Читать онлайн Копье ангела бесплатно

Пролог

Ранним промозглым утром профессор медицины, хирург Хорас Степпингс бодрым шагом направлялся в Лондонский университетский колледж. Сегодня его занятия начинались не раньше десяти, однако им со студентами предстояло вскрывать труп в анатомическом театре, и он хотел не спеша все подготовить. Медицина не терпела спешки, он был уверен в этом постулате, хотя на практике ему нередко приходилось принимать срочные решения и оперировать, когда то, будет пациент жить или умрет, зависело буквально от пары лишних минут.

Степпингс открыл тяжелую дверь и вошел в полутемный университетский холл. Он кивнул на ходу паре студентов, которые поздоровались с ним, спустился по лестнице в полуподвальный этаж и двинулся по коридору, костеря на все лады более чем скудное освещение. Он регулярно писал жалобы в администрацию, требуя что-нибудь с этим сделать, но, как ему объясняли, бюджет был рассчитан на год вперед, и до лета никаких изменений можно было не ждать. «Вот, полюбуйтесь», – недовольно хмыкнул он, когда заметил, что сразу два газовых фонаря на его пути не горят. Однако он столько раз проделывал путь по этому коридору вперед и назад, что, пожалуй, мог бы пройти его с закрытыми глазами. Несмотря на полумрак, он с неудовольствием заметил на каменных плитах пола несколько темных пятен, похожих на кляксы. Одна из таких клякс находилась прямо под фонарем и в его неровном свете казалась бурой. Степпингс покачал головой: теперь придется устроить выволочку еще и уборщику. Наконец коридор вывел его к высокой недавно побеленной двустворчатой двери анатомического театра. У самой двери на полу лежала странная груда. Степпингс не сразу понял, на что смотрит. Он разглядел полу грязного пальто с блестевшей на ней пуговицей. Куча тряпья – здесь? Опять студенческие розыгрыши? Это уже ни в какие ворота. Он подошел ближе и вдруг отшатнулся, разглядев в этом ворохе голую мужскую стопу. Тряпье было одеждой, надетой на человека. Вернее, на то, что от него осталось. Куча ткани вперемешку с человеческой плотью. Если бы Степпингс не был хирургом с тридцатилетним опытом, он бы почувствовал дурноту.

Глава 1

Трехэтажное краснокирпичное здание Лондонского университетского колледжа доминировало среди невысоких каменных домиков со скошенными на одну сторону крышами. Десяток печных труб Колледжа исправно дымил, из-за чего само строение чем-то неуловимо напоминало большой паровоз. Наконец-то Лондон получил университет нового типа. Нет, это не был средневековый монастырь, закрытый от дольнего мира, где знания получали вместе с благодатью, и где между студентами и послушниками не было особой разницы. Также он не был и светлым, украшенным колоннами и полуобнаженными статуями храмом науки, в котором студенты вызывали друг друга на дебаты и поклонялись новому богу – ratio1. Колледж был создан не для того, чтобы производить впечатление. Его задачей было готовить выпускников эффективных, находчивых, деловых, как раз таких, которые требовались стремительно развивающейся Империи. И это, на первый взгляд, скромное краснокирпичное здание как нельзя лучше иллюстрировало данную идею.

Здание Колледжа было отделено от улицы кованой оградой с воротами и двумя калитками по бокам. За ней располагался небольшой, уютный кампус. Извилистые гравиевые дорожки вели в библиотеку, в спортивный зал и в общежития – два общежития для молодых людей располагались слева параллельно друг другу, а одно, для девушек, стояло отдельно справа. Колледж стал первым университетом, в котором появились курсы для женщин.

Поначалу многие преподаватели, даже самые передовые, считали, что это провальная идея, что студенты перестанут учиться и все свои мысли направят на хорошеньких студенток. Они предсказывали, что в Колледже скандал будет следовать за скандалом, а некоторые заходили так далеко, что язвительно предлагали сразу открыть ясли для студенческих детей. Однако мрачные прогнозы не оправдались. Девушки примерно посещали курсы, а свободное время по большей части проводили в библиотеке, выполняя домашние задания, или в общежитии, куда вход любому представителю сильного пола был запрещен и где они находились под неусыпным надзором смотрительницы миссис Андервуд, женщины строгой и достаточно внушительной, чтобы без посторонней помощи пресекать любые греховные поползновения. Постепенно и среди профессоров появились мисс Уильямс, преподавательница пения, мисс Томсон, преподавательница английской литературы, и миссис Грант, преподавательница французского.

Несмотря на установившийся мир внутри Колледжа, ханжи снаружи не переставали злословить, а богобоязненные матери за квартал обходили это злачное место, когда гуляли с молоденькими дочерями. Колледж, тем не менее, быстро развивался, привлекал лучших преподавателей, и вскоре его начали ставить в один ряд с такими корифеями лондонской высшей школы, как Оксфорд и Кембридж. В качестве большого преимущества, Колледж был абсолютно свободен от их богословского наследия. Здесь mens2 и ratio занимали равное положение, так что атеисты и спиритуалисты, агностики и натуралисты3 могли сосуществовать здесь относительно спокойно.

Профессора и исследователи, работавшие в Колледже, ставили во главу угла не Бога, не теоретическую науку, а суровую, не терпящую ошибок и беспощадную практику. Научная мысль, лишенная тенет религии и поклонения перед мыслителями древности, неслась вперед, раздвигая пределы привычного и изученного, также, как локомотивы мчались по железным дорогам, исполосовавшим не только тело Империи, но и проникнувшим в самые ее недра.

Локомотив… Профессору Кинкейду очень нравилось сравнивать Лондонский университетский колледж с локомотивом, спешащим привезти прогресс в самые отдаленные уголки Британии и далеко за ее пределы. Он чувствовал себя одним из маленьких, но важных винтиков большого и мощного механизма.

Кинкейд вышел из метрополитена, жадно вдыхая свежий холодный воздух, который казался упоительным после закопченных туннелей подземной железной дороги. Несколько нищих сидели у входа на станцию, греясь в теплом воздухе, поднимавшимся из-под земли. Нечесаная торговка деловито раскладывала свой товар – сморщенные и попорченные яблоки – из проржавевших ведер в какое-то подобие ящика. Одно из яблок покатилось под ноги к Кинкейду и он, не заметив, наступил прямо на него. Торговка разразилась базарной руганью, а он лишь виновато приподнял цилиндр, извиняясь, и поспешил дальше.

Трубы на крыше Колледжа приветственно дымили, когда он широким шагом прошел в калитку. Зябко ежась от промозглого февральского воздуха, Кинкейд поспешил внутрь. До первой лекции было достаточно времени, однако он любил приходить заранее и просматривать записи, так что он споро поднялся по широкой мраморной лестнице на второй этаж, повернул направо и направился дальше по коридору.

– Элиас! Эй, Кинкейд! – услышал он, обернулся и увидел профессора Степпингса, преподававшего в Колледже медицину. Это был человек низкорослый и плотно сбитый, с мощными плечами и толстыми пальцами. При виде него Кинкейд неизменно думал о мясной лавке, а не об операционной. Степпингс был одним из немногих более-менее близких приятелей Кинкейда.

– Доброе утро, Хорас. У вас все в порядке?

– Как вам сказать… я сейчас заглянул в анатомический театр, и вообразите мое удивление, когда я обнаружил, что там прямо на полу спит ваш племянник.

– Сесил?

– Насколько я знаю, другие ваши племянники здесь не учатся, так что он. Надо сказать, что он неплохо подготовился: принес с собой подушку и покрывало. И даже снял пиджак и аккуратно его сложил, чтобы не измять ночью. Хотя этого делать бы не стоило – ночью в анатомическом театре становится адски холодно. В ответ на мои расспросы ваш племянник признался, что это было его задание для инициации в каком-то из университетских братств. К его чести, он извинился. Я понимаю, что в таком возрасте молодежь только и старается что выкинуть что-нибудь эдакое, так что на первый раз я ставлю в известность только тебя. Однако, пожалуйста, поговорите с ним – анатомический театр не место для развлечений.

Кинкейд закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Пока Сесил здесь учится, не видать ему покоя.

– Конечно, Хорас, спасибо.

– Не за что.

+++

В просторной аудитории было настолько тихо, что можно было услышать скрип перьев и шипение газовых рожков. За окном уже рассвело, однако февральское небо было покрыто тучами, день выдался пасмурным и серым. Первокурсники, борясь с дремотой, без энтузиазма пытались перевести стихотворение Катулла «Paene insularum, Sirmio, insularumque…»4. Профессор Кинкейд оглядел аудиторию.

– Итак, первая строфа. Ну же, давайте посмотрим, что у кого получилось.

Никто не поднял руку. Профессор с надеждой поискал глазами отличника Генри Льюиса, но тот сегодня предпочел отсесть на самый дальний ряд и, кажется, задремал там. Сесил Везерби, тот самый проштрафившийся утром племянник, с отсутствующим видом смотрел в окно. Джонатан Бассет опустил взгляд в тетрадь и делал вид, что ужасно занят переводом.

– Ли, что у вас получилось?

Профессор не хотел портить себе настроение с самого утра, а Эмброуз Ли обычно неплохо справлялся.

– Почти остров и жемчужина среди островов, Сирмий… – уверенно начал он. – Все, что в прозрачных водах и в безбрежном море порождают оба Нептуна…

– Достаточно, – вздохнул профессор. – Остановимся на первой строчке. Как вы сказали?

– Почти остров и жемчужина среди островов…

– Почти остров – разве это удачный перевод? Ну же, у кого какие варианты?

Ли бросил на профессора сердитый взгляд. Сын губернатора крупной индийской провинции, он был болезненно горделив, и сейчас чувствовал себя уязвленным.

– Но ведь «paene» означает «почти», – возразил кто-то.

– Где вы видели на карте «почти остров»? Попробуйте догадаться, что имел в виду Катулл в этой строчке.

В аудитории повисло молчание. Отличник Льюис уронил голову на руки, Сесил перестал смотреть в окно, теперь он разглядывал газовый рожок за спиной профессора. Вдруг он поднял руку.

– Что, Везерби?

– Пиренеи, – сказал он, не отрывая взгляда от рожка.

Раздались отдельные смешки.

– Что Пиренеи?

– На карте нет почти островов, но есть Пиренеи. Полуостров.

– Принимается, – с облегчением выдохнул Кинкейд. – Как вы перевели первую строку?

– Полуостров Сирмий, зеница среди островов…

– Хорошо. Теперь рассмотрим подробнее слово «ocelli»…

+++

У Сесила были запланированы дела, однако дядя Элиас сказал, чтобы после занятий он подошел к нему на кафедру. Выглядел он строго, так что Сесил не посмел ослушаться. В целом он любил заходить на кафедру. Там он превращался из одного из многих студентов Колледжа в племянника преподавателя, и дядины коллеги начинали общаться с ним по-другому, более по-взрослому, что ему ужасно льстило. Сесил старался по возможности прилежно учиться и не расстраивать дядю, однако в Колледже было столько правил, что он время от времени попадал впросак. Кажется, и сейчас он что-то сделал не так.

Кафедра древних языков находилась на втором этаже, где на окнах висели темно-зеленые портьеры, и паркет поскрипывал под ногами, словно старое дерево в лесу. Сесилу нравился этот звук. Вот и сейчас он остановился и специально наступил на скрипучую половицу. Иногда она звучала громко, иногда кряхтела, словно жалуясь, а иногда молчала. Сегодня она лишь тихо пискнула, но Сесил все равно счел это добрым знаком.

Он постучал в дубовую дверь и вошел. Дядя Элиас сидел за своим столом, на котором аккуратными стопками высились работы студентов, и красными чернилами делал размашистые пометки. За соседним столом спиной к окну сидел профессор Дэвис, преподававший греческий, и что-то читал. Сесил вежливо поздоровался с ним и подошел к дяде.

– Вы сказали, чтобы я зашел к вам после занятий.

– Что еще за история с ночевкой в анатомическом театре? – строго спросил дядя Элиас. – Профессор Степпингс сегодня пожаловался мне на тебя.

Сесил кротко улыбнулся. Он мельком взглянул в лицо дяди и снова отвел взгляд – лица мешали ему сосредоточиться, и он не любил на них смотреть. Вместо этого он обратил свой взгляд в окно, как раз над плечом профессора Дэвиса. Там виднелись еще голые ветви деревьев, однако по их изменившемуся цвету Сесил знал, что они просыпаются от зимней спячки, и внутри них побежали соки от корней наверх. Но это явно не будет интересно дяде Элиасу, который сидел и терпеливо ждал ответа.

– Я должен был провести ночь в анатомическом театре, – объяснил Сесил, не отрывая взгляда от веток. – Это было мое задание. Я очень хочу вступить в одно братство здесь, в Колледже. Я спросил, как это сделать, и мне сказали, что для этого я должен украсть шляпу прохожего, ощипать курицу и поспать в анатомическом театре.

Профессор Дэвис издал смешок и, заинтересовавшись разговором, отложил книгу в сторону.

– Я не мог не сделать этого, дядя… профессор, – поправился Сесил, – иначе мою кандидатуру и рассматривать не стали бы. Я был очень аккуратен в анатомическом театре, ничего не испачкал и не сломал. И я извинился перед профессором Степпингсом.

В окне отразилось, как дядя Элиас и профессор Дэвис переглянулись. Дядя вздохнул и покачал головой.

– Что это за братство, Сесил?

Судя по тону его голоса, он не очень злился, но Сесил на всякий случай уточнил:

– А вы не рассердитесь и не запретите мне участвовать?

– Не рассержусь.

– Я хочу стать членом братства «Визионеров».

Дядя Элиас со стоном провел рукой по лицу, а профессор Дэвис снова рассмеялся.

В этот момент дверь постучали и в дверь вошел Генри Льюис. Сесил кинул на него быстрый взгляд и снова отвернулся к окну: на ветку дерева села ворона, ее блестящее оперение завораживало.

– Профессор Кинкейд, профессор Дэвис, – поздоровался Льюис.

– Что вы хотели?

– Я не сдал домашнюю работу во время сегодняшней лекции и принес ее сейчас, – он протянул несколько скрепленных листов, исписанных убористым почерком.

– Очень хорошо, положите на край стола, – кивнул дядя.

– Еще раз извините, что не сдал вовремя.

– Я заметил, что вы клевали носом сегодня на паре. Обычно вы демонстрируете больше интереса к латыни. У вас все в порядке?

– Да, профессор, все хорошо, – быстро отрапортовал Льюис.

– Тогда можете идти.

Как только за ним закрылась дверь, профессор Дэвис откинулся на спинку стула и с сомнением в голосе произнес:

– Я еще на прошлой неделе заметил, что с Льюисом что-то не так. На занятиях засыпает, не сдает вовремя домашнее, на самостоятельную работу без слез не взглянешь. Я разрешил ему переписать, но балл все равно придется снизить. И это один из лучших студентов курса. Везерби, вы не знаете, что на него нашло?

– Я не знаю, профессор, – честно ответил Сесил. У него не было друзей, и он мало интересовался жизнью сокурсников.

– Пока он справляется и не сдает позиции, – заметил Кинкейд. – Но что будет дальше?

– Думаю, дело в женщине. Если вчерашний отличник вдруг пускается во все тяжкие – помяните мое слово, замешана юбка.

– Помилуйте, Дэвис, все знают, что он помолвлен с Родой Грэнхолм, которая учится на женских курсах, я регулярно встречаю обоих и заметил бы, если бы между ними пробежала кошка.

– Да, все никак не могу привыкнуть… Каждый раз, когда мне на пути встречается очередная хорошенькая юная леди, я порываюсь спросить, не заблудилась ли она на кампусе и кого она ищет. А оказывается, что она здесь учится… Хотя, честно говоря, среди них не особо много хорошеньких. Когда мы говорим о студентках, то не без причины описываем их жажду знаний, пытливый ум и прекрасные внутренние качества – а не внешность. Вы согласны, Везерби?

– Рода Грэнхолм очень красива, – ответил он, не отрывая взгляда от вороны.

– Верно, – кивнул профессор Дэвис. Он тоже подошел к окну, заинтересовавшись, на что смотрит Сесил. – Но мисс Грэнхолм является, скорее, приятным исключением. Она словно роза среди полевых ромашек. С Льюисом они смотрятся неплохо, хотя, признаться, порой мне кажется, что она могла бы найти себе партию и получше. Что думаете, Везерби?

Сесил перевел взгляд кротких светло-голубых глаз на профессора Дэвиса и ничего не ответил. Если бы под окном стояла Рода, он смотрел бы на нее, а не на ворону. И ее голос нравился ему гораздо больше, чем скрип дерева. Но он чувствовал, что не сможет объяснить это правильно, а профессор Дэвис в любом случае поднимет его на смех.

– Ладно, Везерби, идите, – вмешался профессор Кинкейд.

– Хорошо, дядя… профессор.

Сесил откланялся и пошел к выходу.

Глава 2

Сесил был мучением и божьей карой своего семейства с самого рождения. Сестру Элиаса Люси и ее мужа Кристофера Везерби Бог благословил восемью детьми. Удивительно, но все они выжили. Сесил был предпоследним ребенком и младшим из троих сыновей, и проблем он принес больше, чем все остальные вместе взятые. Беременность и роды дались Люси тяжело, а сам Сесил родился хилым и болезненным. Кристофер даже пригласил фотографа, чтобы успеть запечатлеть младенца живым, так как были опасения, что долго он не протянет. Но этим дело не ограничилось. Их бессменная нянька, старая Нэн, которая воспитывала всех детей Везерби, отказалась даже прикасаться к новорожденному, утверждая, что это не человеческий ребенок, а подменыш5. Старая Нэн не подходила к ребенку, Люси не вставала с постели, и Кристофер написал Элиасу с просьбой приехать и поговорить с нянькой, надеясь, что хотя бы ученого человека она послушает.

Сесил действительно невыгодно отличался от своих братьев и сестер, которые в младенчестве были одинаково крупными и розовыми. Он был бледен и худ, без налитых младенческих щечек, ручки и ножки у него были длинные, похожие на прутики, а на ключице темнело родимое пятно, которое старая Нэн упрямо называла меткой нечистого. Ни разговоры, ни увещевания ни к чему не приводили, но, к счастью, Элиас придумал, что ребенка нужно как можно быстрее окрестить – едва ли нянька будет обижать маленького крещенного англичанина. Крестины назначили на ближайшее воскресенье, и викарий, преподобный Боулз, под внимательными взглядами доброй половины обитателей деревни, которые приехали поглазеть, завизжит ли подменыш от святой воды и не закипит ли святая вода от соприкосновения с подменышем, совершил таинство. Крестным отцом стал сам Элиас Кинкейд. После крестин кривотолки действительно постепенно затихли, а старая Нэн смягчилась по отношению к ребенку. Правда, нелепое прозвище «подменыш» сохранилось и нет-нет, но кто-нибудь из семьи ласково или с досадой называл его так.

Сесил рос слабым и хилым. Общество шумных братьев и сестер тяготило его. Он предпочитал проводить дни, сидя на детском стульчике и глядя в окно. Его не интересовали ни игрушки, ни книжки. Кое-как складывать буквы в слова он научился лишь к семи годам, рыдал над сложением и вычитанием, а умножение казалось ему и вовсе недоступным знанием. Ему не давался французский, и учитель жаловался, что на его уроках ребенок забирается под парту и кукарекает, лает или квакает. Рисовал он из рук вон плохо и всегда своим любимым синим карандашом, и долгое время в семье думали, что он не видит разницу между цветами. Зато он неплохо пел и Люси разучивала с ним церковные гимны и другие духовные песнопения.

Когда пришел срок, его старших братьев, Артура и Бэзила, как и положено, отправили в школу-пансион, однако Сесила было решено оставить на домашнем обучении. К двенадцати годам Сесил более-менее освоил программу начальной школы и даже начал покупать на карманные деньги грошовые журналы, в которых печатались второсортные детективные истории с кровавыми описаниями убийств или леденящие душу легенды про призраков. Казалось, это было единственным, что его действительно увлекало, однако скоро выяснилось, что, начитавшись ужасов, Сесил не мог спать и нередко проводил ночи сидя на кровати и раскачиваясь из стороны в сторону. И с журналами было покончено.

К биологии Сесил испытывал смешанные чувства: он мог часами гулять по лесу и следить за пролетающими птицами или ползающими насекомыми, легко ориентировался в звериных следах, проводил целые летние дни, разглядывая речное дно, однако учебники с анатомическими разборами и сложными латинскими названиями вызывали у него отторжение. География давалась ему, однако Сесил так и не смог взять в толк, что Земля имеет форму шара. Истории о песках Сахары, снегах Сибири, о далекой Амазонке он заучивал со всеми подробностями, но воспринимал как вымысел.

Люси страдала, видя, что ее сын отличается от сверстников. Кристофер же пытался убедить ее, что на все воля Божья, и то, что Сесил дожил до шестнадцати лет, уже само по себе является чудом.

Из-за определенных финансовых трудностей, с которыми столкнулась семья Везерби, мальчики не могли поступить в университет. Кристофер принялся подыскивать Артуру место в каком-нибудь банке, пока Бэзил доучивался в школе. А преподобный Боулз, проявив истинные самоотверженность и смирение, пообещал, когда настанет время, взять Сесила к себе служкой и присматривать за ним. Казалось, что все устроилось, однако в эти планы вмешался дальний родственник Кристофера, человек пожилой, принципиальный и, что немаловажно, зажиточный. Он решил облагодетельствовать родню и предложил самолично оплатить учебу троих братьев. Когда Кристофер честно сказал, что не всем его сыновьям образование пойдет на пользу, родственник заявил, что деньги на учебу либо получит каждый, либо никто. Лишать Артура и Бэзила такого шанса было бы бесчестно, поэтому Кристофер, скрепя сердце, согласился. Так что и Сесила в свой черед отправили в Лондон, где он, в отличие от братьев, учившихся вдали от столицы, начал учебу под крылом родного дяди.

+++

Кампус Лондонского университетского колледжа был полон голосов и смеха. У большинства студентов закончились занятия, и они, несмотря на слякоть и промозглую погоду, не спешили возвращаться в свои комнаты. Сесил, досадуя на то, что ему пришлось задержаться на кафедре, со всех ног бежал в общежитие. В след ему кто-то крикнул: «Ату его! У-лю-лю!» Разумеется, в шутку, но Сесилу такие шутки были неприятны, они его уязвляли. Однако у него не было времени, чтобы объясниться. В общежитии он бегом поднялся по темной, освещенной лишь светом из круглых окошек лестнице, открыл дверь своего скромного обиталища и наконец-то выдохнул. Он схватил лежавший на столе котелок, сгреб с пола полуживую курицу и вновь отправился на кампус.

Тонкую фигуру Эмброуза Ли он увидел издалека. Вместе со своим закадычным другом Джонатаном Бассетом он стоял у скамейки, на которой сидели девушки-студентки, и вел с ними беседу. Сесил узнал девушках Роду Грэнхолм и ее подругу Фэй Прескотт. Сесил резко затормозил. В присутствии Роды он всегда забывал, что собирался сделать, и неприкрыто любовался ее красотой.

Родой и впрямь можно и нужно было любоваться. Статная, с благородной осанкой, высоким лбом и миндалевидным разрезом глаз, она, казалось, сошла со страниц греческих мифов. Стоило ей появиться на кампусе, как ее тут же окружала толпа поклонников, готовых исполнить любую ее прихоть. Рода понимала, какой властью обладает, но, подобно богине, скрывающейся среди смертных, скромно делала вид, что не осознает ее. Кроме того, к ее чести, хотя она не была лишена кокетства, Рода проявляла интерес исключительно к своему жениху.

Пока Сесил стоял, забыв о шляпе и курице в руках, к скамейке подошел Генри Льюис.

– А вот и Генри, – обрадовалась Рода. – У тебя все в порядке?

Льюис галантно поцеловал ей руку.

– Да, все очень хорошо. Профессор Кинкейд принял мою работу без вопросов, а после я подошел к профессору Нортону и переписал самостоятельную.

– Милый, я очень рада, но состояние твоего здоровья все еще сильно меня беспокоит.

Генри отвел глаза и встретился с насмешливым взглядом Джонатана Бассета.

– Хм, а меня Нортон в прошлом семестре заставил пересдавать материал устно, – кисло заметил Эмброуз. – Все дается легко, если ты любимчик профессора.

– Кто бы говорил про любимчиков, мистер Ли, – засмеялась Фэй. – Вам с вашими баллами грех жаловаться на неблагосклонность преподавателей.

Она пыталась кокетничать, однако в присутствии Роды у нее не было шансов.

– Генри, ты выглядишь бледным и усталым в последнее время, – продолжала настаивать Рода. – Может быть, тебе стоит сходить к врачу? Или хотя бы проконсультироваться с профессором Степпингсом.

– Да, Генри, я тоже это заметил и обеспокоен не меньше, чем наша прекрасная мисс Грэнхолм, – произнес Джонатан, выразительно глядя на него.

– Нет-нет, я в порядке, просто… просто этот семестр дается немного тяжелее.

– В самом деле? – с нажимом продолжил Джонатан. – А мне показалось, что наоборот, с тех пор как мы распрощались со скандинавскими сагами и «Беовульфом»6, учеба стала почти приятной.

– О чем ты, Джонатан? – спросил Эмброуз, переводя заинтересованный взгляд с одного на другого.

– Об учебе, дружище, всего лишь об учебе.

Он привычным движением опустил руку в карман жилета и погладил корешок записной книжки. Генри сжал зубы и отвернулся.

– Бог мой, да это Везерби, – вскричала Фэй, которая наконец заметила Сесила, замершего прямо на гравиевой дорожке. – Сесил, идите к нам. Что у вас такое интересное в руках?

Сесил вздрогнул, словно с него спали чары, моргнул, с удивлением посмотрел на курицу и котелок в руках, затем кивнул и двинулся к скамейке.

– Добрый день, господа, – он улыбнулся своей мягкой улыбкой и слегка поклонился. – Мистер Ли, я искал вас. Я выполнил все задания, которые вы мне дали для вступления в братство.

Эмброуз закатил глаза со страдальческим видом.

– Обычно такие вещи не афишируются, Везерби, а обсуждаются с глазу на глаз. Однако ради присутствующих здесь дам я сделаю исключение и выслушаю вас.

– Вот, – Сесил протянул Эмброузу шляпу и курицу, которая достаточно пришла в себя, чтобы начать вырываться. Рода вскрикнула, Эмброуз отступил.

– Вот, берите, – как ни в чем не бывало продолжил Сесил. – Я украл шляпу у прохожего, ощипал курицу и провел ночь в анатомическом театре. Если вы сомневаетесь насчет последнего, то можете справиться у профессора Степпингса, он меня там нашел сегодня утром и хорошенько отчитал.

– О, так речь идет о «Визионерах», не так ли? – воскликнула Фэй. – Вы тоже хотите вступить в спиритическое братство?

– Да, – закивал Сесил. – Я сделал все, что сказал мне мистер Ли.

– Пожалуйста, хватит размахивать этой птицей прямо у меня перед лицом, – Рода Грэнхолм вскочила на ноги. – Бедное животное. Если Эмброуз не хочет ее у вас забрать, дайте ее мне.

– Но зачем, Рода?

– Генри, я буду о ней заботиться.

Рода сняла со своей длинной белой шеи шарф и завернула в него птицу.

– Вот так, ты совсем замерзла. Но ничего, я тебя согрею, накормлю и выхожу.

Она вновь села на скамейку с торжествующим видом.

– Теперь я понимаю, почему женщин не берут в ваши братства, критерии отбора в них действительно высоки, – произнесла Фэй. Она осторожно погладила курицу пальцем по гребню. – Мы ведь тоже думали подать заявку, не так ли, Рода?

– Конечно, мне бы было очень интересно туда попасть! О «Визионерах» ходит столько слухов и сплетен. Неужели для нас нельзя сделать никакого послабления?

Она посмотрела на Эмброуза таким же взглядом, каким на него недавно смотрела Фэй, но на этот раз его сердце дрогнуло.

– Женщин в братство не берут, однако время от времени мы проводим сеансы, на которых разрешено присутствовать непосвященным. Я обсужу такую возможность с великим магистром братства.

Он перевел взгляд на Сесила.

– Это касается и вас. Я сообщу ему о вашем рвении.

– Эмброуз, разумеется, мисс Грэнхолм отправится на сеанс только в сопровождении в своего жениха, – в голосе Льюиса слышалась непривычная угроза.

– Все решит великий магистр, – сухо ответил Эмброуз. Он еще раз с неудовольствием поглядел на Сесила, и они с Джонатаном попрощались и ушли.

– Он не забрал шляпу, мистер Ли не забрал шляпу, – расстроенно произнес Сесил.

– Красть чужие шляпы не очень-то хорошо, – наставительно сказал Генри. – Может быть, вы запомнили человека, с которого ее сняли, и сможете вернуть?

– Я… – Сесил растеряно оглядел лица Генри, Роды и Фэй. – Я за нее заплатил. Купил у бродяги, побиравшегося у входа на станцию. Только, прошу вас, не выдавайте меня мистеру Ли!

+++

Через пару дней, собираясь на занятия, Сесил заметил на полу у входа конверт – видимо, кто-то пропихнул его в щель под дверью. Внутри обнаружилась пестрая открытка, на ней был изображен человек в старинной одежде и большой красной чалме, над которым рядком выстроились чаши. К карте прилагалась записка:

«Novitius7 Сесил, девять кубков символизируют достижение целей, счастье, изобилие и хорошее предзнаменование. Сегодня вечером братство «Визионеров» приглашает вас принять участие в сеансе. Проводник, frater8 Эмброуз, будет ждать вас в холле Колледжа у лестницы, ведущей на нижний этаж, без четверти десять. Просим вас явиться без опоздания. Magister Magnus Visionarius»9.

Сесил обхватил себя руками и часто задышал: его захлестывало волнение.

Глава 3

В назначенное время Сесил осторожно шагал по темному холлу. Ему еще не доводилось бывать в здании Колледжа в столь поздний час. Впереди он разглядел одинокий силуэт с фонарем в руке. Все было правдой, его действительно ждали! Сесил, подобно мотыльку, пошел на свет.

– Добрый вечер, мистер Ли, надеюсь, вы не слишком долго здесь стоите.

– Можете называть меня «брат Эмброуз», novitius. Вы пришли вовремя. Однако нам придется подождать остальных.

К разочарованию Сесила, Эмброуз был в своей обычной одежде, и ничто не выдавало его причастности к братству. Пока они стояли у лестницы, мимо них прошли несколько человек, также с фонарями. Они обменялись с «братом Эмброузом» тайными знаками, и Сесил несколько минут пытался сложить пальцы похожим образом, но у него не вышло. Наконец входная дверь снова хлопнула, послышались шаги и громкий шепот. Пришли мисс Грэнхолм и мисс Прескотт в сопровождении Генри Льюиса. Глаза девушек горели ярче, чем фонарь в руках Эмброуза. Эмброуз с неудовольствием посмотрел на Генри:

– Льюис, вам приглашения не было.

– Вы же не думали всерьез, что я позволю мисс Грэнхолм и мисс Прескотт посетить ваше сомнительное мероприятие без сопровождения?

– Я надеялся на ваше благоразумие, – холодно ответил Эмброуз. – Дамам ничего не угрожает, они будут находиться под моей защитой. А вот вы… вы можете пойти с нами, но пеняйте на себя.

Эмброуз развернулся и, подняв перед собой фонарь, начал спускаться в темноту. Они шли в сторону анатомического театра. Девушкам еще не приходилось здесь бывать, и они то и дело охали и вздрагивали. Они оказались в длинном полуподвальном помещении с каменным полом, серыми стенами и прямоугольными провалами дверей – здесь располагались лаборатории медицинского и химического факультетов. Гулкое эхо шагов пугало. Фэй буквально повисла на Генри, обхватив его руку своими ледяными ладонями. Рода же храбро шла впереди рядом с Эмброузом, который объяснял что-то о спиритических сеансах. Их небольшую процессию завершал Сесил. Наконец они добрались до высоких распашных дверей, ведущих в анатомический театр. Однако собрания братства проходили не там: профессор Степпингс не дал своего разрешения, как его ни упрашивали старшекурсники. Поэтому они собирались в соседнем кабинете, пустующей лаборатории, куда вела неприметная деревянная дверь. Сразу за ней висели темные тяжелые гардины.