Читать онлайн Рассказ о захолустном принце, наследнике застоя и тоски бесплатно

Наверное, из-за этой черты – способности выслушать человека, не перебивая его, не навязывая своего мнения и не навешивая ярлыков (способности, происходящей больше из глубокого равнодушия, отсутствия мнения, веры в мораль и человеческую способность сотворить хоть что-то хорошее), – наверное, из-за этого люди нередко открываются мне, как будто священнику, начинают рассказывать анекдот, а заканчивают пересказом собственной жизни или, по крайней мере, какого-то важного периода в ней.

Так было с Серафиной Разиной, участницей одной из наших экспедиций. В какой-то вечер, когда нам удалось встретить на пути гостиницу, разморённая натопленным помещением и водкой, она отвела меня к камину, чтобы, кажется, разговорить меня – насколько я понял, я много кому представлялся там загадочным – но в итоге разговорилась сама.

Это была женщина крепкого телосложения, роста чуть выше среднего, с правильными чертами лица, но с не располагающим к себе выражением на нём. В ней было видно какое-то напряжение, будто она никому до конца не доверяла, нигде до конца не чувствовала себя расслабленно. Ей было всего лет за тридцать – может, тридцать пять – но значительная часть её русых волос поседела, и что-то ещё старило её, это уже была женщина, перевалившая пик жизни.

То, о чём она рассказала, произошло не так давно, всего несколько лет назад, когда Болезнь только начиналась, а седины в её волосах ещё не было. Серафина тогда жила в небольшом городе в Карелии.

Она занималась чем-то нелегальным – она лишь сказала, что «находилась далеко по ту сторону законности».

Когда-то в конце июня ей позвонил один знакомый из Мурманска, часто подбрасывавший ей работу. Его прозвали Лукавый. Он редко давал ей дела, и часто они поворачивались боком, но сейчас она заинтересовалась.

Нужно было одного человека и доставить его куда-то в Северную Карелию. По сути, это было похищение с перевозкой. Была привлекательная сумма: двенадцать миллионов, из того три в качестве задатка. На поиски отводилось три месяца – по истечении этого срока, если парень не будет найден, Разина могла оставить себе три миллиона и забыть об этом деле, как будто его никогда не было.

Последний пункт был странным и чем-то попахивал – это как будто означало, что Серафина может взять три миллиона, весь срок ничего не делать, а затем притвориться, будто её лучшие попытки не увенчались успехом. Лукавый заверил её, что такое щедрое предложение происходит лишь из большого доверия заказчика к нему, к Лукавому, и, благодаря тому, к Серафине – высшему профессионалу своего дела.

Разина взяла пару дней на размышления и в итоге согласилась. Лукавый отдал ей контакты для связи с заказчиком: «Господин Фабрика» – так он представил его Серафине, быть может, сам выдумав псевдоним за неимением настоящего имени; и ещё дал худое досье на искомого.

Нужно было найти парня: Филипп Леканович Рокотан, 25 лет, рост: 180 сантиметров, вес: плюс-минус 70 килограмм, голос низкий, волосы чёрные, длиннее среднего, бороды не носит, особые приметы отсутствуют, но в свободное время любит носить яркую одежду, выделяется манерами и поведением. Были фотографии – взглянув на них, Серафина подумала, что он, должно быть, нравился девушкам – но у неё само́й парень вызывал странную неприязнь.

Рокотан родился у женщины, пожизненно осуждённой за серию убийств, когда та уже была в тюрьме. Сразу по рождении был помещён в приют, где воспитывался до восьми лет, после того усыновлён – здесь приложенная в досье биография обрывалась.

Разина, не соблазнившись дарёными тремя миллионами, подошла к делу ответственно. По информации заказчика, Рокотан двигался из Северной Карелии в сторону Петербурга, скорее всего, мог быть в Сортавале, Приозерске или их окрестностях.

Серафина подключила знакомых частных сыщиков в тех местах, но существенных результатов не достигла. Она узнала, что до того, как Филиппа усыновили, фамилия его была Глицких; попыталась найти других Рокотанов, которые могли бы дать фамилию своему пасынку, но не обнаружила ни одного человека, зарегистрированного так, кроме самого Филиппа. Собственно, после его усыновления она не смогла найти вообще никаких его следов: ни школы, куда он бы ходил, ни больницы, где лечился бы.

Такое фундаментальное отсутствие информации было само по себе существенной информацией. Конечно, была вероятность, что Рокотан провёл последние семнадцать лет на другой стороне России, а приехал, только чтобы пропасть. Но скорее можно было предположить, что он был усыновлён и сразу введён в некий подпольный мир – быть может, мир торговли людьми, наркотранспортировки. В таком случае само имя Рокотан могло иметь какое-то особенное значение, вроде торгового клейма – найди Разина хоть какую отсылку к нему хоть в каком-то отношении, это уже бы стало подспорьем для пространного рассуждения.

Но эта стезя розыска подразумевала совсем другой подход, другие ресурсы, другие каналы связи. Когда она подошла к началу подобных расследований, то срок поиска почти истёк, оставалось меньше недели до конца отведённых трёх месяцев, и она оставила это дело.

В это время ей пришло письмо из родной провинции, города Швейный. Ей следовало приехать и уладить некоторые бюрократические проблемы с регистрацией земли, оставленной ей ещё давно её давно умершими родителями – дом с участком – это всё, что от них осталось ей.

Долгое время Разина и не считала дом своим, хотя формально он каким-то чудом всякий раз оставался приписан за ней. Сейчас всё чаще её посещала мысль, что для человека её профессии уйти на покой к тридцати годам – хорошая идея. Последнее время она хорошо работала, с оставшимися от поиска Рокотана деньгами её бюджет насчитывал около десяти миллионов. Всё это она могла промотать, как обычно делала, за пару недель, месяц. Теперь она думала о том, чтобы купить себе небольшой маслодавильный пресс, прочее оборудование к нему и заняться изготовлением растительных масел прямого отжима – это дело привлекало её своей чистотой, благородством приземлённого, почти крестьянского труда.

Она в кои-то веки была не в бегах, за ней не охотились банды, и как раз пришло письмо о необходимости каких-то её документов, чтобы закрепить участок с домом за ней. Она решила закрыть свой поиск на несколько дней раньше, чем планировалась, и поехать в Швейный. Для этого Разиной надо было связаться с господином Фабрикой.

На звонки Фабрика не отвечал, и Серафина отправилась по адресу, данному ей.

Так она нашла приземистое офисное здание в промышленном районе. Асфальтная дорога кончалась у входа в него, дальше шло усыпанное щебёнкой поле перед грязными цехами.

Внутри офисного центра было пустынно, пожилой администратор удивился ей и едва ли отвечал на вопросы, будто само появление здесь человека было подозрительно.

Она искала офис 216, ООО «Астуройди» (Фабрика по производству механических игрушек). Такой был на табличке перед входом, но администратор сказал, что офис пуст, закрыт и посетителей не принимает.

Собственно, вообще всё это здание выглядело приютом для фасадных, полых контор, занимающихся обналичиванием или подобным, – контор, открытых всегда, кроме тех моментов, когда о них спрашивают или пытаются в них попасть.

В итоге она решилась уехать из Приозерска только в последний день срока. Швейный был в дне пути, у Онежского озера, совсем в другом регионе от мест поисков.

Она выехала под вечер и взяла путь по северному берегу Ладоги. Она всё ожидала каких-нибудь неожиданных новостей и взяла тот набор, что подготовила Рокотана: наручники, пластиковые хомуты, кляп, снотворное и револьвер.

Это был её любимый револьвер – уродливая короткоствольная штуковина «Ворчун», он нравился ей своей бесшумностью и маленькой отдачей, но она редко брала его на выездные работы из-за редкого патрона, который он использовал.

Лучше бы дело провалилось вовсе, заказчик затребовал возврат денег или подобное – хуже была неопределённость, ведь опыт научил её, что ничего ничем не заканчивается.

С одной стороны, к подобным проблемам у неё выработался здоровый фатализм – если не было чего-то конкретного, чего можно было бояться, то бояться не следовало вовсе. С другой стороны, даже если никто не придёт к ней в дом с монтировкой среди ночи с неуместным требованием, неразрешённость не давала покоя: ей казалось непрофессиональным и вообще за упокой – завершать карьеру такой несуразицей.

К одиннадцати вечера она проделала больше половины пути и была почти ровно между Онежским и Ладожским озёрами. На трассе попалось большое придорожное заведение: кафе-бар-гостиница «Порт Странных» – это было нелицеприятное двухэтажное здание из кирпича и без особенных украшений. Серафина решила заночевать там и обнаружила, что на подвальном этаже «Порта» находится огромный почти ночной клуб, который даже в эту буднюю ночь имел удивительно много посетителей.

Разина осталась там скорее из удивления, что подобное заведение существует здесь, в глуши, у трассы, и вскоре она поняла, что и все остальные находятся здесь примерно по той же причине. Кто-то пытался неловко танцевать, больше изображая, что напился, кто-то заказывал шоты – но обычного ночным клубам бездумного ажиотажа здесь не было. Были только дальнобойщики и одинокие путешественники средних лет, пытающиеся вспомнить, как там гуляют по-людски, но только не слишком напиваясь, ведь завтра было снова за руль.

Бар оказался неким алтарём владельцу, Сергею Странных. Очевидно, тот был моряком и бардом – всё в интерьере имело отношение либо к мореходству или рыбачеству, либо к гитарам. Висели фотографии владельца – в одиночестве и в компании хоть сколько-то известных посетителей гостиницы.

Как одна из немногочисленных здесь женщин, Серафина ловила много мужских взглядов, впрочем, почти до самой полуночи сидела одна. Ей было скучно и хотелось спать, но она почему-то условилась сама с собой, что дождётся здесь двенадцати часов – в полночь кончался срок поиска Рокотана.

Она делала это безотчётно, сама не понимая, зачем, и тем не менее в один момент поймала себя на том, что поглядывает на часы, едва не считая минуты.

Было без тринадцати полночь, когда она увидела человека у барной стойки, который, похоже, был единственным, кто действительно чувствовал себя в ночном клубе.

Бар представлял собой неразделённое квадратное помещение с четырёхметровыми потолками, перетянутыми канатной сетью, тёмными стенами, барной стойкой у одной стены, сценой у смежной и танцплощадкой перед сценой.

Парень пришёл вместе с группой молодых людей, вместе они заняли большой стол и какое-то время вели себя довольно шумно – и он особенно выделялся. Разина мало обращала на их столик внимание, но заметила, что его спутники были видимо раздражены им. В один момент он отошёл от них к барной стойке, где заказал водку с пивом и остался пить их.

Он был одет в короткую куртку из красного меха поверх сиреневой футболки, узкие джинсы и ботинки-казаки под змеиную кожу, уже прилично побитые. Чёрные волосы, почти по плечам и нечёсаные, обрамляли бледное лицо с чёрными бровями и ярко-красными губами, недельная щетина отмечала впалые щёки и выступающий подбородок.

Серафина подумала, что он, должно быть, нравился девушкам – впрочем, у неё само́й парень вызывал странное отвращение.

Видимо, примерно такие чувства испытывал к нему и дальнобойщик, сидевший с ним по соседству, – он говорил ему что-то как бы невинное, но явно с попыткой поддеть или вывести на ссору. Парень отвечал формально и односложно, не давая повода для какого-либо продолжения. Он оглядывался по залу, будто искал себе новую компанию.

Разина сидела всего в паре столов от стойки, и видела его хорошо. Она сразу вспомнила, кого парень напоминал, даже удивилась, насколько сильно он подходит под описание Рокотана, – но попросту не могла поверить, что встретила его так случайно и далеко от зоны поисков.

Рокотан увидел её пристальный взгляд и, восприняв его за жест влечения, направился к ней со стаканом пива.

Он был определённо красив – фотографии того не передавали. Имей  Серафина момент порефлексировать над впечатлением от него, она сказала бы, что в эту ночь, вернувшись домой, уж наверное воспользовалась фантазией о его красивой голове между её бёдер, пока заменяла бы его язык своими пальцами, – и тем не менее, содрогаясь в сласти, ни разу бы не пожалела, что отвергла его объятия. Он был красив, но скорее как красивое животное, чем красивый мужчина.

Когда Рокотан подошёл, Разина сидела, опёршись ногами на деревянное седалище соседнего стула, поэтому её колени возвышались над столом.

– Отличные джинсы, – сказал Рокотан неожиданно глубоким грудным голосом. Серафина подумала, что он специально принижал его, чтобы нравиться женщинам.

У него получалось говорить громко почти без напряжения, но половина слов всё равно тонула в музыке.

– Мои джинсы?

– Красивые у тебя джинсы!

– Я услышала! Ты что, большой ценитель джинсов?

– Ну, без твоих ног в них они вряд ли бы мне понравились…

– Без своих ног я бы себе тоже не понравилась!

– При чём тут ты?

– Кажется, я имею к моим ногам прямое отношение.

– Женщины совсем перестали носить платья?

– У меня есть одно, можешь сам его примерить.

– Но я, кажется, не женщина.

– Действительно? Тебе бы пошло всё равно.

– Мне подошли бы джинсы? – он сделал удивлённые брови.

– Платье! А, забудь.

– Уверен, твоё платье я бы долго не забыл!

– Если бы оно было на тебе? – смеясь, спросила она.

– Если бы оно было на тебе!

– Ты спрашиваешь или утверждаешь? – она не расслышала.

– Я… утверждаю!.. Всегда! – он, видимо, не расслышал тоже.

– Я тебя уже видела.

Рокотан ещё долго нёс околесицу. Он как будто и не хотел подцепить ни Серафину, ни вообще кого-то, больше не говорил комплиментов, не настаивал на том, чтобы уйти из бара, – как будто ему было попросту скучно и нужна была компания.

Убедившись вполне, что перед ней тот, кто нужен, и отбросив удивление от этого совпадения, Разина стала думать, как ей вывести парня наружу. Её машина стояла на автостоянке, и в багажнике были и наручники, и снотворное. Но если бы она ушла с Рокотаном вдвоём и не вернулась, у той компании, с которой он явился, могли бы возникнуть вопросы.

Она пару часов потратила, тщетно намекая, чтобы он попрощался со своими друзьями и пошёл с ней в её номер, но тот отмахивался, говоря, что ребята и так неплохо проводят время, а разговор о номере в упор не понимал.

Наконец, к раздражению Разиной, он объяснил, что компания вовсе ему незнакома, он к ней пристал на парковке, а сюда приехал автостопом.

Тогда она позвала его наружу покурить, а там подвела к машине под предлогом того, что сигареты внутри.

Серафина оставила автомобиль не очень-то удачно: под светом фонаря, едва не в центре парковки. Но был поздний час – только пара лиц мелькали в окне гостиничного номера на втором этаже, больше людей не виднелось, камер тоже не было.

Для поверки она покопалась в бардачке, а затем сказала:

– Вот чёрт, они же у меня в кармане!

Улыбнувшись, Серафина протянула Рокотану сигарету.

Тот пристально разглядывал её какое-то время.

– Тебе очень идёт этот свет.

«Банальщина, – подумала Разина, – а он, наверное, привык, что от этой фразы, с его голосом, девчонки ему на шею вешаются…»

Но Рокотан больше на неё не смотрел, а оглядывался по высокому хвойному лесу с другой стороны дороги. Небо было ясным и звёздным, воздух свежим и ещё тёплым – отличные дни, инерция лета.

– Отличная ночь, – сказал парень, – отличная ночь, чтобы начать новую жизнь. Сегодня я решил последний вопрос, знаешь ли, который связывал меня с моим прошлым… Теперь, наконец-то, я свободен… Свободен и открыт к этому миру, как ребёнок к своему родителю…

Разина едва слушала, только ожидала, пока философ повернётся спиной: после некоторого размышления она решила просто придушить его до потери сознания – весь инструмент лежал в багажнике, в громоздкой сумке; рогипнол уже подсыпать некуда; был хлороформ, но она рассчитывала застать Рокотана спящим, чтобы использовать его.

Она специально подвела его на сторону машины, противоположную гостинице, – повалив парня на землю, она бы скрылась с ним и от глаз в окнах, и от случайного водителя на трассе.

Филипп едва затягивался сигаретой, больше использовал её для жестикуляции.

– Никогда бы не подумал, что это действительно возможно для меня. Чувствую себя тем полоумным головастиком, что отрастил штуки четыре щупальца и пару тупых глазёнок, пожелавших видеть звёзды, и первым выбрался из зловонной лужи, называемой Мировым Океаном… Быть может, он уже тогда знал, что сделал первый шаг к встрече со Спасителем?.. а может, его больше интересовал Апокалипсис, который огнём своим выпарил бы всю эту мировую лужу и всю пресмыкающуюся дрянь с бесцветной кожей в ней…

Перевозбуждённый своим монологом, почти забывший о Серафине, парень сделал пару шагов от машины и дал необходимое ей пространство.

Разина быстро огляделась в последний раз и одним движением сцепила руки на шее Рокотана, увлекая его на землю.

Тот, кажется, секунд десять даже и не понимал, что происходит, но, когда и понял, это не особенно помогло.

Разина продержала его в захвате, пока он не обмяк, а затем ещё немного. Поднявшись, она снова убедилась в отсутствии людей и перешла к следующему этапу: проверила пульс, сложила парня в багажник и накрыла рот марлей, пропитанной хлороформом, – такие были у неё в вакуумных пакетиках. Она засекла на телефоне десять минут, но через семь пришлось прекратить, так как из дверей бара кто-то показался. Она решила, что того хватит.

Серафина взяла курс обратно на север.

Она вела относительно старый, синий мерседес 2013 года выпуска – у него был небольшой багажник, он не мог похвастаться огромной скоростью и проходимостью по бездорожью. Это было не очень удобно, но действительно нервировало, так это что машина была приметной и зарегистрирована на её подлинные документы, в случае хоть какого-то вмешательства со стороны госорганов, скорее всего, автомобиль придётся бросать, а, пробей они её номера, придётся бросать и свой уютный дом в Швейном, и все иные места официальных регистраций.

Через полчаса езды она свернула на просёлок и остановилась на неезженой опушке. У неё всё ещё не было точного пункта назначения. Она позвонила заказчику, ожидаемо не дозвонилась и решила связаться утром с Лукавым в надежде, что у него есть координаты.

Неясно было, чем задан трёхмесячный срок. Могло ведь быть так, что в Рокотане уже отпала нужда, что она без всякой необходимости похитила его и теперь денег не видать.

В любом случае пока что следовало придерживаться сценария. Она проверила пленника, приковала одну его руку к нутру багажника и нашла в его кармане телефон.

В машине, чтобы унять возбуждение, съела таблетку рогипнола, предназначенную для похищенного, и легла на заднем сиденье. Разина реалистично предполагала, что в грядущие сутки-двое спать ей не придётся.

Она проснулась около десяти часов утра и, к своему удивлению, не услышала из багажника никаких звуков бунта.

Он был закрыт. С рукой на револьвере она нажала кнопку замка и сделала быстрый шаг назад.

Через несколько секунд Рокотан приподнял крышку и сонно и недовольно выглянул наружу. Он был помят, волосы его растрёпаны.

– Что такое? – спросил он, будто лишь какая-то очень важная причина могла оправдать в его глазах это раннее пробуждение.

Разина сострила, не убирая руку с револьвера в кобуре над правым задним карманом джинсов:

– Как вам понравилось пребывание в нашем отеле?

Парень оглядывался по лесу за спиной Серафины и по светлому небу. Тихо он спросил:

– Тебя послала Алиса?.. или даже Альберт?..

Глаза его были направлены в пустоту, его ещё немного пошатывало от хлороформа и долгого плохого сна.

– Я усыпила тебя хлороформом, какое-то время в голове будет шуметь. К тому же ты много выпил, эта комбинация скажется.

Рокотан рассеянно кивнул.

Разина оставила багажник открытым и стала звонить снова заказчику, а затем, не дозвонившись, Лукавому. Глаза её оставались на парне.

Он выглядел таким взлохмаченным и потерянным, как бродячий пёс, пойманный в клетку. Кому он мог такой понадобиться?

– Ателье супругов Жеребнович, – ответил Лукавый, – чем могу помочь?

– Это Сера. Ты можешь говорить?

– Погоди, перезвоню. Ты со своего телефона?

– Нет, с заимствованного.

– Секунду.

Через полминуты он перезвонил.

– Ну как?

– Парня нашла, но не могу связаться с заказчиком по тому номеру, что ты дал. Ты знаешь, куда его надо везти?

– Отлично! Конечно. Я сброшу тебе координаты. Есть Телеграм на этом номере?

– Есть. Скажи ещё: мне давали три месяца, срок истёк в эту полночь. Мне заплатят?

– Конечно, конечно, дорогая! Я думаю, заказчик лишь предполагал, что после трёх месяцев наш друг будет так далеко, что и искать не будет смысла, оттого и дедлайн. Деньги ты получишь у меня, как только я получу от него подтверждение успеха. Сам он встретит тебя на месте. Что думаешь, дня через четыре-три ждать новостей?

– Четыре-три? Я на востоке Ладожского озера, – думаю, доберусь и пораньше. Ведь это в Северной Карелии?

– Да, да, там… Но нет, я думаю, дня четыре-три – вполне реалистично… Что ж, удачи тебе, старушка! Надеюсь, ты не пропадёшь…

Он положил трубку.

«Что это он такой счастливый?» – подумала Разина.

Координаты пришли, и это действительно было всего в восьмистах километрах от неё – если не сегодня, то завтра она должна была бы быть там.

Нужно было доехать до посёлка Фабричный – он находился в глуши, в болотистой местности, карта даже не отмечала домов или улиц с их названиями; сквозь посёлок протекала безымянная речка, и в него вела одна узкая дорога.

Рокотан сидел по-турецки в багажнике всё это время. Серафина следила за ним лишь краем глаза, но могла заметить его некую внутреннюю борьбу, гримасами выходящую наружу. Все больше забывая, что на него могут смотреть, он всё больше походил на обезьяну перед зеркалом – нельзя было даже понять, печальные мысли его терзают или он веселится.

Подойдя к нему, она прервала его внутренний диалог:

– Ты умеешь водить машину?

– Умею, но у меня прав нет.

Разина категорически объяснила:

– Я не буду с тобой играть: меня наняли, чтобы доставить тебя в один посёлок, Фабричный… не знаю, знакомо ли тебе это место…

Рокотан не отреагировал.

– Подразумеваю, что ты не хочешь там быть… Это неприятное дело, но именно неприятными делами я и занимаюсь. Я хочу, чтобы ты понимал: я доведу его до конца, даже если это меня прикончит…

Она подождала какой-то реакции.

– И, конечно, я прежде убью тебя, чем дам тебе сбежать…

Рокотан всё ещё не реагировал, слушая её, как лектора.

– В данный момент основная мысль, которую я хочу донести: ты либо будешь сотрудничать, либо поедешь с кляпом, связанный в багажнике, в своих дерьме и моче. Дорога по ожиданиям займёт дня четыре – от кляпа болит челюсть уже на втором часу. Это неприятное ощущение, я говорю по своему опыту…

Рокотан посмотрел на неё прямо и, как будто только теперь понял её, сказал:

– Так ты хочешь, чтобы я машину вёл?

Она не могла понять, играет ли он дурака от большого ума или от его отсутствия.

– Нет, первые два часа ты проведёшь в багажнике. Если тебе нужно в туалет, сходи сейчас.

Ему нужно было в туалет, и Разина стояла с револьвером над ним, пока он справлялся.

За эти два часа она хотела проехать отрезок пути, что неизбежно надо было делать по трассе, а затем съехать на просёлки.

Рокотан на удивление безропотно отнёсся к своей судьбе. Казалось, его отчасти развлекает это приключение, эта игра в похищение.

Разина подумала об этом: «двенадцать миллионов не дают за имярека – либо он состоит в некоей организации и ожидает спасение от неё, либо ему просто нравится быть под контролем у сильной женщины. К сожалению, придётся исходить из первого варианта».

Следя за дорогой, Разина перебирала в голове сожаления и опасения: не удалось до конца разобраться с оформлением участка, хочется закончить побыстрее и вернуться в Швейный; машина своя, могут пробить номер; Рокотана могут искать его друзья; чёртово недомогание в животе никак не проходит.

Над каждым из пунктов она провела рассуждение, и из каждого из пунктов вывела одно: надо сделать работу качественно, а то есть неспешно, сохраняя координацию на пути. Проведя такую инвентаризацию, она как бы свернула и упаковала свои глубинные тревоги, оставив рассудок свободным для сиюминутного суждения, – это было уже чем-то вроде ритуала для неё на каждом деле.

Наконец она нашла съезд на просёлки, и оттуда уже можно было почти не выезжать.

Она освободила облитого слюной Рокотана от кляпа и наручников и посадила за руль.

– Я понял, о чём ты говорила, – сказал он, потирая подбородок, – но у меня челюсть заболела уже через пятнадцать минут.

– Это с непривычки. Через пару дней со мной ты откроешь мир новых ощущений.

Она невольно говорила с ним в полушуточном, легкомысленном тоне – это была неприятная, ментовская манера, которой люди, пользующиеся властью для насилия над личностью, пользуются для огораживания себя от осознания того.

Но ей почему-то хотелось как-то ущипнуть Рокотана, подразнить его; быть может, в нём была та беззащитность и беззлобность, которыми он приглашал к хулиганству над собой, – в такой манере она общалась с ним и дальше.

Разина села на заднее сиденье за пассажирским – так она могла видеть парня вполне, в любой момент она могла ударить его или схватить, но при этом она оставалась для него невидимой, а так что порой могла позволить себе расслабиться – ведь в таких обстоятельствах пленный всегда будет предполагать, что он находится под чутким наблюдением и под прицелом.

Пока так продолжалось, она решила покопаться в смартфоне парня. Это была дешёвая китайская железка с непроизносимым названием и пятью огромными объективами, фотографирующими с качеством кнопочного телефона; на нём даже не было пароля.

В истории браузера семь вкладок с порнографией и одна с запросом в поисковике: «почему у тропических животных пёстрый окрас, а у полярных – чёрно-белый».

«Возможно, ему действительно просто нравится быть во власти у сильной женщины», – подумала Серафина – она не могла представить, какие дела могла иметь с этим человеком какая-либо серьёзная организация.

Но она одёрнула себя: есть два дурака – дурак, что строит из себя мудреца, и мудрец, что может себе позволить быть дураком.

Один раз они остановились, чтобы заправиться. Перед этим Разина снова положила парня в багажник в кляпе и наручниках. Взяв из салона сумку с одеждой и бельём, которую брала с собой в Швейный, она затолкала её поверх Рокотана, чтобы у него не осталось места для размаха и он не смог бы стучаться. Но он и не пытался.

На заправке она купила обед с ужином на них обоих, и, поев, Рокотан разговорился. Он казался очень довольным.

– Я редко выбирался в «большую землю»… Приятные здесь места, хотелось бы увидеть больше… юг, море… надо было мне бежать сразу хоть в Петербург. Там не море, конечно, но хоть что-то похожее… или в Мурманск и к берегу, там океан… Средиземное море, вот что мне более всего интересно. Влажное лоно европейской цивилизации…

Разина старалась слушать внимательно его болтовню наперекор естественному желанию отстраниться – рефлекторной попытке обесчеловечить того, с кем придётся обращаться, как с тушей мяса на перевозке, – в этой болтовне могла быть информация о нём, которая может в неожиданный момент, когда всё пойдёт под откос, стать ключевой.

Но Рокотан болтал без связи и рифмы:

– Мне нравится их культура… средиземноморская то есть, сейчас европейская. У них так мало места, всё так тесно, а расхаживают, будто у них весь мир в распоряжении… Может, просто хорошая погода так действует. Я её никогда и не видел по правде… А здесь у нас люди… не знаю, мелкие… Ты не замечала такого?.. Не знаю, в России или в Карелии… Может, мне такие попались. Ты видела когда-нибудь ведро с крабами?..

Внезапно он посмотрел Серафине в глаза через зеркало заднего вида – для того он сдвинулся лишь совсем немного, как будто делал так уже десяток раз. Он посмотрел на неё как человек, всего-то ловящий на долю секунды взгляд собеседника, чтобы убедиться, что его слушают, но Серафина почти вздрогнула.

Не дождавшись ответа, Рокотан продолжил:

– Если наполнить ведро крабами, почти целиком, чтобы любой из верхних мог дотянуться клешнёй до края и выбраться, – ни один не убежит… Не убежит, потому что те, что ниже, будут цепляться за него и не дадут освободиться.

Он снова поймал её взгляд через зеркало. На этот раз Разина намеренно смотрела туда же, и смотрела холодно, взглядом почти сверлящим. Это заставило его запнуться, но через время он продолжил:

– Да… тебя, очевидно, не так впечатляет эта информация… А мне представляется это очень живой метафорой на личность и общество во многих смыслах… Старики хотят, чтобы молодые жили, как они, боятся новшеств, неизвестного; гений назван безумцем, ведь выкарабкивается за край того, для чего уже существует ярлык… да или вот: я вхожу в клуб филателистов, но постепенно охлаждаюсь к маркам – это я же сам буду удерживать себя, чтобы не забросить увлечение, ведь сколько друзей у меня, связанных со мной только этим хобби, сколько хлама скоплено за годы, сколько воспоминаний с ним связано; сказать, что надоело, – почти сказать, что это было тратой времени. То же самое неудавшийся брак: «неужели всё это было ошибкой или просто предназначено для бесславного схода в небытие?»… страшно себе это представить, легче найти искупающие моменты, чтобы подольше повариться в этом чане… Это некий висящий на горбу мешок гнили, тем более зловонной и тем сложнее сбрасываемой, чем больше ты её скапливаешь с течением времени… То же в семье, то же в коммуне, то же в стране, в биологическом виде, в материальном существовании… Ведро с крабами. Что ты думаешь об этом?

Он теперь более нерешительно взглянул на Разину.

– Ничего я не думаю, – резко ответила та, но не нашлась, как вполне заткнуть его.

Рокотан, кажется, и не слышал – он нашёл в пепельнице заколку и стал ковыряться ею в зубах, продолжая свои рассуждения.

Это тот взгляд через зеркало заднего вида вывел её из себя: она поняла, что гордилась своей выдумкой, идея о психологическом давлении через незримого, но постоянного наблюдателя казалась ей умной, а он так запросто нарушил односторонний барьер, будто его и не было; будто Рокотан сам следил за ней – и ещё пристальнее, чем она за ним, – неким иным чувством. Но ей казалось параноидальность в этой мысли. Всё это было нервозом из-за недомогания – странного, едва заметного, но непроходящего недомогания в животе и уже в голове.

Она оставила эту мысль, но это оказался не единственный раз, когда Рокотан проявил тонкую, в чём-то сверхъестественную проницательность, кажущуюся многозначительной. Так, один раз Рокотан беспричинно спросил Серафину о её родителях, когда та уже полминуты так же беспричинно думала о своей матери. Затем был момент, когда что-то напомнило ей школьные годы, – у неё в классе была неприятная, глупая и популярная среди мальчишек девчонка, она невзлюбила Серафину и специально выискала в ней недостаток, притом совсем несущественный: она стала называть её «бородавкой» из-за большой выпуклой родинки на ключице, откуда росли три заметных чёрных волосинки. Серафина выросла, и родинка стала не так заметна, перестав влиять на самооценку вовсе после того, как мужчина впервые был к ней нежен. По какой-то привычке, впрочем, она всякий раз прятала родинку под воротником, если тот был, – вот и теперь она поправила мех куртки-бомбера, а заметивший это Рокотан сказал, что ей идёт это пятнышко на ключице – подчёркивает изящество её белой шеи.

Обо всём этом Разина думала почти с досадой, что лучше бы вместо парня оказался какой-нибудь ушлый зазнавшийся фраер, пусть бы был он раза в два больше её и выискивал всякий случай, чтобы сбежать или поднять бунт, – не могла она попросту понять, что происходит у Рокотана в голове.

К десяти часам вечера они проехали почти половину пути. Дорога оказалась действительно длительнее, – просёлки были редкими, и приходилось делать крюки, чтобы ехать по ним, а качество асфальта не позволяло разогнаться.

Можно было бы ехать в ночь, но Серафина хотела отдохнуть, дав в этом слабину.

Как раз на пути оказалась гостиница. Она находилась в городе таком крошечном, что он был, по сути, деревней, но через него проходила железная дорога и совсем рядом шла трасса, потому там были и супермаркет, и заправка, и гостиница.

Серафина долго думала о том, следует ли ей туда соваться, рассматривала мысль о ночёвке где-то в лесу: она могла завязать Рокотану глаза, связать руки и посадить на заднее сиденье, когда сама бы сделала отворот километров на десять с маршрута и завезла их в пещеру или в чащу, – так, если пленник раздумывал о побеге, добавлялся фактор, что он не будет знать, где находится, куда бежать, – обычно в таких обстоятельствах люди предпочитают знакомое зло злу незнакомому.

Как бывает в таких ситуациях, она так долго планировала такой сценарий, в таких подробностях выстроила его в своей голове, что как будто уже его исполнила, и когда ночь подошла, она, даже и не особенно раздумывая над этим решением, направила машину к гостинице и провела Рокотана в номер, всего лишь держа его под прицелом револьвера, спрятанного в кармане куртки.

Гостиница стояла на краю городка, именовавшегося Роднички, это было белое двухэтажное здание с цилиндрической пристройкой, напоминавшей башню. В башне был третий номер, отличавшаяся от других: на первом этаже прихожая, на втором – кухня с санузлом, разделённые стеной из мутного стекла, и на третьем – спальня. В каждом этаже было не больше десяти квадратных метров площади.

Поднявшись по узкой винтовой лестнице в кухню, они стояли какое-то время, оглядывая крохотное помещение.

– Пойдём в душ вместе? – спросил Рокотан, подшучивая над намерением Серафины не выпускать его из виду, будто это была её совершенно необязательная блажь.

– Если тебе очень надо – иди.

– Да нет, ладно, не хочу доставлять тебе неудобств.

– Какие неудобства?

– Я люблю поплескаться, а тебе придётся просто сидеть рядом в это время.

– Чаю попью.

Он смотрел ей в глаза какое-то время с насмешливым выражением.

Разина умела спать с одним глазом открытым, удерживаясь на грани дремоты, – умение, которым она гордилась, но которое пришлось выработать в обстоятельствах, в какие не хотелось бы попасть снова. Это не было сном в полной мере, но всё же помогало сохранить когнитивные функции.

Перед тем как лечь в кровать, она приковала заложника за одну руку к изголовью кровати.

Сейчас, когда она несколько расслабилась, отчего-то острее стало чувствоваться то недомогание, что преследовало её весь день. Странная болезнь, сродни комариному писку – кажется, следует только перестать обращать внимание на это едва заметное неудобство, и отойдёшь ко сну, но сама попытка не обращать внимание возвращает то внимание, и с каждым витком волевого необращения внимания ничтожная гадость превращается в центр всей ночи. В один момент она поняла, что вряд ли смогла бы уснуть, если бы и попыталась.

Рокотан, казалось, тоже не спал, лёжа почти неподвижно, – Разина видела порой открытые глаза.

Уже глубокой ночью он едва уловимо зашевелился, и через пару секунд рука, бывшая прикованной к кровати, оказалась свободной. Заметив это, Серафина не пошевелилась, желая посмотреть, что будет дальше. Но Рокотан никак не использовал своё освобождение, только повернулся набок, лицом к стене.

Она бесшумно встала и спросила:

– Так тебе наручники не помеха…

Парень, вздрогнув, обернулся. Какие-то секунды он смотрел на Разину.

– Рука затекла, – объяснил он.

– Дай сюда заколку.

Снова он смотрел несколько секунд на неё. Затем достал из-за уха заколку, взятую из пепельницы в машине.

Серафина забрала её и приковала его снова, только теперь к боковой металлической части, так что рука оказывалась вытянута вдоль тела и на виду у Разиной.

Теперь парень лёг лицом к ней, как и она к нему.

Он долгое время разглядывал её. Через время тихо сказал:

– Ты спишь?

– Никогда, приятель.

– Ты веришь в судьбу?

– Только если судьба на моей стороне.

Рокотан повернул голову и стал смотреть в потолок.

– А я верю… даже если она не на моей стороне… Через сколько, по-твоему, мы приедем на Фабрику? Если по правде.

– Завтра.

Секунд через десять он проговорил:

– Завтра…

После этого он не разговаривал и, кажется, заснул.

Где-то ранним утром Разина всё же потеряла над собой контроль и провалилась в одно долгое сновидение – одно из тех ясных, осознанных и пространных путешествий сновидящего ума, которые со всей определённостью опровергают для сновидца неверность утверждения учёных, что всякий сон длится не более четырнадцати секунд.

Она видела там странную цивилизацию, существовавшую в густонаселённой долине, ограниченной непреодолимой стеной. Это была безумная цивилизация, пожиравшая сама себя. Она не бедствовала, еда произрастала свободно и была бесплатна для всех, но люди жрали друг друга, носили скелеты и конечности убитых в качестве украшений, а тем, у кого было таких украшений больше всех, завидовали – их убивали и растаскивали эту бижутерию на всех остальных, после чего, когда она наскучивала им, швыряли в канавы, уже переполненные гнилью, и шли искать новые украшения. Мертвецов, визжавших и брыкавшихся, перемалывали огромные машины на нижних уровнях. Разумные паразиты, попрошайки, маленькие и большеглазые, изворотливые, пробирались внутрь сердобольному, редкому христианину и жирели до размеров больших, чем носитель.

В этом сне Серафина, как это бывает, увидела целую одиссею – не то обо всей цивилизации, не то о каком-то одном гражданине её. Но потом она не вспомнила фабулы того путешествия. Она помнила только развязку: это было одновременно и естественным, последовательным выводом той истории, за которой она следила, и вместе с тем некоторой метаморфозой всего этого онейрического мира: долина, где существовала цивилизация, оказалась лужей стоячей воды, а сама цивилизация – микроорганизмами, грибками и бактериями, множащимися в той луже. Там был один персонаж, как бы главный герой – единственный с проблеском человечности. Серафина успела привязаться к нему, проникнуться сочувствием. В конце сна он всплыл на поверхность, чтобы вырваться из этого кошмарного сна, и был съеден водомеркой.

Разина проснулась с экзистенциальным ужасом в сердце, на долю секунды она оказалась крошечной перед чем-то огромным и кошмарным и не могла бы представить хоть одну причину, хоть крошечнейшую ценность, ещё блестящую в нескончаемой тьме, которая могла бы повлечь её хоть к единому шевелению пальцем.

С этим же ужасом она увидела, что Рокотан навис над ней. Рефлексом быстрейшим, чем мысль, она выхватила револьвер из-под одеяла, и только возникшее в последнее мгновенье сомнение оградило её от убийства.

Рука Рокотана всё ещё была прикована к кровати, и ему приходилось стоять чуть вприсядь, вытягивая шею, чтобы заглянуть в окно – для того он поднялся. Только теснота комнаты заставила его оказаться так близко к Разиной.

Успокоившись, она опустила оружие, не убирая его далеко, и спросила:

– Что такое?

Он кивком указал наружу. Густой ночной мрак там нарушался отблесками далёких блуждающих огней.

Их третий этаж позволял заглянуть через крыши ближайших одноэтажных домиков на улочку с узкой дорогой, освещённой в том месте только парой уличных фонарей.

Там собралось несколько десятков человек – в центре было с дюжину, остальные стояли поодаль. Кто-то светил ещё фонариком с телефонов, так что можно было разглядеть, что было предметом интереса.

У приземистого забора старого, видимо, заброшенного дома сидел человек в насквозь пропитанной кровью одежде. Он сидел на земле и, судя по всему, находился на границе обморока, хотя всё ещё в сознании.

Свет озарял его лишь порой и на малый срок, а люди вокруг не имели конкретных очертаний, было лишь ясно, что они издевались над мужчиной.

– Не могу понять, что они делают? – негромко спросила Разина.

Рокотан сказал:

– Это самосуд. Над скотоложцем. Месяца три назад нашли пару-тройку чёрных кошек, повешенных за хвосты на фонарных столбах. С тех пор они всё здесь как на тухлой воде живут.

Разина не сразу сочленила звук его слов со смыслом.

– Какая связь скотоложца с чёрными кошками?

– Им не нужна связь. Только повод…

– Ты-то откуда это знаешь?

Рокотан ответил коротко, как бы отмахиваясь:

– Был здесь недавно. Как спала?

– Как младенчик Христос в скотской кормушке.

– Приснилось что-нибудь?

– Только прекрасный сон о том, что ты заткнулся.

– Я спрашиваю потому, что спать уже вряд ли получится. Сделать тебе кофе?

Молчаливость избиения производила жуткое впечатление. Фигура судимого всё больше выделялась на фоне осуждающих – светлая рубашка почти полностью стала красной от крови, облепила тело, голова со слипшимися волосами походила на багровый ком мяса. Наверное, бо́льшая часть ран была поверхностной – хоть крови было много, мужчина теперь даже встал и попытался куда-то идти. Весь блестящий и красный, он походил на леденец с вишнёвым вкусом.

Кто-то ударил его доской, в которой, видимо, был гвоздь – та застряла в спине человека-леденца где-то в районе левой лопатки.

Как загнанная лошадь от удара хлыста, тот затрусил прочь. Направо с точки обзора Разиной улица обрывалась, там была граница и городка, и скудного света уличных фонарей. Туда направлялся леденец.

С неудовольствием Серафина пришла к мысли, что из-за этой казни им придётся уезжать теперь же. Неизвестно, почему деревенщины не побоялись так открыто устроить экзекуцию – которая, кажется, должна была закончиться убийством – быть может, они пребывали в убеждении, что всему миру на них так наплевать, что и полиция не глянет в их сторону. А всё же существовал шанс, что кто-то вызовет её, и тогда Серафине с Рокотаном пришлось бы давать свидетельские показания – это могло сильно усложнить поездку.

– Да, свари мне кофе, – сказала Серафина и открыла наручники.

Пока Рокотан готовил его, Разина, держа парня под дулом револьвера, подумала о том, какие ещё сюрпризы он в себе таит: выбрался из наручников просто потому, что, видите ли, рука затекла. При этом он не попытался сбежать, задушить Серафину во сне. Конечно, она могла бы свернуть в калач мужчину и вдвое больше его, а попытайся он убежать, она нагнала бы – об этом она нисколько не беспокоилась. Всё же она привыкла, что её недооценивают, и всегда готовилась давать отпор – неужели Рокотан здраво оценил свои шансы? Он прикидывался дураком, но в нём было то спокойствие, что можно было бы ожидать в человеке с холодным и здравым умом.

Быть может, это она недооценивает его? – не к тому ли был жест со снятием наручников: мол, я катаюсь с тобой, потому что меня это забавляет, как только станет скучно, я спрыгну с этого поезда, и ничего ты с этим не сделаешь. Здесь, в этой маленькой кухне – может быть, пожелай он, он одним движением сломал бы ей руку, сжимающую револьвер, свернул шею, допил свой кофе и пошёл в ближайший клуб. Двенадцать миллионов не дают за кого угодно.

Она убрала оружие под ремень брюк. Отчасти ей нравился этот этап работы – такой был почти что на любом деле – когда ещё не понимаешь вполне, с чем имеешь дело, когда приходится, своего рода, прислушиваться к ветру, обдумывать всякий намёк на истину, догадываться о том, что ожидает за очередным поворотом, готовиться к худшему и всякий раз ошибаться, но продолжать дело.

– Тебе бы пошла борода, – сказала Серафина, – отращиваешь?

Рокотан пожал плечами.

– Сама отрастает. У меня редко когда сходится так, что есть и досуг купить бритву, и место, где побриться. Обычно я скучаю на улице и дебоширю в гостиничных номерах.

–– Давно ты в бегах?

Он ответил не сразу, а когда ответил, тон его снова был серьёзным.

– Чуть больше трёх месяцев.

– А почему тебя ищут?

Он снова помедлил.

– Потому что пора возвращаться…

Рокотан подавился на середине фразы. Он ещё немо шевелил губами несколько секунд, но вслух лишь повторил:

– …пора возвращаться…

После этого он откровенно помрачнел. Он стоял спиной к Серафине, и она не видела его лица, но ей почему-то показалось, что что-то старческое сейчас появилось на нём.

– Мне дали только три месяца отпуска.

– Ты же сказал, что ты только три месяца, как сбежал. Три месяца назад меня попросили тебя найти.

– Но нашла-то ты сейчас.

Он разлил кофе по кружкам и, взяв по одной в каждую руку, повернулся к Серафине. Жуткая улыбка застыла на его лице.

Внезапно она щемяще, яростно пожалела, что убрала револьвер за пояс. Она была уверена в эту секунду, что, неизвестно как, неизвестно чем, но он убьёт её.

Но его взгляд лишь скользнул по ней и упёрся в пустоту за кухонным окном, улыбка сошла.

Серафина взяла свою кружку, едва не пролив кофе из-за вставших колом мышц.

– Пора уже выходить, – сказала она.

Разина совершила ошибку, когда решила выписаться из гостиницы у администратора. Она посчитала, что противоположное может вызвать подозрение в будущем, если полиция приедет, но это задержало их на решающие несколько минут, за которые человек-леденец успел обойти гостиницу.