Читать онлайн Урожай бесплатно

Пролог: Начало

Восточная Африка, ≈70 000 лет назад

Огонь умирал.

Языки пламени опадали, съёживались, превращались в тлеющие угли – красные, как глаза ночных хищников, которых племя научилось бояться задолго до того, как появились слова для страха. Искры взлетали к небу, кружились в восходящих потоках тёплого воздуха и гасли, не долетая до звёзд.

Двадцать три человека сидели вокруг костра. Мужчины, женщины, дети – все, кто остался после засухи, которая выжгла травы у южных холмов и заставила стада уйти на восток. Они пришли сюда три луны назад, следуя за антилопами, и нашли воду, и нашли укрытие под скальным выступом, и остались.

Старая женщина с седыми волосами, спутанными в колтуны, подбросила в огонь сухую ветку акации. Пламя взметнулось, осветило лица – тёмные, с выступающими скулами и глубоко посаженными глазами, в которых отражались звёзды. Женщина что-то проворчала, обращаясь к огню. Не слова – у них ещё не было настоящих слов, только звуки, которые означали «опасность», «еда», «иди», «стой». Но она говорила с огнём, как будто он мог слышать, как будто он был живым существом, которое нужно уговаривать, задабривать, кормить.

Дети спали, сбившись в кучу у тёплых камней. Их дыхание было ровным и глубоким – дыхание тех, кто ещё не научился бояться темноты по-настоящему, кто засыпает, едва закрыв глаза, и просыпается с рассветом, готовый бежать, играть, жить.

Мужчина по имени – нет, у него не было имени, не в том смысле, в каком имена будут у его далёких потомков, – мужчина, которого другие узнавали по шраму на левом плече и по тому, как он держал копьё, сидел чуть в стороне от остальных. Ему было около тридцати, может, чуть меньше. По меркам его времени – старик. По меркам времени, которое ещё не наступило, – молодой мужчина в расцвете сил.

Он смотрел на небо.

Звёзды рассыпались над саванной – тысячи, десятки тысяч белых точек на чёрном полотне, которое тянулось от края до края мира. Он видел их каждую ночь с тех пор, как научился видеть. Знал их так же, как знал вкус воды из ручья у красных камней, как знал запах приближающегося дождя, как знал боль в мышцах после долгой погони за раненой антилопой.

Звёзды были частью мира. Как солнце. Как луна. Как трава и деревья.

Но сегодня ночью что-то изменилось.

Он не мог бы описать это – не было слов, не было понятий, не было ничего, за что можно было бы ухватиться разумом, который ещё только учился хватать. Но он почувствовал. Где-то глубоко, в той части сознания, которая ещё не знала, что она – сознание.

Как будто в голове открылась дверь.

Дверь, которой раньше не было.

Ветер пришёл с востока, принёс запах сухой травы и далёкого дыма – другое племя, наверное, в двух днях пути. Мужчина со шрамом на плече втянул воздух, обработал информацию автоматически, не задумываясь: не угроза, слишком далеко. Его мозг работал, как работал мозг его предков миллионы лет – сортировал, классифицировал, отбрасывал ненужное. Опасность. Еда. Размножение. Остальное – шум.

Но теперь появилось что-то ещё.

Он снова посмотрел на звёзды. Одна из них – яркая, белая, низко над горизонтом – мерцала чуть сильнее остальных. Он видел её тысячи раз. Она ничем не отличалась от других.

И всё же.

Мысль – не слово, не образ, просто сгущение чего-то внутри черепа – возникла из ниоткуда.

Что это?

Не «где еда». Не «где опасность». Не «как выжить».

Просто – что это?

Вопрос не имел практического смысла. Знание того, чем являются звёзды, не помогло бы ему убить антилопу. Не защитило бы от леопарда. Не накормило бы детей, спящих у камней.

И всё же вопрос возник.

Он потряс головой, как будто пытаясь избавиться от мухи, залетевшей в ухо. Но муха была внутри. Муха была им.

Старая женщина у костра заметила его движение. Её глаза – тусклые, с желтоватыми белками, глаза той, кто видела слишком много смертей – на мгновение встретились с его глазами. Она что-то промычала. Вопрос. Или предупреждение.

Он не ответил.

Как ответить на то, чего не понимаешь сам?

Он встал, и его колени хрустнули – громко в ночной тишине. Двое молодых охотников, сидевших у края круга, подняли головы. Один из них, совсем юный, с первым пушком на подбородке, потянулся к копью. Инстинкт.

Мужчина со шрамом поднял руку – успокаивающий жест, который их вид использовал задолго до того, как научился ходить прямо. Нет опасности. Я просто иду.

Он отошёл от костра на десяток шагов. Потом ещё на десяток. Свет пламени остался позади, превратился в оранжевое пятно во тьме. Саванна вокруг была чёрной и бесконечной, и единственным светом оставались звёзды.

Он сел на землю. Трава была жёсткой и сухой, кололась сквозь кожу, которой он обмотал бёдра. Где-то далеко – очень далеко – закричал шакал. Потом ещё один. Потом – тишина.

Что это?

Вопрос вернулся. Настойчивый. Невозможный.

Он посмотрел на свои руки. В темноте они были просто тенями – пять пальцев на каждой, ладони, покрытые мозолями от копья и камней. Он знал эти руки. Они были его.

Почему?

Новый вопрос. Ещё более странный, чем первый.

Не «почему трава зелёная» – такой вопрос не имел бы смысла, потому что трава просто была зелёной, как небо было синим, как кровь была красной. Не «почему антилопы бегут» – они бегали, потому что он их пугал, это было понятно, это было частью мира.

Просто – почему.

Без объекта. Без направления. Просто вопрос, висящий в темноте, как звезда.

Много позже – через семьдесят тысяч лет, через три тысячи поколений, через бесчисленные войны и открытия, через взлёт и падение империй, которых ещё не существовало даже в зародыше – учёные будут спорить о том, что произошло в ту ночь.

Одни скажут: случайная мутация. Нейроны соединились не так, как у предков, и вот – новая способность, новый режим мышления. Естественный отбор сохранит эту мутацию, потому что те, кто спрашивает «почему», чаще находят ответы, чаще выживают, чаще размножаются.

Другие скажут: накопление критической массы. Мозг рос миллионы лет, нейронные связи усложнялись, и в какой-то момент количество перешло в качество. Как вода, которая вдруг становится льдом. Как молния, которая вдруг бьёт из облака.

Третьи скажут: мы не знаем. Мы, возможно, никогда не узнаем.

Все они будут правы. И все ошибутся.

Потому что в ту ночь – в ту конкретную ночь, когда мужчина со шрамом на плече сидел на сухой траве и смотрел на звёзды – что-то случилось не только внутри его черепа.

Что-то случилось снаружи.

Свет, которого он не мог видеть – не электромагнитное излучение в видимом диапазоне, а нечто иное, нечто, для чего у человечества не будет названия ещё семьдесят тысячелетий – достиг Земли в тот момент, когда он поднял глаза к небу.

Он шёл долго, этот свет. Или недолго – понятие времени не имело смысла для того, что его породило. Он шёл из точки, которая не была точкой, от источника, который не был источником в привычном понимании. Он пересёк пустоту между звёздами, которая не была пустотой, прошёл сквозь облака газа и пыли, которые однажды станут новыми солнцами, и достиг маленькой планеты у маленькой звезды на краю ничем не примечательной галактики.

Он не был направлен на эту планету специально. Или был – но не так, как направляют луч фонаря. Скорее – как направляют семена, бросая их в борозду. Некоторые упадут на камни. Некоторые склюют птицы. Некоторые – прорастут.

Этот – пророс.

Микротрубочки в нейронах мужчины со шрамом срезонировали с частотой, которой они никогда раньше не резонировали. Квантовые флуктуации, обычно случайные, на долю секунды стали чуть менее случайными. Вероятность определённых нейронных паттернов – паттернов, которые кодировали нечто вроде «спросить», «удивиться», «задуматься» – возросла.

Не намного. На миллионные доли процента.

Но этого хватило.

Мужчина со шрамом сидел неподвижно.

Что-то внутри него изменилось. Он не знал что. Не мог знать. Не существовало слов, чтобы описать это изменение, не существовало понятий, чтобы его осмыслить.

Но он чувствовал: мир стал другим.

Нет – не мир. Мир был тем же самым: звёзды, трава, ветер, далёкий огонь костра, запах дыма и сухой земли. Мир не изменился ни на йоту.

Изменился он.

Почему я здесь?

Вопрос возник сам собой, без предупреждения, без причины. Вопрос, который не имел ответа – не потому что ответ был сложным, а потому что сама постановка вопроса была невозможна ещё мгновение назад.

Он не знал, что такое «я». Не знал, что такое «здесь» в философском смысле. Не знал, что такое «почему» применительно к собственному существованию.

Но он спросил.

И в этот момент – в этот конкретный момент, когда первый представитель вида Homo sapiens впервые в истории задал вопрос о смысле собственного бытия – где-то очень далеко что-то отметило: загрузка началась.

Он просидел так до рассвета.

Звёзды медленно гасли, растворяясь в светлеющем небе. Горизонт на востоке окрасился в розовый, потом в оранжевый, потом в золотой. Солнце поднялось – огромное, красное, торжественное – и саванна ожила: птицы защебетали, насекомые зажужжали, где-то далеко затрубил слон.

Мужчина со шрамом встал. Ноги затекли, и он покачнулся, хватаясь за воздух. Боль вернула его в реальность – острая, знакомая, человеческая боль.

Он пошёл обратно к стоянке.

Племя уже проснулось. Дети бегали вокруг потухшего костра, женщины искали в волосах друг у друга паразитов, молодые охотники точили наконечники копий о камни. Обычное утро. Обычный день.

Старая женщина посмотрела на него, когда он подошёл. Её глаза были непроницаемы.

Он хотел что-то сказать. Объяснить. Но не было слов.

Он открыл рот – и издал звук. Не слово. Просто звук. Но в этом звуке было что-то новое. Что-то, чего раньше не было в звуках его вида.

Вопрос.

Старая женщина нахмурилась. Она не поняла. Не могла понять – её мозг ещё не получил того, что получил он. Но она почувствовала: что-то изменилось. Что-то странное исходило от мужчины со шрамом, что-то, чему не было названия.

Она отвернулась и занялась костром.

Он стоял ещё мгновение, глядя на неё. Потом – на детей. Потом – на небо, уже голубое, дневное, обычное.

Почему?

Вопрос не ушёл. Вопрос остался. Навсегда.

Он умер через восемь лет – от зубов леопарда, который подкрался к стоянке тёмной ночью, когда дозорный задремал. Его тело съели падальщики, кости растащили гиены, и через несколько месяцев не осталось ничего, что могло бы свидетельствовать о его существовании.

Но вопрос остался.

Он передался его детям – не через слова, которых ещё не было, а через что-то более глубокое. Через изменённые нейронные паттерны, через микроскопические сдвиги в экспрессии генов, через то, что много позже назовут эпигенетикой. Его дочь, которой в ту ночь было три года, однажды посмотрит на луну и спросит – не словами, звуком – что это? Его сын, ещё нерождённый в ту ночь, однажды посмотрит на собственные руки и спросит – не словами, ощущением – почему я?

И их дети спросят. И дети их детей.

Вопрос будет расти, множиться, усложняться. Он станет языком – настоящим языком, с грамматикой и синтаксисом. Станет письменностью. Станет философией, наукой, религией. Станет всем, что отличает человека от животного.

Всё это начнётся здесь. В эту ночь. С одного вопроса.

Где-то очень далеко – так далеко, что само понятие «далеко» теряло смысл – что-то продолжало транслировать.

Оно не знало (если «знать» было применимо к нему), что трансляция достигла цели. Не в том смысле, в каком снайпер знает, что пуля попала в мишень. Скорее – в том смысле, в каком облако не знает, что дождь оросил поле.

Оно просто делало то, что делало. Возможно – всегда. Возможно – это «всегда» не имело начала и не будет иметь конца.

Сигнал шёл. Семена летели сквозь пустоту. Некоторые падали на мёртвые планеты и оставались мёртвыми. Некоторые – на планеты с жизнью, но неподходящей жизнью, и тоже оставались мёртвыми. Некоторые – очень немногие – прорастали.

Этот – пророс.

Теперь оставалось ждать.

Ждать, пока семя станет ростком. Пока росток станет деревом. Пока дерево принесёт плоды.

Семьдесят тысяч лет.

Для того, что ждало – мгновение.

Семя не знает, что оно – семя.

Оно просто растёт.

Тянется к свету, который не понимает. Пускает корни в землю, которую не выбирало. Разворачивает листья навстречу солнцу, которое не просило об этом.

Оно не знает, что однажды станет деревом. Не знает, что дерево принесёт плоды. Не знает, что плоды – это цель, ради которой его посадили.

Оно просто растёт.

И это – достаточно.

Пока.

Мужчина со шрамом на плече не узнал, что случилось в ту ночь.

Не мог узнать. Не существовало ещё слов, понятий, инструментов, чтобы понять.

Он прожил остаток жизни, охотясь на антилоп, защищая племя от хищников, производя детей, которые произведут своих детей. Он иногда – в тихие ночи, когда звёзды особенно ярки – чувствовал что-то странное. Тень того ощущения. Эхо того вопроса.

Но он не знал, что это значит.

Никто не знал.

Ещё.

Где-то – очень далеко, очень давно и очень скоро – что-то ждало.

Терпеливо.

Безразлично.

Неизбежно.

Семьдесят тысяч лет – для него – мгновение.

Урожай созреет.

Часть

I

: Сигнал

Глава 1: Аномалия

Обсерватория ALMA, пустыня Атакама, Чили Ноябрь 2089

Кофе остыл сорок минут назад.

Юн Со-Ён знала это, не глядя на часы – по тому, как изменился запах. Горячий кофе пахнет обещанием: горьковатым, бодрящим, почти агрессивным. Холодный – разочарованием: кислым, плоским, мёртвым. Она научилась различать эти оттенки за тридцать лет ночных смен в обсерваториях по всему миру. Аресибо, Грин-Бэнк, Паркс, VLA в Нью-Мексико – и вот теперь ALMA, шестьдесят шесть антенн, разбросанных по плато Чахнантор на высоте пяти тысяч метров над уровнем моря.

Она всё равно сделала глоток. Кофе был отвратительным – растворимый, из автомата в коридоре, разбавленный водой, которая на этой высоте закипала при восьмидесяти трёх градусах и никогда не могла по-настоящему заварить что бы то ни было. Но ритуал важнее вкуса. Глоток кофе означал: ты ещё здесь, ты ещё работаешь, ты ещё не сдалась.

За окном операционного центра – темнота. Не обычная ночная темнота, к которой привыкаешь в городах, а темнота абсолютная, первобытная, темнота мира до появления электричества. Атакама – самая сухая пустыня на Земле. Здесь не бывает облаков. Здесь не бывает светового загрязнения. Здесь небо такое, каким его видели первые люди, – чёрный бархат, усыпанный бриллиантами, Млечный Путь как светящийся шрам от горизонта до горизонта.

Юн не смотрела на небо. Она смотрела на экран.

Цифры. Графики. Спектрограммы. Данные – терабайты данных, которые шестьдесят шесть антенн собирали каждую ночь, прочёсывая небо в миллиметровом диапазоне. Большая часть этих данных была шумом: тепловое излучение далёких галактик, квазары, пульсары, остаточное свечение Большого взрыва. Космос кричал на всех частотах одновременно, и задача ALMA – вычленить из этого крика отдельные голоса.

Её задача была другой.

Проект SETI@ALMA существовал полуофициально – строчка в бюджете, о которой предпочитали не упоминать на пресс-конференциях. Поиск внеземного разума давно перестал быть модной темой. Семьдесят лет молчания сделали своё дело: скептики победили, энтузиасты постарели, финансирование утекло к более «перспективным» проектам. Экзопланеты. Тёмная материя. Гравитационные волны. Всё – кроме того единственного вопроса, который действительно имел значение.

Мы одни?

Юн задавала этот вопрос тридцать лет. Тридцать лет ночных смен, тридцать лет мёртвой тишины из космоса, тридцать лет коллег, которые качали головами и говорили: «Талант твоего уровня – и на что ты его тратишь?»

Она потратила его на это.

И вот – ещё одна ночь. Ещё один терабайт данных. Ещё один глоток холодного кофе.

Рутина.

В 02:47 по местному времени алгоритм первичной фильтрации выдал флаг.

Юн не сразу заметила – она отвлеклась на график атмосферной рефракции, который показывал необычно низкую турбулентность. Хорошая ночь для наблюдений. Одна из лучших в этом сезоне.

Потом её взгляд скользнул по боковой панели, где система отображала статус автоматических проверок, – и остановился.

Жёлтый флаг. Средний приоритет. «Потенциально искусственная структура в диапазоне 1.42 ГГц».

Она нахмурилась.

1.42 гигагерца – частота излучения нейтрального водорода. «Линия двадцать один сантиметр». Классический выбор для SETI: любая цивилизация, понимающая физику, знает эту частоту. Если хочешь послать сообщение через космос – передавай на ней.

Проблема в том, что этот диапазон был изучен вдоль и поперёк. Десятилетия наблюдений. Миллионы часов. Ничего.

Юн кликнула на флаг.

Спектрограмма развернулась на главном экране. Стандартный формат: частота по горизонтали, время по вертикали, интенсивность – цветом. Шум выглядел как случайная рябь, помехи от земных источников – как горизонтальные полосы, естественные космические источники – как вертикальные линии.

То, что она увидела, не было ни тем, ни другим, ни третьим.

Паттерн.

Регулярный, повторяющийся паттерн. Диагональные штрихи, сгруппированные в блоки. Каждый блок – чуть смещён по частоте относительно предыдущего. Как будто кто-то постукивал по клавишам пишущей машинки, сдвигая каретку после каждого слова.

Юн моргнула.

Артефакт, – сказал рациональный голос в её голове. – Помеха от оборудования. Отражение от спутника. Что угодно, только не это.

Она увеличила масштаб. Паттерн стал чётче. Группы штрихов – по три, по пять, по семь. Интервалы между группами – не случайные. Математически точные.

Простые числа.

Юн откинулась на спинку кресла. Сердце стучало где-то в горле – так, как не стучало уже много лет.

Простые числа. Классический маркер искусственного интеллекта. Любой первокурсник знает: если хочешь доказать, что сигнал не естественный, передавай последовательность простых чисел. Два, три, пять, семь, одиннадцать. Природа не умеет считать.

Это ошибка, – повторила она себе. – Это должна быть ошибка.

Руки – сухие, холодные, чужие – потянулись к клавиатуре.

Следующие два часа Юн провела в состоянии, которое позже не могла описать.

Не паника – она давно разучилась паниковать. Не эйфория – слишком рано, слишком много работы впереди. Скорее – оцепенение. Как у человека, который открывает дверь своего дома и видит внутри океан. Невозможность настолько полная, что мозг отказывается её регистрировать.

Она запустила стандартный протокол верификации.

Первый шаг: проверка оборудования. Антенны, корреляторы, усилители. Каждый элемент цепи, по которой сигнал проходил от космоса до её экрана.

Диагностика заняла сорок минут. Результат: всё в норме. Никаких сбоев, никаких аномалий, никаких причин для артефакта такого рода.

Второй шаг: проверка на помехи. Она подняла логи радиочастотных интерференций – базу данных всех известных источников в регионе. Самолёты, спутники, военные радары, сотовые вышки. Всё, что могло излучать на этой частоте.

Ничего. Ближайший активный источник – ретранслятор в Сан-Педро-де-Атакама, шестьдесят километров к западу. Его частота – 900 мегагерц. Не те цифры.

Третий шаг: проверка направления. Если сигнал реален, он должен приходить из конкретной точки на небе. Если это помеха – он будет размазан по всей сфере.

Юн загрузила данные в программу локализации. Три минуты расчётов.

Результат появился на экране: прямое восхождение 17h 45m 40s, склонение −29° 00′ 28″.

Направление на центр Галактики.

Она уставилась на цифры. Двадцать шесть тысяч световых лет. Если сигнал оттуда – он был отправлен, когда на Земле ещё не существовало Homo sapiens.

Нет, – сказала она себе. – Это совпадение. Центр Галактики – популярное направление. Много звёзд. Много шума. Легко найти ложный паттерн.

Но она уже знала, что это не ложный паттерн.

Знала – потому что паттерн продолжался.

В 04:12 Юн осознала, что не дышит.

Сигнал не прекращался. Он шёл – равномерный, стабильный, неумолимый. Блоки простых чисел повторялись в цикле, и каждый цикл добавлял что-то новое. Новые последовательности. Новые структуры. Как будто кто-то там, в двадцати шести тысячах световых лет от Земли, методично диктовал учебник по математике.

Она заставила себя вдохнуть. Выдохнуть. Ещё раз.

Позвонить, – подумала она. – Нужно кому-то позвонить.

Рука потянулась к телефону – и замерла.

Кому? Директору обсерватории, который сейчас спит в Сантьяго? Коллегам, которые скажут: «Юн наконец сошла с ума»? Журналистам, которые превратят всё в цирк за считанные часы?

Нет.

Сначала – проверить. Ещё раз. И ещё.

Она вернулась к данным.

К 05:00 паттерн изменился.

Простые числа закончились. Их сменило что-то другое – более сложное, более плотное, непонятное. Юн смотрела на спектрограмму и не могла интерпретировать то, что видела. Это было похоже на текст – но не на любой текст, который она когда-либо видела. Не математика. Не музыка. Что-то третье.

Язык, – поняла она. – Это язык.

Мысль была настолько огромной, что она не поместилась в голове. Юн почувствовала, как комната качнулась, как будто земля под ногами перестала быть надёжной, и ухватилась за край стола.

Тридцать лет.

Тридцать лет она ждала этого момента. Тридцать лет слушала пустоту, боролась за финансирование, терпела насмешки, жертвовала – чем? Браком. Отношениями с дочерью. Нормальной жизнью, которой могла бы жить, если бы не этот проклятый вопрос, который не давал ей покоя с детства.

Мы одни?

Ответ был на экране.

Ответ был – нет.

В 05:30 она вышла из операционного центра.

Не потому что закончила – она едва начала. Потому что стены давили, и воздух был слишком густым, и ей нужно было увидеть небо. Настоящее небо, а не его цифровой перевод.

Снаружи было холодно. На пяти тысячах метров холодно всегда – даже летом, даже в пустыне. Юн обхватила себя руками и посмотрела вверх.

Звёзды.

Те же звёзды, на которые она смотрела с детства. Сначала – с крыши дома в Пусане, солёный ветер с моря, отец ещё жив, рассказывает ей про созвездия. Потом – с университетского общежития в Сеуле, учебники по астрофизике на коленях, будущее – бесконечное, как сама вселенная. Потом – из всех обсерваторий мира, год за годом, ночь за ночью.

Всё это время – они были там. Смотрели на неё. Ждали.

Нет, не ждали. Это антропоморфизм, детская ошибка. Сигнал – не послание. Сигнал – не приветствие. Сигнал – просто факт. Кто-то или что-то транслирует. Может, уже не существует – двадцать шесть тысяч лет достаточно, чтобы цивилизация родилась, расцвела и погибла. Может, даже не знает, что Земля есть. Может, это не для нас. Может —

Хватит.

Юн заставила себя остановиться. Это было сложно – мысли бежали вперёд, обгоняя друг друга, каждая порождала десять новых, и все они кричали одновременно. Но она была учёным. Тридцать лет дисциплины не прошли даром.

Сначала – данные. Потом – гипотезы. Потом – проверка.

Сейчас – только данные.

Она вернулась внутрь.

К 06:00 Юн обнаружила кое-что ещё.

Сигнал был модулирован. Это она заметила ещё в начале – именно модуляция создавала паттерн простых чисел. Но теперь, когда она присмотрелась внимательнее, стало ясно: модуляция была двойной.

Первый слой – очевидный. Математика, последовательности, структуры, которые кричали «это не случайность». Но под ним был второй слой. Более тонкий. Фазовая модуляция, почти невидимая на стандартной спектрограмме.

Юн применила преобразование Фурье. Потом – вейвлет-анализ. Потом – алгоритм, который она сама разработала десять лет назад для обнаружения скрытых периодичностей в пульсарных данных.

Второй слой раскрылся как цветок.

Это был другой сигнал. Вложенный в первый. Более сложный, более плотный, совершенно непонятный.

Два сообщения, – подумала она. – Одно для тех, кто только начал слушать. Второе – для тех, кто научился слышать.

Или – сотни сообщений. Слой за слоем. Каждый – глубже предыдущего. Каждый – для более развитого разума.

Юн почувствовала, как по спине пробежал холод.

Они знают, на каком мы уровне.

Нет. Слишком рано для таких выводов. Слишком мало данных.

Она продолжила работать.

В 06:47 небо на востоке начало светлеть.

Юн заметила это краем глаза – розовая полоска над горами, обещание рассвета. Первый рассвет нового мира.

Она не могла остановиться. Данные лились потоком, и каждый новый блок добавлял что-то к картине. Сигнал был невероятно богатым – плотным, как ДНК, многослойным, как фрактал. Она не понимала и десятой части того, что видела, но понимала главное.

Это было реально.

За окном антенны ALMA стояли неподвижно, направленные в небо. Шестьдесят шесть белых параболических чаш, каждая двенадцать метров в диаметре. Они слушали – всю ночь, каждую ночь, год за годом. И этой ночью – они услышали.

Юн подошла к окну. Посмотрела на пустыню – на пространство красного песка и камней, которое тянулось до горизонта. На горы вдали, увенчанные снегом. На небо, которое превращалось из чёрного в тёмно-синее, потом в фиолетовое.

Где-то там – дочь. Лена, двадцать восемь лет, нейробиолог в Стэнфорде. Они не разговаривали три месяца. Последний разговор закончился как обычно – холодным молчанием, не сказанными словами, дверью, захлопнувшейся слишком громко.

Юн должна была позвонить. Рассказать. Объяснить.

Но что она скажет?

Лена, всё, во что ты верила о мире – неправда. Мы не одни. Никогда не были.

Нет. Слишком рано.

Сначала – убедиться. Проверить ещё раз. Исключить все возможные ошибки.

Потом – протокол. Официальное уведомление. Комиссии, комитеты, пресс-конференции. Мир узнает – но узнает правильно, через данные, через доказательства, через науку.

Юн вернулась к столу. Последний раз посмотрела на спектрограмму – на невозможный паттерн, который продолжал идти, непрерывный, неостановимый.

Руки дрожали. Совсем немного – так, что никто бы не заметил, если бы смотрел. Но она заметила.

Тридцать лет.

Вся жизнь – ради этого момента.

И теперь, когда он пришёл —

Юн не знала, что чувствовать.

Радость? Да, где-то там, под слоями усталости и недоверия – радость. Триумф учёного, который оказался прав. Удовлетворение человека, который не сдался, хотя все вокруг давно сдались.

Страх? Тоже. Холодный, глубинный, первобытный страх перед неизвестным. Перед чем-то настолько огромным, что человеческий разум не в силах это вместить.

Одиночество? Странно, но – да. Она была единственным человеком на планете, который знал. Единственным свидетелем. И это одиночество было тяжелее, чем все годы ночных смен в пустых обсерваториях.

Холод. Это было главное ощущение – холод. Как будто вселенная посмотрела на неё. Увидела. И в этом взгляде – ни тепла, ни враждебности. Просто – факт. Ты существуешь. Я существую. Мы знаем друг о друге.

Юн вспомнила историю – старую, апокрифическую, скорее всего выдуманную. После первого успешного ядерного испытания Роберт Оппенгеймер якобы сказал: «Я стал Смертью, разрушителем миров».

Она не стала смертью. Она стала свидетелем.

Свидетелем того, что мир – бесконечно больше, чем казался.

К 07:15 солнце показалось над горами.

Оранжевое, огромное, древнее – оно заливало пустыню светом, и тени антенн легли на красный песок как пальцы гигантской руки. Небо стало голубым, звёзды исчезли, и можно было поверить, что ничего не случилось. Что это обычное утро обычного дня.

Юн смотрела на рассвет – и думала о тех, другие. О тех, кто отправил сигнал. Двадцать шесть тысяч лет назад – целая вечность. Они могли быть похожи на людей или совершенно иными. Могли быть биологическими или машинными. Могли быть живы или давно мертвы.

Это не имело значения.

Важно было одно: они были. Они думали. Они хотели, чтобы их услышали.

И их услышали.

Юн медленно развернулась к компьютеру. Пальцы легли на клавиатуру – привычное движение, тысячи раз повторённое.

На экране – данные. Спектрограммы. Графики. Всё, что нужно для начала.

Она создала новую папку. Назвала её просто: «Signal_20891121».

Потом – начала копировать файлы. Один за другим. Всё, что собрала за эту ночь. Каждый байт.

Завтра – нет, уже сегодня – начнётся новая жизнь. Звонки, проверки, комиссии. Скептики, которые скажут: «Ошибка». Энтузиасты, которые скажут: «Мы знали». Журналисты, которые превратят всё в сенсацию. Политики, которые захотят контроля.

Но сейчас – только она и данные. Только тишина операционного центра и солнечный свет, заливающий пустыню.

Тридцать лет, – подумала она. – Тридцать лет, чтобы найти вопрос. Вся оставшаяся жизнь – чтобы найти ответ.

Курсор мигал в поле имени файла.

Она ввела: «First_Contact».

И нажала «сохранить».

За окном – новый день. Первый день новой эры.

Юн Со-Ён сидела перед экраном, и её руки больше не дрожали.

Мир ещё не знал. Спали города, просыпались люди, начинался обычный понедельник. Дети шли в школы, взрослые – на работу, старики – на прогулки. Кто-то влюблялся, кто-то расставался, кто-то умирал, кто-то рождался. Обычный день. Последний обычный день.

Потому что всё изменилось.

Не в тот момент, когда она нажала «сохранить». Изменилось раньше – когда алгоритм выдал флаг, или когда сигнал достиг Земли, или когда неведомый разум решил начать трансляцию двадцать шесть тысяч лет назад. Точка изменения не имела значения. Важен был результат.

Мы не одни.

Мы никогда не были одни.

Юн встала. Ноги затекли – она просидела без движения почти пять часов. Боль была хорошей, реальной, человеческой. Напоминание: ты ещё здесь, ты ещё жива, ты ещё – ты.

Она подошла к окну в последний раз. Посмотрела на пустыню – на бескрайнее пространство красного песка, на горы вдали, на голубое небо, которое выглядело точно так же, как вчера, и позавчера, и миллиард лет назад.

Где-то там, за атмосферой, за Солнцем, за границей Солнечной системы – сигнал продолжал идти. Двадцать шесть тысяч лет он летел к Земле. И будет лететь дальше – пока кто-то не решит остановить.

Кто вы? – подумала Юн. – Чего вы хотите?

Тишина. Конечно – тишина. Ответы не приходят сами. Их нужно искать.

Она отвернулась от окна.

Взяла телефон.

Посмотрела на экран – список контактов, лица, имена. Люди, которым она должна позвонить. Люди, которые имеют право знать.

Её палец замер над именем «Лена».

Нет.

Ещё не время.

Сначала – подтвердить. Потом – думать о последствиях.

Юн положила телефон обратно на стол. Подошла к компьютеру. Открыла протокол связи с центральным офисом ALMA в Сантьяго.

Начала печатать:

«Срочно. Требуется независимая верификация. Возможный сигнал искусственного происхождения. Прилагаю данные. Доктор Юн Со-Ён, SETI@ALMA, 21 ноября 2089 года».

Палец завис над клавишей «отправить».

Последнее мгновение тишины.

Последнее мгновение, когда только она знала.

Юн глубоко вдохнула.

И нажала.

Письмо ушло.

Теперь – ждать.

Она откинулась на спинку кресла и посмотрела в потолок. Белые плитки, люминесцентные лампы, вентиляционная решётка. Обычный потолок обычного офиса. Ничего особенного.

Но под этим потолком – женщина, которая только что изменила историю.

Она не чувствовала себя исторической фигурой. Чувствовала себя уставшей. Пятьдесят два года, бессонная ночь, слишком много кофе. Тело требовало отдыха, мозг – продолжения.

Спать, – сказала она себе. – Хотя бы час. Потом – снова работать.

Но она знала, что не сможет заснуть.

Не сегодня.

Возможно – не в ближайшие недели.

Юн снова повернулась к экрану. Данные всё ещё были там – терабайты информации, которые ждали расшифровки. Сигнал всё ещё шёл – неостановимый, неисчерпаемый, полный загадок.

Кто вы? – спросила она снова. – Что вы пытаетесь сказать?

И, как всегда – тишина.

Но теперь это была другая тишина. Не пустота молчания. Ожидание ответа.

Юн улыбнулась – впервые за эту ночь.

Маленькая улыбка, почти незаметная. Улыбка человека, который наконец нашёл то, что искал всю жизнь – и понял, что поиск только начинается.

Солнце поднималось над пустыней Атакама.

Шестьдесят шесть антенн стояли неподвижно, направленные в небо.

А где-то среди звёзд – сигнал продолжал лететь.

Семьдесят тысяч лет назад что-то началось.

Сегодня ночью – человечество наконец услышало.

Глава 2: Архив и стена

Обсерватория ALMA → Удалённые архивы Ноябрь – декабрь 2089

Ответ из Сантьяго пришёл через четыре часа.

Юн не спала – не могла. Она сидела перед экраном, прокручивая данные снова и снова, выискивая ошибку, которой не было. Холодный кофе сменился холодным чаем, потом – просто водой. Желудок требовал еды, но мысль о том, чтобы оторваться от монитора даже на десять минут, казалась невыносимой.

Письмо от директора технического центра было коротким:

«Доктор Юн. Получили ваши данные. Запускаем независимую верификацию на резервном массиве. Предварительный анализ подтверждает аномальный характер сигнала. Просим воздержаться от любых внешних контактов до завершения проверки. Ориентировочный срок – 48 часов. Д-р Мигель Торрес».

Сорок восемь часов.

Юн посмотрела на часы. 11:47. Прошло меньше суток с момента обнаружения. Казалось – вечность.

Она перечитала письмо ещё раз. «Просим воздержаться от любых внешних контактов». Стандартная формулировка, ничего необычного. Любое крупное открытие требует проверки, прежде чем попадёт в прессу. Научная этика.

И всё же что-то в этих словах царапнуло.

Почему именно так? Почему не «рекомендуем»? Почему – «просим воздержаться»?

Паранойя. Недосып. Она качнула головой, отгоняя мысли.

Сорок восемь часов. Что делать сорок восемь часов?

Ответ был очевиден.

Архивы ALMA хранились в двух местах: оперативные данные – на серверах в Сантьяго, исторические – в глобальном хранилище Европейской южной обсерватории в Гархинге, под Мюнхеном. Юн имела доступ к обоим.

Вопрос, который не давал ей покоя с момента обнаружения сигнала, был простым: как давно он идёт?

Если источник находится в центре Галактики – двадцать шесть тысяч световых лет – значит, трансляция началась как минимум двадцать шесть тысяч лет назад. Но это нижняя граница. Верхней границы не было. Сигнал мог идти миллионы лет. Миллиарды. С момента возникновения источника.

Или – он мог начаться вчера.

Единственный способ узнать – посмотреть в прошлое. Не астрономическое прошлое, которое она и так видела каждую ночь. Человеческое. Архивы радиотелескопов за последние сто лет. Если сигнал реален – он должен быть там. Записанный, но не замеченный. Потерянный в терабайтах шума.

Юн открыла терминал удалённого доступа.

Начнём с начала.

Архив ALMA охватывал период с 2013 года – момента запуска обсерватории. Семьдесят шесть лет данных. Петабайты информации.

Юн не собиралась просматривать всё вручную – это заняло бы годы. Вместо этого она написала скрипт: программу, которая искала бы в исторических данных паттерн, похожий на тот, что она обнаружила этой ночью. Модуляция на 1.42 гигагерца. Последовательности простых чисел. Характерная фазовая структура.

Скрипт заработал в 14:00.

К 14:47 он выдал первый результат.

17 марта 2078 года. Наблюдения в рамках проекта обзора радиоисточников ALMA-SKA. Частота 1.42 ГГц. Слабый сигнал, классифицированный как «неидентифицированная помеха». Рекомендация: списать на интерференцию от спутниковой системы Starlink-7.

Юн открыла данные.

Тот же паттерн. Слабее, почти на грани шума, но – тот же.

Её сердце ударило чуть сильнее.

Одиннадцать лет назад. Они записали его одиннадцать лет назад – и не заметили.

Она запустила скрипт снова, расширив параметры поиска.

К вечеру у неё было семнадцать совпадений. Семнадцать случаев за семьдесят шесть лет, когда антенны ALMA зафиксировали сигнал – и каждый раз он был списан на помехи, оборудование, атмосферные искажения.

Мы слушали. Мы просто не слышали.

Ночь пришла незаметно.

Юн сидела в темноте операционного центра, освещённая только светом монитора. За окном – те же звёзды, та же пустыня. Но мир уже не казался прежним.

Семнадцать совпадений в данных ALMA. Это были данные одной обсерватории. А сколько других? Сколько телескопов по всему миру записали тот же сигнал – и списали его на шум?

Юн знала ответ: все.

Каждый радиотелескоп, когда-либо направленный на центр Галактики. Каждый приёмник на частоте 1.42 гигагерца. Все они фиксировали сигнал. Все – игнорировали.

Почему?

Потому что никто не искал. Потому что SETI давно вышло из моды. Потому что проще списать непонятный паттерн на помеху, чем признать невозможное.

Или —

Или потому что кто-то не хотел, чтобы нашли.

Мысль возникла внезапно, как удар током. Юн попыталась отбросить её – паранойя, конспирология, бред уставшего мозга. Но мысль не уходила.

Семнадцать совпадений в открытых данных ALMA. А что в закрытых? Что в архивах военных радиолокаторов, которые сканируют те же частоты? Что в данных разведывательных спутников, которые слушают космос двадцать четыре часа в сутки?

Они должны были знать.

Не могли не знать. Не с такими ресурсами, не с такими технологиями.

Они знали – и молчали.

Юн схватила телефон.

Старый номер – записан в памяти так давно, что она не помнила когда. Виктор Красников, радиоастроном из Института космических исследований в Москве. Они познакомились на конференции в Пекине двадцать лет назад, работали вместе над проектом радиоинтерферометрии, потеряли связь, восстановили, снова потеряли.

Виктор был из тех людей, которые знали всё обо всём в их маленьком мире – и умели молчать, когда нужно.

Гудок. Ещё один. Ещё.

– Да? – голос был сонным. В Москве сейчас – глубокая ночь.

– Виктор. Это Юн Со-Ён.

Пауза. Шорох – наверное, он садится в кровати.

– Юн? Господи, сколько мы не разговаривали? Три года?

– Четыре. Виктор, мне нужна информация.

Ещё одна пауза. Более долгая.

– В три часа ночи?

– Это срочно.

Она услышала, как он вздохнул. Потом – щелчок выключателя, шаги.

– Ладно. Говори.

Юн собралась с мыслями.

– Архивы Пущинской обсерватории. Исторические данные. Сколько из них открыто для международного доступа?

– Пущино? – Виктор хмыкнул. – Смотря какой период. До девяностых – практически всё. После – выборочно. Военные забрали часть под себя.

– Какую часть?

– Ту, что касается наблюдений в направлении центра Галактики. Официально – для калибровки систем раннего предупреждения. Неофициально – никто не знает.

У Юн перехватило дыхание.

– Виктор. Это важно. Есть способ получить доступ к этим данным?

Долгое молчание. Она слышала, как он дышит – медленно, размеренно, как человек, который тщательно взвешивает слова.

– Юн, – сказал он наконец. – Что ты нашла?

Она не ответила.

– Я серьёзно, – его голос изменился, стал жёстче. – Если это то, о чём я думаю – не копай. Там стена. Непробиваемая.

– Ты знаешь.

– Я ничего не знаю. – Слишком быстрый ответ. Слишком резкий. – И ты – не знаешь. Понимаешь? Что бы ты ни нашла – это ошибка. Артефакт. Помеха.

– Виктор —

– Нет. – Он почти прошипел это слово. – Послушай меня. Я не знаю, что ты нашла. Не хочу знать. Но если ты думаешь, что можешь просто залезть в архивы и выкопать что-то, чего не должна была находить – ты ошибаешься. Там стена, Юн. Большая, толстая, бетонная стена. И за ней – люди, которые очень, очень не хотят, чтобы кто-то смотрел.

Юн молчала.

– Ты меня слышишь?

– Слышу.

– И?

– Спокойной ночи, Виктор.

Она нажала отбой.

Следующие три часа Юн провела, отправляя запросы.

В NASA – официальный запрос на доступ к архивам Deep Space Network. Ответ пришёл через сорок минут: «Ваш запрос принят к рассмотрению. Ориентировочный срок обработки – 90 рабочих дней».

В ESA – запрос на данные европейских станций слежения. Ответ: «Указанный временной период засекречен в соответствии с директивой 2067/45. Доступ возможен только с разрешения Комитета по космической безопасности».

В CNSA, Китайское национальное космическое управление – запрос на архивы радиотелескопа FAST. Ответ: «Данные недоступны для иностранных исследователей».

В Индийскую организацию космических исследований – запрос на данные станции в Бангалоре. Ответ не пришёл вообще.

Юн откинулась на спинку кресла и потёрла глаза.

Четыре запроса. Четыре отказа – или их эквивалента.

Это могло быть совпадением. Бюрократия. Стандартные процедуры. Холодная война между космическими агентствами, которая никогда по-настоящему не заканчивалась.

Или – нет.

Они знают, – подумала она снова. – Все знают. И все молчат.

Но почему?

Ответ – или его подобие – пришёл утром.

Юн заснула за столом, уронив голову на руки. Проснулась от звука – телефон вибрировал на столе, подпрыгивая, как испуганное насекомое.

Номер был незнакомый. Местный, чилийский.

– Алло?

– Доктор Юн? – мужской голос, молодой, с лёгким акцентом. – Это Диего Альварес, из архивного отдела. Вы отправляли запрос на исторические данные ALMA?

Она села прямо, мгновенно проснувшись.

– Да. Что-то не так?

– Не совсем. – Пауза. – Вы можете спуститься в подвальный уровень? Секция 4-В. Я покажу вам кое-что.

– Что именно?

– Лучше увидеть своими глазами. – Ещё одна пауза. – И, доктор Юн… приходите одна.

Линия отключилась.

Секция 4-В располагалась в той части комплекса, куда Юн никогда не заходила. Технические помещения, серверные, хранилища аварийного оборудования. Бетонные стены, люминесцентный свет, запах пыли и машинного масла.

Диего Альварес ждал её у двери с надписью «Архив – только для авторизованного персонала». Он был молод – не старше тридцати – с тёмными волосами, забранными в хвост, и нервным взглядом человека, который собирается сделать что-то неправильное.

– Доктор Юн, – он протянул руку. – Спасибо, что пришли.

– Что вы хотели мне показать?

Он огляделся – быстро, воровато – и открыл дверь.

– Сюда.

Архив оказался длинной комнатой, заставленной стеллажами. Не серверы – настоящие физические носители. Магнитные ленты, компакт-диски, даже стопки пожелтевших бумаг. История радиоастрономии в материальной форме.

– Когда ALMA запустили, – заговорил Диего, ведя её вглубь помещения, – мы оцифровали все доступные архивы предшествующих проектов. Паранал, VLT, старые данные Ла-Силья. Стандартная процедура – на случай, если понадобится пересмотреть старые наблюдения.

– Я знаю. Я использовала эти данные для своего скрипта.

– Для поиска паттернов на 1.42 гигагерца?

Юн остановилась.

– Откуда вы знаете?

Диего повернулся к ней. Его лицо было бледным в мёртвенном свете ламп.

– Потому что я делал то же самое. Три года назад.

Молчание.

– Что?

– Я работал над диссертацией. Методы обнаружения слабых периодических сигналов. Использовал архивные данные для тестирования алгоритмов. И нашёл… – он замялся, – нашёл то же, что и вы.

Юн почувствовала, как пол качнулся под ногами.

– Вы нашли сигнал?

– Следы. Фрагменты. Недостаточно для публикации, но достаточно, чтобы… – он снова замялся. – Чтобы начать задавать вопросы.

– Какие вопросы?

– Неправильные.

Он подошёл к одному из стеллажей и достал старую картонную коробку. На крышке – выцветший штамп: «ESO Archive – Restricted Access».

– Это данные из Гархинга. Оригиналы, не оцифрованные. Я попросил их прислать для верификации – сказал, что нашёл повреждённый сектор в цифровой копии. – Он открыл коробку. – Внутри были магнитные ленты с записями 1977 года. Радиотелескоп Паркса, Австралия.

Юн смотрела на содержимое коробки. Катушки с плёнкой, каждая – размером с тарелку. Музейные экспонаты.

– 1977 год, – повторила она медленно. – Сигнал «Wow!».

– Именно. – Диего вытащил одну из катушек. – Я проанализировал оригинальные записи. Не цифровые копии – оригиналы. И знаете, что обнаружил?

– Что?

– Копии были отредактированы.

Юн уставилась на него.

– Что вы имеете в виду – отредактированы?

– Из цифровых архивов удалена часть данных. Около четырнадцати минут записи. В оригинале они есть. В копии – нет.

– И что на этих четырнадцати минутах?

Диего положил катушку обратно.

– Тот же паттерн, что вы нашли. Только чётче. Сильнее. – Он посмотрел ей в глаза. – Сигнал «Wow!» – это не просто аномалия. Это фрагмент. Часть чего-то большего. И кто-то – давно, ещё до оцифровки – постарался, чтобы никто об этом не узнал.

Юн сидела на пыльном ящике и смотрела на стеллажи.

Её мозг работал – быстро, лихорадочно, выстраивая связи. Сигнал «Wow!» в 1977 году. Фрагменты в данных ALMA с 2013-го. Её собственное открытие прошлой ночью.

Сигнал шёл всё это время. Десятилетия. Может, века. И кто-то – знал.

– Почему вы не опубликовали? – спросила она.

Диего рассмеялся – коротко, невесело.

– Я пытался. Написал статью. Показал руководителю. На следующий день меня перевели из исследовательского отдела в архивный. Диссертацию закрыли «по техническим причинам». – Он пожал плечами. – Мне дали понять: если хочу работать – забуду обо всём.

– И вы забыли?

– Попытался. – Он посмотрел на коробку. – Не получилось.

– Почему вы рассказываете мне?

– Потому что вы – нобелевский лауреат. – Диего впервые улыбнулся. – Вас сложнее уволить. И потому что вы задали те же вопросы, которые задавал я. Значит, вы тоже не можете остановиться.

Юн молчала. Он был прав.

– Кто они? – спросила она наконец. – Кто прячет данные?

– Не знаю. Правда не знаю. – Он покачал головой. – Но это не одна страна, не одно агентство. Это… система. Международная. Координированная. Работает десятилетиями, может – дольше.

– С какой целью?

– Не дать нам узнать.

– Узнать что?

Диего не ответил. Вместо этого он достал из кармана флешку и протянул ей.

– Здесь всё, что я нашёл. Оригинальные данные, мои расчёты, хронология. – Он сжал её пальцы. – Будьте осторожны. Стена – это не метафора. Это реальность. И люди за ней… они не шутят.

Юн взяла флешку. Маленький кусочек пластика – а весил как свинец.

– Спасибо.

– Не благодарите. – Диего отступил к двери. – Просто… найдите ответ. За нас всех.

Он вышел, и дверь закрылась за ним с глухим стуком.

Флешка содержала больше, чем Юн ожидала.

Диего работал над этим годами – тайно, урывками, рискуя карьерой и, возможно, большим. Он собрал фрагменты со всех доступных источников: открытых архивов, утечек, взломанных баз данных. Картина, которую он выстроил, была неполной – но достаточно ясной, чтобы Юн почувствовала озноб.

1889 год. Первая зарегистрированная аномалия. Радиоастрономия ещё не существовала, но примитивные детекторы электромагнитных волн уже были. Никола Тесла в Колорадо-Спрингс записал «регулярные возмущения» на частоте, которую он не смог объяснить. Его записи были конфискованы после смерти и никогда не опубликованы.

1923 год. Карл Янский, пионер радиоастрономии, обнаружил загадочный сигнал во время работы над помехами для Bell Telephone Laboratories. Его отчёт был отредактирован перед публикацией – «ненаучные спекуляции» удалены.

1954 год. Радиотелескоп Джодрелл-Бэнк в Англии зафиксировал «повторяющуюся аномалию» в направлении Стрельца. Данные засекречены британским Министерством обороны.

1967 год. Джоселин Белл открывает пульсары. Официальная история. Неофициальная – есть намёки, что среди данных были сигналы иного характера, «ошибочно приписанные пульсарам». Нет доказательств. Только слухи.

1977 год. Сигнал «Wow!». Семьдесят две секунды невозможного. Расследование – прекращено. Данные – частично уничтожены. Автор открытия Джерри Эхман до смерти утверждал, что ему не давали продолжить исследования.

И так далее. Год за годом. Десятилетие за десятилетием.

Каждый раз – тот же паттерн: открытие, подавление, молчание.

Стена, – подумала Юн. – Виктор был прав. Стена – не метафора.

Но кто её построил?

Ночью Юн вышла на плато.

Ветер дул с гор – холодный, сухой, пахнущий камнем и древностью. Антенны ALMA стояли вокруг неё, белые чаши в свете звёзд, направленные в небо.

Она думала о Диего. О его испорченной карьере, о годах тайной работы, о риске, который он принял, рассказав ей.

Она думала о Викторе. О страхе в его голосе, о предупреждении, которое звучало как угроза.

Она думала о стене. О системе, которая работала десятилетиями, может – веками. О людях, которые знали – и молчали.

Почему?

Страх перед паникой? Возможно. Новость о внеземном разуме могла бы разрушить экономику, религии, саму ткань человеческого общества.

Контроль? Вероятнее. Кто владеет информацией – владеет миром. Если кто-то знал о сигнале раньше других – это преимущество. Стратегическое, экономическое, политическое.

Или – что-то ещё?

Юн подняла голову и посмотрела на звёзды.

Что вы им сказали? – спросила она молча. – Чего они так боятся?

Звёзды не ответили. Они мерцали – равнодушно, бесконечно – как мерцали последние пятнадцать миллиардов лет.

Чего они так боятся, что готовы прятать вас десятилетиями?

Письмо от директора Торреса пришло в 03:12.

«Доктор Юн. Независимая верификация завершена. Подтверждаем: сигнал искусственного происхождения. Готовим экстренный протокол. Завтра в 10:00 – видеоконференция со штаб-квартирой ESO и представителями координирующих агентств. Ваше присутствие обязательно. Пожалуйста, не обсуждайте результаты с третьими лицами до официального объявления. Д-р Торрес».

Юн перечитала письмо.

«Представители координирующих агентств». Какие агентства? Координирующие что?

Стена, – подумала она. – Они приходят.

Первый порыв был – бежать. Собрать данные, флешку Диего, всё, что есть, и исчезнуть. Найти журналистов, учёных вне системы, кого угодно, кто выслушает.

Но это была фантазия, не план.

Она не знала, кто они. Не знала, что они могут. Не знала, насколько глубоко простирается стена.

Бежать некуда.

Значит – не бежать.

Юн посмотрела на экран. На данные, которые она собрала за эти двое суток. На историю, которую Диего собирал годами.

Они построили стену. Большую, толстую, бетонную стену. Но я – строила карьеру на том, чтобы ломать стены.

Эта будет следующей.

На рассвете она сделала три вещи.

Первое – скопировала все данные на зашифрованный носитель и спрятала его в машине, в тайнике за приборной панелью. Если что-то пойдёт не так – у неё будет резерв.

Второе – записала видеообращение. Пять минут сухих фактов: что она нашла, где искать, как проверить. Загрузила на три разных облачных сервера под поддельными аккаунтами. Если она исчезнет – видео автоматически отправится на двадцать адресов. Журналисты, учёные, блогеры. Хаотично, но эффективно.

Третье – позвонила Лене.

Гудок. Ещё один. Ещё.

– Мама? – голос дочери был сонным, недовольным. В Калифорнии сейчас – середина ночи.

– Лена. Мне нужно, чтобы ты кое-что запомнила.

– Что? Мама, ты в порядке? Который час?

– Слушай внимательно. – Юн сжала телефон. – Если со мной что-то случится – ищи сигнал. Частота 1.42 гигагерца. Направление на центр Галактики. Он там. Он всегда был там. Понимаешь?

Долгое молчание.

– Мама, о чём ты говоришь?

– Просто запомни. Сигнал. 1.42 гигагерца. Центр Галактики.

– Мама —

– Я люблю тебя, Лена.

Она нажала отбой.

Это было жестоко. Она знала. Разбудить дочь посреди ночи, напугать загадочными словами, повесить трубку. Но если стена реальна – если люди за ней действительно делают то, о чём говорил Диего – Лена должна знать. На случай, если.

На случай, если – страшные слова. Но Юн была учёным. Она привыкла готовиться к худшему.

В 09:55 она вошла в конференц-зал.

Мигель Торрес уже был там – невысокий человек с седой бородой и усталыми глазами. Рядом с ним – двое незнакомцев в костюмах. На экране видеосвязи – ещё четыре лица. Все – с выражением людей, которые не спали эту ночь.

– Доктор Юн. – Торрес встал. – Спасибо, что пришли. Позвольте представить —

– Не нужно. – Она села напротив экрана. – Давайте сразу к делу.

Торрес переглянулся с людьми в костюмах. Один из них – высокий, с идеально выбритым лицом и взглядом, который ничего не выражал, – кивнул.

– Как хотите. – Торрес откашлялся. – Доктор Юн, мы подтвердили ваше открытие. Сигнал реален. Искусственный. Внеземной.

– Я знаю.

– Но есть… осложнения.

– Какие?

Торрес посмотрел на человека в костюме. Тот взял слово:

– Доктор Юн, меня зовут Мартин Хейс. Я представляю Международный координационный комитет по вопросам космической безопасности. – Его голос был таким же пустым, как взгляд. – Мы контролируем информацию подобного рода с 1954 года.

1954 год. Год, когда Джодрелл-Бэнк зафиксировал первую аномалию.

Они существуют. Стена – реальна.

– Вы прятали сигнал, – сказала Юн. Это не был вопрос.

– Мы управляли информацией, – поправил Хейс. – В интересах глобальной стабильности.

– Семьдесят лет?

– Дольше.

Юн почувствовала, как её руки сжались в кулаки.

– Зачем?

Хейс не ответил сразу. Он смотрел на неё – оценивающе, холодно – как смотрят на уравнение, которое нужно решить.

– Потому что мир не готов, – сказал он наконец. – Потому что информация такого масштаба может разрушить всё, что человечество построило. Религии. Экономики. Правительства. – Он наклонился вперёд. – Вы учёный, доктор Юн. Вы должны понимать: некоторые истины опасны.

– Я понимаю, что истина – это истина. Независимо от последствий.

– Наивная позиция.

– Честная.

Молчание. Лица на экране смотрели на неё – непроницаемые, настороженные.

– Доктор Юн, – заговорил Хейс снова, – мы не враги. Мы – хранители. То, что вы нашли – лишь фрагмент. Малая часть. Есть… больше. Гораздо больше. И когда вы увидите полную картину – вы поймёте, почему мы делали то, что делали.

– Покажите мне.

– Мы планируем. Но сначала – вы должны согласиться на определённые… условия.

– Какие?

– Молчание. До тех пор, пока мы не решим, что мир готов.

Юн смотрела на него. На его идеальный костюм, на его пустое лицо, на его уверенность человека, который привык решать за других.

– А если я откажусь?

Хейс улыбнулся. Улыбка не достигла глаз.

– Тогда мы найдём способ убедить вас. Поверьте – за семьдесят лет мы научились убеждать.

Юн вернулась в операционный центр поздно вечером.

Встреча длилась восемь часов. Споры, угрозы, переговоры. В конце концов они достигли компромисса: Юн получит доступ к полным данным – взамен на временное молчание. Шесть месяцев. Потом – совместное решение о публикации.

Она согласилась.

Не потому что поверила им. Не потому что испугалась.

Потому что ей нужно было время.

Они думают, что контролируют ситуацию, – думала она, глядя на экран. – Что я – управляемая. Послушная.

Пусть думают.

Флешка Диего лежала в кармане. Видео – на серверах. Данные – в тайнике.

Стена была высокой. Но Юн строила карьеру на том, чтобы ломать стены.

Она открыла терминал.

Начала печатать.

Стена будет следующей.

Глава 3: Команда

Женева, Швейцария Январь 2090

Здание не имело названия.

Официально оно числилось как «Объект 7-С Европейского центра ядерных исследований» – один из десятков технических корпусов, разбросанных по территории ЦЕРН. Бетонный куб без окон, с единственной дверью, которую охраняли люди в штатском с выражением лиц, не предполагающим вопросов. На картах – пустое место. В документах – склад устаревшего оборудования.

Юн Со-Ён стояла перед этой дверью и смотрела на своё отражение в тонированном стекле. Женщина пятидесяти двух лет, в тёмном пальто, с небольшой сумкой через плечо. Уставшее лицо, круги под глазами, седина в чёрных волосах. Нобелевский лауреат. Первооткрывательница. Пленница.

Два месяца прошло с той ночи в Атакаме. Два месяца переговоров, проверок, подписания документов. Соглашения о неразглашении на семнадцати языках. Протоколы безопасности, каждый – толщиной с телефонную книгу. Инструктажи, которые больше походили на допросы.

И вот – финал. Международная группа расшифровки. Лучшие умы планеты, собранные в бетонной коробке, чтобы разгадать загадку, которую человечество ждало тысячелетия.

Красиво звучит. На бумаге.

На практике – клетка. Просторная, комфортабельная, но всё равно клетка.

Охранник проверил её пропуск – пластиковую карточку без фотографии, только штрих-код и номер. Кивнул. Дверь с тихим шипением отъехала в сторону.

Юн вошла.

Внутри пахло новой техникой и кондиционированным воздухом. Длинный коридор с белыми стенами, люминесцентные лампы, двери без табличек. Всё – стерильное, безликое, как больничное крыло или тюремный блок.

Она шла, и её шаги отдавались гулким эхом. Других звуков не было – ни голосов, ни шума оборудования. Тишина, которая давила на уши.

В конце коридора – ещё одна дверь. За ней – большой зал, уставленный компьютерными терминалами, и люди. Много людей. Сидят, стоят, разговаривают вполголоса. Поворачиваются, когда она входит.

Лица – разные. Европейские, азиатские, африканские. Мужчины и женщины. Молодые и старые. Учёные – она узнавала некоторых по конференциям, по публикациям. И другие – в костюмах, с невыразительными взглядами, с выправкой, которая выдавала военных или разведчиков.

Охранники, – подумала Юн. – Не охрана. Охранники. Следят за нами, не за зданием.

Мартин Хейс отделился от группы и пошёл ей навстречу. Сегодня на нём был другой костюм – серый вместо чёрного – но выражение лица было тем же. Пустое. Контролируемое.

– Доктор Юн. – Он протянул руку. – Рад, что вы присоединились.

Она пожала руку – короткое, формальное рукопожатие.

– У меня был выбор?

Хейс улыбнулся. Улыбка не достигла глаз.

– Выбор есть всегда. Вы сделали правильный.

Он повёл её через зал, представляя людей – имена, специальности, страны. Юн кивала, запоминала, сортировала. Физики, математики, лингвисты, криптографы. Представители шести космических агентств, четырёх разведывательных служб, двух военных командований. Цвет мировой науки и тень мировых правительств – в одной комнате.

Цирк, – подумала она. – Дорогой, секретный цирк.

И тогда она увидела знакомое лицо.

Аманда Чен стояла у дальнего терминала, склонившись над экраном. Невысокая женщина пятидесяти четырёх лет, с короткой стрижкой и очками в тонкой оправе. Одета просто – джинсы, свитер, кроссовки. Среди костюмов и халатов – как цветное пятно на чёрно-белой фотографии.

Юн остановилась.

Двадцать лет. Они познакомились двадцать лет назад, на конференции по криптоанализу в Пекине. Юн тогда была молодым профессором, Аманда – уже признанным экспертом по древним языкам. Они спорили три часа о семантической структуре возможных инопланетных сообщений, выпили две бутылки рисового вина и обменялись электронными адресами.

С тех пор – редкие встречи, долгие письма, разговоры по видеосвязи в неудобное для обеих время. Не близкая дружба – обе были слишком поглощены работой для близости. Но настоящая. Та редкая связь, которая возникает между людьми, понимающими друг друга без объяснений.

– Аманда.

Женщина подняла голову. Её лицо расплылось в улыбке – тёплой, искренней, такой непохожей на всё, что Юн видела в этом здании.

– Со-Ён! – Она обошла терминал и обняла Юн. Крепко, по-настоящему. – Я надеялась, что ты будешь здесь.

– Ты знала?

– Догадывалась. Когда мне позвонили с предложением, от которого нельзя отказаться, я подумала: либо конец света, либо ты что-то нашла. – Аманда отступила, разглядывая её. – Судя по твоему лицу – и то, и другое.

Юн не смогла сдержать улыбку. Впервые за два месяца – настоящую улыбку.

– Ты не изменилась.

– Вру лучше. – Аманда подмигнула. – Идём. Здесь есть что-то вроде кухни. Кофе ужасный, но хотя бы горячий.

«Кухня» оказалась маленькой комнатой в конце бокового коридора. Пластиковые столы, автомат с напитками, микроволновка. На стене – часы, показывающие время в восьми часовых поясах одновременно.

Они сидели у окна – единственного в здании, выходящего на внутренний двор. За стеклом – серое небо, голые деревья, бетонные стены. Женевская зима во всей красе.

Кофе действительно был ужасным. Юн пила его маленькими глотками, грея руки о пластиковый стаканчик.

– Расскажи, – сказала Аманда. – Всё.

Юн посмотрела на дверь. Закрыта. Камера в углу потолка – скорее всего, пишет.

– Здесь небезопасно.

– Здесь везде небезопасно. – Аманда пожала плечами. – Но они не могут следить за всеми постоянно. Слишком дорого.

– Ты уверена?

– Нет. Но если мы будем бояться каждой камеры – сойдём с ума раньше, чем что-то найдём. – Она наклонилась ближе. – Итак. Сигнал.

Юн помолчала. Потом – начала говорить.

Она рассказала всё. Ночь в Атакаме. Паттерн простых чисел. Поиски в архивах. Диего Альварес и его флешка. Встречу с Хейсом. Стену, которая оказалась реальнее, чем она думала.

Аманда слушала молча, не перебивая. Её лицо менялось – удивление, понимание, гнев, снова понимание.

Когда Юн закончила, Аманда долго молчала. Потом допила свой кофе одним глотком и сказала:

– Семьдесят лет. Они прятали это семьдесят лет.

– Минимум.

– И теперь – вынуждены открыть, потому что ты нашла.

– Потому что сигнал стал слишком сильным. Потому что технологии улучшились. Потому что рано или поздно нашёл бы кто-то ещё.

– И вместо того, чтобы рассказать миру – они строят… это. – Аманда обвела рукой стены. – Секретную лабораторию. Ручной зоопарк из учёных.

– Они говорят – ради стабильности.

– Конечно. – Аманда фыркнула. – Стабильность. Любимое слово тех, кто боится перемен. – Она посмотрела Юн в глаза. – Ты веришь им?

– Нет.

– И что ты собираешься делать?

Юн не ответила сразу. Она думала об этом два месяца. Каждую ночь, глядя в потолок безликих гостиничных номеров.

– Играть по их правилам, – сказала она наконец. – Пока.

– Пока – что?

– Пока не пойму, что они на самом деле знают. Пока не найду способ это изменить.

Аманда кивнула. Медленно, задумчиво.

– Опасная игра.

– Знаю.

– Они не дураки. Если заподозрят…

– Заподозрят – что? Что я хочу рассказать миру о величайшем открытии в истории человечества? – Юн покачала головой. – Они и так это знают. Поэтому я здесь, под присмотром, а не в своей лаборатории.

– Тогда зачем играть?

– Потому что альтернатива – сдаться. А я не умею сдаваться.

Аманда смотрела на неё долго. Потом – улыбнулась. Не весёлой улыбкой, но настоящей.

– Поэтому я с тобой, – сказала она. – Ты – единственная здесь, кто честно говорит «не знаю».

– Не знаю – что?

– Чем всё закончится. – Аманда встала. – Остальные делают вид, что знают. Хейс и его люди – что смогут контролировать. Учёные – что смогут понять. Все уверены в своих ролях. – Она подошла к окну. – А ты – нет. И это делает тебя самой опасной из нас.

Юн не нашла, что ответить.

За окном начал падать снег.

Первое пленарное заседание состоялось в 14:00.

Большой зал трансформировался: терминалы сдвинули к стенам, в центре поставили длинный стол, вокруг – стулья. Похоже на конференцию, только без табличек с именами, без фотографов, без журналистов.

Юн сидела во главе стола – формально, как руководитель проекта. Справа от неё – Хейс. Слева – генерал, чьё имя она не запомнила. Вокруг – тридцать два человека, каждый – специалист мирового уровня в своей области.

Номинальный руководитель, – подумала она. – Красивое название для марионетки.

Хейс встал и начал говорить. Стандартные слова: историческое значение, глобальное сотрудничество, ответственность перед человечеством. Юн слушала вполуха. Она изучала лица вокруг – пыталась понять, кто из них учёный, а кто – надзиратель.

Различить было несложно. Учёные смотрели с интересом, нетерпением, иногда – скептицизмом. Надзиратели – с профессиональным безразличием. Они были здесь не для того, чтобы понять. Для того, чтобы следить.

Когда Хейс закончил, слово передали ей.

Юн встала. Обвела взглядом зал.

– Я буду краткой, – сказала она. – Вы все знаете, зачем мы здесь. Сигнал. Искусственный, внеземной, существующий как минимум семьдесят лет. Возможно – гораздо дольше.

Она нажала кнопку на пульте. На экране за её спиной появилась спектрограмма – та самая, с которой всё началось.

– Это – первичные данные. Паттерн на частоте 1.42 гигагерца. Модуляция последовательностями простых чисел. Классический маркер искусственного интеллекта.

Ещё одно нажатие. Спектрограмма сменилась графиком.

– Но это – только верхний слой. Под ним – фазовая модуляция. Более сложная, более плотная. Мы называем её «вторым уровнем». Есть основания полагать, что уровней – больше.

Движение в зале. Переглядывания. Кто-то что-то записывает.

– Наша задача – расшифровка. Понять, что они пытаются сказать. – Юн сделала паузу. – Я не буду обещать, что это будет легко. Или быстро. Или вообще возможно. Мы имеем дело с разумом, о котором ничего не знаем. Он может быть настолько чужим, что само понятие «коммуникации» окажется неприменимым.

Она посмотрела на Хейса. Его лицо оставалось бесстрастным.

– Но мы попытаемся. Это всё, что мы можем – пытаться.

Она села.

Молчание длилось несколько секунд. Потом – голос из середины зала:

– Доктор Юн, разрешите вопрос?

Молодой человек, азиатские черты, взгляд – живой, острый. Она узнала его: Ким Ён-Хун, радиоастроном из Южной Кореи. Тридцать четыре года, два громких открытия, репутация вундеркинда.

– Слушаю.

– Вы сказали – «возможно, гораздо дольше». На чём основана эта оценка? Если источник в центре Галактики – минимальное время трансляции равно времени прохождения сигнала. Двадцать шесть тысяч лет.

– Верно. Но я не говорила о времени трансляции. Я говорила о времени записи в наших архивах. – Юн достала планшет. – У нас есть данные, указывающие на присутствие этого паттерна в наблюдениях 1889 года. Возможно – раньше.

Шёпот прокатился по залу.

– 1889 год? – Ким нахмурился. – Радиоастрономии тогда не существовало.

– Радиоастрономии – нет. Детекторов электромагнитных волн – да. Никола Тесла зафиксировал аномалию в том году.

– Это… – Ким замолчал, подбирая слова. – Это меняет масштаб проблемы.

– Именно поэтому мы здесь.

Заседание продолжалось четыре часа.

Вопросы, дискуссии, споры. Каждый хотел высказаться – учёные с теориями, военные с опасениями, разведчики с подозрениями. Юн модерировала, направляла, иногда – обрывала. К концу у неё болела голова и пересохло в горле.

Когда наконец объявили перерыв, она вышла в коридор и прислонилась к стене. Закрыла глаза.

Шаги. Кто-то остановился рядом.

– Тяжело?

Она открыла глаза. Ким Ён-Хун стоял напротив, держа два стаканчика с водой. Протянул один ей.

– Спасибо. – Она отпила. Вода была ледяной. – И да. Тяжело.

– Могу представить. – Он облокотился на стену рядом с ней. – Я читал все ваши работы. «Квантовая корреляция в нестационарных системах» – это было… вдохновляющее.

– Вы мне льстите.

– Констатирую факт. – Он улыбнулся. – Когда я поступал в аспирантуру, ваша статья была причиной, по которой я выбрал радиоастрономию.

Юн посмотрела на него внимательнее. Молодой, энергичный, с блеском в глазах, который она помнила у себя – двадцать лет назад. До того, как мир научил её осторожности.

– Это ваш первый… проект такого рода?

– Вы имеете в виду – секретный? – Ким понизил голос. – Да. И честно говоря, я немного… в замешательстве.

– Почему?

– Потому что не понимаю, зачем нужны все эти люди в костюмах. – Он кивнул в сторону зала. – Мы нашли внеземной разум. Величайшее открытие в истории. А они ведут себя так, будто мы разрабатываем новое оружие.

– Может, в каком-то смысле так и есть.

Ким нахмурился.

– Что вы имеете в виду?

Юн не ответила. Она смотрела на дверь зала, откуда выходили люди. Учёные – с папками и планшетами. Надзиратели – с телефонами и пустыми взглядами.

– Знание – это власть, – сказала она наконец. – Кто первый расшифрует сигнал – получит преимущество. Технологическое, стратегическое, может быть – философское.

– Но мы же работаем вместе. Международная команда.

– На бумаге – да. – Юн допила воду и смяла стаканчик. – На практике… посмотрим.

Она выпрямилась, готовясь вернуться в зал.

– Доктор Юн, – окликнул Ким. – Можно ещё вопрос?

– Слушаю.

– Вы верите, что мы найдём ответ? Что сможем понять, что они говорят?

Юн помолчала.

– Я верю, что мы должны попытаться, – сказала она. – Остальное – увидим.

Она пошла к двери. За спиной – шаги Кима, идущего следом.

Молодой, – подумала она. – Ещё не научился бояться. Или притворяться.

Она не знала, хорошо это или плохо.

К вечеру здание опустело наполовину.

Часть команды разъехалась по гостиницам – Хейс настаивал на том, чтобы никто не жил в комплексе постоянно. «Соображения безопасности», – объяснил он. Юн подозревала другое: сложнее контролировать людей, которые не привязаны к одному месту.

Она осталась – не потому что хотела, а потому что не могла оторваться от данных.

Терминал в углу зала светился голубым. На экране – сигнал. Тот самый паттерн, который она увидела в ту ночь в Атакаме. Теперь – с пометками, комментариями, результатами первичного анализа.

Юн сидела перед экраном и смотрела.

Два месяца прошло. Лучшие умы планеты собраны. Неограниченные ресурсы выделены.

И они по-прежнему не понимали ничего.

Простые числа – да, это было очевидно. Математический маркер. «Мы разумны», – говорил сигнал. – «Мы можем считать».

Но дальше – стена. Не та стена, о которой говорил Виктор. Другая. Стена непонимания.

Второй уровень сигнала – фазовая модуляция – был слишком сложным. Не хаотичным – структурированным. Но структура не поддавалась расшифровке. Они пробовали всё: лингвистические модели, криптографические алгоритмы, методы машинного обучения. Ничего не работало.

Или мы недостаточно умны, – думала Юн. – Или они говорят на языке, который мы ещё не изобрели.

Шаги за спиной. Она обернулась.

Аманда подходила с двумя стаканами – на этот раз не кофе, а что-то янтарное.

– Виски, – объяснила она. – Контрабанда. Не спрашивай откуда.

– Здесь нельзя алкоголь.

– Здесь много чего нельзя. – Аманда села рядом и протянула ей стакан. – Но иногда правила нужно нарушать.

Юн взяла стакан. Пригубила. Виски был хорошим – дымным, с торфяным послевкусием. Ещё одна маленькая нормальность в ненормальном мире.

– Ты нашла что-нибудь? – спросила Аманда.

– Нет. – Юн покачала головой. – Только больше вопросов.

– Расскажи.

Юн повернулась к экрану.

– Второй уровень. Смотри сюда. – Она увеличила фрагмент. – Видишь эти кластеры?

– Вижу.

– Они повторяются. Не точно – с вариациями. Как слова в тексте.

– Логично. Если это язык, должны быть повторяющиеся элементы.

– Да. Но проблема в другом. – Юн переключила окно. – Вот распределение частот этих кластеров. Закон Ципфа. Самый частый элемент встречается в два раза чаще второго, в три раза чаще третьего, и так далее.

– Это характерно для естественных языков.

– Именно. Но смотри – вот наши данные. – Ещё одно переключение. – Не совпадает. Распределение – другое. Как будто это язык, но не такой, как любой человеческий.

Аманда нахмурилась, изучая графики.

– Может, у них другая когнитивная архитектура?

– Может. Или – мы неправильно определяем границы «слов». Или это вообще не язык, а что-то другое.

– Что, например?

– Не знаю. – Юн откинулась на спинку кресла. – В том-то и проблема. Мы пытаемся понять нечто, для чего у нас нет категорий. Как объяснить цвет слепому.

Аманда молчала. Пила виски маленькими глотками, глядя на экран.

– Знаешь, что меня беспокоит больше всего? – сказала она наконец.

– Что?

– Не сложность. Сложность – это вызов. Её можно преодолеть. – Аманда повернулась к ней. – Меня беспокоит… намерение.

– Намерение?

– Они транслируют этот сигнал тысячелетия. Может, десятки тысяч лет. Направленно, структурированно, непрерывно. Это требует ресурсов, планирования, цели. – Она замолчала. – Какова цель?

Юн не ответила. Она думала о том же – каждую ночь, когда не могла уснуть.

– Может, просто коммуникация, – сказала она наконец. – «Привет. Мы здесь. Вы не одни».

– Может. – Аманда не выглядела убеждённой. – А может – что-то другое.

– Что именно?

– Не знаю. – Аманда допила виски и поставила стакан. – Но когда кто-то вкладывает столько усилий в сообщение – обычно он чего-то хочет.

Чего хочет разум, которому миллионы лет? – подумала Юн. – Что может быть нужно тому, кто пережил рождение и смерть звёзд?

Она не знала. Возможно, никогда не узнает.

За окном – если бы окна были – наступала ночь.

Следующие недели превратились в рутину.

Каждое утро – совещание. Отчёты, гипотезы, обсуждения. Каждый день – работа над данными. Алгоритмы, модели, эксперименты. Каждый вечер – усталость, которая не приносила отдыха.

Команда работала. Юн должна была это признать – несмотря на надзирателей, несмотря на атмосферу подозрительности, учёные делали своё дело. Они были лучшими в мире, и они хотели понять.

Но понимание не приходило.

Каждый прорыв оборачивался тупиком. Каждая гипотеза – опровержением. Сигнал оставался загадкой – прекрасной, невозможной, неразрешимой.

Юн начала замечать и другое.

Напряжение в команде. Не научные разногласия – политические. Американцы не доверяли китайцам. Европейцы не доверяли американцам. Все не доверяли людям Хейса. И люди Хейса не доверяли никому.

Информация не текла свободно – она просачивалась. Каждый отдел хранил секреты от других. Каждая страна продвигала своих. Совместная работа превращалась в игру зеркал, где никто не показывал истинного лица.

Юн играла свою роль. Номинальный руководитель. Лицо проекта. Она вела совещания, распределяла задачи, улаживала конфликты. И всё это время – наблюдала.

За Хейсом, который получал отчёты быстрее, чем она. За представителями разведок, которые фотографировали экраны, когда думали, что никто не видит. За охранниками, которые менялись каждые три часа – и каждый смена следила за определённой группой учёных.

Они не ищут истину, – поняла она. – Они ищут преимущество. Контроль.

И она – часть этой игры. Нравится ей это или нет.

Однажды вечером – третья неделя работы – Юн задержалась допоздна.

Зал опустел. Только она и экран, только данные и тишина. За стеной – гул вентиляции, шаги патруля, далёкий звук закрывающихся дверей.

Она работала над новой гипотезой – попыткой применить теорию информации к структуре сигнала. Может быть, если посмотреть на него не как на язык, а как на код…

Шаги. Ближе, чем патруль. Она обернулась.

Ким Ён-Хун стоял в дверях. В руках – папка с распечатками.

– Доктор Юн. Я думал, все ушли.

– Как видишь – не все. – Она кивнула на стул рядом. – Что у тебя?

Он подошёл, сел. Положил папку на стол.

– Я проверял корреляцию между интенсивностью сигнала и временем. Хотел посмотреть, есть ли суточные или сезонные вариации.

– И?

– Вариаций нет. Сигнал – абсолютно стабильный. – Ким открыл папку. – Но я нашёл кое-что другое.

Юн посмотрела на графики. Линии, точки, цифры.

– Объясни.

– Смотрите сюда. – Он указал на один из графиков. – Это – мощность сигнала за последние два месяца. Константа. Но если наложить на это данные из архивов…

Он достал другой лист. Две линии – одна ровная, другая – поднимающаяся.

– Сигнал усиливается, – сказал Ким. – Медленно, но стабильно. Примерно 0.3% в год.

Юн уставилась на график.

– Ты уверен?

– Проверял трижды. Данные за семьдесят лет. Тенденция – однозначная.

Она почувствовала, как по спине пробежал холод.

– 0.3% в год. За семьдесят лет – это…

– Около 23% суммарно. – Ким кивнул. – Если экстраполировать назад – в 1889 году сигнал был почти в четыре раза слабее. А если вперёд…

– Через сто лет он станет вдвое сильнее.

– Примерно.

Юн смотрела на графики. Линии, ползущие вверх. Медленно, неумолимо.

Они не просто транслируют, – поняла она. – Они наращивают мощность. Приближаются.

– Ты показывал это кому-нибудь?

– Только вам.

– Хорошо. – Она сложила листы обратно в папку. – Пока – никому.

– Почему?

– Потому что я хочу понять, что это значит, прежде чем они, – она кивнула на потолок, на камеры, – решат, что делать с этой информацией.

Ким смотрел на неё странно.

– Вы не доверяете им.

– А ты?

Он не ответил. Но его молчание было красноречивее слов.

В ту ночь Юн не могла уснуть.

Она лежала в гостиничном номере – стандартная комната, стандартная мебель, стандартная безликость – и смотрела в потолок. Мысли бежали по кругу, не давая покоя.

Сигнал усиливается. Почему? Чтобы быть услышанным? Но его и так слышат – уже семьдесят лет. Чтобы передать больше данных? Возможно. Но зачем наращивать мощность так медленно?

Если это приближение, – думала она. – Если источник движется к нам…

Двадцать шесть тысяч световых лет. Даже со скоростью света – двадцать шесть тысяч лет пути. Никакое физическое приближение не объяснило бы такую динамику.

Значит, не физическое.

Но что тогда? Усиление передатчика? Перенаправление энергии? Подготовка к чему-то?

К чему?

Она вспомнила слова Аманды: «Когда кто-то вкладывает столько усилий в сообщение – обычно он чего-то хочет».

Чего вы хотите? – спросила она темноту. – Зачем вы говорите с нами?

Темнота не ответила.

За окном – огни Женевы. Миллионы людей, живущих своими жизнями, не знающих о сигнале, о стене, о загадке, которая может изменить всё.

Скоро узнают, – подумала Юн. – Рано или поздно – узнают. Стены не вечны.

Она закрыла глаза.

Сон пришёл под утро – тревожный, полный образов, которые она не могла вспомнить после пробуждения.

Прошёл месяц.

Команда достигла первого настоящего прорыва – если это можно было назвать прорывом.

Аманда нашла структуру.

– Смотри, – она указывала на экран, где сигнал был разложен на компоненты. – Второй уровень – это не один поток. Это три. Переплетённые, как косичка.

Юн всматривалась в данные. Три линии, вьющиеся друг вокруг друга.

– Что это значит?

– Не знаю пока. Но каждый поток – самостоятельный. Своя структура, своя грамматика, если угодно. – Аманда переключила окно. – Вот первый поток, изолированный. Видишь? Регулярный, почти механический. Как метроном.

– А второй?

– Сложнее. Больше вариаций. Как будто… – Аманда замялась. – Как будто содержит больше информации на единицу длины.

– Третий?

– Ещё сложнее. Почти хаотичный, но не совсем. – Аманда покачала головой. – Как будто три голоса говорят одновременно. На разных языках. О разных вещах.

– Или – об одном. Но с разных точек зрения.

Аманда посмотрела на неё.

– Думаешь, это не три сообщения, а одно?

– Не знаю. – Юн отошла от экрана. – Но это первая структура, которую мы нашли. Значит, мы на правильном пути.

– Или – на неправильном, но красивом.

– Это одно и то же в науке.

Аманда улыбнулась.

– Я скучала по твоему оптимизму.

Открытие Аманды стало поворотной точкой.

Команда разделилась на три группы – каждая работала над своим «потоком». Юн координировала, Хейс наблюдал, данные копились.

Через две недели – новый прорыв. Первый поток удалось частично расшифровать.

– Это… счёт, – объявил молодой криптограф из MIT. – Простой последовательный счёт. Один, два, три, и так далее. До очень больших чисел.

– Зачем? – спросил кто-то.

– Калибровка. Они показывают нам, как они считают. Какие символы для каких величин.

– База десять?

– Нет. – Криптограф покачал головой. – База двенадцать.

Шёпот прокатился по залу.

– Двенадцать, – повторила Юн. – Интересно.

– Почему двенадцать? – Это Ким, из заднего ряда.

– Удобнее для дробей. Делится на два, три, четыре, шесть. – Юн задумалась. – Или у них двенадцать пальцев.

Несколько человек засмеялись. Нервно.

– Это не всё, – продолжил криптограф. – После счёта – геометрия. Точка, линия, плоскость, объём. Потом – что-то вроде физических констант. Скорость света, постоянная Планка, гравитационная постоянная.

– Они учат нас, – сказала Аманда. – Как взрослый учит ребёнка.

– Или – проверяют, насколько мы развиты.

– Тест?

– Вступительный экзамен.

Молчание.

Юн посмотрела на экран, где мелькали расшифрованные символы. Числа, геометрия, физика. Букварь для цивилизации.

Они знают о нас, – подумала она. – Они знают, на каком мы уровне. И подстраиваются.

Мысль была одновременно обнадёживающей и пугающей.

Вечером того дня Хейс вызвал её на разговор.

Его «кабинет» – комната без окон на верхнем этаже. Стол, два стула, ничего лишнего.

– Доктор Юн. – Он указал на стул. – Садитесь.

Она села. Он остался стоять – классический приём доминирования. Юн сделала вид, что не заметила.

– Прогресс впечатляет, – начал Хейс. – Первый поток расшифрован частично. Это больше, чем мы ожидали за такой срок.

– Мы только начали, – ответила Юн. – Второй и третий потоки – гораздо сложнее.

– Я знаю. – Он сел напротив. – Но мне нужно понимать, чего ожидать. Сроки. Ресурсы. Риски.

– Сроки? – Юн подняла бровь. – Вы шутите. Мы расшифровываем послание от инопланетного разума. Нет сроков.

– Есть политические реальности.

– Политические реальности могут подождать.

Хейс улыбнулся – той же пустой улыбкой, что и при первой встрече.

– К сожалению, нет. – Он достал планшет. – Информация начинает просачиваться. Слухи в научном сообществе. Вопросы от правительств. У нас есть… может быть, полгода, прежде чем придётся что-то объявить.

– Объявить – что? «Мы нашли инопланетян, но не знаем, что они говорят»?

– Если понадобится – да.

Юн смотрела на него. На его спокойное лицо, на его уверенные жесты. Человек, привыкший управлять информацией. Человек, для которого истина – инструмент, не цель.

– Вы хотите контролировать, – сказала она. – Не понять. Контролировать.

– Я хочу защитить.

– Кого?

– Всех. – Хейс наклонился вперёд. – Вы учёный, доктор Юн. Вы видите данные, гипотезы, открытия. Я вижу другое. Миллиарды людей, которые проснутся однажды утром и узнают, что они не одни во вселенной. Религии, которые рухнут. Экономики, которые остановятся. Правительства, которые потеряют легитимность. – Он откинулся назад. – Вы думаете, мир готов к этому?

– Я думаю, мир не мой, чтобы решать.

– А чей?

– Его собственный.

Хейс покачал головой.

– Идеализм. Красивый, но опасный. – Он встал. – Продолжайте работу, доктор Юн. Вы делаете важное дело. Но помните: вы – часть системы. И система имеет свои правила.

Он вышел, оставив её одну.

Юн сидела в пустой комнате и думала.

Часть системы.

Он был прав. Она была частью – винтиком в машине, которая работала по своим законам. Машине, которая прятала сигнал семьдесят лет и готова была прятать дальше.

Но винтик может сломаться. Или – повернуться не в ту сторону.

Придётся играть по их правилам, – вспомнила она свои слова Аманде. – Пока.

Пока – ключевое слово.

Она встала и вышла из комнаты.

Поздно вечером – почти ночь – Юн сидела в зале перед терминалом.

Данные на экране. Сигнал. Три потока, переплетённые как косичка. Первый – почти расшифрован. Второй и третий – загадка.

Что вы пытаетесь сказать? – спросила она молча. – Зачем вы говорите с нами?

Экран мерцал. Цифры бежали строками – бесконечные, непостижимые, прекрасные.

Мы не ищем истину, – поняла она. – Они – не ищут. Они ищут контроль. А я…

Она посмотрела на свои руки. Руки учёного. Руки, которые держали первые распечатки сигнала. Руки, которые нажимали «сохранить» в ту ночь в Атакаме.

А я буду искать истину. Несмотря ни на что.

Это была не декларация. Не клятва. Просто – факт. Такой же простой и неизбежный, как сам сигнал.

Юн повернулась к терминалу.

Продолжила работу.

Глава 4: Противостояние

Женева, Швейцария Февраль 2090

Записка лежала на её столе, когда она пришла утром.

Белый прямоугольник бумаги – не электронное сообщение, не звонок, а физическая записка, написанная от руки. Чёрные иероглифы, аккуратные, почти каллиграфические:

«Доктор Юн. Прошу вас зайти в кабинет 412 в 14:00. Генерал-майор Чжан Вэй».

Юн перечитала записку дважды. Потом сложила и убрала в карман.

Чжан Вэй. Она видела его на совещаниях – китайский представитель в проекте, один из многих людей в форме или без неё, которые наблюдали, записывали, докладывали. Он никогда не задавал вопросов. Никогда не комментировал. Просто сидел в углу, смотрел своими тёмными глазами и молчал.

Она знала его тип. Встречала таких в Пекине, в Сеуле, в Вашингтоне – везде, где наука пересекалась с политикой. Люди, для которых информация – оружие, а учёные – инструменты. Опасные люди.

И теперь один из них хотел поговорить.

Наедине.

До 14:00 оставалось шесть часов.

Юн провела их как обычно – совещание, работа над данными, обсуждение с Амандой новых гипотез. Но часть её сознания была занята другим. Просчитывала варианты. Готовилась.

Чего он хочет?

Вариант первый: рутинная проверка. Китай хочет убедиться, что их интересы учитываются. Формальность.

Вариант второй: давление. Они недовольны чем-то в её работе. Или в её поведении. Хотят скорректировать.

Вариант третий: угроза. Они знают что-то, чего она не хочет, чтобы они знали. Флешка Диего. Видео на серверах. Разговоры с Амандой.

Они не могут знать, – сказала она себе. – Я была осторожна.

Но уверенности не было.

В 13:45 Юн вышла из лаборатории.

Кабинет 412 находился на верхнем этаже – там, где она ещё не была. Зона для «административного персонала», как это называлось. На практике – для тех, кто командовал, не тех, кто работал.

Лифт поднял её наверх. Коридор здесь выглядел иначе: ковровое покрытие вместо линолеума, деревянные двери вместо металлических, тишина вместо гула оборудования. Запах – тоже другой. Не машинный. Человеческий. Кожа, дерево, власть.

Она нашла 412 и постучала.

– Войдите.

Голос – низкий, спокойный. Никакого акцента – идеальный английский.

Юн открыла дверь.

Кабинет был небольшим, но тщательно продуманным.

Стол – массивный, из тёмного дерева. Два кресла – одно за столом, одно напротив. На стене – карта мира, усеянная точками и линиями, значение которых Юн не понимала. Окно – первое настоящее окно, которое она видела в этом здании – выходило на заснеженный двор.

Генерал Чжан Вэй стоял у этого окна, спиной к двери.

Он был невысоким – ниже, чем она ожидала. Пятьдесят восемь лет, согласно досье, которое она нашла в открытых источниках. Седые волосы, коротко стриженные. Прямая спина, выправка человека, который провёл жизнь в армии. Гражданская одежда – тёмный костюм, белая рубашка без галстука – сидела на нём как форма.

Он обернулся.

Его лицо было обычным. Не злым, не добрым. Обычным. Лицо чиновника, бюрократа, человека, который принимает решения и живёт с их последствиями. Только глаза – тёмные, внимательные – выдавали что-то большее. Ум. Расчёт. Терпение.

– Доктор Юн. – Он указал на кресло. – Садитесь, пожалуйста.

Она села. Он остался стоять – ещё несколько секунд, словно давая ей время осмотреться. Потом занял место за столом.

Молчание.

Юн ждала. Она знала этот приём – кто заговорит первым, тот в более слабой позиции. Детская игра, но действенная.

Чжан Вэй улыбнулся. Едва заметно, уголками губ.

– Вы знаете, зачем я вас позвал.

Это не был вопрос.

– Нет, – ответила Юн. – Просветите меня.

Он откинулся на спинку кресла. Сложил руки на животе.

– Доктор Юн. Вы – выдающийся учёный. Нобелевский лауреат. Первооткрывательница. – Пауза. – И вы очень плохо умеете притворяться.

Юн не ответила.

– Я наблюдаю за вами три месяца, – продолжил он. – Вы делаете свою работу. Руководите командой. Добиваетесь результатов. – Ещё одна пауза. – И при этом – ненавидите каждую минуту.

– Я не понимаю, о чём вы говорите.

– Понимаете. – Его голос оставался ровным, почти мягким. – Вы ненавидите секретность. Ненавидите людей вроде меня. Ненавидите то, что величайшее открытие в истории человечества спрятано в бетонном бункере под охраной.

Молчание.

– И вы хотите это изменить.

Юн смотрела ему в глаза. Не мигая.

– Что, если хочу?

– Тогда у нас проблема.

Чжан Вэй встал и подошёл к карте на стене.

– Знаете, что это? – Он указал на точки, разбросанные по континентам.

– Нет.

– Горячие точки. Места, где мир может загореться в любой момент. – Он провёл пальцем по линии, соединяющей Тайвань и материковый Китай. – Здесь – десять тысяч ракет с обеих сторон. – Палец переместился к Ближнему Востоку. – Здесь – три ядерных державы в состоянии хронической вражды. – К Балтике. – Здесь – два военных блока, которые ждут только повода.

Он обернулся к ней.

– Мир держится на волоске, доктор Юн. На тонком, невидимом волоске, сплетённом из договоров, угроз и взаимного страха. Один неверный шаг – и всё рухнет.

– Какое отношение это имеет к сигналу?

– Самое прямое. – Он вернулся к столу, но не сел – остался стоять, нависая над ней. – Представьте, что завтра мир узнает о вашем открытии. Что произойдёт?

– Люди узнают правду.

– Люди узнают, что они не одни. Что семьдесят лет правительства всех стран скрывали от них величайшую тайну в истории. – Он наклонился ближе. – Как вы думаете, как они отреагируют?

Юн молчала.

– Я вам скажу. Паника. Хаос. Крах фондовых рынков. Религиозные волнения. Политические кризисы. – Его голос оставался спокойным, почти скучающим, словно он читал прогноз погоды. – В лучшем случае – месяцы нестабильности. В худшем – войны. Настоящие войны, не холодные.

– Вы преувеличиваете.

– Я реалист. – Он выпрямился. – Я видел, как рушатся общества. Из-за слухов. Из-за страха. Из-за информации, которую люди не готовы принять. – Пауза. – Вы – учёный. Вы верите в рациональность. В способность человечества адаптироваться. – Он покачал головой. – Я – солдат. Я знаю, на что способны люди, когда рушится их картина мира.

Юн встала.

Это было нарушением протокола – он не приглашал её вставать. Но ей нужно было двигаться. Думать.

Она подошла к окну. За стеклом – снег, серое небо, голые деревья. Мирный пейзаж. Обманчиво мирный.

– Вы говорите о стабильности, – сказала она, не оборачиваясь. – О порядке. О контроле. – Она повернулась к нему. – Но вы не говорите о правде.

– Правда – роскошь. Порядок – необходимость.

– Для кого? Для вас? Для правительств?

– Для всех. – Его голос впервые стал жёстче. – Вы думаете, я наслаждаюсь этим? Думаете, мне нравится прятать величайшее открытие в истории? – Он покачал головой. – Нет, доктор Юн. Мне не нравится. Но я делаю то, что должен.

– Кто решает, что вы «должны»?

– История. – Он подошёл ближе. – Тысячи лет цивилизации. Миллионы смертей от войн, которые начинались из-за меньшего. – Его глаза встретились с её глазами. – Я не злодей, доктор Юн. Я – человек, который видит последствия. И делает выбор, который вы не хотите делать.

– Выбор скрывать правду.

– Выбор отложить правду. Пока мир не будет готов.

– Когда он будет готов? Через год? Десять? Сто?

Чжан Вэй не ответил.

– Никогда, – сказала Юн. – Вот ваш ответ. Мир никогда не будет «готов» по вашим стандартам. Потому что ваши стандарты – это контроль. А правда – это потеря контроля.

Молчание.

Генерал смотрел на неё – долго, оценивающе. Потом – кивнул. Медленно, словно соглашаясь с чем-то, что она не сказала.

– Вы умны, – произнёс он. – Умнее, чем я думал.

– Это комплимент?

– Констатация факта. – Он вернулся к столу и сел. – И предупреждение.

– Предупреждение о чём?

– О том, что будет, если вы попытаетесь действовать в одиночку. – Чжан Вэй достал из ящика папку и положил на стол. – Вы думаете, что можете обойти систему. Устроить утечку. Рассказать миру то, что мы прячем.

Юн не ответила. Её сердце забилось чуть быстрее, но она не позволила этому отразиться на лице.

– Я знаю о флешке, – продолжил он. – Знаю о видео на облачных серверах. Знаю о звонке вашей дочери посреди ночи.

Он блефует, – сказала она себе. – Должен блефовать.

– Диего Альварес, – добавил Чжан Вэй. – Ваш источник в архивном отделе. Хороший мальчик. Идеалист. Жаль, что его карьера закончилась так рано.

– Что вы с ним сделали?

– Ничего. Пока. – Генерал открыл папку. – Он переведён на другую должность. Далеко отсюда. С ним всё будет хорошо – если вы не дадите мне повода думать иначе.

Юн почувствовала, как гнев поднимается изнутри – горячий, яростный. Она подавила его. С трудом.

– Вы угрожаете мне.

– Я информирую вас о реальности. – Чжан Вэй закрыл папку. – Вы – ценный актив, доктор Юн. Ваше имя, ваша репутация, ваш интеллект – всё это важно для проекта. Мы предпочли бы работать с вами, а не против вас.

– «Предпочли бы»?

– Но сможем и иначе. – Он встал. – Выбор за вами.

Юн смотрела на него.

На его спокойное лицо, на его уверенную позу, на его глаза, в которых не было ни злобы, ни жестокости – только расчёт. Холодный, бесчеловечный расчёт.

Он не блефует, – поняла она. – Он говорит правду. Всю, какой бы страшной она ни была.

Они знали. С самого начала – знали. Позволяли ей думать, что она хитрее, что она может обойти систему. И всё это время – наблюдали.

Ловушка.

– Чего вы хотите? – спросила она.

– Простых вещей. – Чжан Вэй подошёл к окну. – Продолжайте работу. Добивайтесь результатов. Руководите командой. – Он обернулся. – И забудьте о публикации. О утечках. О попытках «рассказать миру правду».

– А если я откажусь?

– Тогда вас заменят. – Его голос был ровным, без угрозы, без эмоций. – Не убьют. Не посадят. Просто – заменят. Вы вернётесь к обычной жизни. Будете читать лекции, писать статьи, получать награды. И никто никогда не узнает о вашей роли в этом проекте.

– А сигнал?

– Сигнал останется. С вами или без вас.

Молчание.

Юн понимала: он не шутил. Система, которую он представлял, была больше любого отдельного человека. Больше её. Больше Диего. Больше всех учёных в этом бункере. Она могла бороться – и проиграть. Могла кричать – и остаться неуслышанной.

Или…

– Я понимаю, – сказала она.

Чжан Вэй поднял бровь.

– Понимаете – что?

– Что у меня нет выбора. – Она посмотрела ему в глаза. – Вы правы. Я хотела устроить утечку. Хотела рассказать миру. – Пауза. – Но вы сильнее. Ваша система – сильнее. Я проиграла.

Он смотрел на неё. Пытался прочитать – правду или ложь?

– Вы сдаётесь?

– Я принимаю реальность. – Юн пожала плечами. – Разве не этому вы меня учите? Что порядок важнее правды? Что иногда нужно делать выбор, который не нравится?

– Вы не похожи на человека, который легко сдаётся.

– Я не сдаюсь. – Она встала. – Я адаптируюсь. Это то, что делают учёные. Когда гипотеза не подтверждается – мы меняем гипотезу.

Молчание.

Чжан Вэй смотрел на неё ещё несколько секунд. Потом – кивнул.

– Хорошо, – сказал он. – Я рад, что мы понимаем друг друга.

– Я могу идти?

– Конечно. – Он указал на дверь. – И доктор Юн…

Она остановилась у порога.

– Я знаю, что вы лжёте, – сказал он спокойно. – Вы не сдались. Вы планируете что-то. – Его глаза встретились с её глазами. – Это нормально. Я бы разочаровался, если бы вы сдались так легко.

Юн не ответила.

– Просто помните: я тоже планирую. И у меня – больше ресурсов. – Он улыбнулся. Холодно. – До свидания, доктор Юн.

Она вышла.

Коридор был пуст.

Юн шла – медленно, размеренно, контролируя каждый шаг. Мимо закрытых дверей, мимо охранника у лифта, мимо камер, которые следили за каждым её движением.

Внутри – буря. Гнев, страх, унижение. Она хотела кричать. Хотела бежать. Хотела ударить кулаком по стене, пока не разобьёт костяшки в кровь.

Она не сделала ничего из этого.

Вместо этого – улыбнулась охраннику. Вежливо, нейтрально. Вошла в лифт. Нажала кнопку.

Двери закрылись.

Он знает, – думала она. – Знает о флешке, о видео, обо всём. Знал с самого начала.

И позволил мне думать, что я хитрее.

Унижение было хуже угрозы. Она играла в игру, правила которой не понимала. Думала, что противостоит системе – а система всё это время смотрела и ждала.

Ждала чего?

Лифт остановился. Двери открылись. Она вышла – в знакомый коридор, с белыми стенами и люминесцентным светом.

Ждала, пока я покажу свои карты. Пока назову сообщников. Пока сделаю ошибку.

И я сделала. Все ошибки, которые могла сделать.

Она дошла до своего кабинета – маленькой комнаты, которую ей выделили для работы. Закрыла дверь. Села за стол.

Посмотрела в потолок, где наверняка была камера.

Они смотрят, – подумала она. – Всегда смотрят. Я не могу двинуться, не могу вздохнуть без их ведома.

И тогда – неожиданно, почти против воли – она улыбнулась.

Он думает, что победил.

Мысль была ясной, холодной, острой как лезвие.

Он думает, что я сломлена. Что его угрозы сработали. Что я буду хорошей девочкой, буду работать, буду молчать.

Пусть думает.

Она встала и подошла к окну – единственному в комнате, выходящему на внутренний двор. Снег падал крупными хлопьями, покрывая землю белым одеялом.

Он знает о флешке Диего. О видео. О звонке Лене.

Что он не знает?

Юн начала перебирать в памяти – всё, что она сделала за последние месяцы. Каждый шаг, каждый разговор, каждое действие.

Флешка – у неё дома, в Сеуле. В квартире, которую она не посещала с начала проекта. Чжан Вэй знает о ней – но знает ли, где она?

Видео – на трёх облачных серверах. Под поддельными аккаунтами. Если они нашли аккаунты – они могли удалить видео. Или – оставить как приманку.

Звонок Лене – да, они знают. Но знают ли, что именно она сказала? «Сигнал. 1.42 гигагерца. Центр Галактики.» Три фразы, произнесённые посреди ночи. Достаточно ли этого, чтобы Лена – если что-то случится – смогла найти правду?

Может быть. Может, нет.

Юн вернулась к столу. Открыла ноутбук. На экране – данные. Сигнал. Три переплетённых потока. Работа, которую она делала каждый день.

Он сказал: «Вы ценный актив». Сказал: «Мы предпочли бы работать с вами».

Значит – я им нужна. Не просто как учёный. Как лицо проекта. Как прикрытие.

Это – моя карта. Единственная, которая осталась.

Стук в дверь.

– Войдите.

Аманда заглянула внутрь.

– Ты в порядке? Тебя не было на совещании.

– Всё хорошо. – Юн указала на стул. – Закрой дверь.

Аманда вошла, закрыла дверь, села. Её глаза – внимательные, встревоженные – изучали лицо Юн.

– Что случилось?

– Меня вызывал Чжан Вэй.

– Китайский генерал? – Аманда нахмурилась. – Зачем?

– Предупредить. – Юн откинулась на спинку кресла. – Они знают, Аманда. Обо всём. О моих попытках устроить утечку. О Диего. О флешке.

Молчание.

– Чёрт, – сказала Аманда тихо.

– Да. – Юн потёрла виски. – Чёрт.

– Что он хочет?

– Чтобы я работала и молчала. Или – замена.

– Они могут тебя заменить?

– Могут. Не хотят – но могут. – Юн посмотрела на подругу. – Я им нужна как прикрытие. Нобелевский лауреат, лицо проекта. Но если я стану слишком проблемной – они найдут другое лицо.

Аманда молчала. Думала.

– Что ты собираешься делать?

– То, что он сказал. Работать. Молчать. – Юн помолчала. – Пока.

– Пока – что?

– Пока не найду другой путь.

Аманда смотрела на неё. Долго, внимательно.

– Ты не сдашься, – сказала она. Не вопрос – констатация.

– Нет.

– Даже если это опасно?

– Особенно если это опасно. – Юн встала, подошла к окну. – Я не буду делать глупостей, Аманда. Не буду рисковать ради жеста. Но я не буду и сдаваться.

– Как?

– Пока не знаю. – Юн смотрела на снег за окном. – Но я найду способ. Всю жизнь я боролась с теми, кто сильнее. С бедностью, с предрассудками, с системой, которая не хотела пускать девочку из Пусана в большую науку. – Она обернулась. – И я всегда находила путь.

– Это другое.

– Нет. – Юн покачала головой. – Это то же самое. Просто масштаб больше.

Аманда молчала. Потом – встала и подошла к ней.

– Что бы ты ни планировала – я с тобой.

– Это может быть опасно.

– Я знаю.

– Они могут уничтожить твою карьеру. Как уничтожили карьеру Диего.

– Я знаю. – Аманда положила руку ей на плечо. – Но некоторые вещи важнее карьеры.

Юн посмотрела на неё. На морщинки вокруг глаз, на седину в волосах, на знакомое лицо, которое видела двадцать лет – на конференциях, в лабораториях, на экранах видеосвязи.

– Спасибо, – сказала она.

– Не благодари. – Аманда улыбнулась. – Просто скажи, когда понадобится помощь.

Вечером Юн осталась одна.

Здание опустело. Охранники патрулировали коридоры, камеры записывали пустые комнаты, серверы гудели в подвалах. Обычная ночь в бетонном бункере, где человечество пыталось понять послание от звёзд.

Юн сидела за столом и думала.

Чжан Вэй сказал: у него больше ресурсов. Это правда. У него – армия, разведка, бюджеты, которые я не могу вообразить. У меня – что?

Она перебирала в памяти.

Знания. Я понимаю сигнал лучше, чем кто-либо. Без меня они продвинутся – но медленнее.

Репутация. Моё имя – бренд. Если я уйду, они потеряют лицо.

Команда. Ким Ён-Хун доверяет мне. Аманда – со мной. Есть другие, кто сомневается в системе.

Время. Сигнал не ждёт. Он усиливается. Что-то приближается. Рано или поздно – мир узнает, хотят они того или нет.

Она открыла ноутбук. Загрузила данные.

Чжан Вэй думает, что контролирует ситуацию. Думает, что я – управляемая.

Но он не понимает главного: я не пытаюсь его победить. Я пытаюсь его обойти.

Она начала работать.

Следующие дни Юн вела себя образцово.

Приходила на совещания вовремя. Докладывала о прогрессе. Улыбалась представителям разведок. Не задавала неудобных вопросов. Не встречалась с Амандой наедине. Не делала ничего, что могло бы насторожить наблюдателей.

Идеальный винтик в идеальной машине.

Внутри – работа продолжалась.

Она не записывала ничего. Не говорила ни с кем. Просто – думала. Каждую ночь, лёжа в гостиничном номере, глядя в потолок.

Как обойти систему, которая видит всё?

Ответ пришёл на четвёртую ночь.

Не обходить. Использовать.

Система Чжан Вэя была построена на контроле информации. Они следили за каждым шагом, каждым словом, каждым битом данных, который покидал здание.

Но они не могли контролировать то, что происходило внутри головы.

Они ждут, что я попытаюсь вынести данные. Отправить сообщение. Связаться с кем-то снаружи.

А если не выносить? Если – оставить здесь?

Юн начала думать о другом способе.

Сигнал. Три потока. Первый – почти расшифрован. Второй и третий – загадка.

Но что, если расшифровать второй и третий? Что, если там – нечто настолько важное, что скрыть это станет невозможно?

Что, если сам сигнал станет утечкой?

Мысль была безумной. Но она не уходила.

Они контролируют людей. Но могут ли они контролировать истину, если она станет слишком большой, чтобы спрятать?

Юн не знала ответа. Но она знала, что нужно делать.

Работать. Расшифровывать. Находить то, что они прячут.

И ждать момента, когда правда станет сильнее стены.

Через неделю после разговора с Чжан Вэем Юн столкнулась с ним в коридоре.

Случайная встреча – или нет. Она не могла быть уверена.

– Доктор Юн. – Он кивнул ей. – Как продвигается работа?

– Хорошо. – Она улыбнулась. Вежливо, нейтрально. – Мы близки к прорыву во втором потоке.

– Рад слышать. – Его глаза изучали её лицо. – Вы хорошо выглядите. Отдохнувшей.

– Я приняла вашу… рекомендацию. Сосредоточилась на работе.

– Это мудро.

Молчание. Они стояли друг напротив друга – два игрока, которые знали, что другой знает.

– Генерал, – сказала Юн. – Можно вопрос?

– Конечно.

– Зачем вы это делаете? Не система. Лично вы. Почему вам важно контролировать информацию?

Чжан Вэй помолчал. Она ждала отповеди, лекции о стабильности и порядке.

Вместо этого он сказал:

– У меня есть внучка. Ей пять лет. Она живёт в Пекине, ходит в детский сад, любит рисовать бабочек. – Пауза. – Я хочу, чтобы она выросла в мире, который не сгорел. Вот почему.

Юн смотрела на него. На мгновение – только на мгновение – она увидела не генерала, не бюрократа, не врага. Человека. Усталого, немолодого человека, который делал страшные вещи по причинам, которые казались ему правильными.

– Я понимаю, – сказала она.

– Нет. – Он покачал головой. – Не понимаете. Пока у вас нет ребёнка, за которого вы отвечаете – вы не понимаете. – Он отступил на шаг. – Но, может быть, однажды поймёте.

Он ушёл.

Юн смотрела ему вслед.

Он верит в то, что делает, – поняла она. – Не притворяется. Не играет роль. Верит.

Это делает его опаснее. Гораздо опаснее.

Той ночью Юн приняла решение.

Она не будет бороться с системой напрямую. Не будет устраивать утечки, отправлять сообщения, искать сообщников на стороне.

Она будет делать то, что умеет лучше всего.

Работать.

Расшифровывать сигнал. Слой за слоем, поток за потоком. Находить правду, спрятанную в цифрах.

И когда правда станет достаточно большой – когда она перерастёт любую стену, любой контроль, любую систему —

Тогда мир узнает.

Не потому что Юн расскажет. Потому что правда сама расскажет себя.

Они думают, что контролируют сигнал, – думала она. – Но сигнал – не их. Он принадлежит тем, кто его послал. И тем, кто его услышал.

Нам всем.

Она закрыла глаза.

Война началась, – подумала она. – Чжан Вэй просто не знал об этом.

За окном шёл снег.

В тысячах световых лет отсюда – сигнал продолжал идти.

И время – работало на неё.

Глава 5: Расписание

Женева, Швейцария Март 2090

Прорыв случился в три часа ночи.

Юн не спала уже тридцать шесть часов. Кофе перестал действовать где-то на двадцатом, и теперь она существовала в странном пространстве между явью и сном – мысли текли медленнее, чем обычно, но зато глубже, проникая в слои, до которых бодрствующий разум редко добирается.

Лаборатория была пуста. Последний из ночной смены ушёл в полночь, оставив Юн наедине с экранами и данными. Она предпочитала так – без свидетелей, без необходимости объяснять, что именно она ищет. Просто она и сигнал. Разговор, который длился четыре месяца.

Второй поток. Проклятый второй поток, который не поддавался никаким методам. Сложнее первого, но не хаотичный – в нём была структура, они все это видели. Просто не могли её ухватить.

Юн смотрела на экран. Символы бежали строками – бесконечные последовательности в двенадцатеричной системе, которую они научились читать ещё в январе. Числа. Просто числа. Миллионы, миллиарды чисел.

Что вы пытаетесь сказать?

Она в сотый раз применила алгоритм кластеризации. В сотый раз – ничего. Изменила параметры. Снова запустила.

И тогда – что-то щёлкнуло.

Не в программе. В её голове.

Числа, – подумала она. – Но какие числа? Что они считают?

Первый поток был простым: последовательный счёт, геометрия, физические константы. Учебник. Букварь.

Второй поток – сложнее. Числа не образовывали последовательностей. Они были… разбросаны. Хаотично.

Или – нет.

Юн остановила алгоритм. Открыла новое окно. Выгрузила первые пятьсот чисел из второго потока.

Что, если это не абстрактные числа? Что, если они что-то обозначают?

Она посмотрела на первое число. В десятичной системе – 38752.

Странное число. Не круглое. Не простое. Что оно может значить?

И тогда – мысль. Безумная, невозможная мысль.

Дата.

Если считать от какой-то точки отсчёта…

Юн открыла калькулятор. Руки дрожали – от усталости или от чего-то другого, она не знала.

Если точка отсчёта – начало нашей эры…

38752 дней от 1 января 1 года нашей эры.

Результат: 17 февраля 107 года.

Юн уставилась на экран.

107 год. Что случилось в 107 году?

Она не помнила. Полезла в браузер. История. 107 год нашей эры.

Ничего выдающегося. Римская империя. Траян. Войны с даками.

Нет. Неправильно.

Она вернулась к числу. Посмотрела на него снова.

Может, точка отсчёта другая?

Она попробовала разные варианты. Начало григорианского календаря. Астрономический юлианский день. Эпоха Unix.

Ничего не складывалось.

И тогда – ещё одна мысль.

Что, если это не дата? Что, если это координата?

Нет. Слишком мало цифр для координаты.

Что, если это… год?

38752 – как год?

Слишком далеко. Человечества тогда не существовало.

Но она всё равно проверила. Набрала в поисковике: «38752 год до нашей эры».

Ничего. Конечно, ничего. Кто документирует события сорока тысяч лет назад?

Юн откинулась на спинку кресла. Потёрла глаза.

Я устала. Схожу с ума. Вижу закономерности там, где их нет.

Но числа не уходили из головы. Она посмотрела на второе число в списке.

В десятичной системе – 9847.

Если это год… 9847 год до нашей эры? Или нашей эры? В будущем?

Бессмыслица.

Она закрыла глаза. Попыталась думать.

Ладно. Начнём с начала. Если они хотят общаться с нами – они должны использовать систему, которую мы понимаем. Первый поток это доказал: они начали с математики, потом перешли к физике. Логическая последовательность.

Второй поток – следующий шаг. Более сложный. Что может быть сложнее физики?

История.

Мысль ударила как молния.

История. Время. События.

Юн выпрямилась. Открыла файл со вторым потоком снова.

Что, если числа – это не просто числа? Что, если они привязаны к чему-то? К событиям? К датам?

Она посмотрела на структуру данных. Числа шли не поодиночке – группами. По три, иногда по четыре.

Три числа. Дата – день, месяц, год? Нет, слишком очевидно. Они бы использовали другой формат.

Она выделила первую группу. Три числа:

38752 – основное число. 47 – что? 3 – что?

Она смотрела на них. Минуту. Две. Пять.

И тогда – наконец – всё сложилось.

Юлианский день.

Астрономическая система датирования, где каждый день с 1 января 4713 года до н.э. имеет уникальный номер. Никаких месяцев, никаких лет – просто непрерывный счёт дней.

38752 – слишком маленькое число для юлианского дня. Но что, если…

Что, если они используют модифицированную систему?

Юн лихорадочно набирала формулы. Если взять за точку отсчёта начало голоцена – примерно 10 000 лет до нашей эры…

Нет. Не сходится.

Что, если точка отсчёта – их собственная? Какой-то момент в прошлом, важный для них?

70 000 лет. Время начала трансляции сигнала.

Юн ввела расчёт: 38752 дней от начала трансляции, если предположить, что трансляция началась…

Результат: приблизительно 104 год нашей эры.

Близко к её первому расчёту. Но всё ещё – ничего значимого.

Стоп.

Она вернулась к группе чисел. 38752. 47. 3.

Что, если 38752 – это не дни? Что, если это… годы?

38752 года от начала трансляции.

70000 минус 38752 = 31248 лет назад.

Слишком далеко.

Или…

Она перевернула расчёт.

38752 года после начала трансляции.

Если трансляция началась 70000 лет назад…

70000 – 38752 = 31248 лет до нашей эры.

Нет. Бессмыслица. Человечество тогда даже не…

Она замерла.

Человечество.

Что, если это не про человечество? Что, если это про них? Их хронология? Их события?

Тупик. Она шла не туда.

Юн встала. Прошлась по пустой лаборатории. Мозг гудел от усталости и разочарования.

Начни с того, что знаешь.

Она знала: первый поток – обучающий. Азбука, математика, физика. Они хотели, чтобы мы поняли их язык.

Второй поток – следующий уровень. Что логически следует за азбукой?

Текст. История. Информация.

Она вернулась к экрану. Посмотрела на группы чисел снова.

Три числа в каждой группе. Что, если первое – не дата сама по себе, а ссылка?

На что?

На нас.

Мысль была настолько очевидной, что Юн не понимала, как не увидела её раньше.

Они следили за нами 70000 лет. Записывали. Документировали. Что, если второй поток – это каталог? База данных?

Что, если числа – это индексы?

Следующий час Юн провела в лихорадке.

Она написала программу, которая перебирала возможные интерпретации чисел. Если первое число – индекс события… второе – тип события… третье – важность?

Нет. Слишком примитивно.

Она попробовала другой подход. Что, если числа – координаты? Не пространственные – временны́е.

Первое число – год. Второе – день в году. Третье – что?

Она взяла первую группу: 38752. 47. 3.

Если 38752 – год в их системе счёта… а точка отсчёта – начало трансляции, 70000 лет назад…

70000 – 38752 = 31248 лет до нашей эры.

Человечество существовало. Но не имело письменности. Не оставило записей.

Бесполезно.

Она посмотрела на другие группы. Сотни групп. Тысячи.

И тогда заметила паттерн.

Первые числа в группах – росли. Не монотонно, но в целом – от меньших к бо́льшим.

Хронология. Они перечисляют события в хронологическом порядке.

Юн пролистала данные до конца списка. Последние группы.

Последняя группа: 69998. 172. 1.

69998. Почти 70000.

Если точка отсчёта – 70000 лет назад, то 69998 – это…

70000 – 69998 = 2 года назад.

2088 год.

Юн почувствовала, как волоски на руках встают дыбом.

Что случилось в 2088 году?

Она знала. Конечно, знала.

2088 год. Прорыв в квантовых вычислениях. Первый полностью стабильный квантовый компьютер.

Совпадение?

Она посмотрела на предпоследнюю группу: 69991. 84. 2.

69991 = 9 лет назад = 2081 год.

2081 год. Первый термоядерный реактор вышел на коммерческую мощность.

Не совпадение.

Руки Юн тряслись, когда она открывала историческую базу данных.

К пяти утра она знала.

Второй поток был каталогом. Но не их событий – наших.

Каждая группа чисел описывала событие в истории человечества. Научное открытие. Технологический прорыв. Точка перехода.

Первое число – год в их системе (от начала трансляции). Второе число – код открытия (они создали классификацию). Третье число – значимость (от 1 до 12 в их двенадцатеричной системе).

Юн проверила сто групп. Девяносто три совпали с реальными историческими событиями.

Погрешность – меньше суток.

Они записывали наши открытия. Все. За 70000 лет.

Но это было ещё не всё.

Она дошла до конца списка – до тех групп, которые соответствовали будущему. Числа бо́льшие, чем 70000.

И замерла.

Там были записи.

Будущие записи.

В переводе: 2092 год, март. Код 231. Значимость – 3 из 12.

Что должно произойти в марте 2092 года?

Юн не знала. Как не знала никто – это было будущее.

Но они – знали. Или планировали.

Она пролистала дальше. Записей о будущем было немного – всего семнадцать групп после 70000. Последняя:

2092 год. Код 172. Значимость – 12 из 12. Максимальная.

Что-то очень важное должно случиться в 2092 году.

Юн вспомнила слова из первого потока – те немногие, которые им удалось интерпретировать как текст, а не как числа.

«Созревание».

Слово, которое они видели, но не понимали. Термин, который не вписывался ни в одну категорию.

Созревание – 2092 год?

Дверь лаборатории открылась.

Юн вздрогнула – она забыла, что существует мир за пределами экрана.

Аманда стояла на пороге с двумя стаканами кофе.

– Я знала, что ты здесь. – Она подошла и поставила стакан перед Юн. – Тридцать шесть часов, Со-Ён. Ты сойдёшь с ума.

– Я нашла, – сказала Юн.

Её голос звучал странно. Хрипло. Как будто принадлежал кому-то другому.

– Что нашла?

Юн указала на экран.

– Второй поток. Это каталог. База данных наших открытий. – Она сглотнула. – Всех открытий. За 70000 лет.

Аманда медленно опустилась на стул рядом.

– Покажи.

Следующие три часа они проверяли вместе.

Аманда – свежая, отдохнувшая – работала быстрее. Она написала скрипт, который автоматически сопоставлял даты из каталога с историческими записями.

Результаты появлялись на экране один за другим.

-530 год: Пифагор, теорема. Совпадение.

-287 год: Архимед, закон плавучести. Совпадение.

-240 год: Эратосфен, измерение Земли. Совпадение.

1543 год: Коперник, гелиоцентризм. Совпадение.

1687 год: Ньютон, законы механики. Совпадение.

1859 год: Дарвин, теория эволюции. Совпадение.

1905 год: Эйнштейн, специальная теория относительности. Совпадение.

1953 год: Уотсон и Крик, структура ДНК. Совпадение.

Список рос. Десятки. Сотни. Тысячи открытий.

Каждое – записано. Каждое – датировано. Каждое – с погрешностью меньше суток.

– Господи, – прошептала Аманда. – Они знали. Всё. С самого начала.

– Не знали, – сказала Юн. Её голос был глухим. – Планировали.

Аманда повернулась к ней.

– Что ты имеешь в виду?

– Это не документация. – Юн указала на экран. – Это расписание.

Молчание.

– Расписание?

– Они не записывали, что мы открыли. Они записывали, что мы должны были открыть. И когда.

Аманда смотрела на неё. Потом – на экран. Потом – снова на неё.

– Это… это невозможно.

– Посмотри на погрешность. Меньше суток. За 70000 лет. – Юн покачала головой. – Никакое наблюдение не даёт такой точности. Только планирование.

– Но… как? Как можно планировать открытия? Это же… случайность. Гений. Озарение.

– Нет, – сказала Юн. – Это загрузка.

Слово повисло в воздухе.

Загрузка.

Юн сама не знала, откуда оно пришло. Но оно было правильным.

– Вспомни, что мы знаем, – сказала она. – Сигнал модулирует квантовые флуктуации. Влияет на нейроны. Повышает вероятность определённых мыслей.

– Гипотеза Пенроуза-Хамероффа, – кивнула Аманда. – Микротрубочки. Квантовое сознание.

– Именно. – Юн встала, начала ходить по лаборатории. – Что, если сигнал – не просто сообщение? Что, если он – механизм доставки?

– Доставки чего?

– Идей. – Юн остановилась у окна. – Всех идей. Всех открытий. Всей нашей науки.

Молчание.

– Ты говоришь, – медленно произнесла Аманда, – что Пифагор не придумал свою теорему. Что Эйнштейн не открыл относительность. Что всё это…

– Было передано. Загружено. Запрограммировано.

– Это безумие.

– Это единственное объяснение данным.

Аманда смотрела на неё. В её глазах – смесь ужаса и восхищения.

– Если ты права… – она замолчала.

– Что тогда?

– Тогда мы – не изобретатели. Мы – приёмники. Антенны. – Аманда покачала головой. – Тогда вся человеческая цивилизация – программа. Выполняемая по расписанию.

– Да.

– И они – программисты.

– Или садовники. – Юн вспомнила термин, который они использовали в команде. – Те, кто сеет семена и ждёт урожая.

Урожай.

Слово отозвалось эхом в её голове.

Созревание.

К полудню слух распространился.

Юн не знала, кто сообщил – возможно, охранник заглянул в лабораторию, возможно, кто-то отследил активность на серверах. Но к двенадцати часам весь комплекс гудел.

Хейс появился первым. За ним – Чжан Вэй. За ними – представители всех шести агентств, все четыре разведки, оба военных командования.

Конференц-зал был переполнен. Люди стояли вдоль стен, сидели на полу. Все – смотрели на экран, где Юн демонстрировала находку.

– Это расписание, – говорила она. – Список научных открытий с датами. Каждое открытие в истории человечества – записано заранее.

– Заранее? – переспросил кто-то из зала. – Что значит «заранее»?

– Значит – до того, как оно произошло. – Юн переключила слайд. – Вот пример. Группа чисел из каталога, датированная эквивалентом 1905 года. Код открытия совпадает с тем, что мы классифицируем как «фундаментальная физика». За две недели до публикации Эйнштейном статьи о специальной относительности.

Шёпот прокатился по залу.

– Вы утверждаете, – Хейс встал, его голос был ровным, – что инопланетный разум предсказал публикацию Эйнштейна?

– Не предсказал. – Юн посмотрела ему в глаза. – Запланировал.

Тишина.

– Это абсурд, – сказал кто-то. – Научные открытия нельзя планировать. Они зависят от случая, от гения, от…

– От чего? – Юн повернулась к говорившему. – Объясните мне, от чего зависит научное открытие. От «вдохновения»? От «озарения»? – Она покачала головой. – Мы не знаем, откуда приходят идеи. Мы просто принимаем их как данность.

– Но это не значит…

– Это значит, что у нас нет оснований исключать внешний источник. – Юн переключила ещё один слайд. – Погрешность в датировке – меньше суток. За 70000 лет. Более пяти тысяч открытий. Такая точность невозможна при простом наблюдении. Только при контроле.

– При контроле над чем?

– Над нами.

Следующие шесть часов превратились в хаос.

Скептики требовали перепроверки. Защитники – признания. Военные хотели понять последствия для безопасности. Разведчики – для геополитики.

Юн сидела в центре этого урагана и чувствовала странную отрешённость. Как будто смотрела на себя со стороны.

Мы не одни, – думала она. – Но это не главное. Главное – мы никогда не были теми, кем себя считали.

Она вспоминала историю науки. Великие умы. Гении. Титаны мысли.

Архимед в ванне. Ньютон под яблоней. Эйнштейн в патентном бюро.

Все они думали, что это – их идеи. Их открытия. Их гений.

А на самом деле – они просто получали. Как радиоприёмники настраиваются на станцию.

Антенны.

Слово казалось унизительным. Но было ли оно неправильным?

К вечеру появились первые результаты перепроверки.

Независимые группы – математики из MIT, криптографы из GCHQ, физики из ЦЕРН – подтвердили находку. Структура каталога была реальной. Датировка – точной. Корреляция с историческими событиями – статистически значимой.

Двадцать четыре учёных. Шесть часов работы. Один вывод.

Расписание.

– Это меняет всё, – сказал Хейс на закрытом совещании. Его обычная невозмутимость дала трещину – в голосе слышалось что-то похожее на страх. – Если мы объявим об этом…

– Мы должны объявить, – сказала Юн.

– Вы понимаете последствия? – Чжан Вэй смотрел на неё. – Вы говорите миру, что вся человеческая история – программа. Что свободы воли не существует. Что каждый гений, которым мы гордились – просто передатчик чужих идей.

– Я говорю миру правду.

– Правду, которая уничтожит всё, во что люди верят.

– А ложь – сохранит?

Молчание.

– Есть ещё кое-что, – сказала Юн. – То, о чём я не упоминала публично.

Она вывела на экран последнюю часть каталога. Записи, датированные будущим.

– Расписание не закончилось в настоящем. Оно продолжается.

Хейс подался вперёд.

– Продолжается – куда?

– До 2092 года. – Юн указала на последнюю группу чисел. – Последняя запись. Максимальная значимость – 12 из 12. Ничего в истории человечества не имело такой оценки.

– Что это?

– Я не знаю. – Юн посмотрела на них. – Но в первом потоке было слово. «Созревание». Я думаю, оно связано с этим.

– «Созревание»? – Чжан Вэй нахмурился. – Что это значит?

– Не знаю. – Юн выключила экран. – Но у нас два года, чтобы выяснить.

Той ночью Юн осталась в лаборатории одна.

Охранники прошли мимо, не заглядывая. Камеры продолжали записывать. Но ей было всё равно.

Она сидела перед экраном и смотрела на каталог.

Пять тысяч открытий. Семьдесят тысяч лет.

И где-то там, среди этих строк…

Она нашла поиском. Год: эквивалент 2075. Код открытия: фундаментальная физика. Значимость: 4 из 12.

«2075. Квантовая корреляция в нестационарных системах».

Её открытие. То, за которое – Нобелевская премия. То, которое сделало её знаменитой.

Записано. Запланировано. За двадцать лет до её рождения.

Юн смотрела на строчку.

Я не открыла. Я – получила.

Она вспомнила тот день. Лаборатория в Сеуле. Долгие месяцы работы, неудач, отчаяния. И потом – момент. Озарение. Идея, которая пришла из ниоткуда, как вспышка света в темноте.

Я думала, это был я. Мой разум. Моя работа.

А это был – сигнал. Загрузка. Расписание.

Она закрыла глаза.

Кто я тогда? Если мои идеи – не мои? Если моя работа – не работа, а получение?

Антенна. Приёмник. Часть программы.

Существую ли я вообще – или я тоже запрограммирована?

Дверь открылась. Аманда вошла, села рядом.

– Я знала, что найду тебя здесь.

Юн не ответила.

– Ты нашла, – сказала Аманда. Не вопрос – констатация.

– Да.

– И?

– 2075 год. Квантовая корреляция. – Юн указала на экран. – Записано за два десятилетия до моего рождения.

Аманда молчала.

– Я всю жизнь верила, что я – автор, – продолжила Юн. Голос был ровным, но что-то в нём треснуло. – Что моя работа, мои открытия, мой путь – это я. Моя воля. Мой выбор.

– И теперь?

– Теперь я знаю, что это ложь. – Юн посмотрела на подругу. – Я не автор. Я – персонаж. В истории, которую пишет кто-то другой.

Аманда долго молчала. Потом сказала:

– Знаешь, я думала об этом. Весь день. – Она откинулась на спинку кресла. – И пришла к выводу.

– Какому?

– Неважно.

Юн нахмурилась.

– Что?

– Неважно, откуда приходят идеи. – Аманда повернулась к ней. – Важно, что ты с ними делаешь.

– Это —

– Это не отговорка. – Аманда покачала головой. – Послушай. Допустим, ты права. Допустим, все наши открытия – загрузки. Программа. Расписание. – Она помолчала. – Но кто решал, как их использовать? Кто строил на них теории? Кто учил других? Кто жертвовал карьерой, чтобы защитить правду?

– Это…

– Это ты. Не сигнал. Ты. – Аманда взяла её за руку. – Семя может прийти откуда угодно. Но дерево растёт само. И плоды – его. Не семени.

Юн смотрела на неё. На её уставшее лицо, на морщинки вокруг глаз, на руку, которая держала её руку.

– Ты веришь в это?

– Не знаю. – Аманда улыбнулась. – Но хочу верить. И это – тоже выбор.

После ухода Аманды Юн осталась одна.

Она сидела перед экраном и думала.

Семя может прийти откуда угодно. Но дерево растёт само.

Красивая метафора. Утешительная.

Но правдивая ли?

Она не знала. Возможно – никогда не узнает.

Что я знаю?

Она знала, что сигнал реален. Что расписание существует. Что где-то там, в двадцати шести тысячах световых лет, кто-то или что-то направляло развитие человечества семьдесят тысячелетий.

Зачем?

Это был вопрос, на который у неё не было ответа.

Созревание. 2092 год. Конец загрузки.

Два года. Через два года – что-то случится. Что-то настолько важное, что оно получило максимальную оценку в их системе.

Урожай?

Слово пришло само. Она не хотела думать о нём. Но оно не уходило.

Садовники сеют семена. Поливают. Ухаживают. А потом – собирают урожай.

Мы – семена?

Или – урожай?

Юн потёрла глаза.

Усталость навалилась – тяжёлая, всеобъемлющая. Сорок восемь часов без сна. Тело требовало отдыха.

Но она не могла уйти. Не сейчас.

Она снова посмотрела на экран. На строчку с её именем. На дату – 2075, за двадцать лет до её рождения.

Моя жизнь была записана до того, как я появилась на свет. Моё главное открытие – запланировано до того, как я начала учиться.

Что это значит для меня? Для моего выбора? Для моей… души?

Она не знала. Философы спорили об этом тысячелетия – свобода воли, детерминизм, предопределённость. Теперь спор обрёл конкретику.

Мы не свободны. Никогда не были.

Или…

Или мы всё равно свободны – в рамках того, что нам дано?

Семя не выбирает, куда упасть. Но дерево выбирает, как расти.

Юн закрыла глаза.

Выбирает ли?

Она думала о своей жизни.

О детстве в Пусане. О бедности, которая закалила. О матери, работавшей на двух работах. Об отце, погибшем в море.

Это тоже было запланировано? Моя боль? Моя борьба? Мои потери?

Она не хотела верить в это. Но как не верить, когда данные кричали с экрана?

Каждое открытие. Каждый гений. Каждая вспышка света в темноте – всё это было частью программы. Расписания. Плана.

Тогда что остаётся нам? Что принадлежит нам – если не идеи?

Аманда сказала: то, что мы делаем с идеями.

Но что, если и это запрограммировано? Что, если наши решения, наши поступки, наши жизни – тоже часть расписания? Просто записанная в другом потоке, который мы ещё не нашли?

Юн открыла глаза.

Хватит.

Она не могла думать об этом сейчас. Не могла позволить себе провалиться в эту бездну.

Работа. Есть работа. Есть вопросы, которые нужно задать. Ответы, которые нужно найти.

Что такое «Созревание»? Что случится в 2092 году? Чего хотят Садовники?

Эти вопросы – конкретные. Решаемые. На них можно искать ответы.

А вопрос о свободе воли…

Потом. Если будет «потом».

Юн встала.

Ноги затекли – она сидела без движения несколько часов. Боль была хорошей. Реальной. Напоминанием, что она ещё здесь, ещё жива, ещё – что бы это ни значило – она.

Она подошла к окну.

За стеклом – ночная Женева. Огни города, силуэты гор, небо, усыпанное звёздами.

Там, – подумала она. – В двадцати шести тысячах световых лет. Кто-то смотрит на нас. Или смотрел – двадцать шесть тысяч лет назад, когда отправлял этот сигнал.

Что они видели? Что хотели?

И что они планируют на 2092 год?

Звёзды не ответили. Они мерцали – равнодушно, холодно – как мерцали миллиарды лет.

Созревание. Конец загрузки.

Через два года. Всего два года.

Что-то заканчивается. Или – начинается.

Юн отвернулась от окна.

Вернулась к экрану.

Посмотрела на своё имя в списке. На дату. На значимость – 4 из 12. Не максимальная. Не минимальная. Средняя.

Моё открытие – средней важности. В масштабе их плана – просто ещё одна строчка. Ещё один шаг к чему-то большему.

К чему?

Она не знала.

Но у неё было два года, чтобы узнать.

За окном небо светлело.

Новый день. Новые вопросы. Новые ответы – может быть.

Юн смотрела на экран, где мерцали строки каталога. Пять тысяч открытий. Семьдесят тысяч лет. Расписание, написанное за горизонтом человеческого понимания.

И её имя – среди них. Маленькая строчка в бесконечном списке.

Вся жизнь, – подумала она, – я верила, что творю судьбу. Теперь знаю: судьба была написана задолго до меня.