Читать онлайн Князь Нетленных и Дочь Жнеца бесплатно

Пролог

Туман Аддермура был не просто погодным явлением — это была плоть самого Графства, древняя и мыслящая субстанция. Он стелился по склонам гор, заполнял ущелья, проникал в самые узкие щели замковых стен, словно ища что-то, что давно потерял. В такую ночь, когда луна была лишь бледным пятном за пеленой влажной мглы, в часовне на скале происходило то, что случалось раз в тысячелетие.

Часовня не имела окон. Её стены, сложенные из чёрного базальта, впитывали свет факелов, не отражая его. Воздух внутри был густым от ладана и благовоний. Двенадцать фигур в капюшонах цвета запёкшейся крови стояли кругом, их лица скрывали черные маски с прорезями для глаз — если за этими щелями вообще что-то было.

В центре круга, на каменной плите, покрытой шкурой медведя, лежал юноша.

Он был бледен, слишком бледен, будто туман уже начал плести его новую форму изнутри. Тёмные вьющиеся волосы, влажные от пота, рассыпались по плечам, контрастируя с белизной кожи. На глазах — плотная шёлковая повязка, вышитая серебряными нитями в виде змеи, пожирающей собственный хвост. Уроборос. Символ вечности, которая сейчас должна была забрать часть его.

Его звали Ималдин. Но после этой ночи это имя перестанет существовать для всех, кроме тех, кто стоял в этом круге.

Старший из нетленных, тот, чьи руки под рясой больше походили на скелет, обёрнутый пергаментной кожей, поднял кинжал. Лезвие было выточено из обсидиана — чёрного, как сама ночь, и холодного, как сердце Аддермура.

— Кровь — лишь чернила, кости твои — пергамент, душа — печать, — его голос звучал не из гортани, а будто из самих стен, — но сердце... твое сердце — это перо, которым пишется власть.

Ималдин не дрогнул. Он знал, что будет. С детства его готовили к этому — ослепшего мальчика, который видел сквозь повязку больше, чем зрячие. Он видел потоки тумана, как живые реки, видел тени прошлого в стенах замка, слышал шёпот умерших в ветре на кладбищах. Его слепота иногда была даром, но и проклятьем. Теперь она станет его силой.

Холодное лезвие коснулось кожи над грудиной. Боль была острой, чистой, почти освежающей. Он не закричал. Кричать было бы бессмысленно. Вместо этого он сосредоточился на звуках — на тяжёлом дыхании монахов, на шипении факелов, на далёком шуме водопада где-то внизу, под скалой.

Разрез. Ощущение раскрытия, будто его тело было книгой, а кинжал — ножом переплётчика. Кровь потекла тёплым ручьём по рёбрам, смешиваясь с холодным потом. Руки монахов, похожие на корни древних деревьев, вошли в рану. Не было грубости — лишь точность вековых жрецов. Они искали, нащупывали...

И нашли.

Сердце Ималдина вынули из груди, пока оно ещё билось.

Он чувствовал это — невыразимую пустоту, холод, расползающийся от центра груди к конечностям. Мир закружился, звуки стали отдалёнными, будто доносились из-под воды. Но он не терял сознания. Ритуал не позволял.

Старший нетленный держал в руках тёплый, пульсирующий орган. Кровь стекала по его пальцам, чёрная в свете факелов. Он повернулся к каменному алтарю, на котором стояла шкатулка.

Шкатулка была вырезана из цельного куска чёрного дерева, инкрустирована серебряными змеями. Когда монах открыл её, внутри зашевелилось что-то живое — мелкие, блестящие твари, похожие на угрей, но с глазами, как у ящериц. Змеи Аддермура, порождения тумана, питающиеся памятью и кровью.

Сердце опустили в шкатулку. Змеи обвились вокруг него, их тела замерли, будто прислушиваясь к последним ударам. Крышка захлопнулась с тихим щелчком.

— Твое истинное имя отныне скрыто в плоти, плоть скрыта в земле, земля будет хранить твою тайну, — запели монахи в унисон, их голоса сливались в один, лишённый пола и возраста.

Двое младших взяли шкатулку и понесли к выходу из часовни. Они спустятся в пещеры под скалой, пройдут лабиринтом, известным только нетленным, и зароют её в месте, где сходятся три подземные реки. Никто, даже они сами после окончания ритуала, не вспомнят эту дорогу.

Ималдин лежал на плите, его грудь была открыта, но кровь уже не текла. Вместо сердца в полости теперь было что-то иное — холодный, туманный свет, мерцающий в такт его дыханию. Нетленные склонились над ним, их руки снова вошли в рану, но теперь они не изымали, а вплетали — тонкие нити темной энергии, туманные волокна, частицы самой сущности Аддермура.

Он чувствовал, как графство входит в него, заполняет пустоту. Туман проникал в вены вместо крови, холод заменял тепло, вечность вытесняла смертность. Боль сменилась странным блаженством — как будто он наконец-то стал целым, каким и должен был быть.

— Теперь ты больше не Ималдин, — произнёс старший нетленный, его маска склонилась над лицом юноши. — Для мира ты — князь Аддермура. Для нас — носитель пустоты. Для себя... ты никто. Имя твоё будет дано туманом, когда придёт время.

Повязку с глаз не сняли. Её пропитали смесью из трав и пепла сожжённых предыдущих князей. Теперь она стала частью его кожи, вторыми веками, которые он никогда не сможет открыть. Но он и не хотел. Его зрение было иным — он видел энергии, связи, потоки. Видел, как от него в разные стороны тянутся нити к другим Графствам, ещё невидимые, но уже существующие.

Монахи подняли юного князя с плиты. Тело было лёгким, худым. Они одели его в рясу из серого шелка, вышитого узорами, которые повторяли извивы тумана. На голову возложили тонкую серебряную диадему — не украшение, а инструмент, фокусирующий волю.

— Править будешь не ты, а мудрость веков в тебе, — сказал старший, ведя его к выходу из часовни. — Сердце твоё спрятано, имя забыто. Теперь ты — сосуд. И когда придёт время, из сосуда этого изольётся власть на все Восемь Графств.

Дверь часовни открылась. Туман хлынул внутрь, обвил Ималдина, принял его. Он сделал первый шаг навстречу своему правлению — слепой, бессердечный, но вечный.

Где-то глубоко под землёй, в шкатулке, обвитой змеями, его сердце совершило последний удар и замерло. Но не умерло — лишь уснуло, чтобы проснуться, когда настанет его час.

Новый князь Аддермура вышел в ночь, и туман последовал за ним, как верный пёс. Впереди был трон, интриги, войны и тайны. И где-то в будущем — власть над всеми восемью землями. Но сейчас он был просто слепым юношей с пустотой в груди и новым именем на устах, которое ещё предстояло узнать.

И первое из них, которое ему нашептал туман, было — Морвин.

Имя тени. Имя обещания. Имя начала его правления.

Глава 1: Из Дневника Дочери Жнеца

ТАНЯ

Из дневника, которого у меня нет. Потому что бумага стоит денег, а время вести записи — роскошь. Буду писать на салфетках. Кратко.

«Запись первая. О петербургской жизни, или как быть призраком в собственном доме.

Меня зовут Таня. Мне двадцать, и я — живое напоминание о том, как быстро карета может превратиться в тыкву, а купеческая дочка — в прислугу. Мои родители когда-то вращали деньги, но теперь вращаются в могилах на Смоленском кладбище, оставив мне в наследство пару потёртых коньков и характер, который тётка Авдотья называет «скверным», а я — «единственным, что от меня осталось.

Живу я в центре Петербурга, в большом холодном особняке, где мой мир ограничен чёрной лестницей, кухней, коридорами и каморкой под крышей. Моё утро начинается не с птичьего щебета, а со скрежета засова на кухне. Первый вдох — запах вчерашних щей и мышатины. Первое дело — растопить печь в гостиной, где я имею право находиться только со щёткой и тряпкой.

Тётка Авдотья — женщина, чьё лицо, кажется, застыло в вечном выражении брезгливого недовольства, когда она увидела меня на пороге своего дома в десять лет. Её милость измеряется порциями еды и количеством унижений в день. Дядя, титулярный советник, не замечает меня и вовсе, как не замечают пыль на полке. Я — часть обстановки, шумная и не очень удобная часть интерьера.

Что я делаю по дому? Всё. Чищу, мою, ношу, тру, слушаю, молчу. Мои руки знают грубость дров, скользкость мыльной пены, вес медных тазов. Моя спина помнит каждую поклонницу тёткиной «доброте». Моё окружение — это потертые обои с цветами, которые я ненавижу, вид из окна моей конуры на грязный двор и вечное эхо чужой, сытой жизни из парадных комнат.

Но есть у меня один ящик под кроватью. В нём — моё альтер-эго. Коньки. Когда я прикасаюсь к холодной стали, я снова становлюсь Таней, дочерью купца Григорьева, которой аплодировали на катке. Несмотря на мозоли и усталость, я украдкой делаю упражнения посреди комнаты, когда все спят. Пол скрипит, но я представляю, что это хруст льда».

«Запись вторая. О Клине, пруде и чепухе, которая мне почему-то не кажется чепухой.

Есть у меня одно окно в мир. Вернее, человек. Клин. Студент-медик, пахнет лекарствами, книгами и простой человеческой теплотой. Не строит из себя благодетеля, не сюсюкается со мной. Просто пришёл в мою жизнь прошлой зимой, когда я растеряла свёртки по обледенелой мостовой, так он и остался возле меня.

Сегодня мы были на пруду в Летнем саду. Я каталась. Он смотрел. В его взгляде нет того оценяющего блеска, что бывает у зрителей в театре. Есть тихое «ты молодец», которое я читаю в уголках его глаз.

Потом мы сидели на скамье, мёрзли, делили чёрствые булки. Он ловил рыбу, которая никогда не ловится. Потом взял мою руку (я, как всегда, сделала вид, что это неловко) и поцеловал там, где кожа особенно тонкая, чуть ниже запястья. Прямо в родинку».

— Люблю эту твою родинку, — сказал он.

— Что в ней особенного? Пятно как пятно, — отмахнулась я, привычно.

— Не пятно. Это поцелуй.

Я фыркнула. Ну конечно. Опять эта его поэзия.

— Говорят, родинки — это метки от поцелуев твоих половинок из прошлых жизней, — продолжал он, совершенно серьёзно. — Они находят тебя снова и снова, по этим знакам.

«Не неси чепухи, Клин!» — хотела сказать я своё коронное. Но слова застряли. Потому что идея… чертовски красивая. Потому что его губы были тёплыми, а вера в его голосе — твёрдой, как лёд под нами.

— …Хоть идея мне и нравится, — выдохнула я, сдаваясь. — Придётся тебе постараться целовать меня получше, чтобы в следующей жизни у меня их были тысячи. Долго искать меня не придется тогда.

Он улыбнулся.

— А ты думаешь, я твоя половинка?

Я посмотрела на его руку. У самого основания большого пальца — такое же маленькое, будто зеркальное, пятнышко. Если не он, то кто? В моём мире из мужчин есть только вечно недовольный дядя, грубый кучер и похабные лавочники.

— Если не ты, то кто же? — сказала я, и это прозвучало так правдиво, что мне стало почти страшно. Неужели и правда... Клин будетмоим единственным?

«Запись третья. О странном мальчике и треске льда.

По дороге домой я заметила мальчишку. Лет десяти, белёсый, в рваном пальтишке. Он стоял и смотрел на меня. Не так, как смотрят голодные — с просящей надеждой. А так, будто узнал меня. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на родинке у глаза. Стало не по себе. Я протянула ему оставшуюся булку. Он покачал головой, не сказав ни слова, и растворился в сумерках».

— Почему он не взял булку? Разве не голоден? — спросила я Клина по дороге.

— Забудь его. Странный ребёнок. Таких много по городу.

Но забыть не вышло. На следующий день, вырвавшись по делам, я снова пошла к пруду. Только надела коньки... И увидела его — того же мальчика. Он лежал на снегу у кромки льда, не двигаясь.

Сердце вжалось в пятки. Я подбежала к нему. Он был жив, но глаза смотрели стеклянно от боли. Он открыл рот, но звука не последовало. Вместо этого его руки, синие от холода, начали складывать в воздухе знакомые знаки.

Я замерла. Язык жестов! Моя глухонемая подруга из гимназии как-то учила меня кое-чему… Казалось, целая жизнь прошла с тех пор. Мои собственные пальцы вспомнили, ответили: «Я понимаю тебя. Где больно?».

Шок в его глазах сменился надеждой. Он показал на ногу, потом испуганно махнул за спину: «Мне надо домой. Сестра наругает, если не вернусь».

Я кивнула, обхватила его под мышки. Он был легким, как пушинка. И в этот момент лёд под моими коньками треснул.

Звук был тихим и страшным. Тёмная паутина поползла у самых моих ног. Я рванула мальчика к себе, толкая его прочь, на берег. Получилось.

А подо мной лёд обломился.

Чёрная, ледяная вода впилась в кожу тысячами игл. Тяжёлое сукно платья тут же напиталось водой и потянуло ко дну. Я отчаянно дёрнулась, последнее, что увидела — широкие, полные ужаса голубые глаза мальчика на берегу.

Потом — темнота, давление, ледяной ожог в лёгких. Борьба, быстро угасающая. Ощущение, что я не тону, а лечу вниз, в какую-то бездну. И на щеке, там, где родинка, — странное, тёплое покалывание, будто губы снова прикоснулись к тому самому «поцелую».

«Запись четвёртая. Пробуждение. Или — я умерла?».

Я очнулась от кашля, выплёвывая воду, но не тинистую воду пруда. Воздух, ворвавшийся в лёгкие, был странным — свежим, пряным, пахнущим дымом и незнакомыми ароматами. Я лежала на камнях.

Подняла голову. Надо мной было небо. Но не наше, низкое и серое. Огромное, лиловое, усыпанное слишком яркими звёздами. И по нему плыли светящиеся шары, переливаясь, как мыльные пузыри в детском сне.

Я села. Вокруг была река — широкая, тёмная, медленная. Но набережные… Это не были гранитные набережные Невы. Это были причудливые здания из чёрного камня и чего-то, что светилось изнутри мягким синим светом. Мосты — ажурные, невесомые.

И народ. О, Боже... Толпы людей в одеждах из струящихся тканей, в мехах зверей, которых я и представить не могла. Музыка витала в воздухе — мелодичная, но с какими-то диковинными переливами. Всюду огни, смех, звон.

Праздник. Здесь был зимний праздник. Но какой-то… иной.

Я встала на ноги, пошатываясь. Моё мокрое, грубое платье и поношенный платок казались здесь диким анахронизмом, костюмом нищенки из другого времени. На меня смотрели, но не с жалостью или любопытством петербуржцев. Смотрили бегло, равнодушно, как на что-то незначительное, случайно выброшенное рекой.

Я подошла к воде, к тёмной глади, отражавшей тысячи огней. В отражении увидела своё лицо: бледное, перепуганное, с мокрыми прядями волос. И родинку у глаза. Она, моя кофейная метка, в этом чужом свете… будто слабо мерцала.

До меня донеслись обрывки речи. Я не знала этого языка. Звуки были странными, певучими, с шипящими и гортанными нотками. Но я поняла их. Поняла, как понимаю русский.

«…полнолуние Туманных Врат!..»

«…говорят, князь Морвин сегодня покажется народу…»

Я обхватила себя руками. Дрожь шла изнутри, от самого сердца. Это был не сон. Слишком ярок холод камней под босыми ногами (куда делись мои коньки?), слишком остры запахи, слишком реальна паника, сжимающая горло.

Я утонула в пруду Петербурга в 1837 году.

А проснулась… где?

Над этим странным городом, в лиловом небе, висела огромная, пугающе близкая луна. Она была здесь не белой, а цвета золота. И на её диске было тёмное пятно. Совершенно чёткое. Почти как… родинка.

Глава 2: Начиная с Чистого Листа

«Запись пятая. Чья-то рука, чужой голос, и лицо из прошлого».

Я