там были неполадки с центрифугой.

Окафор посмотрел на него без выражения.

– Устранено. Инженерная команда работала всю ночь. Тестовые прогоны в норме.

– Но…

– Устранено, – повторил Окафор тоном, не допускающим возражений.

Юрий замолчал, но по его лицу было видно, что он не удовлетворён.

Анна подняла руку.

– Протоколы связи. Каков план на случай потери контакта с Землёй?

– Стандартный для дальних миссий. – Окафор переключил изображение на схему коммуникационной сети. – Основной канал – лазерная связь через цепочку ретрансляторов. Задержка – от шестидесяти восьми до восьмидесяти четырёх минут в одну сторону. Резервный – радио. В случае полной потери связи – автономные решения на усмотрение капитана.

– То есть на ваше усмотрение.

– Именно.

Анна кивнула, но её глаза сказали: «Я запомню это».

Хироши молчал. Чен тоже – она просто слушала, впитывая информацию, как губка впитывает воду.

Окафор продолжил брифинг. Технические детали: параметры станции, системы жизнеобеспечения, протоколы безопасности. Вера слушала вполуха – большую часть она знала наизусть. Но одна деталь привлекла её внимание.

– В связи с особым статусом миссии, – сказал Окафор, – к нам поступало предложение о партнёрстве от коммерческого сектора. GeneSys выразил желание предоставить дополнительное оборудование и консультационную поддержку.

Вера напряглась.

– Предложение было отклонено, – продолжил Окафор. – Руководство агентства решило, что научная независимость миссии приоритетнее корпоративного финансирования.

– Кто именно от GeneSys? – спросила Вера, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

Окафор посмотрел на неё.

– Директор. Доктор Илан Рош.

Илан Рош. Имя, которое Вера знала – и которого избегала годами.

Соавтор отца в двадцатых. Они работали вместе над практическим применением Assembly Theory, публиковали совместные статьи, выступали на конференциях. А потом пути разошлись: Маркус ушёл в академию, к Нобелевской премии и славе. Рош – в корпоративный сектор, к деньгам и власти.

Официально они оставались друзьями. Неофициально – история была сложнее. Вера помнила обрывки разговоров, напряжённое молчание, когда при отце упоминали имя Роша.

И теперь Рош предлагает «партнёрство» именно её миссии?

Совпадение?

– Есть ещё вопросы? – спросил Окафор.

– Нет, – сказала Вера. Но внутри неё уже работали шестерёнки, соединяя точки: файл отца, GeneSys, «Образец 0», Рош.

Слишком много совпадений.

Брифинг закончился в 06:47. До посадки оставалось чуть больше часа.

Экипаж разошёлся – кто проверить личные вещи, кто позвонить близким, кто просто посидеть в тишине перед долгим путешествием. Вера осталась в конференц-зале, глядя через окно на шаттл.

Небольшой корабль, похожий на сплющенную каплю ртути. Двадцать метров в длину, восемь в ширину. Достаточно, чтобы доставить шестерых на орбитальную станцию «Гагарин», где их ждала «Эвридика» – настоящий межпланетный транспорт.

– Красивый, правда?

Вера обернулась. Юрий стоял в дверях, улыбаясь своей широкой, открытой улыбкой.

– Шаттл?

– «Эвридика». Я видел её на верфях, когда проходил подготовку. Восемьдесят метров чистой инженерной поэзии.

Вера не ответила. Она не разделяла его энтузиазма – для неё корабли были инструментами, не объектами восхищения.

Юрий подошёл ближе, встал рядом.

– Знаете, я серьёзно говорил насчёт ваших работ. Статья о молекулярной археологии метеоритов изменила моё понимание… всего, в общем-то.

– Спасибо.

– Вы всегда такая немногословная?

Вера посмотрела на него. Он не обиделся – скорее, был заинтригован. Как ребёнок, столкнувшийся с головоломкой.

– Обычно – да.

– Почему?

– Привычка. Экономия энергии.

– Звучит одиноко.

Вера промолчала. Он был прав, но она не собиралась это признавать.

Юрий постоял ещё немного, потом пожал плечами.

– Ладно. Увидимся на борту, доктор Линь.

Он ушёл. Вера осталась одна, глядя на шаттл и думая о том, как странно устроены люди: одни бегут от тишины, другие ищут её всю жизнь.

Посадка началась в 08:00.

Шаттл оказался изнутри больше, чем выглядел снаружи – шесть кресел в два ряда, небольшой грузовой отсек, кабина пилотов за перегородкой. Автоматика справлялась со всем, но присутствие живых пилотов требовалось по протоколу безопасности.

Вера заняла место у иллюминатора, пристегнула ремни и закрыла глаза.

– Внимание экипажу, – раздался голос пилота из динамиков. – Стартовая последовательность активирована. Взлёт через три минуты.

Шаттл мягко завибрировал, когда двигатели начали прогрев. Звук нарастал – низкий гул, переходящий в рёв.

Вера открыла глаза и посмотрела в иллюминатор.

Космопорт уплывал назад. Стеклянные стены терминала, лётное поле, крошечные фигурки людей на земле – всё уменьшалось, становилось игрушечным, ненастоящим.

Рывок – и они оторвались от земли.

Перегрузка вдавила Веру в кресло, знакомая тяжесть, которую она не чувствовала несколько лет. Тело помнило это ощущение: вес, удвоенный, утроенный; давление на грудь; мир, превращающийся в смазанные полосы цвета за стеклом.

А потом – лёгкость.

Двигатели перешли на орбитальный режим, и перегрузка исчезла. Вера почувствовала, как её тело пытается всплыть, удерживаемое только ремнями. Микрогравитация – или то, что от неё осталось на этом этапе подъёма.

Она посмотрела в иллюминатор.

Земля.

Голубой шар, подёрнутый белой пеленой облаков. Береговая линия Норвегии – изломанная, как кардиограмма. Северное море, серебрящееся в утреннем свете. И где-то там, внизу – Осло, Центр, пустая квартира с голографическим портретом отца.

Вера смотрела, как планета уменьшается, и чувствовала… что? Грусть? Облегчение? Страх?

Всё вместе. И ничего конкретного.

Она покидала единственный дом, который знала. Оставляла позади мать, с которой не разговаривала. Коллег, которых уважала, но не любила. Город, который был родным по праву рождения, но не по праву выбора.

И летела к чему-то неизвестному.

К океану подо льдом. К темноте, которую никто не видел. К ответам, которые, возможно, изменят всё.

Или к новым вопросам.

– Стыковка с «Эвридикой» через сорок семь минут, – сообщил пилот.

Вера кивнула, хотя никто не видел. Она продолжала смотреть на Землю – синий шар, становившийся всё меньше в чёрной пустоте космоса.

Синий.

Как на хроматической шкале. Низкий AI. Молодая материя. Потенциал, ещё не реализованный.

Но где-то там, в глубине этого синего, пульсировал красный. Жизнь. Сложность. Четыре миллиарда лет эволюции, сжатых в каждой клетке, в каждой мысли, в каждом сердцебиении.

И, возможно, ещё кое-что.

Сообщение, закодированное в структуре материи. Послание, которое ждало, пока кто-то научится его читать.

Вера коснулась кольца на пальце. Металл был тёплым от её кожи.

«Найди ответ».

Она найдёт. Или погибнет, пытаясь.

Других вариантов не было.

Земля стала точкой – яркой, но уже далёкой. Одной из миллиардов точек на бесконечной карте космоса.

Вера закрыла глаза.

Она оставляла позади всё, что знала. И не подозревала, как мало это было.

Глава 3: Транзит

«Эвридика» не была красивой.

Вера осознала это в первый же день, когда шаттл приблизился к кораблю на орбите. Восемьдесят метров стали и композитов, собранных по принципу функциональности, а не эстетики. Цилиндрические модули, соединённые переходами, похожими на суставы гигантского насекомого. Солнечные панели, раскинувшиеся крыльями. Термоядерный двигатель в корме – громоздкая конструкция, напоминающая опухоль.

Юрий, сидевший в соседнем кресле шаттла, восхищённо присвистнул при виде корабля. «Инженерная поэзия», – повторил он свои слова из космопорта.

Вера промолчала. Для неё это был инструмент – способ попасть из точки А в точку Б через миллиард километров пустоты. Красота в этом уравнении не фигурировала.

Теперь, три недели спустя, она знала корабль изнутри лучше, чем собственную квартиру в Осло. Каждый коридор, каждый модуль, каждую заклёпку. Не потому что хотела – потому что больше было нечего делать.

Транзит к Сатурну занимал одиннадцать недель. Одиннадцать недель в замкнутом пространстве, где время измерялось не днями и ночами, а сменами вахт и приёмами пищи. Где солнце было просто яркой точкой за иллюминатором, становившейся всё меньше с каждым днём. Где скука была не метафорой, а физическим состоянием – давящим, липким, проникающим под кожу.

Вера справлялась как умела.

Утро начиналось в шесть по корабельному времени – сигнал будильника, вырывающий из очередного кошмара. Сны в микрогравитации были странными: яркими, вязкими, наполненными образами, которые она не могла вспомнить после пробуждения. Только ощущение оставалось – тревога, неправильность, как будто что-то важное ускользало в момент, когда она открывала глаза.

Каюта была крошечной – два на три метра, достаточно для койки, шкафчика и откидного стола. Стены звукоизолированы, но это мало помогало: в космосе звуки путешествовали по металлу конструкций, и Вера слышала всё – шаги в коридоре, гул вентиляции, далёкий лязг, когда кто-то открывал шлюз между модулями.

Она вставала, умывалась водой из экономного дозатора, надевала комбинезон. Завтрак в общей зоне – обязательный ритуал, от которого нельзя было уклониться без уважительной причины. Окафор настаивал на совместных приёмах пищи: «Изоляция – враг номер один в дальних миссиях».

Потом – тренировки.

Два часа в день на велотренажёре в модуле E. Обязательная программа для всех членов экипажа – без нагрузки мышцы атрофировались, кости теряли плотность. Вера крутила педали, глядя на стену перед собой, и считала обороты. Монотонность успокаивала. Давала иллюзию контроля.

После тренировок – работа.

Она проводила часы в научном модуле, перепроверяя оборудование, калибруя приборы, изучая данные предыдущих миссий к Энцеладу. Кронин-7М требовал особого внимания – прибор был её главным инструментом, и она хотела знать каждую его особенность до того, как придётся использовать его по-настоящему.

Но настоящая работа происходила ночью.

Когда корабль затихал, когда экипаж расходился по каютам, Вера оставалась одна с терминалом и зашифрованными файлами отца. Сорок семь файлов. Один – разблокирован координатами Марса. Остальные – по-прежнему недоступны.

Она пыталась. Каждую ночь, до двух-трёх часов, пока глаза не начинали слезиться от усталости. Перебирала пароли, искала паттерны, применяла криптографические алгоритмы, которые выучила ещё в университете. Ничего не работало.

Отец был параноиком. Или гением. Или и тем, и другим.

К концу третьей недели Вера чувствовала себя измотанной до предела. Тело ныло от постоянных тренировок, разум – от бесплодных попыток взломать файлы. Но она продолжала.

Потому что остановиться означало сдаться. А сдаваться она не умела.

«Эвридика» была устроена просто: шесть модулей, соединённых переходами.

Модуль А – командный – располагался в носовой части. Здесь сидели Окафор и Хироши, управляя кораблём и поддерживая связь с Землёй. Вера редко заходила сюда – не её территория.

Модуль B – жилой – был сердцем корабля. Шесть кают по периметру вращающегося барабана, создававшего искусственную гравитацию в 0.35g. Общая зона в центре: столовая, зона отдыха, маленькая библиотека с электронными книгами и фильмами. Здесь экипаж собирался на завтраки, обеды и ужины. Здесь Юрий пытался организовать «вечера настольных игр», которые неизменно заканчивались через полчаса – никто, кроме него, не горел энтузиазмом.

Модуль C – научный – принадлежал Вере. Лаборатория, забитая оборудованием: спектрометры, микроскопы, образцовые контейнеры, Кронин-7М в защитном кожухе. Она проводила здесь больше времени, чем где-либо ещё.

Модуль D – медицинский – был доменом доктора Чен. Операционная, диагностика, запасы медикаментов. Вера бывала там только на обязательных осмотрах – раз в неделю, по протоколу.

Модуль E – технический – принадлежал Юрию. Системы жизнеобеспечения, энергетическая установка, тренажёры. Он проводил там часы, проверяя и перепроверяя каждый узел, и, казалось, получал от этого искреннее удовольствие.

Модуль F – шлюзовой – пока пустовал. Батискафы и оборудование для работы в океане Энцелада ждали своего часа.

Корабль был тесным, несмотря на размеры. Коридоры – узкие, потолки – низкие, воздух – густой от рециркуляции. Пахло озоном, химикатами, человеческими телами. Через три недели Вера уже не замечала запах – он стал частью фона, как гул вентиляции или вибрация двигателей.

Но теснота давила по-другому. Невозможно было уединиться по-настоящему. Везде – люди. В столовой, в коридорах, в тренажёрном зале. Шесть человек на восемьдесят метров пространства – казалось бы, немало. Но через три недели Вера знала каждого до мелочей: как Анна морщится, когда концентрируется; как Хироши постукивает пальцами по столу, когда думает; как Юрий напевает под нос, работая с оборудованием.

Она держала дистанцию. Не грубо – просто не давала поводов для сближения. Отвечала на вопросы коротко. Не поддерживала разговоры за едой. Уходила в лабораторию, как только появлялась возможность.

Экипаж понимал. Или делал вид, что понимает.

Окафор относился к ней с профессиональным уважением – не больше, не меньше. Он сам был человеком немногословным и, казалось, ценил это качество в других.

Анна держалась нейтрально. Её сухой юмор иногда прорывался за завтраком, но Вера чувствовала, что геофизик предпочитает одиночество не меньше её самой.

Хироши был загадкой. За три недели он произнёс, может быть, двадцать слов – и половина из них были техническими терминами. Но его молчание не было враждебным. Скорее – медитативным. Как будто он существовал в собственном мире, параллельном общему.

Юрий не сдавался.

Каждый день он находил повод заговорить с ней. В столовой, в коридоре, в тренажёрном зале. Вопросы, комментарии, попытки завязать разговор. Вера отвечала односложно, но он не обижался. Просто улыбался и пробовал снова.

«Упрямый», – думала она. Не с раздражением – скорее, с чем-то похожим на уважение. Требовалась определённая смелость, чтобы так настойчиво биться о её стену безразличия.

И была Чен.

Доктор Лин Чен оказалась единственным человеком на борту, в чьём присутствии Вера чувствовала себя комфортно. Они не разговаривали много – но молчание между ними было другим. Не напряжённым, не требующим заполнения. Просто – тишина. Спокойная, естественная, как пауза между вдохами.

Чен приходила в научный модуль по вечерам, когда Вера работала над файлами. Садилась в углу с чашкой чая и медицинскими отчётами. Не спрашивала, не комментировала. Просто была рядом.

Однажды Вера спросила:

– Почему вы приходите сюда?

Чен подняла глаза от планшета.

– Здесь тихо. И вы не пытаетесь со мной разговаривать.

– Это хорошо?

– Для меня – да.

Вера кивнула и вернулась к работе. Больше они не обсуждали это, но каждый вечер Чен приходила снова.

Странное товарищество. Два человека, сидящих в одной комнате, занятых своими делами, не обменивающихся ни словом. Но почему-то – не одиноких.

На исходе второй недели Веру настиг флэшбек.

Она сидела в столовой, механически пережёвывая синтетическую кашу, когда Юрий включил новостную трансляцию с Земли. Задержка сигнала составляла уже двадцать три минуты, но Окафор разрешал смотреть записи – «для поддержания связи с домом».

На экране мелькали кадры какого-то рынка. Журналист рассказывал о конфискации поддельного антиквариата – партии нефритовых статуэток, якобы времён династии Хань, оказавшихся продуктом «ускоренной истории».

Вера замерла с ложкой на полпути ко рту.

Рынок. Нефрит. Подделки.

Память ударила как волна – внезапно, неумолимо, затапливая настоящее прошлым.

Ей было пятнадцать. Шанхай. Лето, влажное и душное, липкое от жары.

Отец привёз её сюда на конференцию – он выступал с докладом о практическом применении Assembly Theory, а она, как обычно, таскалась следом. Мать осталась в Осло, и эти три дня принадлежали только им – отцу и дочери, исследователям, напарникам.

Рынок Люпу раскинулся под эстакадой старого шоссе – лабиринт прилавков, палаток, столов, заваленных всевозможным хламом. «Антиквариат», – гласили таблички. «Древние сокровища». «Реликвии империй».

Маркус вёл её за руку через толпу, лавируя между туристами и торговцами. Он был в своей стихии – возбуждённый, сосредоточенный, с блеском в глазах, который появлялся только когда он охотился за чем-то интересным.

– Смотри, – говорил он, указывая на прилавки. – Целый мир историй. Настоящих и выдуманных.

– Как отличить?

Он улыбнулся.

– В этом и фокус.

Они остановились у прилавка с нефритовыми изделиями. Статуэтки, браслеты, подвески – всё оттенков зелёного, от бледного почти белого до глубокого изумрудного. Продавец – пожилой китаец с морщинистым лицом – смотрел на них выжидающе.

Маркус взял одну из статуэток – маленького дракона, свернувшегося кольцом.

– Сколько?

– Пятьсот кредитов. Династия Хань, две тысячи лет. Есть сертификат.

Продавец протянул голографическую карточку. Маркус взял её, изучил, потом вернул.

– Покажите сертификат темпоральной верификации.

Продавец помрачнел, но достал из-под прилавка ещё одну карточку. Маркус активировал её, и в воздухе появились данные: изображение статуэтки, дата анализа, и главное – Assembly Index.

AI: 78.

– Видишь? – Маркус показал цифру Вере. – Семьдесят восемь. Правильный возраст для двух тысяч лет обработанного нефрита. Сертификат не врёт.

Вера нахмурилась.

– Тогда почему ты не покупаешь?

Вместо ответа Маркус достал из кармана маленький прибор – портативный сканер, похожий на толстую ручку. Провёл им по поверхности дракона, вглядываясь в крошечный экран.

– Потому что сертификат подлинный, а статуэтка – нет. Смотри сюда.

Он указал на экран сканера. Вера наклонилась ближе.

– Видишь паттерн? Эти линии – следы инструмента. При ручной обработке они нерегулярные, каждый штрих уникален. А здесь…

Она присмотрелась. Линии были почти идентичными, повторяющимися с механической точностью.

– Машина?

– Умница. – Маркус положил статуэтку обратно на прилавок. Продавец смотрел на них с нескрываемой неприязнью. – Этому нефриту два месяца, не два тысячелетия. AI подделан.

Они отошли от прилавка, оставив разочарованного торговца позади. Вера всё ещё пыталась сложить кусочки головоломки.

– Но как? Ты же сам говорил, что Assembly Index нельзя подделать. Что это объективное измерение.

Маркус кивнул, ведя её дальше по рынку.

– Измерение – объективное. Но есть способы… обмануть измерение.

– Какие?

Они остановились у фонтана в центре рынка. Маркус сел на бортик, и Вера опустилась рядом.

– Ты знаешь, что такое ускоренная история?

– Технология GeneSys. Они выращивают материалы быстрее, чем в природе.

– Не совсем. – Он потёр подбородок, подбирая слова. – GeneSys не ускоряет рост. Они ускоряют отбор. Эволюцию.

Вера нахмурилась, не понимая.

– Представь себе: у тебя есть миллиард молекул. Некоторые – простые, некоторые – сложные. В природе отбор работает медленно: миллионы лет, миллиарды поколений. Сложные молекулы выживают чаще, передают свою структуру дальше. Постепенно система усложняется.

– И Assembly Index растёт.

– Именно. AI измеряет не время, а количество шагов сборки. Количество актов отбора, через которые прошла молекула. – Маркус поднял палец. – Но что если ты можешь сжать эти миллионы лет в недели?

Вера начала понимать.

– Искусственный отбор. Ты создаёшь среду, где молекулы эволюционируют быстрее…

– И получаешь материал с высоким AI за месяцы вместо тысячелетий. – Маркус кивнул. – GeneSys построил на этом империю. Их реакторы прогоняют молекулы через миллионы поколений искусственной селекции. Продукт неотличим от природного по Assembly Index – потому что технически он прошёл через то же количество шагов.

– Но это же… – Вера запнулась. – Это же обман.

– Это бизнес. – Голос отца стал жёстче. – Люди платят за прошлое, которого не было. За историю, которая никогда не происходила. И GeneSys даёт им то, что они хотят.

Он замолчал, глядя на толпу вокруг фонтана. Туристы торговались с продавцами, разглядывали «древности», фотографировались с «реликвиями». Никто из них не знал – или не хотел знать – что большая часть товаров была создана в реакторах несколько недель назад.

– Папа?

– Да?

– Если AI можно подделать… как тогда узнать, что настоящее, а что нет?

Маркус посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то странное – грусть? сожаление? страх?

– Хороший вопрос. – Он положил руку ей на плечо. – Может быть, самый важный вопрос нашего времени.

– И какой ответ?

Долгая пауза. Шум рынка вокруг – голоса, музыка, звон монет. Солнце, пробивающееся сквозь эстакаду полосами света и тени.

– Я не знаю, – сказал Маркус наконец. – Пока не знаю. Но я работаю над этим.

Он встал, подавая ей руку.

– Пойдём. Покажу тебе, как искать настоящее в море подделок.

Вера вынырнула из воспоминания, когда кто-то коснулся её плеча.

– Доктор Линь? Вы в порядке?

Чен стояла рядом, глядя на неё с профессиональным беспокойством. Экран в углу столовой уже показывал что-то другое – спортивные новости, кажется. Сколько прошло времени?

– Да, – Вера опустила ложку в тарелку. – Просто… задумалась.

– Вы побледнели. Хотите, я проведу осмотр?

– Нет. Спасибо. Всё в порядке.

Чен не настаивала, но Вера чувствовала её взгляд – внимательный, оценивающий. Врач видела то, что она пыталась скрыть.

Вера встала и вышла из столовой, не доев. В коридоре она остановилась, прислонившись спиной к холодной стене, и закрыла глаза.

Воспоминание всё ещё вибрировало внутри – тёплое, болезненное. Отец на рынке, объясняющий тайны подделок. Его рука на её плече. Слова, которые она тогда не до конца поняла.

«Я работаю над этим».

Над чем? Над способом отличить настоящее от поддельного? Или над чем-то большим?

Файл. AI 612. GeneSys.

Связь, которую она чувствовала, но не могла доказать.

Вера открыла глаза и направилась в научный модуль. Работа ждала.

Той ночью она снова сидела над файлами.

Терминал светился в темноте модуля, отбрасывая голубоватые блики на её лицо. Экран был заполнен строками кода – попытки взлома, одна за другой, все неудачные.

Сорок семь файлов. Сорок шесть по-прежнему заперты.

Вера потёрла глаза и откинулась в кресле. Часы показывали 02:17 по корабельному времени. Ещё четыре часа до подъёма.

Она посмотрела на единственный открытый файл – тот, что поддался координатам Марса. Перечитала его содержимое в сотый раз:

Образец 0. Элизий, сектор 7-Γ. AI: 612. Дата обнаружения: 12.08.2087. Статус: ИЗЪЯТ. Куратор: GeneSys.

Они знали. Задолго до меня. Кто ещё знает?

Шестьсот двенадцать. Невозможное число. Или возможное – если принять, что оно означало то, что она думала.

Вера открыла новое окно и начала вводить поисковый запрос. База данных корабля включала архивы научных публикаций за последние пятьдесят лет – не полные, но достаточно обширные. Если отец что-то нашёл, если он публиковал исследования…

Но поиск по имени «Маркус Линь» и ключевым словам «Элизий», «Образец 0», «аномальный AI» не дал результатов. Ничего, кроме официальных работ, которые Вера знала наизусть.

Она попробовала другой подход. Поиск по координатам: 40.8°N, 196.0°E. Марс. Область Элизий. Сектор 7-Γ.

На этот раз система выдала несколько десятков результатов. Научные статьи, отчёты миссий, каталоги образцов. Вера начала просматривать их один за другим.

Большинство – рутина. Геологические изыскания, анализ грунта, картография. Ничего связанного с аномальным Assembly Index.

Но один документ привлёк её внимание.

Отчёт миссии «Марс-17», датированный 2091 годом. Четыре года после даты, указанной в файле отца. Отчёт был частично засекречен – Вера видела только заголовок и краткое содержание:

«Изъятие образцов из сектора 7-Γ области Элизий. Координатор: GeneSys Corporate Research Division. Содержание: ОГРАНИЧЕННЫЙ ДОСТУП.»

Изъятие образцов. GeneSys. Тот же сектор, те же координаты.

Вера попыталась получить полный доступ, но система отклонила запрос. Уровень допуска недостаточен.

Она откинулась в кресле, чувствуя, как сердце бьётся быстрее.

Это не совпадение. Отец нашёл что-то в 2087 году. GeneSys изъял образцы в 2091-м. А потом… что? Куда делся «Образец 0»? Где он сейчас?

Вера посмотрела на список файлов. Сорок шесть закрытых. Может быть, ответы там – за цифровыми замками, которые она не могла взломать.

Она выбрала следующий файл – номер 23 – и попробовала новую комбинацию. Дата изъятия образцов. 15.03.2091.

Отказ.

Дата плюс координаты.

Отказ.

Дата, координаты, инициалы отца.

Отказ.

Вера стиснула зубы. Отец был параноиком, но не хаотичным. Его система шифрования имела логику – она чувствовала это. Нужно было только понять эту логику.

Она попробовала снова. И снова. И снова.

В 03:40 один из файлов – номер 31 – мигнул зелёным.

Вера замерла, не веря глазам. Какой пароль она ввела? Она оглянулась на историю попыток.

«M.L.7-Γ.2087.12»

Инициалы отца, обозначение сектора, год и порядковый номер. Двенадцатый образец.

Она открыла файл.

Каталог аномалий. Сектор 7-Γ.

Объектов с AI > 500: минимум 12. Подтверждено лично: 3 (Образцы 0, 7, 17). Изъято GeneSys: все.

Распределение: нерегулярное. Формирует дугу протяжённостью ~30 км. Паттерн слишком регулярный для естественного распределения.

Гипотеза: намеренное размещение.

Кем?

Проверить: Энцелад. Если теория верна – там тоже должно быть.

Вера читала, и холод пробирал до костей.

Двенадцать объектов. Минимум двенадцать объектов с Assembly Index выше пятисот – выше теоретического потолка земной материи. Все изъяты GeneSys. Все скрыты.

И главное – «намеренное размещение».

Кто-то оставил эти объекты на Марсе. Специально. По какой-то причине.

Кто?

Вера закрыла файл и долго сидела в темноте, глядя на пустой экран.

Энцелад. Отец думал, что там тоже будут аномалии. Он направил её туда – не прямо, не словами, но через зашифрованные записи, которые она рано или поздно должна была найти.

Это не случайность. Миссия к Энцеладу, её участие в ней, файл с координатами, которые открыли первый замок – всё складывалось в паттерн. Слишком правильный для совпадения.

Как дуга объектов на Марсе.

Вера посмотрела на часы. 04:12. Через два часа – подъём. Она должна была поспать, но знала, что не сможет.

Вместо этого она открыла карту Солнечной системы и нашла Энцелад. Маленький белый шар на орбите Сатурна, крошечный по сравнению с газовым гигантом. Подо льдом – океан. В океане – возможно – жизнь.

Или что-то большее.

На следующий вечер Вера сидела в общей зоне, когда Юрий опустился на диван напротив.

Она подняла глаза от планшета, где просматривала данные о термальных источниках Энцелада. Юрий смотрел на неё с выражением, которое она уже научилась распознавать: решительность, замаскированная под лёгкость.

– Можно?

– Ты уже сел.

Он улыбнулся, но улыбка была другой – не такой широкой, как обычно.

– Вы всегда такая закрытая или только в космосе?

Вера вздохнула. Этот разговор она откладывала три недели.

– Я не закрытая. Я сосредоточенная.

– Моя бабушка говорила так же. – Юрий откинулся на спинку дивана. – А потом выяснилось, что она просто не умела просить о помощи. Или принимать её.

Вера молчала. Он попал ближе к цели, чем, вероятно, рассчитывал.

Юрий не стал давить. Вместо этого он посмотрел в иллюминатор – на звёзды, неподвижные и холодные в черноте космоса.

– Знаете, я подал заявку на эту миссию не ради науки.

Вера подняла бровь, но промолчала. Приглашение продолжить.

– То есть наука – это здорово, конечно. Внеземная жизнь, прорыв века, все дела. Но… – Он запнулся, подбирая слова. – Я хотел уехать. Далеко. Туда, где никто меня не знает.

– Сбежать?

– Можно и так сказать. – Он снова улыбнулся, но теперь улыбка была грустной. – У меня был брат. Старший. Алексей.

Вера заметила, как он сказал это – «был». Прошедшее время.

– Он умер восемь лет назад. Болезнь.

Молчание повисло между ними. Вера не знала, что сказать. Соболезнования казались фальшивыми, вопросы – назойливыми.

– Мне жаль, – произнесла она наконец. Банально, но искренне.

– Да. – Юрий кивнул. – Мне тоже.

Он помолчал, глядя в иллюминатор.

– Алексей был умнее меня. Талантливее. Он стал бы великим учёным, если бы… – Голос дрогнул. – Неважно. Суть в том, что я до сих пор не могу… отпустить. Родители, друзья, дом – всё напоминает о нём. Каждый угол, каждый разговор.

– И ты решил, что миллиард километров – достаточная дистанция.

– Что-то вроде того. – Он посмотрел на неё. – Глупо, да?

– Нет. – Вера покачала головой. – Я понимаю.

И она действительно понимала. Пятнадцать лет назад она сделала то же самое – бросилась в работу, в науку, в бесконечную погоню за ответами. Только её бегство было не географическим, а интеллектуальным.

Юрий наклонился вперёд.

– Вы тоже от чего-то бежите. Я вижу. Не знаю от чего, но… это не моё дело. Просто хочу сказать: если захотите поговорить – я здесь. Не как коллега. Как человек, который знает, каково это – носить что-то тяжёлое внутри.

Вера смотрела на него – на рыжую бороду, на глаза, в которых впервые не было напускной весёлости. Он был молод, но за этой молодостью пряталась боль, которую она узнавала слишком хорошо.

– Спасибо, – сказала она. – Я… подумаю.

Юрий кивнул и встал.

– Спокойной ночи, доктор Линь.

– Вера, – вырвалось у неё прежде, чем она успела себя остановить. – Можешь называть меня Вера.

Он улыбнулся – по-настоящему, как раньше.

– Спокойной ночи, Вера.

И ушёл, оставив её одну с мыслями, которые она не хотела думать.

На исходе пятой недели «Эвридика» вошла в пояс астероидов.

Вера стояла в командном модуле, куда Окафор пригласил научную группу для наблюдения. Главный экран показывал вид с носовых камер: бесконечная чернота, усеянная точками – астероиды, отражающие слабый солнечный свет.

– Мы пройдём через разреженную область, – объяснял Хироши, водя пальцем по навигационной карте. – Плотность объектов здесь невысока, столкновение маловероятно. Но мы всё равно будем маневрировать.

Анна фыркнула.

– «Маловероятно» – не то слово, которое я хочу слышать, когда речь идёт о камнях размером с дом.

– Вероятность столкновения – ноль целых ноль-ноль-три процента, – невозмутимо ответил Хироши. – При нашей скорости и траектории.

– Утешил.

Вера не участвовала в разговоре. Она смотрела на хроматическую карту, которую вывела на личный планшет.

Пояс астероидов в Assembly Index выглядел как море холодного синего – мёртвые камни, AI от трёх до восьми. Ничего интересного, ничего сложного. Просто обломки, оставшиеся от формирования Солнечной системы.

Но кое-что привлекло её внимание.

В стороне от их траектории, примерно в двадцати тысячах километров, хроматическая карта показывала аномалию. Маленький астероид – диаметром около трёх километров, судя по данным, – светился иначе, чем его соседи.

Не синим. Жёлто-зелёным.

Вера увеличила масштаб. Данные появились на экране: объект 2089-GK7, орбитальные параметры, физические характеристики. И Assembly Index отдельных областей поверхности: от 40 до 63.

Сорок-шестьдесят три. На порядок выше, чем у обычных астероидов.

Она чувствовала, как сердце забилось быстрее.

– Капитан Окафор.

Он повернулся к ней.

– Да, доктор Линь?

– Могу я получить доступ к архивным данным по объекту 2089-GK7?

Окафор посмотрел на карту, потом на неё.

– Зачем?

– Научный интерес. Аномальные показатели Assembly Index.

Он помедлил, потом кивнул.

– Хироши, дай доктору Линь доступ к астрономическим архивам.

– Принято.

Вера отошла в угол модуля, погружаясь в данные. Объект 2089-GK7 был впервые зарегистрирован автоматическим телескопом в 2089 году – отсюда индекс в названии. С тех пор его наблюдали несколько раз, но никогда не исследовали вблизи. Маленький, ничем не примечательный камень среди миллионов других.

Кроме одного: его спектральные характеристики указывали на необычный состав. Углеродистый хондрит с высоким содержанием органических соединений.

Органика. Высокий AI. Паттерн, который она начинала узнавать.

Вера сохранила координаты астероида в личный файл. Не для миссии – для себя. Ещё одна точка на карте, ещё один вопрос без ответа.

Марс. Пояс астероидов. Энцелад?

Если отец был прав, если его теория верна – аномалии должны быть везде. Разбросанные по Солнечной системе, как хлебные крошки на пути.

Или как сообщения.

Той ночью Вера долго не могла уснуть.

Она лежала в темноте каюты, глядя в потолок, и думала о паттернах. О дугах на Марсе. О жёлто-зелёном астероиде в поясе. О файлах отца, скрывающих информацию, которую кто-то очень не хотел обнародовать.

Кто-то. GeneSys. Рош.

Она думала о Юрии и его мёртвом брате. О Чен, которая приходила каждый вечер и молча сидела рядом. О Маркусе Лине, который знал что-то важное и унёс это знание в могилу.

Или не в могилу?

Мысль пришла внезапно, и Вера села в кровати, как от удара.

Файлы. Зашифрованные файлы, которые она до сих пор не могла открыть. Что если они были не просто записями исследований? Что если отец оставил их специально – для неё, для того, кто будет искать?

Что если его смерть была не несчастным случаем, а… частью плана?

Вера тряхнула головой. Паранойя. Усталость. Три часа сна в сутки делали своё дело, превращая здравые мысли в конспирологию.

Но зерно сомнения осталось. Проросло корнями в глубину сознания, где логика не имела власти.

Она снова легла и закрыла глаза.

Сон пришёл под утро – урывками, фрагментами. Ей снился рынок в Шанхае, отец с нефритовым драконом в руке, бесконечные ряды поддельного антиквариата. А потом – темнота. Океан, бездонный и холодный. И что-то в глубине – огромное, древнее, ждущее.

Когда сигнал будильника разбудил её, она не помнила сна. Только ощущение осталось – тревога и предвкушение, смешанные в равных пространствах.

Она встала, умылась, надела комбинезон.

«Эвридика» продолжала свой путь. Ещё шесть недель до Сатурна. Шесть недель, чтобы найти ответы – или сойти с ума от вопросов.

Вера вышла в коридор и направилась в столовую.

Везде, куда она смотрела, были следы. Вопрос только – следы чего.

Глава 4: Система Сатурна

Сатурн заполнил обзорный экран, и Вера забыла, как дышать.

Одиннадцать недель в замкнутом пространстве, одиннадцать недель звёзд, неподвижных, как булавки на чёрном бархате, – и вот это. Планета, которая не помещалась в рамки экрана, которая не помещалась в рамки воображения. Бледно-жёлтый гигант с полосами облаков, каждая из которых была больше Земли. И кольца – невозможные, нереальные кольца, опоясывающие планету тонкой сияющей лентой.

– Боже, – выдохнула Анна, стоявшая рядом. – Фотографии не передают и десятой части.

Вера молча кивнула. Слова казались неуместными, как шёпот в соборе.

Командный модуль «Эвридики» был переполнен – все шестеро членов экипажа собрались здесь, чтобы увидеть момент прибытия. Даже Хироши, обычно невозмутимый, смотрел на экран с чем-то похожим на благоговение.

Окафор стоял у пульта управления, его лицо как всегда непроницаемо. Но Вера заметила, как его пальцы чуть дрогнули, когда он ввёл команду на стабилизацию орбиты.

– Выход на орбиту Сатурна подтверждён, – объявил он. – Двигатели на холостом режиме. Мы прибыли.

Юрий издал звук, похожий на сдавленный вопль радости, и хлопнул Хироши по плечу. Тот даже не поморщился – возможно, это была высшая форма одобрения.

Вера продолжала смотреть на экран.

Сатурн вращался медленно, величественно, равнодушно к крошечному кораблю, повисшему на его орбите. Облачные полосы сменяли друг друга – жёлтые, охристые, с редкими белыми вкраплениями штормов. Где-то там, в глубине этой газовой массы, давление превращало водород в металл, а температура достигала значений, которые человеческий разум не мог осмыслить.

Это было красиво. И это было пугающе.

Вера активировала хроматические линзы.

Картина изменилась. Облака Сатурна остались жёлтыми – не из-за сложности, а из-за химического состава. Но кольца… кольца стали синими. Холодный, мёртвый синий, едва отличимый от черноты космоса вокруг.

AI около пяти. Лёд и пыль. Материя без истории, без отбора, без жизни. Просто обломки, захваченные гравитацией миллиарды лет назад, кружащие в бесконечном танце вокруг равнодушного гиганта.

Красиво – и мертво.

– Доктор Линь?

Голос Окафора вернул её к реальности.

– Да?

– Нам нужно провести совещание через два часа. План спуска требует вашего утверждения.

Вера кивнула.

– Буду там.

Она ещё раз посмотрела на экран – на Сатурн, на кольца, на бесконечную пустоту вокруг – и направилась к выходу. Но у двери остановилась.

– Где Энцелад?

Хироши повернулся к навигационному терминалу.

– Сейчас на противоположной стороне орбиты. Выйдет из-за планеты через семнадцать минут.

Вера кивнула и вышла. Она подождёт.

Энцелад появился точно по расписанию – маленький белый шар, выплывающий из-за изгиба Сатурна, как луна, поднимающаяся над горизонтом.

Вера наблюдала из иллюминатора научного модуля, куда ушла, чтобы побыть одной. Спутник был крошечным по сравнению с планетой-хозяином – пятьсот километров в диаметре, меньше расстояния от Осло до Стокгольма. Можно было бы пересечь его на машине за несколько часов, если бы там были дороги.

Но дорог там не было. Только лёд.

Поверхность Энцелада сияла ослепительной белизной – самая отражающая поверхность в Солнечной системе. Свежий лёд, постоянно обновляемый изнутри. Трещины испещряли его, как морщины на лице старика, – разломы, через которые внутреннее тепло пробивалось наружу.

И гейзеры.

Вера увеличила изображение, и они стали видны – струи водяного пара, бьющие в космос с южного полюса. Криовулканизм, как называли это учёные. Океан под ледяной коркой, выталкивающий воду сквозь трещины, превращающий её в лёд, который тут же уносило в пространство.

Дыхание живой планеты. Или того, что пряталось внутри.

Вера активировала хроматические линзы и посмотрела на Энцелад через них.

Почти чистый синий. AI поверхности – около четырёх. Водяной лёд, простейшее соединение. Никакой сложности, никакой истории.

Но это была только поверхность.

Под ней, на глубине двадцати километров, плескался океан. Жидкая вода, согреваемая приливным трением ядра. Термальные источники на дне, выбрасывающие минералы и энергию. Все условия для зарождения жизни – те же, что существовали на молодой Земле четыре миллиарда лет назад.

Если жизнь возникла здесь…

Вера не закончила мысль. Она знала, что может найти. Бактерии. Архебактерии. Может быть, что-то более сложное – многоклеточные организмы, адаптированные к темноте и давлению.

Но файлы отца говорили о другом. AI 612. Объекты, превышающие теоретический потолок земной сложности. Не жизнь – сообщение.

Что если оно ждёт и здесь?

Вера опустила линзы и долго смотрела на белый шар, висящий в черноте космоса. Где-то там, под километрами льда, был ответ. Или новый вопрос.

Через полтора часа она узнает план, как до него добраться.

Конференц-зал «Эвридики» был тесным – круглый стол, шесть кресел, голографический проектор в центре. Стены покрыты экранами, сейчас показывающими орбитальные данные Энцелада.

Вера заняла своё место. Остальные уже были здесь: Окафор во главе стола, Юрий справа от него, Чен и Анна напротив, Хироши у терминала связи.

– Начнём, – сказал Окафор.

Он активировал проектор, и над столом появилась трёхмерная модель Энцелада – белый шар с голубым ядром, разрезанный пополам, чтобы показать внутреннюю структуру.

– Миссия «Энцелад-7» состоит из шести этапов. – Голос Окафора был ровным, деловитым. – Первый: орбитальное картирование. Три дня на составление детальной карты поверхности и выбор оптимальной точки спуска.

Изображение увеличилось, показывая южный полюс – область, испещрённую трещинами, которые учёные называли «тигровыми полосами».

– Мы выбрали разлом Александрия, – продолжал Окафор. – Ширина – сорок метров, глубина – до двух километров. Это природный шлюз, который сократит время прохождения верхних слоёв льда.

Юрий наклонился вперёд.

– Разлом стабилен?

– Относительно. – Окафор переключил изображение на сейсмические данные. – Небольшая активность, но в пределах допустимого. Мы установим датчики по периметру перед спуском.

– Второй этап, – вступила Анна, – развёртывание криобура «Прометей». На это уйдёт один день.

Над столом появилась модель криобура – тридцатиметровая конструкция, похожая на гигантскую торпеду с утолщённой носовой частью.

– «Прометей» входит в разлом Александрия вертикально, – объясняла Анна. – Первые два километра – свободное падение по существующей трещине. Потом лёд становится монолитным, и включается термическая головка.

– Насколько горячая? – спросила Чен.

– Четыреста градусов Цельсия. Достаточно, чтобы плавить лёд со скоростью пятьдесят-сто метров в час, в зависимости от плотности. Расплавленная вода откачивается назад и выбрасывается на поверхность через гейзерные каналы.

Вера смотрела на модель. Криобур был чудом инженерной мысли – машина, способная пробурить двадцать километров льда и доставить на дно океана станцию с шестью людьми. Но сейчас он казался ей хрупким, ненадёжным. Слишком много вещей могло пойти не так.

– Третий этап – сам спуск, – продолжал Окафор. – Расчётное время: от девяти до двенадцати дней.

– Почему такой разброс? – спросила Вера.

– Неоднородность льда. – Анна вывела на экран геологический профиль. – Верхние слои – относительно чистый водяной лёд. Но глубже встречаются включения: замёрзшие газы, силикатные примеси, возможно, органика. Каждое требует корректировки режима бурения.

– А если встретим что-то непредвиденное?

Анна пожала плечами.

– Тогда импровизируем. «Прометей» оборудован сенсорами – мы будем знать состав льда на сто метров вперёд. Если что-то покажется опасным, остановимся и оценим.

– Четвёртый этап, – сказал Окафор, – выход в океан и развёртывание станции «Посейдон-7». Два дня.

Модель сменилась: теперь над столом висела схема станции – шесть модулей, соединённых переходами, похожая на «Эвридику», только компактнее.

– Станция развернётся автоматически после выхода криобура в жидкую среду. Ваша задача – проверить герметичность, запустить системы и провести первичную калибровку оборудования.

Юрий поднял руку.

– Системы жизнеобеспечения. Я буду мониторить с орбиты первые сорок восемь часов. Если что-то пойдёт не так на начальном этапе – подаю сигнал, и вы абортируете миссию. Поднимаетесь обратно по шахте, пока она не успела замёрзнуть.

– А если что-то пойдёт не так позже? – спросила Вера. – После того как шахта закроется?

Молчание.

Окафор посмотрел на неё – прямо, без уклонения.

– Тогда у вас есть гейзерные капсулы. Аварийный подъём через естественные каналы в леднике. Шанс выживания – девяносто процентов.

– А десять?

– Приемлемый риск. Вы подписались на него, когда согласились на миссию.

Вера кивнула. Десять процентов шанс погибнуть. Она знала это с самого начала – цифры были в контракте, мелким шрифтом между пунктами о страховке и компенсации семье. Тогда это казалось абстракцией. Сейчас, глядя на белый шар за иллюминатором, цифры обрели вес.

– Пятый этап, – продолжал Окафор, словно не заметив паузы, – исследовательская фаза. До восьми месяцев автономной работы. Изучение океана, сбор образцов, поиск биомаркеров. Это ваша территория, доктор Линь.

– Я знаю протоколы.

– Хорошо. И шестой этап – эвакуация и возвращение. Когда работа будет завершена или запасы подойдут к критической отметке, вы поднимаетесь в гейзерных капсулах, стыкуетесь с «Эвридикой» и летите домой.

Он выключил проектор. Модели исчезли, оставив только тусклый свет экранов.

– Вопросы?

Чен подняла руку.

– Медицинские протоколы на случай декомпрессии?

– В вашем модуле есть всё необходимое. Но если станция потеряет герметичность на глубине двадцати километров… – Окафор не закончил фразу. Не было нужды.

– Другие вопросы?

Тишина.

– Тогда готовьтесь. Спуск через четыре дня.

После брифинга Вера вернулась в научный модуль.

Кронин-7М ждал её на рабочем столе – компактный прибор в защитном кожухе, похожий на толстую книгу с экраном вместо обложки. Её глаза. Её главный инструмент в поиске того, что она надеялась – и боялась – найти.

Вера открыла кожух и включила прибор. Экран засветился, показывая стартовое меню: режимы работы, история измерений, настройки калибровки.

Стандартная процедура перед любой миссией – проверка точности на эталонных образцах. Вера достала набор из специального контейнера: четыре ампулы, каждая с веществом известного Assembly Index.

Первый образец: глицин, простейшая аминокислота. AI 15 – нижняя граница биологически значимой сложности. Вера поместила каплю на сенсорную пластину и запустила измерение.

Результат: 14.8. Погрешность в пределах нормы.

Второй образец: рибоза, сахар, входящий в состав РНК. AI 47. Результат: 46.2. Норма.

Третий: фрагмент ДНК бактерии E.coli, синтезированный в лаборатории. AI 103. Результат: 104.1. Норма.

Четвёртый: синтетический эталон GeneSys – сложная органическая молекула, созданная методом ускоренной истории. AI 201. Результат: 199.7. Норма.

Прибор работал идеально. Но Вера не чувствовала облегчения.

Она посмотрела на диапазон измерений, указанный в углу экрана: 0-500. Стандартный для всех приборов серии Кронин. Теоретический максимум для земной материи.

Но файлы отца говорили о другом. 612. 847. Числа, которые не укладывались в эту шкалу.

Вера открыла сервисное меню – раздел, доступный только для техников и разработчиков. Её учётная запись имела расширенные права, полученные ещё в университете, когда она работала над модификацией ранних версий прибора.

Она нашла то, что искала: скрытую опцию в глубине настроек.

«Расширенный диапазон (экспериментальный). Внимание: режим не прошёл полную сертификацию. Использование на собственный риск.»

Вера помедлила.

Это было нарушение протокола. Расширенный режим мог давать неточные показания на верхних границах диапазона. Официально он предназначался только для лабораторных испытаний, не для полевой работы.

Но если она найдёт что-то с AI выше 500…

Она активировала опцию.

Экран мигнул. Диапазон изменился: 0-1000.

Вера смотрела на цифру – тысяча – и чувствовала, как что-то сдвигается внутри. Не страх, не волнение. Что-то более глубокое, более древнее.

Готовность.

Она закрыла сервисное меню и вернулась к обычному интерфейсу. Прибор выглядел так же, как раньше. Никто не заметит разницы – пока она не найдёт то, ради чего летела сюда.

Если найдёт.

Вера убрала Кронин-7М в контейнер и долго сидела в темноте модуля, глядя на звёзды за иллюминатором.

Сообщение пришло на следующее утро.

Вера была в столовой, механически пережёвывая синтетическую кашу, когда коммуникатор завибрировал. Входящее сообщение с Земли. Задержка передачи – восемьдесят четыре минуты.

Она посмотрела на отправителя и замерла.

«GeneSys Corporate. Office of the Director.»

Сердце пропустило удар. Потом забилось быстрее, сильнее.

Вера огляделась. Юрий что-то рассказывал Анне, жестикулируя вилкой. Окафор читал технический отчёт на планшете. Чен сидела в углу с чашкой чая, глядя в никуда. Никто не обращал на неё внимания.

Она встала и вышла из столовой, унося коммуникатор с собой.

Научный модуль был пуст. Вера закрыла дверь, села за рабочий стол и открыла сообщение.

Видеофайл. Она нажала воспроизведение.

Экран заполнило лицо Илана Роша.

Шестьдесят два года, но выглядел старше – или моложе, в зависимости от угла. Седые волосы, коротко стриженные. Сухощавое лицо с острыми скулами. Глаза – внимательные, оценивающие, из тех, что замечают всё и не упускают ничего.

Вера помнила его по старым фотографиям – снимкам с конференций, где он стоял рядом с отцом. Тогда он был моложе, улыбчивее. Сейчас от улыбки осталась только тень – вежливая, контролируемая.

– Доктор Линь, – начал он. Голос был мягким, почти бархатным. – Поздравляю с прибытием в систему Сатурна. GeneSys следит за вашей миссией с большим интересом.

Пауза. Он сложил руки на столе – жест, который выглядел отрепетированным.

– Я работал с вашим отцом. Возможно, вы это знаете. Возможно – нет. Мы не афишировали наше сотрудничество в последние годы. – Лёгкая улыбка, не достигающая глаз. – Маркус был выдающимся человеком. Его потеря – трагедия для всей науки.

Вера почувствовала, как что-то сжалось в груди. Слова Роша звучали искренне – но она не доверяла им. Не могла доверять.

– Я связываюсь с вами не случайно, – продолжал Рош. – И не только ради вежливости. У GeneSys есть информация, которая может быть полезна для вашей миссии.

Он наклонился ближе к камере.

– Информация о том, что вы можете найти на Энцеладе. И о том, что нашёл ваш отец – до того, как… ушёл от нас.

Вера замерла. «Ушёл от нас». Не «погиб». Не «умер». Ушёл.

Оговорка? Или намеренный выбор слов?

– Я понимаю, что вы можете не доверять мне, – сказал Рош, словно читая её мысли. – У вас есть причины. История между GeneSys и вашей семьёй… сложная. Но я прошу вас – отбросьте предубеждения. Хотя бы на время.

Он откинулся назад.

– Когда будете готовы – свяжитесь со мной. Я жду. И помните: то, что вы ищете, уже было найдено. Вопрос только в том, готовы ли вы узнать, что это такое.

Экран погас.

Вера сидела неподвижно, глядя на чёрный прямоугольник дисплея.

«То, что вы ищете, уже было найдено».

Он знал. Рош знал об «Образце 0», о файлах отца, о том, зачем она на самом деле здесь. Он знал – и предлагал информацию.

Приманка. Это было очевидно. Но какой крючок скрывался под ней?

Вера прокрутила сообщение назад и пересмотрела ещё раз. Потом ещё. Вслушивалась в интонации, следила за мимикой, искала фальшь.

И находила – но не там, где ожидала.

Рош не врал. По крайней мере, не в главном. Он действительно знал что-то важное. И действительно хотел рассказать.

Но почему?

Вера закрыла сообщение и долго сидела в тишине.

Отвечать или нет?

Если ответит – покажет, что заинтересована. Даст Рошу рычаг влияния. Возможно, поставит под угрозу миссию.

Если не ответит – потеряет шанс узнать правду. То, что отец скрывал. То, что GeneSys прятал пятьдесят лет.

Вера посмотрела на кольцо на пальце. «Найди ответ».

Но какой ценой?

Она приняла решение.

Не сейчас. Не так.

Сначала – спуск. Сначала – океан. Сначала – собственные глаза, собственные руки, собственный прибор.

Если Рош знает что-то – это никуда не денется. Если он врёт – она узнает сама.

Вера закрыла коммуникатор и убрала его в карман. Сообщение останется без ответа.

Пока.

Следующие три дня слились в непрерывный поток работы.

Орбитальное картирование оказалось сложнее, чем предполагалось. Поверхность Энцелада была изрезана трещинами, многие из которых появились или изменились с момента последней съёмки. Анна проводила часы за анализом данных, сравнивая новые изображения со старыми, выискивая стабильные участки.

Разлом Александрия подтвердил свой статус оптимальной точки спуска – широкий, глубокий, относительно спокойный. Но окружающий лёд был нестабилен: сейсмические датчики фиксировали микротолчки, вызванные приливным трением ядра.

– Это нормально? – спросил Юрий на вечернем совещании.

– Для Энцелада – да, – ответила Анна. – Приливы от Сатурна разогревают ядро и заставляют лёд двигаться. Это то, что поддерживает океан жидким. Но это же делает поверхность… капризной.

– Насколько капризной?

– Достаточно, чтобы не расслабляться.

Вера почти не спала. Ночами она сидела над данными, искала паттерны, строила гипотезы. Хроматическая карта Энцелада была почти полностью синей – никаких признаков сложной органики на поверхности. Но это ничего не значило. Если что-то и было, оно пряталось внизу, под двадцатью километрами льда.

На третий день Окафор объявил: спуск начнётся завтра в 06:00 по корабельному времени.

Экипаж разошёлся готовиться. Вера осталась в научном модуле, перепроверяя оборудование в последний раз.

Кронин-7М. Образцовые контейнеры. Инструменты для сбора проб. Аварийный комплект. Всё было на месте, всё работало.

Она закрыла последний ящик и посмотрела в иллюминатор.

Энцелад висел в черноте космоса – белый шар, сияющий отражённым светом Сатурна. Гейзеры на южном полюсе выбрасывали струи пара, которые тут же замерзали и рассеивались в пространстве.

Дыхание. Пульс. Жизнь?

Вера положила ладонь на холодное стекло.

– Что ты прячешь? – прошептала она.

Энцелад, разумеется, не ответил. Но ей показалось – или она убедила себя, что показалось, – что гейзеры на мгновение усилились. Как будто планета услышала вопрос.

И готовилась дать ответ.

Последняя ночь на «Эвридике».

Вера лежала в темноте каюты, глядя в потолок. Сон не шёл – да она и не ждала его. Слишком много мыслей, слишком много вопросов крутились в голове, как обломки в кольцах Сатурна.