Читать онлайн Женские нити бесплатно

Благодарность

Эта книга появилась благодаря моей сестре (Екатерине Александровне Липовецкой-Золотинской), человеку с чутким сердцем, прекрасной душой и талантом редактора.

Я писала книгу

– с теплотой, благодарностью и любовью к нашим бабушкам. Пусть их души обретут покой.

– с благодарностью и любовью к маме. Другой я себе и не пожелала бы.

– с верой в каждую женщину (маленькую, молодую, зрелую и старую).

Не всякая женщина способна быть матерью, есть абсолютно точно ужасные. Но моя книга про тех, кто хотел быть лучшей матерью для своих детей, реализовывал как мог и заслужил прощение и понимание.

Вступление

«Мама. Всего четыре буквы, а смысл длиною в жизнь».

Автор неизвестен

Когда вы говорите слово «мама», что первое проносится в голове? Детство? Теплота? Обида? Желание объятий и ласки? Страх и одиночество?

Какого цвета для вас это слово? Может быть оно имеет вкус?

Много историй я слышала об отношении дочери и матери из уст дочерей, и с каким бы посылом, положительным или отрицательным, они не были рассказаны, всех их объединяло одно – отказ поставить знак равенства между словами мама – женщина – человек.

Мамы бывают разные. В этой книге пойдет речь про тех, кто хотел, старался и дал, что смог своим детям. Про тех, у кого многое не получилось, а, может, получилось дать абсолютно все, что было, но этого оказалось слишком мало для их детей.

Мама

«Рано или поздно мы все начинаем цитировать своих матерей».

Автор неизвестен

Мне никогда не хотелось другой матери, мне лишь хотелось, чтобы она была нежнее. Это единственное, что я смогла сформулировать в своем запросе к ней. Ибо, став матерью, я оценила, какой труд был проделан моей мамой. Да, с ошибками и перегибами, давлением и срывами, но она делала для меня все, что могла. Именно через нее я узнала удивительный мир изобразительного искусства. Он стал абсолютно естественной частью меня, и до моего осознания вклада матери, мне казалось странным, что кто-то может путать Эдуарда Мане и Клода Монэ, не знать мифы Древней Греции, не читать «Илиаду» и «Одиссею», вообще, не брать книгу в руки. Уже за этот мир, с которым она меня познакомила, я бесконечно благодарна.

Мы с сестрой росли в девяностых, в эпоху экономического кризиса, перестройки и тотального дефицита, когда в магазине по талонам можно было купить «курицу в одни руки», и вся семья стоит в очереди, чтобы запасти продуктов, когда в магазине были пустые прилавки, и каждый день мать мучилась, чем накормить семью, и откуда им получить витамины. Во времена, когда невозможно пойти и купить обувь, если она порвалась (а у детей всегда что-то рвется), мама вязала и строчила на швейной машинке по ночам (ибо в 8.30 надо на работу), чтобы одеть нас так, чтобы мы не были похожи на детдомовцев. А потом идешь и работаешь полный рабочий день, стоишь в очереди за продуктами, готовишь, моешь, проверяешь уроки, лечишь и так каждый день.

Перечисляя этот график сейчас, у меня нет вопросов к маминым срывам. Я лишь удивляюсь их с отцом жизнелюбию и активности. Зимой в выходные мы катались вместе на санках с горок, брали термос с чаем и шли на лыжах в лес, летом выбирались на шашлыки, брали лодку на веслах (она была дешевле катамарана) и плавали на другой берег Москва-реки.

Я живу неподалеку до сих пор. Мне сорок лет через месяц. Моей дочери уже три, и я ни разу не возила ее в тот парк, не катала на лодке, хотя мне не нужно ехать на троллейбусе с двумя пересадками, как добирались мы с родителями, у меня есть машина. Мне не надо тащить всю снедь на себе в сумках и рюкзаках, я могу накормить дочку в кафе, но меня не хватает даже на это.

Когда я привела свою дочь в музей в первый раз, я ощутила, как важно уметь обо всем рассказать так, чтобы маленький человек проникся. Мама умела. И вот в такие моменты, я отрекаюсь от себя двадцатилетней, которая твердила: «Я буду другой мамой! Лучше! Интереснее! Чутче!» Стоя перед статуей Афродиты в Пушкинском музее, ощущая свою неправоту, в моем мозгу было лишь одно: «Хочу быть как моя мама!»

Передать то, что заложила в меня она, и попробовать найти силы, чтобы добавить еще что-то от себя. Ведь наша задача – приумножать.

Моя дочь, заходя домой, всегда озвучивает: «Мама, я – здесь, я тут». Это такой манифест, жизненная позиция, которую хочется сохранить в ней. И вот на это заявление всегда отвечаю: «Я тебя ждала. Очень здорово, что ты здесь».

Для меня это и есть любовь. Дать отклик, поддержать ее в течение дня, обнять, сказать, что она красивая и любимая, укоренить в ней чувство счастья внутри нее. И помочь создать свои внутренние опоры, которые помогут устоять даже в сильную бурю.

Моя мама выбрала путь создания этих опор через формирование кругозора у детей, через здоровое питание в семье и воспитание стремления к достижению результатов.

Созидая наш уклад дома, она всегда делала акцент на авторитете отца: ему наливалась первая тарелка супа, без него вообще не начиналась трапеза, деньги были у него, хотя они работали вместе, он не наказывал нас, а передавал свое неудовольствие маме, и она уже сама разбиралась с нами. Таким образом, его образ сформировался как непогрешимый, всесильный, могущественный, и мы чувствовали себя в безопасности.

Надо отдать отцу должное, он давал эмоциональный отклик и матери, и нам с сестрой. Цветы на восьмое марта – всем, руку из автобуса подавал всем, вещи выбирал всем, катал на санках, играл с нами в жмурки, носил на руках. И иногда даже «хулиганил» в тайне от жены. Мы ходили с ним в магазин (ему всегда нужна была компания, и я с радостью ее составляла), где он покупал диковинные в то время шоколадные яйца с игрушкой, мы заходили в пиццерию, единственную в округе, он покупал себе рюмку коньяка, а мне апельсиновый сок. Сегодня детям не понять (в чем собственно «хулиганство»), но люди моего поколения и старше – улыбнутся. Пакетированный апельсиновый сок – напиток праздника, как и коньяк. Во времена, когда на каждом шагу – кафе, бары, рестораны трудно понять трепет ребенка, заходящего в сумрак, где были настоящая барная стойка, бармен в белой рубашке и бабочке, и ты чувствуешь – это какая-то другая неведомая жизнь. Отец не просил меня не рассказывать маме, но это был наш с ним секрет, что наделяло наши отношения особой значимостью.

Я всегда гордилась родителями, их редкой профессией – реставраторы. В постсоветском пространстве слово «реставрация» было не на слуху, мне нравился эффект от моих слов на других детей: «Кем-кем работают? А что они делают?»

Мне представлялось совершенно естественным, что женщина должна работать. Я видела, как горят глаза мамы, когда она рассказывает о древних фресках, иконах и историях, связанных с их созданием. Мне тоже очень хотелось заниматься чем-то важным и интересным, обязательно много путешествовать. Сначала мне думалось, что лучше археолога профессии нет, но мои романтические фантазии разрушились одним летом, когда родители взяли нас с сестрой в командировку в Старую Ладогу. Там вели раскопки на древнем городище археологи, и мне совершенно не понравилось, как они радовались найденным кусочкам кувшина. Они и поведали, что можно копать месяцами и ничего стоящего не найти, а потом весь зимний сезон просидеть в лаборатории, описывая процесс и склеивая кусочки одного кувшина. Короче говоря, совсем не похоже на приключения Индианы Джонса, согласитесь.

Позже я хотела стать журналистом, но на дворе были девяностые. По телевизионным каналам прошла новость об убийстве журналиста и телеведущего Влада Листьева, тогда это было чем-то из ряда вон выходящим. Весь день на черном экране Первого канала весела его фотография и даты жизни. К вдове журналиста приезжал тогдашний президент Борис Ельцин, но все же в воздухе витало – теперь это часть нашей жизни. И маменька решительно сказала: «Журналист – это мужская профессия». Но все же наняла мне репетитора по русскому. Я начала писать эссе и короткие рассказы. Завела множество блокнотов, до эры соцсетей было еще очень далеко и казалось, что единственный вариант для публикации – это районная газета. «Что плохого в том, чтобы писать про жизнь здесь и сейчас», – думала я. – «В конце концов, это наша улица, наши друзья, одни и те же лица в магазинах, собачники все знают друг друга». Описывая жизнь вот этих обычных людей, можно стать их вестником. И вот мой первый блокнот исписан до последнего листа, и я с волнением несу такой значимый для меня текст маме, мне хочется дать прочесть ей первой, услышать ее мнение.

Она прочла за минуту, пробегая глазами предложения, написанные корявым крупным почерком, время от времени щурилась, разбирая слова, и морщилась.

«Очень много ошибок», – это был единственный ее вердикт, но он как удар кувалды парализовал меня. Забрав блокнот и плетясь в свою комнату, я едва сдерживала слезы от накативших на меня обиды и разочарования. Вы замечали, кто ранит нас сильнее других? Только те, кому мы выписали неограниченный кредит доверия.

«Чтобы я еще раз дала ей что-либо почитать!? Да, никогда! Никогда!», – твердила я, зарывшись в подушку. Но этот эпизод изменил уровень моего доверия к маме. Она, естественно, не помнит этого случая. А я до сих пор помню, как рассчитывала на ее улыбку от прочтения рассказа про щенка, которого мы встретили недалеко от дома, как он играл с листом клена, путался в своих лапах, наступал на свои длинные уши, и был необычайно мил. А мама лишь ошибки нашла и неправильную пунктуацию. Тем самым она отвергла меня в моем тогдашнем представлении.

Прошли годы. У меня ушло больше двадцати лет, чтобы перестать бояться осуждения моей деятельности. Но самое удивительное, что я слышала сотни похожих историй от своих клиенток. Именно клиенток, у мужчин таких историй нет. Мамы мальчиков часто радуются каждому взмаху ресниц своих персональных будущих мужчин. А мамы девочек предъявляют непомерные требования к своим крохам. Мы все растем изначально в системе повышенных ожиданий, претензий и конкуренции. Девочка должна носить платья, должна заниматься танцами, должна уметь готовить, должна быть приятной и мило улыбаться, хорошо учиться, не получать двойки за поведение – и еще миллион «должна», а мальчикам глобально предъявляется одно пожелание: «Не убейся, и ты уже красавчик».

Все это приводит к неврозу, который буквально врастает в нас, ведь мы вынуждены забыть себя настоящих, чтобы получить одобрение матери и соответствовать списку требований, а потом и ожиданий. Причем абсолютно неважно, чье одобрение получать, без него мы не можем понять сделали мы что-либо или нет, если это не заметили, а парадокс еще в том, что, если вдруг нас хвалят, мы ставим это под сомнение, подозреваем неискренность, скрытый умысел похвалы, зато с критикой соглашаемся влегкую, ведь это так для нас привычно, знакомо и понятно. Тут мы точно знаем, что делать дальше. Естественно, нужно стараться еще больше, стремиться к призрачному идеалу и крутить-крутить сальто чуть ли не перед первым встречным, лишь бы доказать: «Я здесь, обрати на меня внимание, я заслужу твое одобрение!». Бесконечные сравнения в детстве остаются с нами и разрастаются, заполняя собой все, приводя нас в дефицитное состояние. Почему так происходит? Помните эти высказывания разных мам: «А дочка тети Любы закончила четверть на все пятерки», «А я в твоем возрасте уже все умела делать сама», «А Таня поступила в институт с первого раза» и т. д. Помните свои ощущения и чувства? Как будто чем-то острым вас режут, и начинает подташнивать. Постарайтесь вернуться к самым первым ощущениям. Скорей всего вам лет 5, может быть, меньше. Вы не понимаете, что происходит, просто чувствуете, что проваливаетесь куда-то.

А проваливаетесь вы в пустоту, у вас на тот момент еще не выстроены опоры, вы чистый лист, поэтому так и впитываете все установки и запреты. Вырастая, продолжаете себя сравнивать, игнорируя свою личность, судите о ней поверхностно, и ваш фокус направлен во вне, концентрируясь на чужих результатах. Ваш фокус внимания закрепили на ВНЕшнем. Сравнение – это отсутствие опоры в своих результатах, то есть в том, что делаете конкретно вы. Вам все кажется, что все не так, не идеально, не достойно и еще куча других слов с частицей «не». И если вы не работаете с этим (лучше со специалистом), вы бесконечно теряете энергию, а теряя энергию, вам тяжелее поймать ощущение счастья в моменте, и практически нереально его удержать.

Я пишу эти строки и мне страшно от той ответственности, которая возложена на женщину-мать. Родить, вырастить, не искалечить, дать жизненные ориентиры. Для этого, безусловно, необходимо обладать собственным материнским благополучием, начиная от физического, материального, психологического, и заканчивая ментальным, социальным, нравственным.

Дети подсознательно чувствуют эту миссию их матерей и возводят простого человека в ранг непогрешимого святого, практически, божественного существа. Отсюда непомерные ожидания и детей, которым мать полностью не соответствует, бесконечное сравнение и претензии длинною в жизнь. Но в детстве мы еще связаны с матерями незримой пуповиной и любим их беззаветно. По мере взросления пуповина рвется, мы сталкиваемся с социумом, «ударяемся» о других людей и сетуем на мать, что она нас к этому столкновению не подготовила. И тут парадокс, с одной стороны, пуповина обрывается, мы критично оцениваем все, что дала нам эта женщина, часто завидуем подругам и их отношениям с их матерями, а, с другой – игнорируем свое взросление и ответственность за свою жизнь (хватаемся за ту самую пуповину), которую мы вроде отвоевали у мамы, но продолжаем на нее все валить там, где сами оплошали.

Какой бы мама ни была, она всего лишь человек, более того, этот человек лишь условие для вашей жизни, способ, чтобы вы появились на этот свет, обстоятельство, чтобы вы сформировались и выжили. Все! Вам дали жизнь, дали первый опыт, важный и основополагающий, дальше вы его трансформируете. И если этого не делаете, то виноваты в этом только вы сами. Нельзя жить в бесконечной претензии ко всему, к пространству, что родила не та и не там, не додала, была не такой и т. д. Никто не обещал и не давал гарантии, что жизнь будет состоять только из приятных подношений. Никто не придет и не проживет ее за вас. Один человек жизнь вам дал, второй человек эту жизнь должен прожить – и этот второй вы. Все начинается с тебя.

Чужих детей не бывает

Моя мать развелась с отцом, когда мне было три года. Отца я запомнила, как высокого, с бородой и человека эпизодичного. Образ был очень абстрактным, настолько размытым, что, когда я первый раз увидела своего будущего отчима, я кинулась ему на шею с возгласом «Па-а-па-а!».

Родители приняли это за знак, абсолютно не подумав (или не захотев подумать), что это не мое признание, а констатация факта. Отчим был тоже с бородой, и для маленького человека вполне себе рослым.

Мама и отчим быстро приняли решение пожениться. Отчим был вдовцом, мать только развелась. У каждого из них было по малолетнему ребенку, что крайне ускорило процесс. Не притеревшись толком друг к другу, до конца друг друга не узнав, они обсоюзили свои полусемьи.

До трех лет я росла с бабушками и дедушками в полном принятии и беззаветной любви. И для меня это было абсолютно обычным и привычным делом. Когда маменька вышла замуж за отчима и перевезла меня в Москву, жизнь кардинально поменялась. Строгая мама не имела привычки совещаться, нас с сестрой ставили перед фактом: идти гулять, идти в булочную, убирать комнату, ложиться спать, есть суп. С последним у меня были особо сложные отношения. После того, как бабушки готовили под мой запрос, в новом доме приходилось есть то, что поставят перед носом. Мама пыталась создать уют и комфорт в доме и потчивать мужа новыми блюдами, а эта была совсем не та кухня, к которой я привыкла. И я просто не ела. И меня часто наказывали за это. Мама кричала и ставила в угол, а я совсем не понимала ее злобы, ведь то, что все остальные ели, я не могла даже взять в рот и уж тем более проглотить. И мама злилась от своего бессилия, от напрасных увещеваний и внушений. Каждый обед заканчивался одинаково – меня ставили в угол. В этот процесс ни сестра, ни отчим не вмешивались. Сестра лишь только вздыхала и глазами показывала, что ей очень жаль и она сочувствует мне. Настоящим подарком в этом плане были будни, когда я ходила детский сад. Там можно было просто не есть, выливая похлебку в горшки с цветами. Ближе к школе все наладилось само собой, мама перестала изобретать велосипед, готовя новые блюда, и я только пропускала дни обеда, когда был сырный суп и рассольник.

Семья наша была построена на контрасте. Я – субтильная, сестра – пухленькая, болтушка-мама и молчун-отчим, дети, любящие жару, и родители, предпочитающие зиму. Но мы были нужны друг другу. Сестре, рано потерявшей мать (хотя мне странно это выражение, ибо ее потерять невозможно, она навсегда в сердце) и нуждающейся в материнском тепле, принятии и понимании, маме, которой была необходима своя семья, как гарант стабильности ее жизни, отчиму, абсолютно семейному человеку, которому не свойственно одиночество и мне – самой маленькой, но жаждущей общения. Мы совпали по своим потребностями и перемешались меж собой, причем, сестра больше тянулась к матери, а я была «хвостиком» отца.

Родители начали ссориться практически сразу. Я была слишком мала, чтобы помнить причины их ссор, но я очень хорошо помню, как они хлопали дверью в свою комнату и ругались, что-то выясняя. А сестра плакала и очень переживала, сидя под дверью. Ей было девять, и она понимала слишком много для своего возраста. Ее белые косички почему-то всегда в эти минуты были особенно растрепаны, пряди выбивались на заплаканное личико, она терла свои пухлые щечки, ловя слезы, сбегающие по ним ручьями. Полюбив ее с первой нашей встречи, привязавшись всем сердцем, я вставала рядом, гладила ее по голове и ждала, когда эти взрослые уже закончат, и мама придет жалеть сестру. И они заканчивали ссориться, как я потом поняла позже, папа всегда сдавался и просил прощения первым, мама выходила, спотыкалась о сидящих детей у двери, начинала обнимать и успокаивать сестру. В этот момент я отчаянно начинала тереть свои глаза, чтобы они тоже были красные, и мама пообнимала и пожалела и меня. После лавины любви у бабушки с дедушкой, мне неистово не хватало внимания и ласки.

Со временем страсти улеглись, родители научились договариваться друг с другом, «заклеили» друг другу травмы и раны. Жизнь вошла в привычное русло. К нам часто приходили гости, родители перенесли в свою жизнь хлебосольность своих родителей. Здесь их ценности полностью совпадали – семья, друзья, работа, принять и накормить на последние деньги. После гостей оставались бутылки, которые мы с сестрой исправно сдавали, чтобы получить карманные деньги. У отца были по-настоящему золотые руки – он делал мебель, шил одежду, вышивал, готовил. В начале девяностых годов в новой России при жутком дефиците эти навыки были на вес золота. Папа сшил маме свадебное платье, мне сарафан из своих джинсов и вышил бабочку. Я смотрела на него как на бога: он все может, все умеет, он сильный, добрый, ласковый.

Мама подпитывала авторитет отца в наших глазах. Кому самую вкусную клубнику? Папе. Первую тарелку супа? Папе. Для нас это было естественно – он наш защитник. И мама любила повторять: «Девочки, если у папы все будет хорошо, у нас у всех все будет замечательно».

Откуда в ней это? Из семьи ее родителей. В нас живут родовые программы. Маленький человек считывает абсолютно все, интегрирует в свою картину мира, закладывая свой горизонт нормальности. Это может быть изменено? Да. Через родовые программы партнера по жизни, через соприкосновение с другими родовыми программами женщин в течение жизни. То есть, при счастливом союзе с партнером мы можем «подгрузить» его нормальность к своей и изменить таким образом первоначальную версию. В случае с программами других женщин это происходит следующим образом: если женщина оказывается в комьюнити, где есть женщины, вызывающие восхищение и уважение, происходит сближение, обмен опытом, и иногда перенимаются (или учитываются) новые сценарии. Вот почему важно общаться (хотя бы в период становления или в переходные периоды) с благополучными женщинами, без драм и сценариев жертвы.

Чтобы принять чужой опыт, уметь его трансформировать под себя и свою концепцию жизни, важно уметь принимать людей без оценок. Оценка рождает раздражение, раздражение часто связано с запретами. Если я запрещаю себе вести каким-то определенным образом и считаю, что так делать нельзя и другим, соответственно сравниваю, оцениваю других людей, и не готова рассмотреть новый опыт, ибо он отличен от моего, возможно, требует отказа от каких-либо убеждений, что на прямую связано с необходимостью выстраивать новые нейронные связи моему мозгу. А мозг субстанция мощная, но ленивая, накидывает огромное количество сопротивлений и сомнений. Родовые программы в этом плане как раз несут массу ограничений и установок, являются готовыми алгоритмами и сценариями, что без сознательного подхода всегда тормозят личностный рост.

Установки наших бабушек: «Бьет – значит любит» или «Не пьет и не бьет – уже золотой», или «Подумаешь любовница, главное сохранить семью, у вас дети, быт, зато он работящий». Это менталитет дефицита, продиктованный историческими условиями (война, гибель мужского населения). Установки наших мам: уважение, любовь, внимание мужчины надо заслужить. Продиктовано тем, что их растили холодные, травмированные войной и нуждой женщины, дети считывали их дефицит и интерпретировали согласно своим потребностям. Наше поколение уже росло в другой стране, с другим политическим строем, с открытием границ, с большими возможностями. Мы травмированы тоже, но у нас есть возможность трансформировать травму в пользу. Наши дети еще более свободны, более инфантильны, им не надо выживать. Приведет ли это к поколению изобильных, умеющих любить и проживать свои чувства и эмоции без опаски, покажет время. Мне хочется верить, что моя дочь, которую я рощу в концепции свободного и неудобного человека, который вне рамок, установок, окажется свободно мыслящим и легко реализующий свой потенциал человеком. Сразу скажу, растить в таком направлении человека непросто. Куда легче подавить и заставить делать так, как тебе удобнее. Согласиться на сложности и отсутствие удобства, быстрого принятия решения, смириться с оспариванием и неповиновением (а значит считаться с мнением маленького человека) помогает безграничная любовь. Материнская.

* * *

Мама никогда не делала различия между мной и сестрой. Мне даже казалось, что ее она хвалит чаще, а одобрение – одно из важнейших чувств у ребенка. Одобрение равно признание, равно ценность, важность. Ревности между нами не было, думаю, по причине того, что мы совпали с сестрой как единый пазл, искренне полюбив друг друга. И наш мир скорее делился на «мы с сестрой» и всех остальных.

Многим позже, когда я уже была взрослой и жила с мужчиной, у которого был ребенок от предыдущих отношений (девочка десяти лет), я в полной мере оценила широту сердца своей матери. Любить ребенка своего мужчины от другой женщины непросто. Можно заниматься самообманом, конечно, и играть в саму доброту, уговаривая себя, что чужих детей не бывает, а можно смирить свое эго, признать, что сердце не обладает масштабом, что эволюция его обошло стороной, и есть готовность принять лишь свое потомство. В тот период мое эго было не то что непомерным, оно было забетонировано и не могло дать возможности раскрыться потенциалу сердца. Даже имея достойный пример перед глазами, опыт своей семьи, где женщина приняла, полюбила и воспитала как собой рожденного ребенка, я не находила в себе даже капли чего-то похожего. Признать свое несовершенство и узость было нелегко. С этим я и пришла к своей маме.

– Я не люблю его дочь. Она раздражает меня. Я ищу его черты в ней, но вижу лишь ее мать. Как ты смогла полюбить чужого ребенка?

– Не думай, что я лучше тебя. Не сравнивай. Все-таки у меня появилась девочка-сирота. Я понимала, что все, что в нее вложу (чувства, эмоции, знания, силы), то и получу в итоге. Все, что вложу, не будет оспорено другой женщиной за ее неимением. Ну и самое главное, я увидела, как она полюбила тебя, а ты ее. Когда у тебя будет свой ребенок, искреннее к нему отношение примирит тебя со всеми, кто его будет транслировать. Наша Катя – удивительный человек сам по себе, невероятно добрый и отзывчивый. Ее любить легко. Когда она назвала меня впервые мамой, мое сердце откликнулось и сказало: «Да, это мой ребенок». Мне повезло. Не кори себя, что у тебя не так. Мне судьба сделала самый щедрый подарок, подарив еще одного ребенка – умного, доброго, чуткого. Это дар, а не само собой разумеющееся».

Это были те самые слова, которые мне были необходимы. Признаться себе, в том, что ты не должен и не обязан заставлять себя любить, если сердце не отозвалось. Уважать – да. Как любого другого человека, вне его возраста, статуса, вероисповедания, национальности. А любить – это дар, который не распространяется на всех в обязательном порядке. Когда получается быть честным с собой и принимать себя таким  каков  есть – жить становится легче и приятнее, перестаешь тратить бессмысленно свой ресурс на ни к чему не приводящие угрызение совести, сравнения, самокопание. Отсутствие оценки позволяет быстрее принять положение дел и двигаться дальше. А ощущение несчастья – это про вранье в какой-то точке своей жизни себе самой.

* * *

У сестры были сложные отношения со своим отцом. Они пережили большую потерю: она потеряла маму, он – жену. И если до этого момента дочь смотрела на отца с восхищением, то после потери – ее накрыло разочарование. Папа, в свою очередь, не нашел в себе мудрости и такта поговорить, а точнее много, много раз разговаривать, чтобы суметь достучаться до ее израненного сердца. И легла пропасть из недоговоренностей между двумя близкими и родными людьми, что привело к отчуждению между ними. Мама переживала из-за этого и снова и снова пыталась достучаться до сознания мужа, что нельзя ставить себя наравне с ребенком, соревноваться, чья потеря важнее. Увы, она не достигла здесь видимых успехов. Пройдет очень много лет, сестра уже перерастет возраст, в котором отец остался вдовцом с маленькой дочерью на руках, мы похороним нашу бабушку (мать отчима), и эта потеря приведет их к друг другу.

Невозможно отрицать силу генетики. Отец очень похож на свою маму, нашу бабушку, и внешне, и темпераментом, и тревожностью, а сестра, в свою очередь, унаследовала в миксе с генами матери и внешность, и тревожность, а от бабушки она взяла ролевую программу соучастия, сопричастности, доброты, жертвенности, широту сердца, совестливость. Когда бабушка умирала, именно сестра была с ней последние недели, разговаривала, вдохновляла, приободряла. Там, где у отца не хватило смелости (ведь нужна смелость смотреть смерти в лицо, тем более, когда это лицо твоего самого близкого человека – матери), она прошла этот путь, держа бабулю до последнего за руку. И именно это стало перезагрузкой их отношений. Осознал ли папа, что его дочь сильнее, глубже, чутче, осталось за кадром. Но, видимо, чувство благодарности за то, что она сделала за него – стало катализатором воссоединения. У него появилась потребность звонить каждый день ей, больше участвовать в ее жизни. Так получилось, что смерть матери помогла осознать любовь к дочери.

Лучше поздно, чем никогда.

* * *

В нашем детстве мне было проще с отцом. Он бывало вспылит, вспыхнет, но через десять минут буря минует, и все снова хорошо, с мамой же всегда было сложно. Я помню это стойкое чувство страха, которое тебя физически парализует, мозг впадает в ступор. Ребенок решает ситуации согласно своим возможностям – враньем. Не осознавая, что отсрочка не значит решение. Требованиями жесткой дисциплины, соблюдением правил, мама вызывала у меня страх, срывалась на нас от усталости и непростой жизни (мы жили очень скромно, а душа требовала праздника).

Она занималась нами, водила по музеям, делала с нами уроки, читала вслух книги, учила вязать и шить (в чем мы с сестрой абсолютно не преуспели, надо сказать). Благодаря ей мы прочли все книги в нашей библиотеке, опережая своих ровесников, и уж тем более школьную программу. Окончив школу и оказавшись в среде людей много старше меня, я не чувствовала себя неловко, ибо кругозор был вполне сформирован и широк.

Мама контролировала нас во всем. Нас отпускали гулять на четко оговоренное время, а если задерживались, мама нас сильно ругала. Она кричала, яростно вращая глазами, и могла дать подзатыльник. Нас берегли и ограждали от мира. С одной стороны, это продлило детство, но с другой – мы были с сестрой росли наивные, доверчивые, необщительные. Выстроить отношения с ровесниками ни у одной из нас не получилось. Изгоями, конечно, мы не были, но за глаза над нами посмеивались. Поводов хватало. Например, над тем, как нас одевали родители. Понятное дело, что одевали нас по своим скромным возможностям, руководствуясь пропорциями и художественным вкусом, но среди постсоветских детей мы выглядели белыми воронами.

Страх сковывал и лишал доверия. Прийти и сказать: «Мама, не делай мне больше высокую прическу, меня дразнят бабулькой», – не представлялось для меня возможным. Маменька однажды преподала мне урок об общественном мнении, когда я, будучи первоклашкой, спросила маму, почему она меня назвала Паулиной.

В этом вопросе не было сожалений или претензий, просто тогда были популярны совсем другие имена. Мы шли по улице и после вопроса, мама одернула меня за рукав, сурово посмотрела мне прямо в глаза и срывающимся на крик голосом начала спрашивать: «А как бы ты хотела, чтобы тебя звали? Юлечка? Светочка? Ирочка? Быть пятой в классе с именем как у большинства?»

Все это вопросы, которые летели мне тогда в лицо, не подразумевали ответа, произвели на меня огромное впечатление, и выводы пришли примерно следующие: «Быть как все – плохо», «Маме нельзя задавать вопросы», «Не спорь и не объясняй».

Самое интересное, что это из немногих общих воспоминаний, которое мы с мамой помним в разной интерпретации. Я не обиделась на нее, вообще, это чувство по отношению к маме появилось у меня гораздо, гораздо позже. А в малолетстве было какое-то безусловное принятие человека, пусть и со страхом к авторитету, без малейшей оспоримости, но глубинное осознание, что может быть только так. Я не видела примеров среди своих одноклассников, чью бы маму мне хотелось назвать своей, или чьи отношения мне были симпатичны. Была, например, одноклассница, у которой мама хорошо зарабатывала и давала ей каждый день карманные деньги, покупала ей модную одежду, и они были больше как подруги в моем восприятии. Казалось бы… Но когда эту девочку начали травить в классе из-за отношений с первым нашим красавчиком, я не увидела защиты. В итоге, они с мамой переехали и перевелись в другую школу, потому что травля набирала обороты. Даже не рассказав об этом инциденте своей матери, во мне жила абсолютная уверенность, что вот моя-то в такой ситуации разобралась на месте со всеми обидчиками, не посмотрев ни на кого. Как она бы это делала, я даже не представляла и не думала об этом, я просто знала. Вот это ощущение, что в семье у нас может быть по-разному, но перед внешним миром мы абсолютно защищены, придавало сил и уверенности.

Мое взросление

Мама купила нам с сестрой книгу откуда появляются дети, сестра была в курсе, но стеснялась рассказать мне, а я не интересовалась этим вопросом, пока не случился спор в школе, где мое убеждение, что ребенок рождается из живота (в этом было зерно истины, конечно, но мне предложили версию куда более прозаичную). Мы листали книгу, рассматривали картинки, книга была большая и красочная, с не типичным изложением в стиле комиксов, она раскрыла весь процесс максимально спокойно и не вызвала никого ажиотажа и мыслительного процесса. В отличии от рекламы, которая тогда постоянно транслировалась по телевизору. Мне было невдомек, зачем нужны были прокладки? С этим к маме подойти мне казалось странным, точнее, даже мысли такой не было. Моим открывателем была сестра.

В школе мне нравился один мальчик, он не отвечал взаимностью, и сейчас мне кажется, что тогда был такой этап – должен кто-то нравиться. Кто-то фанател по популярной в то время группе «Бэкстрит Бойз», кто-то по британскому певцу Джорджу Майклу. Я этого решительно не понимала, как может нравиться тот, кто абсолютно недосягаем? О моей неразделенной любви знала только сестра и школьная подруга. Внутри меня росла потребность нравиться. Мне хотелось познать секреты одноклассниц, которые закатывали глаза и отсаживались подальше, не позабыв бросить: «Давай, не будем при детях об этом», и вот «ЭТО» разжигало любопытство и манило. Так как дурочкой я все же не была и понимала в какой плоскости находятся их секреты, мне было неловко от своего невежества. И что толку, что я могла декламировать стихи, апеллировать к историческим фактам, если вот элементарный жизненный аспект, благодаря которому появляются дети, скрыт от меня. Осознание, что отстаешь в чем-то важном (поздно начался цикл, опыта даже дружбы с мальчиками-ровесниками не было), порождало неуверенность.

Когда человек чего-то очень хочет – получает. Как? Через активную жизненную позицию. В то время местом поиска новых знакомств была Манежная площадь в Москве. Только отстроенная тогдашним мэром Юрием Лужковым, вычурная, привлекала гостей столицы и молодежь. В каждом поколении находятся свои «места силы». Буквально в первый приезд с подружками-одноклассницами состоялось знакомство с молодыми людьми. Мы выдали себя за студенток-первокурсниц, тем самым усыпив бдительность молодых мужчин касаемо нашего несовершеннолетия.

Единственной, у кого продолжилось общение после знакомства, была я. Двадцатисемилетний фотограф газеты «Собеседник» был высоким, молчаливым блондином. Он назначал мне свидания в Александровском саду у тумб с названиями городов-героев, которых насчитывается 13 штук. Забегу вперед и скажу, что не у всех мы успели встретиться. Мы разговаривали об истории, делились мечтами, целовались и держались за руки. И когда на каком-то свидании он пригласил в гости, я без каких-либо сомнений согласилась. Сейчас, конечно, меня берет оторопь от мысли, что все могло пойти по совсем другому сценарию. Я была абсолютным ребенком в теле половозрелой девушки. Мне шел пятнадцатый год.

Алексей, наблюдая за моим восторгом по поводу компьютера у него дома, вдруг задал вопрос, который был вроде как обговорен:

– Сколько тебе лет?

– Скоро шестнадцать, – ответила я, смутившись из-за того, что уличили мой обман.

– О, мой Бог, он закрыл лицо руками. – Ты же несовершеннолетняя.

Я не понимала, в чем собственно проблема, смотрела широко открытыми глазами и хлопала ресницами.

– Ладно, давай я покажу тебе какие компьютерные игры у меня есть, – он вздохнул и сел перед компьютером.

– Я не ребенок, я не хочу играть, – я почувствовала, как он поставил между нами дистанцию, и она мне не нравилась.

– В компьютерные игры играют не только дети. Почему ты соврала про свой возраст? Мне с тобой так хорошо рядом, но я не могу встречаться с тобой. А дружить не получится, потому что… – он помолчал и посмотрел своими голубыми глазами на меня, – сейчас это прозвучит очень странно даже для меня самого… это странно в целом, а теперь с учетом новых данных, очень странно, но я влюбился в тебя.

Абсолютно растерявшись, я не знала, что ответить. Он мне нравился своей добротой, мне нравилось держаться с ним за руки, но категория любви была мне не понятна. Я знала, что такое любить сестру, папу, маму, бабушку, но вот вне круга семьи не испытывала даже сильной привязанности к немногочисленным подругам. По его глазам было видно – он не ждет ответа, просто смотрит на меня, пытаясь понять, что между нами.

Он проводил меня до метро. Мы обнялись.

– Я позвоню завтра, хорошо? – Алексей провел рукой по моей щеке.

– Хорошо, до завтра, – беззаботно ответила я, и чмокнув его в губы, прыгнула в вагон.

Дома я рассказала, что познакомилась с мальчиком и хожу с ним на свидания. Мама спросила, кто он, сколько ему лет, чем занимается. Алексей разрешил взять несколько его фотографий, которые я и предъявила маме. Она долго всматривалась в лицо Алексея, в его глаза. Мы жили в эпоху без сотовых телефонов и интернета, когда высшее образование МГУ говорило о человеке только хорошее. Мама и сама моментами была наивна. Помню, как она спрашивала, понравилось ли Леше мое платье и отметил ли он, как подходит заколка под мои глаза?

Вспоминаю это с улыбкой, представьте девушку со вторым размером груди, длинными стройными ногами в коротком развивающемся сарафанчике. Какая заколка?! Явно парню было не до нее. Он все чаще отстранял меня во время поцелуя, приговаривая: «Мне сложно сдерживаться. Давай не будем».

Ему даже в голову не приходило, что я не понимаю, о чем он. О каком таком сдерживании он переживает.

Так мы и встречались два месяца по выходным. Гуляли, целовались, он водил меня в кафе, мы разговаривали о чем угодно, но не о нас и не о близости. Мне стало скучно. С одной стороны, я удовлетворила свое любопытство, касаемого походов на свидания и наличие мальчика, но, с другой стороны, с поцелуями было и так все ясно, а дальше дело не двигалось. Через много лет в Москве мы столкнулись с Алексеем на выставке. Он недавно развелся, успев стать отцом. Изрядно потерявший свою шевелюру, но более ни в чем не изменившись, он узнал меня и подошел. Странное чувство, когда внезапно находишь иголку в стоге сена. Нас разделяло десятилетие и огромный город, и вот так встретиться на большой площадке буквально лицом к лицу и иметь возможность еще раз побыть в общем пространстве.

– Знаешь, я до сих пор вспоминаю нашу историю, – прищурившись и криво улыбнувшись, сказал Алексей, когда мы пили кофе.

Я пожала плечами. Вспомнила, как закончился наш роман, особо не начавшись. В какой-то момент мне стало настолько неинтересно, что я просила маму или сестру, сказать Алексею по телефону, что меня нет дома. На третий раз мама в свойственной ей строгой манере сделала мне внушение:

– Если тебе человек не нужен, не надо его держать «про запас». Он ждет и надеется, а ты тащишь чемодан без ручки. Или не тянешь. Если ты готова двигаться дальше и не хочешь иметь балласт рядом – прощайся.

Видимо, мне был нужен этот пинок, ибо мое сердце отозвалось в полной мере и шепнуло – это справедливо.

Так родилось умение отпускать людей из своей жизни. Из чувства своей наполненности, из чувства доверия к своим ощущениям, без создания отношений «про запас» ибо это про внутренний дефицит, а когда у тебя есть ощущение полного принятия, сформированное в семье, тебе не нужно дополнительные подтверждения извне. Но осознание причинно-следственной связи пришло сильно позже, когда я анализировала свои сильные стороны и искала их истоки. Безусловно, причина этого пути был безоговорочный авторитет матери в моих глазах, я ей верила всем сердцем.

* * *

Я знала, что у меня есть «второй» папа. Он приезжал с подарками, возил к бабушке и дедушке. А у сестры БЫЛА своя мама. Но ее нет больше, и теперь моя мама – НАША. В детстве все было просто. Для меня, не для сестры. Она хранила некоторые вещи своей мамы, ее платья. Эта тема была запретной, табуированной из-за болезненности. Папа избегал и отрекался от этой боли как мог, хотел выбросить платья, оставленные на память, но наша мама не позволила. Наша мама сделала все, чтобы мы все были семьей, могли любить друг друга и не чувствовать разницы, кто кому родной, а кто нет. В этом ее заслуга, в этом ее сила, в этом ее спасение.

Но только став взрослой, я поняла, что в сердце моей сестры всегда была потаенная дверь, за которой жила ЕЕ мама. Всегда. Пусть незрима, никем необнаруженная, существующая только для одного человека – своей дочери.

Но это не помешало сестре принять любовь еще одной женщины и называть ее мамой.

Три женские истории

«Материнская любовь – это топливо, которое позволяет обычному человеку делать невозможное».

Марион С. Гарретти

История первая. Холодные руки

– Я устала. Дожить бы до весны. И хоронить в России зимой дорого. Не хочу сыну добавлять хлопот.

– Ну что ты, бабуль, долгожданному правнуку Юрику год надо отметить.

– Нет, это уже без меня. Сколько уже можно. Слишком много боли, слишком долго, слишком утомительно быть беспомощной.

Такие слова редко можно было услышать от бабушки, которая за свои девяносто пять в считанных ситуациях жаловалась и роптала. Всю жизнь она прожила с философией: помогать, заботиться, не утруждать других, не жаловаться. Мы все ее воспринимали как неутомимого холерика, и лишь годы спустя мне пришла в голову мысль, что она убегала через свою гиперактивность от внутреннего одиночества и горестных мыслей.

Когда мы с сестрой были маленькие, бабушка рассказывала нам истории из детства и юности, водила в московский двор, где выросла, где гоняла мяч, дружила с будущим актером Василием Ливановым, где видела, как возвращаются с войны ее соседи. Рассказывала она нам и о том, как влюбилась в дедушку, как пошла ради него в геологи, как родила первенца Сашку, как жили в девятиметровой комнате с родителями мужа, спали с ним на раскладушке, а кроватку с малышом ставили на стол, как родился второй сын Юрка, как умерли отец и свекр, и она взяла заботу о матери и свекрови на себя.

Когда мы стали уже взрослыми, бабушка рассказала, что Юре был год, Сашке шесть, они жили в небольшой квартире, а ее муж ушел к другой. На год. Потом вернулся, конечно. Потому что новая дама сердца, может, и читала много и разговоры интересные разговаривала, но вот ставить его во главу угла не спешила, а Нина всю свою жизнь выстроила так, чтобы мужу было хорошо, спокойно, комфортно. Как она прожила тот год она и не помнит. Дети были в яслях и в саду, свекровь и мама почти не выходили из дома, а нужно было приготовить, постирать без привычных нам благ цивилизации. Возможно, тогда она и поняла, что вот оно самое действенное лекарство не страдать – не иметь времени на слезы и умотать себя так, чтобы только дойти до подушки.

Муж делал карьеру, его определили в Индонезию помогать товарищам из дружественной страны в разработке полезных ископаемых. Бабушка определила детей в интернат геологов, нашла помощницу для мам и поехала за мужем в другую страну. Индонезия в шестидесятые годы, это вам не хипстерские районы на Бали сейчас. Не было элементарно дорог. Влажный климат, насекомые, походные условия жизни и так полгода. Если бы не переворот в стране, возможно, командировка была бы еще длиннее, но вот пришлось вернуться домой. Бабушка всегда вспоминала с теплотой то время, впечатления, сложный, но дружный быт. Единственное, о чем она никогда не упоминала, как пережила расставание с сыновьями. Двое мальчишек жили в интернате. Папа рассказывал о том времени с большим энтузиазмом, ибо хулиганства там хватало, чтобы скрасить учебу и казарменное проживание. Но бабушка всегда замолкала на этих его рассказах. Как-то я ее спросила, боялась ли она за детей. Ее ответ был краток и не подразумевал продолжение темы: так все жили.

Наши бабушки были поставлены государством в положение быстрого выхода на работу. По сути никакого декрета не было. Существовали ясли с трех месяцев. То есть женщина, выполнив свое предназначение, родив новых солдат, строителей, медсестер, врачей, нон-стопом шла отдавать свой профессиональный долг. Нет места и времени саморефлексии, прочувствования материнства в полной мере – все сводится к функции. Живя в жестких рамках и ограничениях (за опоздание выговор, за проблемы в семье – разбор на комсомольском собрании), человек учится выживать и прячет свои эмоции глубоко-глубоко. И вот проходят десятилетия, ты повествуешь о своей жизни уже внукам, можешь даже рассказать не только об огромной и единственной любви всей своей жизни, но и о том, что мужчина этот может уйти за горизонт на год и вернуться как ни в чем не бывало. Но достать из памяти сердца тоску по детям сил нет.

Ее сердце было большим и горячим. Она старалась быть полезной своим сыновьям до последнего своего вздоха. Когда старшему было сорок, она все еще его сопровождала его к стоматологу, единственное кого ее сын очень боялся. С младшим же она жила всю его недолгую жизнь, привечая всех его женщин, воспитывая его детей. Когда младший сын погиб от несчастного случая, вся семья затаила дыхание, переживала, что бабушка не справиться с этим горем. Она обмякла, надела траур, перестала красить волосы и в очередной раз спрятала свои чувства далеко в себя. Да, она плакала (и слава Богу!), стрессу надо как-то выходить, рассказывала о сыне, каким он родился огромным, но что чувствует здесь и сейчас не произнесла ни слова. Все мы знаем (ключевое слово – знаем), что пережить ребенка своего противоестественно и нестерпимо тяжело. Но только став родителем, став матерью, можно почувствовать весь ужас этого. Мысль, которую ты гонишь от себя всем своим существом.

Она столкнулась с одиночеством. Всю свою жизнь она жила с родителями, мужем, сыном и тут – одна. Да старший сын приезжал, первое лето после смерти брата он провел с ней на их даче, но потом наступила осень, и она оказалась в своей маленькой квартире-коробочке. Занимая свои будни поездками по рынкам и магазинам, объясняла все это экономией, заботилась о старших дальних родственниках, тем самым поддерживая свою концепцию жизни. У внучки родилась дочь, и бабушка встрепенулась и ожила. Через день она вставала рано и ехала на молочную кухню, завозила, помогала с младенцем и уезжала домой. Такой активный режим подарил ей новый смысл. Дети были созданы для нее, а она для них. Вся детвора на даче приходила в ее небольшой домик на завтрак, поиграть, попить чая, послушать ее истории и сказки.

Человек, не обладавший особой насмотренностью и начитанностью, имел богатую фантазию. Ее сказки не были банальны и похожи одна на другую, более того, отличались жанром. Увы, она их забывала, порой попросишь:

– Бабуль, а давай ту, про сахарный город?

– Ой, так я и не помню про что там было. Давай новую?

И все же некоторые, словно пунктиром где-то в глубине сознания пробиваются, те, что произвели ошеломляющее впечатление. Там было много героев, каждый со своей задачей, характером. И даже, если бы бабушка более ничего для нас не сделала бы, за одни ее сказки мы были бы благодарны.

Про что это для меня… Про потенциал человека, который реализовался в семье. Не додав что-то своим сыновьям в их малолетстве, будучи бабушкой – отдать сполна своим и не своим внукам и правнукам.

О чем думала эта женщина, лежа на жесткой больничной койке? О своей молодости? О том, кого она называла главной и единственной любовью своей жизни? Как будто это было так давно… И уже все там отболело, изжило. Он долго жил с язвой желудка, а умер мучительно от рака. Последний год его жизни она держала его из всех сил, понимая, что это все же конец. Давно это было. Слишком многое произошло после, поэтому точно не об этом ее последние сожаления.

Думала ли она о том, что, имея столько внуков и сына, вложив в них так много сил физических и душевных, она все равно обречена на смерть в казенном доме? Люди неблагодарны, все сильно носятся с собой, берегут, думая, что сами никогда не окажутся в такой ситуации, рассчитывая на внезапную смерть. Но разве здесь есть что-то новое, когда тебе девяносто шесть? Конечно, нет. Но не в ее духе быть в претензии. Да, она хотела бы проститься с этой жизнью дома, среди милых сердцу вещей, среди фотографий любимых людей, пусть ею уже неразличимых, но как есть, как есть.

Все ее мысли были о ее мальчиках. Как будет теперь ее старший сын Шурик. Он, как назло, приболел. Вся надежда на его жен – бывшую и нынешнюю, что не дадут запустить болезнь. Она любила его как могла – всем сердцем. Она всегда его оправдывала, всегда была за него. А когда слов оправданий не находилось, смиренно молчала на его стороне. Ну что ж она ему сказала б на прощание? Береги себя. Не обижай своих девочек.

И про младшего сына Юру… Слишком мало пожил ее младший ребенок. Любила ли она его сильнее? Нет. Но как будто чувствовала его лучше, увереннее ей было в их взаимоотношениях. Он бывало и прикрикнет на нее, но потом положит на плечо свою большую руку и скажет: «Мать, давай «Формулу-1» посмотрим?» И всю горечь как рукой снимало. У ее младшего сына были неутомимая жажда жизни, жажда нового и желание поделиться этим. Он приобщил свою мать к компьютеру, сажал за руль на дачной дороге, привил любовь к автогонкам мирового уровня – во всем этом она видела … себя. Только у ее мальчика была возможность проживать эту жажду жизни в полном объеме, не обременив себя семьей. Может отчасти и сгорел так рано. Спешил жить. Вот она боль, которая не потеряла горечи, актуальности. Минуло более двадцати лет с его смерти, а она как сейчас помнит то утро. Сын праздновал с друзьями День победы на даче, и она не ждала его. Именно поэтому так тревожно прозвучал звонок в дверь в восемь утра. Она поставила турку на плиту, поправила передник и пошла открывать. На пороге стоял старший сын с невесткой и старшей внучкой.

– Саша? Вы? Как вы здесь? – она оборвала фразу. Все сразу поняла, попятилась назад, уперлась об стену и сползла вниз. Ей стало дурно. Потом все как в тумане: склонившееся лицо сына, рука невестки с рюмкой корвалола, суета, нескончаемый поток лиц, гроб, Юра весь осунувшийся какой-то, потерявший свою богатырскую стать. И его холодные руки, которые она держала в своих до последней минуты, пока не поднесли крышку гроба…

Какая звенящая пустота в доме, в сердце. О, да! Она хорошо ее помнит. Как в один миг теряется вкус и интерес к жизни. Как удивительный мир больше ничем тебя не радует, став черно-белым. Что может быть страшнее? Да, наверное, пожалуй, ничего. Ни до, ни после она не испытывала ничего ужаснее.

Ну что ж, в последнюю минуту своей жизни уже нет сожалений, лишь только ожидание встречи. Она почувствовала, как веки ее тяжелеют, она в последний раз улыбнулась этому миру, и последняя ее мысль была:

– Наконец, Юрка, иду к тебе. Прости, что задержалась.

История вторая. Ее звали Зоя

Она прижалась к холодному стеклу трамвая.

«Четвертый аборт за год? Устала. Так не может продолжаться. Снова выскабливание, снова эти пятна крови… Чтобы что? Чтобы было легче? Кому? Все уже привыкли: и мама, и муж, что эти «женские» проблемы легко решаемы. Конечно, легко тому, кто не знает. Незнание облегчает совесть. А что делать мне, которая точно знает, сколько детей не состоялось. Можно сколько угодно гнать от себя мысли, что это не дети, что все так делают, что … это женская ответственность. Ага. Конечно. Как удобно. Даже, если ответственность и признана общей, когда-нибудь, где-нибудь не здесь спросят не с НИХ, а с НЕЕ. Так. Стоп. Пусть хоть обезьянку, но рожу».

Так появилась на свет моя мама. Она следствие принятого решения не двоих, а одной женщины, которая не стала ни с кем советоваться, просить разрешения и т. д., а произвела на свет еще одну судьбу (по сути череду судеб, ибо без моей мамы не было бы меня, а потом и моей дочери, соответственно).

Решение, которое потянуло за собой еще череду решений, порой не самых удачных, калечащих душ, но главное маховик жизни был запущен.

Когда маме было 2 года, ее отдали в интернат на шестидневку при живых родителях и бабушке. Почему? Потому что старшая дочь отправилась в первый класс, и младшая сестра могла ей мешать. И в какой-то день, когда ребенка забрали на побывку домой, мать обнаружила, что дочь перестала разговаривать. Разучилась.

Обнимая маленькую девочку, женщина не могла сдержать слез. Ее крошка, ее маленький человек перестал говорить. Она помнила, как на фронте люди лишались речи из-за контузии или от пережитого шока, как часто моргали, пытаясь произнести слово. Но то война… А тут же, наконец, мирное время, где жизнь возрождается, и человек замолк.

«Нет, нет – думала она, – это предательство. Я смалодушничала. Будет сложно, но все привыкнут. В конце концов, ребенок ни в чем не виноват».

Так и сложилось. Бабка, мать ее, поворчала, скептически оглядывая внучку, как будто кого-то пришлого и незнакомого, сказала, чтоб на нее не рассчитывали и ушла восвояси. А муж пожал плечами и сказал: «Как хочешь. Решила? Так тому и быть».

Дочерей своих она любила, в душе желая быть для них матерью, не такой как была у нее. Ключевым было выбрано доверие. Но только ли доверия жаждет маленький человек от своей матери?

Она прошла войну. Ушла добровольцем в девятнадцать лет. Наивной, честной девочкой. Вернулась с обожженной душой, потеряв друзей, жениха, отца. Праздник победы считала главным праздником и единственным днем, когда можно надеть колодки на пиджак. Ордена так и остались навсегда в ее шкатулке. Слишком тяжелый вес у них был.

У войны неженское лицо. Война не романтична. Хороших в ней нет. Многим позже, когда сменится режим, она напишет небольшие мемуары по запросу газеты, где жестко, без прекрас и реверансов расскажет свои воспоминания.

И если найдутся силы перенести слова в визуальный ряд, навряд ли останутся вопросы, почему женщины, пережившие войну, как будто окаменели. Обугленные души еще долго несут эхо войны. Возрождение – процесс долгий и трудоемкий, прибавьте тяготы послевоенной жизни и окружение таких же травмированных людей, потерявших ощущение безопасности по всем направлениям, и у вас не останется вопросов, почему наши бабушки были холодными, отстраненными и всю свою любовь «поместили» в пирожки. Моя бабушка до конца дней своих абсолютно все ела с хлебом (и арбуз, и мороженное), даже, когда дед стал начальником мореходного училища, и дом стал полной чашей. Если человек не может переболеть память о голоде, то как восстановиться после ужаса смерти ближнего в самых жутких вариациях?

Боли так было много, что, пряча ее, она закрыла все эмоции ею. Моя мама рассказывала: «Я не помню ее объятий, но каждое утро, засовывая руку под подушку, находила там конфетку, заботливо положенную матерью, чтобы подсластить подъем в сад или школу».

Через заботу и вот такие поступки открывалось сердце. Бабуля не разбирала ссоры своих дочерей, била обеих, сея обиду в сердцах. Дочери не могли открыто выражать свое несогласие, у них не было права голоса, да и потом сами жалели мать, ибо руки у нее были больные после войны и от поджопников начинали неистово ныть.

Справедливость важная вещь, но своим наказанием без разбора преподносила очень важный урок: если не можешь решить свой конфликт сам, будь готов, что его решат за тебя против тебя.

Сама это правило использовала в своей жизни. Когда однажды муж решил уйти к даме по коммуналке, бабушка выслушала его очень спокойно, положила половник, сняла фартук, дошла до комнаты беспринципной дамы и… изрядно ее поколотила. Фронтовая закалка сформировала определенные навыки. Закончив мордобой, она вернулась к плите и сказала мужу: «А вот теперь иди». И он ошеломленный таким выплеском эмоций, резко передумал, пошел лег спать, и вопрос больше не поднимался. Что чувствовала она, осталось за кадром.

Уже став бабушкой, она смягчилась. Если старшей внучке еще доставалось ремнем за вранье, двойки и лень, то мне довелось вкусить абсолютную ее доброту и принятие. Не было назиданий, только личный пример. Для меня было два определения «Котушечка» и «Цыпленок» – и это был верх ее нежности. И хоть она говорила моей маме, своей дочери, что любит только своих детей, а внуки идут лишь паровозом к ним, но в реальности нам досталась идеальная бабушка. Все мое детство было счастливым благодаря ей. Именно она заложила ощущение абсолютной любви, которое обходилось без слов и объятий. Бабуля была выдающимся молчуном, но был в ней огонь жизни, тот самый огонь того несломленного поколения, который позволял уже в достаточно пожилом возрасте играть ночами в преферанс, собирать гостей, петь песни и радоваться жизни.

Она оставалась матерью до последнего дня своей жизни, принимая своих детей такими какие они получились. Она поддерживала маму в момент ее развода с моим отцом, хотя дед был против, хранила ее секреты, прикрывала от гнева родителя, тайком высылала деньги. Мы уже жили в Москве, нам старики присылали посылки с южными гостинцами, мама всегда находила укромно спрятанную «трешку» от бабули. Она слала не нам, внукам, она слала своему ребенку, своей дочери, чтобы она могла себя порадовать.

Дочери любили ее. Даже, рассказывая о ее несправедливых наказаниях, отстраненности и холоде, они испытывали чувство благодарности и любви. Она дала им семью, сумела сберечь, дать ощущение дома и безопасности, которое позволило мечтать и реализовывать мечты, найти себя в этом мире.

P. S. После смерти мужа, она поселилась у младшей дочери, но потом уехала к старшей дочери на море, где и умерла. Грустными были последние годы ее жизни. В семье младшей дочери был разлад, она чувствовала себя лишней. И когда ей предложили пожить лето у старшей дочери, она поняла – обратно ее не заберут. Без претензий она приняла это решение. Что ей руководило? Надлом, который произошел после смерти мужа, или ощущение бумеранга: однажды предав самого близкого, прими потом и предательство себя? (Оставить своего ребенка в интернате – сложное решение, своего рода сделка с совестью.) Я не знаю. Помню нашу с ней последнюю встречу, которая до сих пор отзывается в моем сердце болью.

Мне было девятнадцать. Я приехала навестить тетку и бабушку, провести неделю на море. В то лето бабушка уже путала дни и редко узнавала даже свою старшую дочь. Погрузившись в безучастие к миру и жизни, она смотрела телевизор ничего не выражавшими глазами. В темной комнате, освещенной только светом телевизора, в байковом халате, оперевшись локтями на колени, ее согнутая спина через года стоит перед моими глазами.

– Ты не расстраивайся, что она тебя не узнает, – шепнула тетя, пропуская меня в комнату.

Я села рядом с бабушкой. Ее невероятно кудрявые волосы, такие родные, и гладкие, как наливное яблочко щеки, оказались снова так близко, как это было в детстве. Я провела рукой по ее голове, вспоминая как ей нравились мои игры в парикмахера, и она частенько засыпала, пока я расчесывала ее волосы. Проводя рукой по ее сгорбленной спине, мне вспомнилось, как каждое утро мы отправлялись за свежими продуктами на рынок, она надевала свое зеленое платье, которое подчеркивало изумрудный цвет ее глаз, красила красной помадой губы, как истинно южная женщина и была невероятна хороша и статна. Для меня не было женщины прекраснее. Маленькой я подставляла свои губы и говорила: «И мне накрась!».

Она закрывала помаду и уже колпачком водила мне по губам, я на ее манер чмокала губами и шла с полной уверенностью, что тоже, как и она при марафете.

Что сталось с той шикарной женщиной, надломленной, но не сломленной? Слезы покатились у меня из глаз. И вдруг, не отрывая глаз от телевизора, она сказала:

– Чего ты плачешь, котушечка? Даже я не плачу.

Это были последние слова, которые я услышала от нее. Больше мы не сказали друг другу ни слова. Я вышла из комнаты с чувством вины, ощущением предательства и тоски. Прошли года, прошло двадцать лет, а я так и ношу этот груз в своем сердце. Предательство самого близкого никогда нельзя искупить. Будь то ребенок или мать.

Это было последнее ее лето. Осенью она умерла. Ее звали Зоя.

История третья. Потемневшая фотография

Она росла в большой семье, у нее было девять братьев и одиннадцать сестер. Последнюю девочку ее мать родила в 52 года и навсегда отселила мужа на диван. Дети росли дружно, быт был сложный, но ничто не может сравниться с войной. Восемь братьев ушли на фронт и все погибли, а младший умер от несчастного случая дома. Остались только дочери. Как мать пережила смерть всех своих сыновей она не помнила.

Сама потеряв мужа, свою первую любовь, на войне без вести, она проживала смерть как некую нормальность. Позже она объясняла это ступором, который выработала ее психика, чтобы притупить боль потерь.

После войны было голодно и малолюдно в их маленьком городе. Но постепенно начали возвращаться мужчины с войны. Кто калекой, кто героем… но пили все одинаково много. Искалеченные души не могли прийти в себя и, чтобы заглушить ужасы войны, топили боль в бутылке.

Смотрела на все это она с пониманием, но без желания иметь такое за своим столом. А мать и сестры нет-нет да и скажут: «Тебе бы замуж еще раз, ребенка родить надо».

За четыре года одиночества она как будто отвыкла от мужчины рядом, от того, что кто-то может взять ее за руку, а тут речь о ребенке. Но мужчины возвращались с войны и те, кто вернулся, был на вес золота. Какой бы ни был: без ног, без рук, контуженный, главное – живой. А через два дома вернулись три сына. Летчик и пехотинцы. Высокие, статные, с ранениями, но не калеки. Смотреть на них приходили всем городом, ведь это были герои, победившие смерть. И она тоже пришла посмотреть. Она была молодая, с копной кудрявых волос, с серыми глазами, хорошенькая и характерная. Один из братьев обратил на нее внимание, стал ходить в дом ее родителей – то крышу починит, то с огородом поможет, делал все, чтоб на виду держать свою зазнобу.

Родственники были только рады, уже потихоньку договаривались, как будет здорово объединить семьи, матери смахивали слезу в беседе: «Ну наконец-то радость, нечего мужику одному маяться и ей вдовой сидеть».

После первомайской демонстрации все собрались за столом, послевоенный скудный стол, но главное – за ним живые люди, которые собрались не на поминки. Гудели разговоры, строились планы, а она смотрела на кусок хлеба. «Я-то не наелась, а что говорить о здоровом мужике?» И пальчиками аккуратно подвинула хлеб к его тарелке. Молча, без взглядов, касаний и малейшей близости. Подвинула и отвернулась. И тут чувствует, что ее тарелка двигается, глядь, а он этот же кусочек засунул ей под тарелку. Так они его двигали между собой. А потом он остановил ее руку, наклонился к уху и тихо сказал: «Ешь». В этот момент она поняла, что готова попробовать создать семью еще раз. И если до этого она избегала разговоров с ним, боясь темы замужества, то теперь пошла навстречу и сказала: «Я домой пойду, проводи». Идти было недалеко, и как только они вышли на улицу, он сказал:

– Выходи за меня. Обижать не буду.

– Хорошо.

Вот так совсем не романтично по нынешним меркам, люди связали свои судьбы до конца своих дней. Жили тихо, спокойно, строили дом, ходили на работу, все делали сообща. Единственное, что омрачало брак – отсутствие детей. После фронта, холодных окопов, службы в Мурманске, оказалось, что муж не может иметь детей. Они держали эту боль меж собой, единственную, кого посвятили в горесть – его сестру. Она-то и подсказала решение вопроса. На соседней улице поселился архитектор, присланный проектировать городок и восстанавливать после бомбежек. Высокий, статный, молодой. Чем не кандидат? Не было тогда процедуры ЭКО и множество диагнозов звучали, как приговор. Люди усыновляли детей, ибо это был единственный способ быть родителями.

Выслушав сестру, оба молчали. В ней зародилась надежда, что все же она сможет стать матерью…

Когда появился сын у пары, которая пять лет прожила без детей, соседи и родственники зашушукались. Но муж жестко пресек молву: «Это мой сын, кто сомневается пусть приходит». И разговоры прекратились.

Мальчик рос озорным и здоровым на радость обоим родителям. Отец в нем души не чаял, защищал от гнева матери и баловал. А в сердце матери жила тревога, она видела, как соседские мальчишки, которые росли без отцов, сворачивали не на ту дорогу. Единственный способ, который она признавала действенным – ремень или розги. Когда сыну было пять, она выходила с ним в сад, и они выбирали ветку, из которой она делала розгу, привязывала к ней веревочку и вешала над его кроватью так, чтобы утром, открыв глаза, первое что видел мальчик – орудие наказания. Она секла его за опоздания, за то, что съел всю тарелку котлет, не подумав о других, за вранье, за двойки. То есть била его постоянно.

Даже когда он вырос и стал молодым мужчиной, она продолжала его воспитывать через крепкое слово и подзатыльники. Однажды сын не выдержал и высказал ей:

– Ты не любишь меня, постоянно унижаешь, зачем рожала?

Женщина подняла на него свои серые глаза, которые от ярости становились прозрачными, обхватила его голову руками и ответила:

– Где твои одноклассники? Кто умер в поножовщине, кто мотает срок на зоне, кто спивается. Так?

– Ну так…

– Ты же учишься в институте, не в ПТУ, не работаешь на заводе. Так?

– Да.

– Ты хочешь быть художником или как твой родной отец – архитектором (сыну она рассказала секрет его появления, и почему нет у него ни сестры, ни брата). Мы с отцом тебе в этом помогаем. Но скажи-ка мне, дружок, какой шанс, что ты сейчас был бы студентом, если бы я не держала тебя в ежовых рукавицах, не давая соскочить на легкую, но опасную дорогу?

– Почему ты думаешь, что я не справился бы? Почему ты думаешь, что жесткость и диктатура – единственные методы?

Она рассмеялась и отпустила его голову:

– Ты что думаешь, ты так сильно отличаешься от остальных мальчишек? Откуда это самомнение? Ты такой же, как Лешка, упокой его душу, и Мишка, сын Зины. Такой же дурак, как и они, рассчитывающий на «авось пронесет». Тебе уже двадцать, а ты все еще «мальчишка – грязные штанишки» во всем. Армия тебя ничему не научила, как погляжу. Перестань ныть, займись делом, хватит прибедняться, что тебя недолюбили. Скажи спасибо, что живой.

Отчитав сына, она опустилась на стул и выдохнула. Всю свою жизнь она проработала в детском доме, видела глаза детей, которых не любили. Одни не помнили матерей, другие были сиротами при живой матери и тосковали. Дать каждому хоть крупицу заботы – значило дать надежду, что они нужны и важны. Она хорошо знала, как непросто складывалась жизнь этих детей. Без семьи они были потерянными в этом мире. У кого был стержень, заложенный природой, тот выживал и выстраивал свою жизнь, но были те, кто был сломлен и не смог воссоздать свой мир. Что знает ее мальчик о жизни, сидя за спиной отца и матери? Не всем повезло иметь даже одного родителя. Могла ли она растить его иначе? Нет, это было бы слишком рискованно, а с учетом мягкого по характеру отца, толка бы из парня не вышло. Да что случится с двухметровым лбом от ее тумаков? Она уже только полотенцем может достать до его затылка. Не сахарный, не рассыпется, поди. Ему ж во благо, все для того, чтоб знал – возмездие за твои проступки обязательно настигнет. Договорившись со своим сердцем, она выдохнула. Сомнения в правоте своей ушли, и она, надев платок, взяв сумку, отправилась на рынок.

Спустя двадцать лет, будучи уже грузной бабушкой, с плохим слухом, но острым взглядом, она сохранила свой энтузиазм относительно воспитания своего сына. Внуков она любила, баловала, разговаривала с ними часами, а для сына у нее всегда были припасены претензии: «Делай гимнастику, смотри, какое пузо растет! Я старая и то зарядку по утрам делаю!», «Занимайся детьми! Отгулял свое! Че ты носишься по полям, играя в охотника? Уже борода седая! Хватит козлом скакать! Задристаться недолго!»

Сын смеялся, хлопал ее по плечу и приговаривал: «Тебе бы полком командовать, а не мной одним».

Однажды в дверь позвонили. Поисковый отряд нашел останки ее первого мужа и удивительным образом сохранившуюся ее фотографию, на обратной стороне было написано: «Отдайте моей жене или моей матери в случае моей гибели». Были указаны фамилии и адрес. Взяв в руки потемневшую от времени фотографию, слезы покатились по ее щекам. Столько лет прошло с той жизни… В момент ее сердце вспомнило боль от повестки «Пропал без вести», вспомнилось, что тогда она любила той чистой и наивной любовью, что все было бы по-другому, если бы он вернулся…

Ее нынешний муж обнял ее за плечи: «Ну чего ты? Столько лет прошло… Сейчас, что уж убиваться…»

Она вытерла слезы, поблагодарила своих печальных почтальонов, и снова запечатала свои чувства в глубине своего сердца…

* * *

Поколение наших бабушек пережили страшную и разрушительную войну, видели насилие, голод, потери. Не было семьи, где не знали бы последствия войны. Именно женщины вынесли на своих плечах страну и детей. Не стоял вопрос о личном счастье, отношение к жизни формулировалось через установку «надо жить дальше». Как? Вот тут каждая женщина отвечала себе по-своему. Кто-то спрятал свои чувства и эмоции, оставив этому миру функционирование, кто-то за злостью и дисциплиной похоронил ранимость и чуткость, страх перековали в контроль, запрет на чувствование подтянул обесценивание чувств в принципе. Любовь проявлялась не через объятия, поцелуи, ласку, а через готовку, покупку или пошив одежды и через образование для детей. То есть мир душевный сменился миром материальным, не только из-за скудного быта и обездоленности, голода и послевоенного разорения, а потому что материальный мир дает чувство безопасности, с ним все понятно, спокойно, знаешь, как его утолить и напитать. В отличии от мира чувств. То, чем обычно наделяют женскую природу – восприятие мира через чувства – замерло.