Читать онлайн «Скрытый код» Книга 1: Код стыда бесплатно

ЧАСТЬ 1: ТРЕЩИНЫ В ЗЕРКАЛЕ

Глава 1: Обычное утро

Вода капала. Ритмично, методично, неумолимо. Кап-пауза-кап-пауза-кап. Каждая капля попадала в эмалированную раковину, уже покрытую рыжими подтёками от ржавчины, и отдавалась в висках глухим, назойливым стуком. Игорь прислушивался к этому стуку, пытаясь поймать его в такт собственному сердцу. Сердце билось чаще, нервно, будто предчувствуя нечто, что сам разум отказывался признавать.

Он стоял на коленях под кухонной мойкой, в руках – разводной ключ, скользивший в потных ладонях. Грани гайки были слизаны до блеска предыдущими попытками. «Герметик, – думал он, в сотый раз проклиная себя. – Надо было взять герметик в пятницу. А я забыл. Как всегда». Мысль звучала привычным, вылизанным до дыр укором. Он чувствовал холодный сквозняк, пробирающийся из-под входной двери, и запах сырости, смешанный с ароматом вчерашнего супа, застоявшегося в раковине. Каждая деталь этого утра была отполирована до блеска многолетней рутиной, но сегодня что-то было не так. Воздух вибрировал от невидимого напряжения, как струна перед обрывом.

За окном медленно светлело. Сентябрьское утро в подмосковном пригороде было серым и влажным. Туман цеплялся за сосны за забором, превращая их в призрачные, размытые силуэты. Игорь потянулся за фонариком, лежащим на полу рядом с отвертками и тряпками. Луч света, желтый и неяркий, выхватил из-под темноты паутину в углу, старую пробку от шампанского, закатившуюся под трубы еще с прошлого Нового года, и… что-то ещё. На внутренней стенке трубы, прямо над местом протечки, ржавчина легла странным, почти искусственным узором, напоминавшим контур профиля. Его профиля. Игорь моргнул, прищурился. Иллюзия, конечно. Игра теней и разыгравшегося воображения от недосыпа. Но сердце екнуло снова, настойчиво, как будто пыталось предупредить о чем-то, что глаза уже увидели, но мозг отказывался принять.

Он с силой дёрнул ключ. Металл скрипел, сопротивлялся, а потом с противным, влажным звуком сдался на миллиметр. Вода потекла чуть слабее, превратившись из уверенной струйки в редкие, тягучие капли. Но не остановилась. Ещё одна капля, крупная и тяжелая, сорвалась с резьбы, описала в воздухе короткую дугу и упала ему прямо на лоб. Она была холодной и противной, словно слеза чего-то неживого. Игорь вытер лицо рукавом старой домашней кофты и отполз, на ходу ударившись затылком о острый край дверцы шкафа под раковиной. Боль, острая и ясная, на мгновение очистила сознание от утренней ваты, и он услышал весь дом сразу: тиканье часов в гостиной, скрип половиц наверху под чьими-то шагами, и далекий, приглушенный шум воды – проснулась и включила душ наверху Оксана. Он сидел на холодном кафеле, чувствуя, как ледяная сырость проникает сквозь ткань домашних штанов, и слушал, как по трубам в стенах дома пробегает лёгкая, почти неосязаемая дрожь, будто дом вздрогнул во сне.

Запах подгоревшего масла и крепкого, почти горького кофе донёсся из кухни, смешиваясь с запахом сырости и металла. Игорь поднялся, помассировал затылок, нащупал небольшую шишку, и вышел из-под раковины. Кухня была залита теплым, желтым светом старой люстры с плафонами в виде цветов, но что-то в этой уютной, знакомой до боли картинке было не так. Воздух не просто вибрировал – он был густым, тягучим, словно наполненным невидимой пылью, и каждый вдох давался с небольшим усилием.

Оксана стояла у плиты, спиной к нему. Спина прямая, слишком прямая, плечи чуть напряжены, будто она несла невидимый груз. Она переворачивала омлет на сковороде, и Игорь, приблизившись, увидел, как её левая рука – та, что держала силиконовую лопатку – мелко и часто дрожала. Ритмично, почти как та самая капля из-под крана. Дрожь была едва заметной, но неуклонной, словно внутри руки бился крошечный, испуганный моторчик. Она заметила его взгляд в отражении на темном стекле духовки и, не оборачиваясь, сказала ровным, слишком ровным, лишенным всяких интонаций голосом: – Спишь под раковиной? Новое хобби? – Кран, – буркнул Игорь, направляясь к кофейнику, стоявшему на краю плиты. – Опять потек. Никак не могу её зажать. – Чудо. А я думала, это новый способ медитации. Поза «страдающего сантехника». Он промолчал, наливая себе кофе в большую керамическую кружку с надписью «Лучший папа». Подарок Миланы два года назад. Их диалоги давно превратились в обмен ритуальными, заезженными уколами, за которыми можно было спрятаться, как за ширмой, от настоящих вопросов, от настоящего взгляда друг на друга. Кофе был горьким и крепким, почти обжигающим язык. Игорь прислонился к столешнице, чувствуя под локтями прохладу искусственного камня, и наблюдал за своей семьей, будто видел её впервые или в последний раз.

За столом, уткнувшись в планшет, сидел Матвей. Четырнадцать лет, угловатый, как все в его возрасте, с взъерошенными темными волосами и тенью будущей щетины на верхней губе. На экране планшета мелькали не мультики или игры, а сложная, детализированная трёхмерная модель их собственного двухэтажного дома. Матвей водил пальцем по сенсору, добавляя на модель цветные маркеры и текстовые пометки. Игорь пригляделся, сделав глоток кофе: в углу гостиной – красная зона с подписью «структурная слабость несущей стены, риск 67%», на чердаке – жёлтая «риск обрушения балки при нагрузке свыше 200 кг», на кухне над плитой – зелёная «оптимальная точка эвакуации при пожаре, время до выхода 12 сек». Матвей называл это «системным картированием рисков». После того случая с упавшей полкой в гостиной в прошлом году, которая едва не придавила Милану, он погрузился в это с головой, с маниакальной, недетской серьезностью. Школьный психолог, к которому они водили его пару раз, говорила, что это форма контроля, реакция на неосознанную тревогу, попытка упорядочить мир, который кажется слишком хрупким. Игорь смотрел на сына и видел не ребёнка, а маленького, измученного штабного стратега, готовящегося к долгой осаде, которой, вероятно, никогда не будет, но от мысли о которой перехватывает дыхание.

– Матвей, завтрак, – позвала Оксана, ставя перед ним тарелку с пышным, золотистым омлетом. Матвей лишь кивнул, не отрываясь от экрана. Его пальцы продолжали двигаться с пугающей скоростью, увеличивая масштаб, добавляя новые слои данных. Он что-то вычислял, и выражение его лица было сосредоточенным и абсолютно отрешенным одновременно.

А на полу, возле вентиляционной решётки, ведущей в общую домовую шахту, сидела, поджав ноги, Милана. Десять лет, тонкая, как тростинка, с большими, слишком внимательными для её возраста серыми глазами, в которые, казалось, можно было провалиться. Она прижалась ухом к холодному пластику решётки и что-то шептала, её губы едва шевелились. – …и сегодня облачно, да? Солнца не видно. Тебе от этого грустно? Ты ведь любишь, когда солнце? Игорь нахмурился, поставив кружку на стол. – Мила, с кем ты разговариваешь? Девочка обернулась, её лицо было совершенно серьёзным, без тени игры или фантазии. – С домом, пап. Он сегодня вздыхает. Глубоко-глубоко. Слышишь? Игорь прислушался, сделав паузу. Тишина. Нет, не тишина. Гул работающего холодильника, шипение кофеварки, доносящийся из спальни тихий звук радио, и этот вечный, проклятыйкап из-под крана. Но ничего больше. – Это трубы, дочка. Вода по ним идёт, воздух. – Нет, – Милана покачала головой, и её светлые волосы рассыпались по плечам. – Это не вода. У воды голос веселее, она журчит. А это… это как будто кто-то очень большой и старый уснул, и ему снится что-то нехорошее, и он вздыхает во сне. Оксана, ставя на стол свою тарелку, встретилась с Игорем взглядом. В её глазах, обычно таких усталых и закрытых, мелькнуло то самое, что они оба старались не называть вслух уже много месяцев: чистая, немедленная тревога. Странности Миланы участились за последний год. Разговоры с неодушевлёнными предметами, утверждения, что она «слышит» цвет стен («столовая кричит желтым») или «вкус» воздуха в разных комнатах («в папином кабинете воздух горький, как таблетки»). Последний невролог в частной клинике, куда они отводили её, развёл руками после всех анализов и МРТ: «Пограничная сенсорная чувствительность, очень богатая, неконтролируемая фантазия. Может быть, легкая форма синестезии. Пройдёт с возрастом, нужно направить энергию в творческое русло». Но в его тоне, в том, как он избегал прямого взгляда, была неуверенность, а может, и что-то большее.

Завтрак прошёл в почти полной, гнетущей тишине, нарушаемой только звуком вилок о тарелки, чавканьем, и громким, нарочито громким тиканьем старых настенных часов в форме кота с маятником-хвостом. Игорь пытался начать разговор, разломив хлеб. – В школе на этой неделе что-нибудь интересное? – спросил он, глядя в пространство между Матвеем и Оксаной. Молчание. – Матвей? – М-м? – сын поднял голову на секунду. – Школа. Как дела? – Нормально. – Контрольная по алгебре была? – Да. – Как написал? – Нормально.

Диалог умер, не родившись, задохнулся в атмосфере всеобщего безразличия. Игорь почувствовал знакомую тяжесть в груди – тяжесть беспомощности. Он мог управлять проектами, расчитывать нагрузки, чинить трубы, но не мог пробить эту стену молчания в своем собственном доме.

Оксана ела маленькими, аккуратными кусочками, уставясь в окно, за которым копошился воробей. Матвей продолжал пялиться в планшет, лишь изредка отправляя в рот кусок омлета, не глядя. Милана ковыряла вилкой свой завтрак, временами замирая и прислушиваясь к чему-то внутри дома, внутри стен. Её губы иногда шевелились, как будто она вела беззвучный, но очень важный разговор с невидимым собеседником.

Это была их обычная утренняя рутина. Скрежет невысказанного, приглушённый мягким, изношенным ковром взаимного непонимания и усталости. Каждый в своем коконе, каждый на своей орбите, которые едва касались друг друга, чтобы не сгореть от трения.

Дорога до офиса, обычно время для подкастов или просто для тишины, сегодня была чередой раздражающих огней и бесконечных пробок. Игорь водил машину – старый, но надежный внедорожник – на автопилоте, мыслями возвращаясь к дрожащей руке Оксаны. Она говорила, что это от усталости, от недосыпа, от постоянного напряжения на работе (она бухгалтер в небольшой фирме). Но эта усталость, эта дрожь, длилась уже года два. Точнее, с того момента, как умерла её мать после долгой болезни. Игорь помнил, как Оксана закрылась тогда, ушла в себя, будто захлопнула тяжелую дверь. И дверь эта так и не открылась до конца. Или даже раньше – может, с рождения Миланы, или с того момента, как Матвей начал замыкаться в своем мире цифр и рисков. Он ловил себя на мысли, что не может точно вспомнить, когда в последний раз видел её по-настоящему расслабленной, улыбающейся без этой легкой, постоянной грусти в уголках глаз.

Офис был стандартной стеклянной коробкой на окраине города, в бизнес-парке с вычурным названием «Парк Победы». Игорь работал старшим инженером-проектировщиком в небольшой, но крепкой фирме «ВентСервис-Плюс», занимавшейся системами вентиляции и кондиционирования для новых жилых комплексов. Работа была скучной, монотонной, но стабильной и хорошо оплачиваемой. До недавнего времени. До того, как начальником отдела вместо ушедшего на пенсию старого заслуженного инженера стал Виктор Петрович Сидоров.

Припарковавшись, Игорь потянулся, чувствуя, как ноют мышцы после утренней возни под раковиной. Он прошел через стеклянные двери, кивнул охране, поднялся на третий этаж на лифте. Офисное пространство было открытым, заставленным кубиками столов, за которыми сидели менеджеры, чертежники, секретарши. Воздух пах кофе, чистящим средством и легкой отчаянье.

Быстро пробравшись к своему кабинету (на самом деле – небольшому уголку, отгороженному стеклянными перегородками от общего шума), Игорь включил компьютер, повесил куртку на спинку стула и уткнулся в чертежи нового объекта – жилого комплекса «Северные Зори». Но сосредоточиться не получалось. В ушах, поверх тихого гула офиса, всё ещё звучал тот назойливый, примитивный стук капель.Кап. Пауза. Кап. Он отбивал такт, под который пульсировала височная артерия. Игорь попытался представить схему вентиляционных шахт, но вместо труб видел ржавые подтеки, складывающиеся в профиль, а вместо расчетов воздушного потока – цифры таймера. Какие цифры? Он же еще не смотрел… Или смотрел? Голова была тяжелой, мутной.

– Громов! – голос, резкий и недовольный, прозвучал прямо над его ухом, за спиной. Игорь вздрогнул так сильно, что чуть не уронил мышку. Он обернулся. Начальник отдела, Виктор Петрович Сидоров, стоял, уперев руки в боки, его плотная фигура в дорогой, но плохо сидящей рубашке загораживала свет. Лицо Сидорова было красно от утреннего раздражения или, что вероятнее, от вчерашнего застолья с потенциальными клиентами. От него пахло дорогим одеколоном с нотками перегара. – Где отчёт по объекту на Ленинградке? Я же просил к девяти, чтобы успеть на встречу с заказчиком! – Сидоров говорил громко, нарочито громко, чтобы слышали все в округе. – Виктор Петрович, я высылал его вчера вечером, на вашу корпоративную почту, – стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи, ответил Игорь. Он чувствовал, как по спине, от шеи и до поясницы, разливается жар унижения. – В двадцать один ноль-ноль. – Пришло какое-то месиво! – Сидоров шлепнул распечаткой каких-то графиков по краю стола. – Цифры не сходятся, схемы кривые! Ты вообще проверяешь, что отправляешь? Или уже на автопилоте работаешь, как твой старый внедорожник? Игорь сжал кулаки под столом, почувствовав, как ногти впиваются в влажные ладони. Острая, ясная боль помогала не сорваться, не сказать то, что клокотало внутри уже несколько месяцев. Он проверял. Тщательно. Дважды. Сидоров знал это. Это унижение было ритуалом, отработанным способом самоутвердиться после того, как место начальника отдела досталось не ему, опытному, а этому молодому, наглому выскочке из головного офиса. Сидоров продолжал гнуть свою линию, его голос, громкий и визгливый, привлекал внимание коллег. Игорь видел краем глаза, как девчонки из отдела кадров украдкой поглядывали в их сторону, пряча улыбки за мониторами. Чуть дальше застыли с чашками кофе в руках пара молодых инженеров, явно получая удовольствие от зрелища.

– Переделать. К обеду. И чтобы я больше не видел такого бардака! Я не могу с таким лицом к заказчику выходить! – Сидоров шлёпнул папкой по столу ещё раз для пущего эффекта и удалился тяжёлой, грузной походкой, оставив после себя шлейф тяжёлого одеколона «Boss» и всеобщего неловкого, звенящего молчания.

Игорь встал. Ему нужно было в туалет. Умыться. Остыть. Прийти в себя. Он вышел из своего «аквариума», не глядя по сторонам, чувствуя на себе десятки колючих взглядов. Длинный коридор с мягким серым ковром, двери кабинетов, доска почета с фотографиями лучших сотрудников (его фото висело там три года назад). Он толкнул дверь в мужскую уборную.

Здесь было пусто, прохладно и пахло резкой хлоркой, смешанной с ароматизатором «Свежая мята». Игорь подошёл к ближайшей раковине из белого фаянса, открыл кран сильным движением, и хлесткая струя ледяной воды ударила по чаше. Он наклонился, зачерпнул ладонями воды, плеснул себе в лицо. Холод обжег кожу, заставил вздрогнуть. Ещё раз. И ещё. Потом он схватился за края раковины, опустил голову, чувствуя, как капли стекают по лицу, по шее под воротник рубашки. Дышать было трудно, в груди стоял ком.

Медленно, с усилием, он поднял голову и посмотрел в зеркало, висевшее над раковиной. Оно было большим, в тонкой металлической рамке, слегка потускневшее по краям.

И увидел не себя.

На него из зеркала смотрел подросток. Лет шестнадцать, не больше. Бледный, испуганный, с большими темными глазами, в которых плавал животный, ничем не прикрытый страх. Волосы, темные и неухоженные, длиннее, чем обычно носил Игорь, падали на лоб, на глаза. И под левым глазом – свежий, сине-багровый, отёкший синяк. Губа внизу была рассечена и припухла.

Игорь замер. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах зазвенело. Он знал это лицо. Знакомое до боли, до тошноты. Это было его лицо. В тот самый день, когда отец в последний раз… когда он в последний раз поднял на него руку, а потом ушел и не вернулся уже никогда. Лицо униженного, затравленного мальчишки, который ненавидел себя за свой страх и за свою беспомощность.

Он моргнул. Раз. Быстро, с силой. Два. Медленнее.

В зеркале на него смотрел сорокалетний уставший мужчина с влажными от воды темными волосами, с глубокими складками у рта и у глаз, с двухдневной щетиной на щеках. Лицо было обычным, знакомым, его собственным. Никакого синяка. Никакого рассечения на губе. Никакого мальчика. Только капли воды на коже да в глазах – остатки того же страха, но теперь уже прикрытого слоем усталости и цинизма.

Игорь опёрся о холодный фаянс раковины, дыхание сбилось, пошло рывками. Галлюцинация. Переутомление. Недостаток сна. Стресс на работе. Проблемы дома. Разум лихорадочно, с отчаянием обреченного, подбирал рациональные, удобные объяснения. Но в глубине, где все эти годы жил и прятался тот самый мальчик, уже шевелился, просыпаясь, холодный, липкий червь паники. И шептал: это не галлюцинация. Это напоминание. Или предупреждение.

Он долго стоял так, опираясь о раковину, пока дыхание не выровнялось, а сердце не перестало колотиться о ребра, как пойманная птица. Потом вытер лицо бумажным полотенцем из автомата, жестким и шуршащим, и вышел из уборной, стараясь идти ровно, спокойно, как ни в чем не бывало.

Остаток рабочего дня прошел в тумане. Он механически переделывал отчет, отвечал на письма, ходил на планерку, где Сидоров бросал на него колкие замечания, на которые Игорь уже не реагировал. Его мысли были там, на чердаке, рядом с потрепанной сумкой деда, которую он вчера отложил в сторону, испугавшись своих же фантазий. И здесь, перед зеркалом, в котором на миг ожило прошлое.

Возвращался он домой в тишине, выключив радио. На телефон пришла смс от Оксаны: «Задерживаюсь, собрание у классной Миланы. Разогрей детям ужин, в холодильнике котлеты и пюре». Матвей, как обычно, прислал короткое «Всё ок», что означало, что он дома, заперся в комнате и его лучше не трогать.

Дома было тихо и пусто, несмотря на то, что Матвей сидел у себя, а Милана смотрела в гостиной телевизор, выкрутив звук на минимум – лишь мелькание цветных бликов на её лице. Игорь разогрел еду, ел стоя у открытой дверцы холодильника, чувствуя, как холодный воздух обдувает его ноги. Еда была безвкусной, просто топливом. Он помыл тарелку, поставил на сушку, поднялся на второй этаж, в спальню. Прилег на кровать, уставившись в потолок, где треснула потолочная плитка и образовалась тёмная щель в форме молнии.

Но спать не хотелось. Беспокойство, поселившееся в груди с того утра (нет, не с утра, с того взгляда в зеркало), гнало его куда-то, не давало лежать спокойно. Оно было живым, шевелящимся комком в солнечном сплетении. Он встал, прошелся по спальне, потом вышел в коридор, остановился перед невысокой, неприметной дверью, ведущей на чердак. Дверь была старая, деревянная, краска на ней облупилась, обнажив серую, потрескавшуюся древесину. Они редко туда поднимались – только чтобы убрать искусственную ёлку после Нового года или спрятать на хранение ненужный, но жалко выбросить хлам.

Он толкнул дверь. Она со скрипом, сопротивляясь, поддалась. Пахнуло на него сухим, неподвижным воздухом, пахнущим пылью, старым деревом, и чем-то ещё – сладковатым, затхлым, как запах высохших полевых цветов или старых книг.

Чердак был невысоким, с наклонным потолком, образованным скатами крыши. Освещался он одной-единственной лампочкой без плафона, висящей на длинном проводе. Игорь дернул за шнурок. Свет был жёлтым, тусклым и неровным, он отбрасывал длинные, пляшущие тени от груды картонных ящиков, старой мебели, накрытой простынями, свёрнутого ковра, оставшегося от бабушки. Воздух был неподвижным и густым, пыль висела в луче света, как мириады крошечных планет.

Игорь обошёл помещение, его взгляд скользил по коробкам с детскими игрушками (машинки Матвея, куклы Миланы), по стопке старых журналов, по сломанному торшеру. И остановился на небольшой, прямоугольной сумке из толстого, грубого брезента цвета хаки. Она лежала не в общей куче, а отдельно, в углу, на старом сундуке с коваными уголками, будто её специально туда положили и ждали, когда её найдут.

Сердце ёкнуло снова. Он узнал её. Полевая сумка его деда, Николая Семёновича Громова. Дед прошёл всю войну сапером, потом, уже в мирное время, работал геологом в экспедициях по всему Союзу. Умер, когда Игорю было лет десять, оставив после себя ореол таинственности, несколько пожелтевших фотографий с улыбкой под усами, и несколько странных, обрывочных историй, которые в семье не любили вспоминать. Про «места силы», про «земные жилы», про то, что «под каждым городом есть своя рана».

Игорь стряхнул с сумки слой пыли и паутину, расстегнул потёртые, тугие молнии. Замки поддались с сухим, ржавым скрипом. Внутри пахло кожей, махоркой, временем и чем-то ещё – металлическим, озоном, как после грозы. Лежали аккуратные стопки бумаг в прозрачных пластиковых файлах (какие-то карты, схемы с пометками), потёртый, но целый компас в латунном корпусе, несколько заточенных до остроты карандашей, толстая тетрадь в кожаном переплёте с застежкой. И что-то ещё, завёрнутое в промасленную, плотную тряпицу серого цвета.

Игорь осторожно, почти благоговейно, развернул тряпицу. В ладони оказалось устройство, которое он видел только в фильмах про девяностые или в музеях техники. Пейджер. Небольшой, прямоугольный, в прочном чёрном пластиковом корпусе с резиновыми вставками по бокам. Экран – монохромный, зелёный, с крупными пикселями. И на этом экране что-то светилось. Не просто светилось – жило.

Игорь придвинул устройство к глазам, сдувая с него последние крупинки пыли. На экране горели цифры и буквы. Это было не пропавшее, застрявшее в памяти устройства сообщение из прошлого. Это был активный, живой, неумолимый отсчёт.

ТАЙМЕР: 364д 23:58:01

Цифры медленно, но абсолютно неумолимо изменились. 23:58:00. Через секунду – 23:57:59.

Сердце Игоря пропустило удар, замерло, а потом заколотилось с такой силой и яростью, что стало трудно дышать, в глазах помутнело. Он сидел на пыльном полу чердака, в жёлтом, неровном свете лампочки, сжимая в ладони холодный, инертный пластик пейджера. Прибор был выключен, кнопок питания он не нашел, но экран светился. Цифры продолжали тикать. Обратный отсчёт. Год. Ровно год до… чего? До того, что дед назвал бы «расхождением швов»? До того, что уже проявлялось в дрожании рук, в разговорах с домом, в лицах в зеркале?

Он поднял глаза от пейджера и впервые за долгое время действительнопосмотрел на окружающий его мир – не как на знакомую декорацию, а как на место, полное тайн и угроз. На пыльные, паутиной опутанные балки чердака. На глубокие тени в углах, которые казались теперь не просто отсутствием света, а чем-то плотным, материальным. На тонкую, почти незаметную трещину в стекле слухового окна, которая ловила отблеск лампочки и сверкала, как серебряная нить. И понял, что с этого момента, с этой секунды, ничего уже не будет по-старому. Обычное утро, обычный день, обычная жизнь – всё это кончилось. Кончилось, когда он поднял глаза на трещину в окне и увидел в ней свое отражение – искаженное, разорванное надвое.

Кап, – донеслось снизу, сквозь перекрытия, из кухни. Звук был приглушенным, далеким. Но теперь этот звук казался Игорю не просто досадной бытовой помехой, а частью чего-то большего, страшного и неотвратимого. Первой нотой в симфонии надвигающегося безумия, тактом, под который теперь будет биться его сердце, покуда тикает этот проклятый таймер в его руке.

Глава 2

Глава 2: Первые глюки

Пейджер лежал на тумбочке всю ночь, тикающий как метроном в темноте спальни. Игорь не сомкнул глаз. Он лежал на спине, уставившись в потолок, где трещина в форме молнии, казалось, стала длиннее и глубже, и слушал. Тихое, но навязчивое электронное тиканье цифр сливалось с далеким, настойчивым стуком капель из кухни, образуя жутковатый, неровный ритм, под который невозможно было расслабиться. 364 дня. Что должно случиться через 364 дня? Или что должноперестать случаться? Мысли путались, набегали одна на другую, каждая более абсурдная и пугающая, чем предыдущая.

Оксана спала рядом, повернувшись к нему спиной, уткнувшись лицом в подушку. Ритм её дыхания был знакомым, но сегодня в нём слышалась та же напряженная, прерывистая нотка, что и в дрожании её рук утром. Игорь несколько раз за ночь хотел разбудить её, встряхнуть за плечо, показать пейджер, выложить всё – и про зеркало в туалете, и про слова деда, которые он теперь вспоминал обрывками, и про этот чертов отсчет. Но слова застревали где-то глубоко в горле, обволакиваемые годами привычного молчания, страхом быть непонятым, высмеянным, или, что хуже, – встревожить ее еще больше. «Сумасшедший, – сказал бы он сам про себя со стороны. – Нашел старую игрушку с севшей батарейкой, которая глючит, и разволновался». Но это не была игрушка. Холодный пластик, когда он взял его в руки на чердаке, излучал едва уловимую, но постоянную вибрацию, словно крошечное, чужеродное сердце, бьющееся в такт с чем-то огромным и невидимым.

Под утро, когда за окном посветлело до цвета мокрого асфальта, Игорь украдкой, словно совершая преступление, достал пейджер из ящика тумбочки и спрятал его во внутренний карман своей старой, поношенной куртки, висевшей на спинке стула. Прикосновение сквозь ткань к холодному прямоугольнику было постоянным, щекочущим нерв напоминанием. Он носил с собой бомбу замедленного действия, и только он один об этом знал.

Утро было серым и сонным. Оксана, бледная, с синяками под глазами, молча разлила всем кофе. Матвей, как всегда, уткнулся в планшет, но сегодня Игорю показалось, что сын поглядывает на него украдкой, изучающе. Милана молча жевала тост, ее взгляд был расфокусированным, устремленным куда-то внутрь себя или внутрь стен. Гнетущая тишина за завтраком была гуще, чем обычно, и даже привычныйкап из кухни звучал приглушенно, будто его прикрыли тряпкой.

После завтрака Игорь, оттягивая момент выхода из дома, собрал мусор – переполненное ведро с огрызками, упаковками и прочими следами вчерашнего дня. Вынося пакет во двор, к большому контейнеру у забора, он столкнулся с соседом – стариком Сергеем Петровичем. Тот, как обычно в это время, возился у своего покосившегося гаража, разбирая какие-то ржавые, бессмысленные на вид детали от старого «Москвича». Сергей Петрович жил здесь, кажется, со времен постройки самого района в конце семидесятых. Молчаливый, угрюмый, вечно недовольный, он редко с кем общался, лишь кивал сухо, встречаясь взглядом. – Доброе, – кивнул Игорь, пытаясь пройти мимо к контейнеру. Старик поднял на него взгляд из-под козырька старой кепки. Глаза, мутные от возраста и, возможно, катаракты, вдруг стали удивительно острыми, цепкими, словно проснулись от долгой спячки. – Громов… Игорь Николаич, да? – хрипло, с одышкой спросил он. Голос был скрипучим, как несмазанная дверь. Игорь остановился как вкопанный, пакет с мусором замер в его руке. От неожиданности даже дыхание перехватило. Сосед почти никогда не обращался к нему по имени-отчеству. – Да. Вы… всё верно. – Твой дед… Николай Семёнович Громов? – старик выпрямился, потирая поясницу, и его взгляд стал пронзительным, почти гипнотическим. Игорь почувствовал, как холодная волна пробежала от копчика до затылка. Он кивнул, не в силах вымолвить слово. – Вы его знали? – Знать – не знал. Не водились. Видел. Он тут бывал, перед самой смертью своей. Году в девяносто втором, кажись. – Старик махнул корявой, в пятнах старческой пигментации рукой в сторону леса, темнеющего за участками. – Ходил по округе, что-то искал. Не один, с мужиками серьезными, в такой же форме, как у него, полевой. С приборчиками. – Он сделал паузу, словно припоминая. – Щелкали, жужжали. Стрелочки на них дергались. Игорь молчал, боясь спугнуть этот внезапный поток слов. Сердце колотилось где-то в горле. – Что искал-то? – наконец выдавил он. Сергей Петрович прищурился, будто оценивая, стоит ли говорить дальше. Потом плюнул в сторону ржавого диска от колеса. – Место, говорил, где боль выходит на поверхность. Город тут, сказывал, на больном месте стоит. На трещине. Глубокая, старинная. И трещину эту кто-то когда-то, давным-давно, заклеил, да плохо. Швы, говорил, расходятся. Тихий такой, а расходится. Игорь почувствовал, как земля под ногами, сырая от утренней росы, будто поплыла. Слова старика висели в холодном воздухе, густыми, нерассеивающимися клубами, обретая плоть. «Больное место. Трещина. Швы расходятся». – Что… что это за трещина? – спросил он, и голос его прозвучал чужим, сдавленным. Старик только покачал головой. – Кто его знает. Земная, что ли. Или не земная. Он, Николай Семёнович, недоговаривал. Боялся, что ли. Или сам до конца не знал. – Он снова наклонился к своей куче железа, явно давая понять, что разговор окончен. Но, уже отвернувшись, чтобы взять гаечный ключ, бросил через плечо, и эти слова прозвучали особенно отчетливо на фоне утренней тишины: – Кран-то у вас течёт. Слышу по ночам. Вода – она не только течёт, Громов. Она слушает. И запоминает. И когда швы разойдутся… она всё вспомнит. Всю боль.

Игорь вернулся в дом, бросив пакет в контейнер на автомате. Он шел, не чувствуя ног, с ощущением, что его только что окунули в ледяную воду. Слова старика, сказанные таким обыденным, хриплым голосом, звенели в ушах, вписываясь в общий тревожный фон. Он прошел в прихожую, снял куртку и на мгновение прижал ладонь к карману, где лежал пейджер. Холодный пластик словно пульсировал в такт его бешено колотящемуся сердцу.

В доме было тихо. Оксана должна была уже уйти на работу. Матвей – в школу. Милану, кажется, должны были позже отвести на дополнительные занятия. Игорь, отправившись на кухню за стаканом воды, услышал тихие звуки из ванной. Дверь была приоткрыта, оттуда лился свет и звук льющейся из крана воды. Оксана, значит, еще не ушла.

Он прошел мимо, направляясь к холодильнику, и мельком, случайно взглянул внутрь ванной.

Она стояла перед большим зеркалом над раковиной, вытирая лицо большим пушистым полотенцем. Игорь уже хотел отвести взгляд, соблюдая негласное правило личного пространства, но что-то зацепило его внимание, впилось когтями в сознание. Движения Оксаны были медленными, усталыми, будто каждое давалось с огромным усилием. Она провела полотенцем по лбу, затем по щекам, по шее.

А её отражение в зеркале… не повторило этого жеста.

Оно просто смотрело на неё. Неподвижное, как фотография. Лицо в отражении было бледнее, чем в реальности, черты – чуть размытее, глаза – больше, темнее и бездоннее. И в этих глазах, в этом застывшем лице, читалось нечто невыносимое, чудовищное: бездонная, тихая, всепонимающая жалость. Не к себе – к той живой, усталой женщине, что стояла по эту сторону стекла, вытирая реальное, а не отраженное лицо.

Игорь замер в дверном проеме, стиснув зубы до хруста. Кровь отхлынула от лица. Он моргнул, протёр глаза кулаком, потом снова посмотрел. Когда он открыл глаза, отражение делало то же, что и Оксана – двигало полотенцем по лицу. Но была ли там та же плавность, та же усталая небрежность движений? Или это была идеальная, чуть запаздывающая, как в плохом дубляже, копия? Тень, пытающаяся изобразить жизнь?

Оксана, видимо, почувствовала его взгляд. Она встретилась с его глазами в зеркале. Её собственное отражение сделало то же самое. – Что стоишь? Испугался, что горячей воды нет? – голос её звучал нормально. Только чуть хрипловато, сонно. Но в её глазах, в реальных глазах, промелькнула искорка того же замешательства, что сковала Игоря. – Ничего. Показалось, – выдавил он, forcing a smile that felt like a grimace. Она отвернулась от зеркала, повесила полотенце на крючок. Её отражение последовало за ней. Синхронно. Безупречно. Но Игорь уже не мог отделаться от ощущения, что между стеклом и реальностью теперь зияет тончайшая, невидимая глазу щель. И сквозь эту щель за ними наблюдает нечто, способное лишь имитировать, но не жить.

Он не сказал ей ничего. Просто налил воды, выпил залпом, чувствуя, как холодная жидкость обжигает горло. Сегодня ему нужно было задержаться на работе, доделывать вчерашний отчет для Сидорова. Мысль об офисе, о стеклянных перегородках и унизительных взглядах коллег сейчас казалась почти благословенной – островком знакомого, пусть и неприятного, мира.

В школе у Матвея в тот день была контрольная по физике. Он сидел за своей партой, вторым рядом у окна, и механически водил ручкой по листку, записывая формулы и расчеты. Задача была несложной – движение по наклонной плоскости, трение, ускорение. Его мозг, настроенный на вычисление вероятностей и рисков, щелкал такие задачки как орехи. Но сегодня сосредоточиться было трудно. С самого утра он чувствовал легкое, но постоянное давление в висках, будто атмосферное давление вдруг повысилось в два раза. Воздух в классе казался густым, тяжелым.

Учительница, Анна Витальевна, женщина обычно собранная, строгая и точная в формулировках, диктовала условие следующей задачи, прохаживаясь между рядами. – «Тело массой два килограмма движется по наклонной плоскости с углом наклона тридцать градусов… тело массой два килограмма движется по наклонной плоскости с углом наклона… тело массой два килограмма…»

Голос её внезапно зациклился, словно заела пластинка. Она остановилась у доски, повернувшись к классу, но её взгляд был пустым, устремленным в какую-то точку над головами учеников. Губы продолжали двигаться, повторяя одну и ту же фразу монотонным, безжизненным, механическим тоном: «…тело массой два килограмма движется по наклонной плоскости…»

В классе воцарилась сначала изумленная тишина, потом пошли сдержанные, нервные хихиканья. Кто-то сзади тихо сказал: «Анна Витальевна, вы там как?» Но учительница не реагировала. Она стояла, как памятник самой себе, и повторяла, повторяла, повторяла.

Матвей поднял голову от листка. Тревога, холодная и знакомая, сжала его желудок в тугой узел. Он видел подобное раньше у людей – мелкие «глюки» реальности, кратковременные провалы в внимании, миг задумчивости, растянутый до абсурда. Бабушка иногда так «зависала», глядя в окно. Но это было другое. В воздухе вокруг Анны Витальевны словно сгустилась лёгкая, мерцающая дымка, искажающая свет, делающая её фигуру чуть размытой, нерезкой. Её глаза, обычно такие живые и острые, были остекленевшими, неподвижными, будто кукольными. Она не моргала.

И тут Матвей заметил нечто, отчего по спине пробежали мурашки. Часы на стене позади учительницы – большие, круглые, с тикающим секундомером – тоже остановились. Стрелки замерли. Но не это было страшно. Страшно было то, что маятник часов продолжал качаться. Ровно, метрономично. Влево-вправо. Влево-вправо. Но за каждое качание стрелка секундная не двигалась ни на миллиметр. Время в локальном объеме вокруг Анны Витальевны… застыло. Но не полностью. Оно зациклилось на одном моменте.

Паника, холодная и рациональная, поднялась в груди Матвея. Это не было медицинским состоянием. Это был сбой. Сбой в самой ткани реальности. Его разум лихорадочно работал, анализируя: триггер? Внешний фактор? Эмоциональное состояние учительницы? Недостаточно данных. Нейтрализация? Нужно разорвать петлю. Нарушить цикл.

Он неосознанно, почти рефлекторно, щёлкнул пальцами. Резкий, сухой, отрывистый звук, похожий на лопнувшую хлопушку, прозвучал неприлично громко в тишине класса.

Учительница вздрогнула всем телом, как от электрического разряда. Она моргнула, раз-два, быстрыми движениями, и её глаза наполнились жизнью, растерянностью, ужасом. Она оглядела класс, потом посмотрела на часы. Секундная стрелка дернулась и пошла своим обычным ходом. – …Так… где я остановилась? – её голос снова звучал нормально, человечески, лишь с лёгкой, заметной дрожью. Она покраснела, смущенно поправила очки. Класс загудел, засмеялся, зашептался. Происшествие списали на минутную слабость, на усталость, на что угодно. Но Матвей уже не слушал. Он смотрел на свои пальцы, потом на учительницу, потом снова на часы. Щелчок. Акустический импульс определенной частоты? Он сбросил её с цикла. Как перезагрузил зависшую программу. Мысль была одновременно дикой, фантастической и неопровержимо логичной для его устроенного мозга. Он достал из рюкзака свой смартфон, быстро открыл специальное, им же самим написанное приложение для «системного картирования аномалий и нестабильностей». Рядом с геолокацией школы появился новый маркер. Он ввел данные: «Тип: локальная временная петля/стазис восприятия. Объект: человек. Длительность: ~15 сек. Триггер: неизвестен (вероятно, внутренний стресс объекта?). Нейтрализация: резкий акустический импульс (щелчок). Примечание: сопровождалось визуальным искажением поля (дымка) и остановкой хронометрических приборов в радиусе 3 метров при сохранении механического движения (маятник).»

Он сохранил запись. В списке аномалий это был уже седьмой пункт за последний месяц. Но самый явный и пугающий.

Вечером того же дня, когда сгустились сумерки и дом наполнился привычными вечерними звуками – гудением компьютера из комнаты Матвея, тихим голосом диктора из телевизора в гостиной, – Милана снова устроилась на своем любимом месте: на полу в гостиной, возле вентиляционной решётки. Но сегодня она не шептала и не задавала вопросов. Она сидела, скрестив ноги по-турецки, склонив голову набок, и просто внимательно, очень внимательно слушала. Лицо её было сосредоточенным, брови слегка сдвинуты, губы поджаты. Она была похожа на радиста, ловящего слабый сигнал из глубин космоса.

Игорь, сидевший в кресле с газетой (он не читал, он просто смотрел на мелькающие буквы, видя перед собой цифры таймера и лицо в зеркале), заметил её позу. – Мила? – тихо позвал он. Она не ответила сразу, лишь подняла руку, жест «тише». Потом обернулась, и её большие глаза в полумраке комнаты казались огромными, почти неземными. – Пап, – позвала она так же тихо, но очень серьезно. – Иди сюда. Послушай. Он сегодня не вздыхает. Игорь вздохнул, отложил газету. Он был смертельно уставшим, нервы были натянуты как струны. Но тон дочери, не детский, а какой-то древний, знающий, заставил его подняться и подойти. Он опустился на корточки рядом с ней. – Что там? – Он… дышит. Ровно. Слушай. Игорь, с сомнением глянув на решетку, приложил ухо к холодному, слегка липкому от пыли пластику. Сначала он услышал только привычный, далекий гул – отголоски жизнедеятельности всего дома, всех его труб и шахт. Шум лифта где-то далеко в подъезде, может быть. Потом, сквозь этот хаотичный шум, как сквозь помехи в эфире, начал проступать другой звук. Ровный, размеренный, невероятно живой.Ш-ш-шх… пауза… ш-ш-шх… пауза. Совершенно чёткий, повторяющийся ритм вдоха и выдоха. Не механический свист воздуха в трубе, а именно органичный, грудной звук дыхания. Глубокого, спокойного, но… бесконечно печального. В этом ритме была тяжесть, усталость, грусть тысячелетий.

Игорь отпрянул от решетки так резко, что чуть не потерял равновесие. Сердце в груди заколотилось в паническом ритме. По спине пробежал холодный пот. – Это тяга, Мила, – сказал он, но голос его сорвался, стал сиплым, чужим. Он сглотнул. – Сквозняк в шахте. Ветер на улице. – Нет, – Милана покачала головой, и её светлые волосы скользнули по плечам. В полутьме её глаза блестели, как у ночного зверька. – Это дыхание. Оно живое. И оно очень грустное. Я хочу его утешить. Ему одиноко. – Мила, не надо… – начал Игорь, протягивая руку, но было уже поздно.

Девочка прильнула губами прямо к щелям решётки, закрыла глаза и начала тихо напевать. Простую, бессловную, плавную мелодию, похожую на колыбельную, которую когда-то, может быть, пела ей Оксана. Звук был едва слышным, тонким, как паутинка.

И в тот же миг, будто в ответ на эту тихую песню, за окном гостиной, выходящим во двор, раздался оглушительный, пронзительный, раздирающий слух крик. Не человеческий – птичий. Но не просто чириканье или карканье. Это был крик ужаса, боли, паники. И не один. Десятки, сотни птичьих голосов слились в один оглушительный, нестройный хор. Вороны, галки, воробьи, синицы – все птицы, сидевшие на деревьях у соседей, на проводах, на крышах, – взметнулись в воздух единым, черным, бушующим облаком. Это облако, испуская тот жуткий гомон, метнулось вверх, покружилось над домами, и затем, как по команде, умолкло.

Абсолютная, мертвенная тишина воцарилась снаружи. Ни щебета, ни карканья, ни шелеста крыльев. Птицы не просто улетели – они исчезли, растворились в сером, вечернем небе, будто их и не было. Оставив после себя звенящую, пустую, неестественную тишину, в которой даже далекий шум машин с трассы казался приглушенным, как из-под толстого стекла.

Игорь застыл на полу, глядя в темнеющее окно. Его рука все еще была вытянута к Милане. Девочка отстранилась от решетки и тоже смотрела в окно, ее лицо было спокойным, даже удовлетворенным. – Видишь? – прошептала она. – Он услышал. Ему стало чуть лучше.

В этот момент с верхнего этажа, из комнаты Матвея, донесся громкий, нервный звук – стук отодвигаемого стула. Потом быстрые шаги по лестнице. Матвей появился в дверях гостиной, бледный, с широко раскрытыми глазами. В руках он сжимал свой планшет. – Вы это слышали? – выпалил он, его голос дрожал от возбуждения, а не от страха. – Птицы. Все разом. Статистическая вероятность такого синхронного поведения в урбанистической среде без видимого внешнего раздражителя стремится к нулю! Это не случайность! Это реакция! На что? Он посмотрел на отца, на сестру, сидящую у решетки. Его взгляд стал аналитическим, сканирующим. – Что вы делали? Только что?

Семейный ужин в тот вечер был похож на попытку разыграть старую, забытую всеми пьесу с актерами, которые выучили роли, но давно перестали понимать их смысл. Все знали свои реплики, но слова звучали фальшиво, жесты были деревянными, а паузы – слишком длинными и тягостными.

Оксана, вернувшаяся с работы поздно и выглядевшая еще более измотанной, чем утром, разложила по тарелкам купленную на скорую руку в кулинарии курицу-гриль с холодным, слипшимся картофельным пюре. Она делала это автоматически, ее взгляд скользил по поверхности стола, не цепляясь ни за что. Дрожь в руках, казалось, немного утихла, но теперь ее заменила какая-то общая расслабленность, граничащая с прострацией.

Матвей ел быстро, почти не жуя, уткнувшись не в телефон, а в свой планшет, лежащий рядом на столе. Но Игорь видел, как его взгляд не скользит по ленте соцсетей или играм, а бегает по каким-то графикам, схемам, обновляющимся в реальном времени. Он что-то мониторил. Вычислял. Собирал данные.

Милана ковыряла вилкой кусок курицы, временами замирая и прислушиваясь к чему-то внутри дома, внутри стен. Её губы иногда шевелились, как будто она вела беззвучный, но очень важный разговор с невидимым собеседником. После истории с птицами она казалась спокойной, почти умиротворенной, но в этой умиротворенности была что-то пугающее.

Игорь пытался. Он пытался вернуть хоть какую-то видимость нормальности. – В школе всё нормально? – спросил он, глядя в тарелку, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно. Молчание. Только звук вилки Матвея о керамику. – Матвей? Как день прошел? Сын взглянул на него поверх планшета, его глаза были холодными, оценивающими. – Нормально. Контрольная по физике. – Он сделал паузу. – Была аномалия. Учительница зависла в цикле повторения. Временной стазис. Я её сбросил. Оксана подняла голову, на лице ее мелькнуло недоумение и усталая раздраженность. – Что? Что за бред? – Это не бред, мама, – спокойно, как ученый на лекции, сказал Матвей. – Это данные. Я их фиксирую. Частота возрастает. – Прекрати нести эту чушь! – голос Оксаны дрогнул, в нем послышались слезы. – У всех стресс, все устали, и ты со своими… своими страшилками! – Это не страшилки, – тихо сказала Милана, не отрываясь от своей тарелки. – Дом дышит. А папа нашел часы, которые тикают. Обратно. Все замолчали, уставившись на нее. Игорь почувствовал, как кровь отливает от лица. Оксана смотрела на него, и в ее глазах был уже не гнев, а панический, животный вопрос. «Что она говорит? Какие часы?» – Мила, что за часы? – тихо спросила Оксана. – Папины часы. В кармане. Они тикают. Им грустно, – просто сказала девочка, как о чем-то само собой разумеющемся. Игорь не знал, что сказать. Он чувствовал вес пейджера во внутреннем кармане свитера, который он не снимал за столом. Казалось, он сейчас прожжет ткань и упадет прямо в картофельное пюре, предъявив всем свои тикающие цифры.

Но никто ничего больше не сказал. Матвей углубился в планшет, его пальцы забегали по экрану быстрее. Оксана опустила голову, ее плечи сгорбились. Милана снова начала слушать тишину.

И в этой гнетущей, невыносимой тишине, под аккомпанемент притворного жевания и звона приборов, снова заявило о себе самое настойчивое, самое постоянное действующее лицо их вечеров.Кап. Из кухни. Кап. Методично. Невозмутимо. Громче, чем когда-либо.

Это был не просто звук протекающего крана. Это был отсчёт. Такт. Ритм, под который теперь жил их дом, их жизнь. Ритм, в который вплетались тиканье пейджера в кармане Игоря, призрачное дыхание в вентиляции, птичье молчание за окном, застывшие учительницы и безмолвные крики в их собственных глазах, которые они боялись выпустить наружу.

Все делали вид, что всё нормально. Что завтра будет обычным днем. Что мир всё еще стоит на старых, проверенных фундаментах, а не на больном месте с расходящимися швами.

Но зеркала лгали, показывая жалость вместо отражения. Воздух в классах застывал, зацикливая время. Земля слушала детские колыбельные. А вода – запоминала. Капля за каплей. И где-то в глубине дома, в тёмных углах, куда не падал свет от люстры, в пространстве между стеной и шкафом, под кроватью, уже шевелилось, набирая силу, нечто. Нечто, питающееся их страхами, их молчанием, их стыдом. И оно ждало своего часа, чтобы принять форму. Форму самого несмелого, самого стыдного, самого нереализованного страха каждого из них.

Глава 3: Пробуждение

Ночь после того ужина была самой долгой в жизни Игоря. Он лежал рядом с храпящей от усталости Оксаной и чувствовал, как реальность медленно, но верно отслаивается от него, как старая штукатурка. Каждый звук дома был теперь наполнен зловещим смыслом: скрип половицы под собственным весом превращался в стон, гул холодильника – в далекое бормотание, а тот самый, вечныйкап-кап-кап из кухни звучал как метроном, отсчитывающий последние секунды чего-то важного. И все это на фоне тихого, но неумолимого электронного тиканья, которое он теперь слышал даже сквозь подушку. Пейджер лежал под ней, холодный и тяжелый, как погребальная плита.

Под утро, когда чернота за окном начала разбавляться синевой предрассветного часа, Игоря охватило отчаянное, почти истеричное желание все прекратить. Выбросить эту штуковину в мусор, забыть, списать на коллективный нервный срыв, на газа в водопроводе, на что угодно. Он сел на кровати, схватил пейджер, его пальцы нащупали на боковой грани незнакомую выпуклость – едва заметную кнопку, которую он раньше не видел или не замечал. Кнопка была маленькой, металлической, утопленной в корпус.

Без раздумий, движимый слепым порывом, он нажал на нее.

Ничего не произошло. Ни щелчка, ни вспышки. Тиканье продолжалось. Игорь выдохнул, смешанное с разочарованием и облегчением. Глюк. Просто глюк. Он уже собирался швырнуть устройство в ящик тумбочки, как вдруг экран пейджера погас.

Полная, абсолютная темнота зелёного поля. Тиканье прекратилось.

Тишина, наступившая после, была оглушительной. Даже капли из кухни словно притихли. Игорь замер, затаив дыхание, глядя на безжизненный прямоугольник в своей руке. И тогда, в этой тишине, он осознал, что вовсе не хотел, чтобы это прекратилось. Потому что тиканье было знаком, пусть и зловещим. А теперь был только вакуум незнания.

И экран снова вспыхнул.

Но теперь это были не просто цифры таймера. Изображение сменилось. Появился интерфейс – грубый, пиксельный, словно с экрана древнего компьютера. Зеленые буквы на черном фоне.

ПРОТОКОЛ «СТЫД»: АКТИВИРОВАН СКАНИРОВАНИЕ СРЕДЫ… … ОБНАРУЖЕНО: НОСИТЕЛИ — 4 МОНИТОРИНГ ЭМОЦИОНАЛЬНОГО РЕЗОНАНСА… … ТЕКУЩИЙ УРОВЕНЬ: СТЫД — 0.7% ИНТЕНСИВНОСТЬ: НИЗКАЯ УРОВЕНЬ УГРОЗЫ: НИЗКИЙ РЕКОМЕНДАЦИЯ: НАБЛЮДЕНИЕ. ПОДГОТОВКА К ФАЗЕ 1.

Игорь не дышал. Его мозг отказывался воспринимать эти строки. «Носители — 4». Их в семье было четверо. «Стыд — 0.7%». Что, черт возьми, это значит? Он вспомнил лицо в зеркале – лицо испуганного мальчишки с синяком. Стыд. Океан стыда. Это оно? Это та самая «эмоция», которую что-то сейчас измеряет?

Он ткнул пальцем в экран, пытаясь пролистать, вызвать меню. Экран отозвался слабым свечением, и появилась новая строка:ИНТЕРФЕЙС ПЕРВИЧНОГО НОСИТЕЛЯ: ИГОРЬ Н. ГРОМОВ. ДОСТУП: ОГРАНИЧЕН. ОЖИДАНИЕ СИНХРОНИЗАЦИИ С ЯДРОМ.

Потом все исчезло, и снова замерцали знакомые цифры, но теперь они изменились:ТАЙМЕР ДО АКТИВАЦИИ ЯДРА: 363д 14:07:33

Синхронизация с ядром. Ядро чего? Протокол «Стыд». Слова старика Сергея Петровича: «…трещину эту кто-то заклеил, да плохо. Швы расходятся». Это и есть тот самый «протокол»? Склейка, которая теперь дает сбой?

Игорь встал с кровати, на ощупь прошел в темноте в ванную, закрылся. Включил свет. Резкий, белый свет болезненно ударил по глазам. Он посмотрел в зеркало. На него смотрел он сам, сорокалетний, изможденный бессонницей мужчина. Никаких мальчиков. Но теперь он видел в своих собственных глазах то, что измерял пейджер. Тот самый низкий, но неумолимый процент стыда. За что? За то, что не мог защитить мать от пьяного отца? За то, что позволил тому умереть в одиночестве в больнице? За то, что теперь не может защитить свою собственную семью от чего-то, чего даже не понимает?

Он спрятал пейджер в потайной карман своей дорожной сумки, которую достал из шкафа. Инстинкт подсказывал: это нужно скрыть. От всех. Особенно от Оксаны. Ее и так хрупкое равновесие могло рухнуть окончательно.

День прошел в каком-то сонном, замедленном кошмаре. На работе Сидоров продолжал пилить его по поводу мелких недочетов, но Игорь почти не слышал. Он видел, как коллеги разговаривают, смеются, но их голоса доносились как из-под воды. Он ловил себя на том, что смотрит на стены офиса, пытаясь разглядеть в узоре обоев те самые «расходящиеся швы». Он проверял отражения в стеклянных перегородках – не мелькнет ли там снова тень прошлого. Но все было нормально. Слишком нормально. Как будто аномалия концентрировалась только вокруг их дома, вокруг них самих.

Вечером, вернувшись, он застал странную тишину. Оксана, сказав, что у нее болит голова, рано ушла в спальню. Матвей заперся у себя, но не за компьютером, а Игорь, проходя мимо, услышал за дверью не клацанье клавиатуры, а ритмичное, монотонное постукивание – сын, похоже, что-то чертил на бумаге, снова и снова. Милана сидела в гостиной перед выключенным телевизором и смотрела на черный экран, в котором отражалась ее бледная, задумчивая фигурка.

Игорь приготовил себе чай, сел на кухне один. Он слушал. Дом был тих. Даже кран на кухне… Он прислушался. Капель не было. Совсем. Он подошел к раковине, открыл кран. Вода полилась ровной, бесшумной струей. Он закрыл кран. Тишина. Та самая протечка, мучившая его неделями, исчезла. Сама по себе. Как будто «оно» поняло, что он теперь в курсе, и прекратило подавать этот назойливый сигнал.

Это было даже страшнее.

Ночью его разбудил крик. Не громкий, не истеричный, а сдавленный, полный настоящего, леденящего душу ужаса. Детский крик. Миланы.

Игорь сорвался с кровати, не замечая, как Оксана тут же проснулась и последовала за ним. Они влетели в комнату дочери. При свете ночника-проектора, рисующего на потолке звезды, они увидели ее. Милана сидела на кровати, сжавшись в комок, обхватив колени руками. Она не кричала теперь, а тихо, безутешно плакала, крупные слезы катились по ее щекам и падали на пижаму. Но самое страшное было в ее глазах. Они были широко раскрыты и смотрели не на родителей, а сквозь них, в какую-то точку в стене, полную невидимого для них кошмара.

– Мила! Дочка, что случилось? – Оксана бросилась к ней, обняла, но та не реагировала, ее тело было напряжено, как струна. – Мама… папа… – выдохнула она, и ее голос звучал чужим, надтреснутым. – Земля… Земля стонет. Игорь опустился рядом на колени, пытаясь поймать ее взгляд. – Что? Мила, это сон. Тебе приснилось. – Нет! – она резко дернула головой. – Не сон! Она всегда стонет. Тихо. Но сегодня… сегодня громко. И в стоне… есть слова. Оксана прижала ее к себе, гладила по волосам, бормоча утешения, но сама вся дрожала. – Какие слова, солнышко? Милана закрыла глаза, слезы текли из-под сомкнутых век. – Они говорят… «помогите». – Она открыла глаза и посмотрела прямо на Игоря. В ее взгляде была древняя, недетская мудрость и бесконечная жалость. – Им больно, пап. Там, внизу. Им очень-очень больно, и они не могут выбраться. И они просят помощи. Но никто не слышит. Только я.

В этот момент в комнату, настороженный и бледный, заглянул Матвей, разбуженный криком. – Что происходит? – Ничего, – автоматически сказал Игорь, но его голос выдавал его с головой. – Миле плохой сон приснился. Матвей взглянул на сестру, на ее лицо, искаженное страданием, на родителей, сидящих рядом, беспомощных и испуганных. Он ничего не сказал, но его взгляд стал острым, аналитическим. Он не верил в «плохие сны». Он верил в данные. А данные, судя по всему, указывали на эскалацию.

Потребовалось почти час, чтобы успокоить Милану. Она наконец уснула, крепко сжимая руку Оксаны. Та сидела рядом, не шевелясь, глядя в одну точку. Игорь вышел на кухню, чувству себя полностью разбитым. Через несколько минут к нему присоединился Матвей. – Она не врет, – тихо сказал сын, без предисловий. – У нее нет признаков фантазирования или симуляции. Ее физиологические показатели, которые я успел зафиксировать, указывают на реакцию на реальный внешний раздражитель высокой интенсивности. На акустический или вибрационный феномен, не воспринимаемый нами. – Ты… ты что, измерял её? – с трудом выдавил Игорь. – Я фиксирую всё, – холодно ответил Матвей. – У меня есть датчики в комнате. Уровень звука, вибрации, температура. В момент её пробуждения зафиксирован низкочастотный резонанс, исходящий снизу, из фундамента. Частота – 7.83 герца. Это так называемая «частота Шумана». Резонансная частота Земли. – Что это значит? – Не знаю. Но это не сон. Это что-то реальное. И это связано с тем, о чем говорила бабушка Миланы? Про «больное место»? Игорь вздрогнул. Он не рассказывал детям о встрече с соседом. Как Матвей мог… – Ты подслушивал? – Я анализирую информацию, – парировал Матвей. – Твое поведение после выноса мусора вчера изменилось. Логично было предположить внешний стимул. Сергей Петрович – единственный возможный источник в тот временной промежуток. Его слова согласуются с наблюдаемыми аномалиями. – Он сделал паузу. – У тебя есть больше данных. Я вижу. Ты что-то скрываешь.

Игорь смотрел на сына – этого юного, холодного гения, который видел мир как набор головоломок, и вдруг почувствовал не гордость, а леденящий ужас. Он не готов был к этому разговору. Не сейчас. Он покачал головой. – Спи, Матвей. Завтра… завтра поговорим.

Матвей долго смотрел на него, потом развернулся и ушел. Его молчание было красноречивее любых слов.

Игорь остался один на кухне. Он не включал свет. Сидел в темноте, купаясь в серебристом свете луны, пробивавшемся через окно. Он думал о цифре «0.7%». О стоне земли. О «носителях». О том, что они, его семья, каким-то образом оказались в эпицентре чего-то непонятного и древнего.

Шаги за его спиной заставили его вздрогнуть. Он обернулся. В дверном проеме кухни, освещенная лунным светом, стояла Оксана. Она была бледной, в своем стареньком халате, руки скрещены на груди. Она смотрела на него. И впервые за много-много лет, в этом взгляде не было ни укора, ни раздражения, ни усталой отстраненности. Был только чистый, неприкрытый, животный страх. И вопрос.

Они молча смотрели друг на друга через полутёмную кухню. Тиканье часов на стене казалось невыносимо громким. Игорь понимал, что это момент. Момент, когда можно либо окончательно захлопнуть дверь, либо попытаться её приоткрыть. Вся его натура, все его взрослые годы кричали: «Молчи! Справляйся сам! Не нагружай её!». Но он видел её глаза. Видел ту же трещину, что прошла и по его миру. Она тоже всё чувствовала. Она тоже боялась.

– Я… – начал он, и голос его предательски дрогнул. – Я нашел кое-что. На чердаке. У деда. Она не шевельнулась, только чуть прищурилась, словно стараясь рассмотреть его в полумраке. – Что? – Пейджер. Старый. Он… он работает. И на нем таймер. Обратный отсчет. Он видел, как ее лицо исказилось от непонимания. Это звучало как бред. – Какой отсчет? – Год. Примерно. А сегодня… сегодня он показал что-то еще. – Игорь встал, прошел к своей сумке, дрожащими руками достал пейджер. Он был холодным. Он поднес его к лунному свету, нажал ту самую кнопку. Экран вспыхнул, показав таймер:363д 13:22:11. Потом, будто в ответ на его мысль или на присутствие Оксаны, интерфейс снова сменился, промелькнули строки: НОСИТЕЛИ: 4. ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ РЕЗОНАНС: СТЫД — 0.7%. УГРОЗА: НИЗКАЯ.

Оксана медленно подошла, взяла устройство из его рук. Ее пальцы были ледяными. Она смотрела на зеленые буквы, ее губы беззвучно шевелились, повторяя: «Носители… четыре. Стыд…» – Что это значит, Игорь? – прошептала она, и в ее голосе не было уже ничего, кроме полной, беспомощной потерянности. – Не знаю, – честно признался он. – Но это как-то связано с тем, что происходит. С Миланой. С птицами. С твоим… – он не закончил, но кивнул в сторону ее рук. Она посмотрела на свои руки, которые снова начали мелко дрожать, держа пейджер. – А что… что будет, когда таймер дойдет до нуля? – Не знаю. Они снова замолчали. Пейджер в руках Оксаны тихо тикал, его звук теперь наполнял всю кухню. Это был звук их общего, разделенного страха. Но в этом страхе было что-то новое. Что-то общее.

– Я боюсь, – сказала Оксана так тихо, что это было почти неслышно. – Я тоже, – ответил Игорь. И в этих двух словах было больше искренности, чем за все последние годы брака. Она подняла на него глаза. – Мы сходим с ума? Всей семьей? Это… это массовая истерия? – Я хотел бы так думать, – горько сказал Игорь. – Но пейджер… птицы… то, что видела Милана… Матвей зафиксировал вибрации. Реальные вибрации, Оксана. Из земли. – Боже мой, – простонала она, закрыв лицо руками. Пейджер выпал из ее пальцев и со стуком упал на кафельный пол. Он не разбился. Экран продолжал светиться.ТАЙМЕР: 363д 13:21:59.

Игорь поднял его, положил на стол. Потом подошел к Оксане, неуверенно, медленно. Он не помнил, когда в последний раз обнимал ее просто так, без повода, без желания, по привычке. Он положил руку ей на плечо. Она вздрогнула, но не отстранилась. Потом ее тело вдруг обмякло, и она прижалась лбом к его груди. Она не рыдала, просто тихо, сдавленно всхлипывала. Он стоял, неловко обняв ее, чувствуя, как дрожит ее спина, и понимая, что дрожит он сам.

Они простояли так несколько минут. Два острова, которые после долгого дрейфа наконец-то столкнулись, и столкновение это было болезненным, но необходимым. В этом молчаливом контакте было больше правды, чем во всех их разговорах последних лет.

– Что нам делать? – наконец спросила она, отстраняясь и вытирая глаза рукавом халата. В ее голосе появилась тень былой твердости, решимости, которую Игорь почти забыл. – Не знаю, – повторил он. – Но мы не можем оставаться здесь. Не после… после того, что сказала Милана. «Земля стонет» здесь. В этом доме. В этом месте. – Куда? Игорь подумал. У него была одна идея. Последнее место, которое он мог назвать безопасным, пусть и иллюзорно. – На дачу. К отцу. – Дача была старой, доставшейся ему от отца, в трех часах езды, в глухой деревне у леса. Они не были там несколько лет, с тех пор как дети подросли и им стало скучно без интернета и сверстников. – Дача? – Оксана смотрела на него с недоверием. – И что, там этого… этого не будет? – Не знаю. Но это не здесь. Это другое место. Может, там… тише. Может, мы сможем подумать. Разобраться. Просто… перезагрузиться.

Слово «перезагрузиться» повисло в воздухе. Оно было таким современным, таким технократичным, и так странно звучало в контексте древних стонов земли и тикающих пейджеров.

Оксана медленно кивнула. Она была измотана до предела. Любая идея, любое действие было лучше, чем это парализующее ожидание в доме, который начал дышать и стонать. – Хорошо. На дачу. – Она вздохнула. – Когда? – Завтра. С утра. Соберем самое необходимое. Скажем, что… что у меня внезапный отпуск. Что нам всем нужно побыть вместе, на природе. Отдохнуть от города. Она снова кивнула, уже более уверенно. План, даже такой хлипкий, придавал сил. – А детям что скажем? – Правду. Не всю. Но часть. Что Миле плохо здесь, что ей нужна перемена обстановки. Что мы все устали. Матвей… Матвею, я думаю, нужно показать пейджер. Он может… он может понять в нем что-то, чего не понимаем мы.

Решение было принято. Оно было бегством. Они оба это понимали. Но иногда бегство – единственный разумный выбор, когда ты столкнулся с чем-то, что не в силах ни понять, ни победить.

Оксана вдруг посмотрела на пейджер на столе. – А это… это опасно? Брать с собой? Игорь пожал плечами. – Не знаю. Но оставить его здесь… кажется еще опаснее. Он как-то связан с нами. С «носителями». Она содрогнулась от этого слова. – Хорошо. Возьмем. – Она сделала паузу. – Игорь… а что, если мы не сможем от этого убежать? Что, если это… везде? Он посмотрел ей в глаза. Глаза, в которых он когда-то тонул, а потом разучился видеть. – Тогда… тогда будем разбираться вместе. Вчетвером. Обещаю. Он не знал, способен ли сдержать это обещание. Но он должен был его дать. И ей, и себе.

Она ничего не сказала, только еще раз кивнула. Потом повернулась и пошла к выходу из кухни. На пороге остановилась. – Я пойду, попробую еще поспать. Ты… тоже ложись. – Да. Сейчас.

Она ушла. Игорь остался один. Он взял пейджер, снова посмотрел на таймер. 363 дня. Целый год. Год на что? На подготовку? На побег? На понимание?

Он подошел к окну, выглянул во двор. Было темно, тихо. Ни одной птицы. Ни одного звука. Даже соседские собаки, обычно лаявшие по ночам, молчали. Весь мир вокруг их дома замер, притаился. Или вымер.

Он почувствовал тяжесть в кармане халата – там лежала связка ключей. Среди них был маленький, потускневший ключ от калитки на даче. От места, где когда-то он проводил с отцом лето, ловил рыбу, слушал тишину. Тишину, которая теперь казалась самым драгоценным, самым недостижимым сокровищем.

Завтра они попытаются найти эту тишину снова. Или найдут там нечто совершенно иное.

Он выключил свет на кухне и пошел в спальню. По дороге заглянул в комнату к детям. Матвей спал, но его лицо даже во сне было напряженным, брови сдвинуты. На столе рядом с кроватью лежал блокнот, открытый на странице, испещренной сложными расчетами и странными схемами, в центре которых был нарисован дом, их дом, с исходящими из него во все стороны волнистыми линиями.

Милана спала крепко, укрытая до подбородка, ее лицо было спокойным. Оксана сидела в кресле рядом с ее кроватью, тоже задремав, но ее рука все еще лежала на одеяле, касаясь дочки.

Игорь постоял в дверях, глядя на них. На свою семью. Разобщенную, напуганную, треснувшую по швам. Но все еще свою. И все еще вместе. В этот момент, в тишине ночного дома, под аккомпанемент тихого тиканья пейджера из кармана его халата, это «вместе» значило больше, чем когда-либо.

Он закрыл дверь и пошел спать. Завтра начиналось бегство. А может, и не бегство, а первое, неуверенное движение навстречу тому, что их ждало. Он не знал. Но знал одно: обратного пути уже не было. Зеркало треснуло. И через эти трещины в их мир начало сочиться нечто, с чем теперь предстояло жить. Или умереть.

ЧАСТЬ 2: ПОДЗЕМНЫЙ ШЁПОТ

Глава 4: Дорога

Утро отъезда выдалось серым и промозглым. Небо, затянутое сплошной пеленой сизых облаков, висело так низко, что, казалось, его можно было задеть антенной. Дождь, начавшийся еще ночью, не лил стеной, а сеял мельчайшей, холодной изморосью, застилавшей мир полупрозрачным маревом. Это не было очищающим ливнем; это была мокрая пелена, скрывающая очертания и звуки.

Игорь наблюдал за погрузкой машины, стоя под козырьком крыльца, и думал, что природа будто подыгрывает их настроению. Ощущение было такое, будто они не просто уезжают на дачу, а совершают побег. Побег, разрешенный тюремщиком, который наблюдает из-за занавески и посмеивается.

Он проверял список в голове: продукты на неделю, одежда, аптечка, документы, ноутбук (Матвей ни за что не согласился бы остаться без него), пару детских книг для Миланы, фонари, свечи – на даче свет иногда отключали. И пейджер. Он лежал в потайном кармашке его дорожной сумки, завернутый в старый свитер, словно обезвреженная граната. Игорь ловил себя на мысли, что постоянно мысленно щупает этот карман, проверяя присутствие устройства. Его тиканье теперь слилось с ритмом его собственного сердца, превратилось в фоновый шум, который замечаешь только в его отсутствие.

Оксана была практична и молчалива, как солдат перед вылазкой. Она упаковывала вещи в багажник их старого, но верного внедорожника с методичной, почти механической точностью, раскладывая сумки и пакеты так, чтобы ничего не помялось и не перемешалось. Ее движения были резкими, угловатыми, но дрожь в руках, казалось, на время отступила, задавленная грузом конкретных задач. Она избегала смотреть Игорю в глаза, но когда их взгляды все же встречались, он видел в ее глазах то же самое смутное решение, что и вчера: «Двигаться. Куда угодно. Лишь бы не стоять на месте».

Матвей помогал матери, но его помощь была отстраненной. Он то и дело поглядывал на дом, на его окна, на крышу, словно снимая последние данные, запечатлевая его образ в памяти. Он взял с собой не только ноутбук, но и небольшой цифровой диктофон, компактную камеру и какой-то самодельный приборчик с антенной, похожий на счетчик Гейгера. Когда Игорь спросил, что это, сын коротко бросил: «Датчик электромагнитных аномалий. Самодельный. Хочу проверить фоновый уровень там, на даче». Он говорил о предстоящей поездке как о полевой экспедиции, и в этом была своя жутковатая логика.

Милана была тихой и послушной, как кукла. Она позволила одеть себя в теплую куртку и сапожки, молча взяла свой маленький рюкзачок с плюшевым лисенком, которого всегда брала в поездки. Но ее глаза были огромными и отсутствующими. Она смотрела не на родителей, а сквозь открытую дверь дома, в полумрак прихожей, и шептала что-то настолько тихо, что разобрать было невозможно. Прощаясь, она не оглянулась на дом, не помахала рукой. Она просто села на заднее сиденье и уставилась в окно, положив лба на холодное стекло.

Перед самым отъездом Игорь запер входную дверь. Звук щелчка замка прозвучал невероятно громко в утренней тишине. Он почувствовал странное, противоречивое чувство: облегчение от того, что оставляет этот проклятый дом позади, и внезапный, острый укол тревоги – а что, если они оставляют здесь что-то важное? Что-то, что нужно было защищать? Или, наоборот, выпускают что-то на волю?

Он отогнал эти мысли, сел за руль, завел двигатель. Рычание мотора, знакомое и надежное, немного успокоило его. Это был звук действия, движения, контроля. Он посмотрел в зеркало заднего вида: Оксана пристегивалась на пассажирском сиденье, ее лицо было напряжено; Матвей уже уткнулся в экран планшета, подключив его к автомобильному зарядному устройству; Милана смотрела в боковое окно, ее дыхание запотело на стекле. Четверо людей в металлической коробке, бегущих от призраков. Или везущих их с собой.

Первые километры по городским улицам прошли в полной тишине. Даже Матвей не клацал по клавиатуре. Все смотрели в окна на мелькающие знакомые и чужие дома, магазины, остановки. Город в этот серый день казался вымершим, безликим, декорацией из плохого сна. Игорь ловил себя на том, что ищет в отражениях витрин, в окнах проезжающих машин не те ли знакомые искаженные лица. Но видел только смутные силуэты и блики.

Когда они выехали на кольцевую дорогу, а затем на трассу, ведущую в область, напряжение в салоне не спало, а лишь изменило свой характер. Городская клаустрофобия сменилась дорожной. Бесконечная лента асфальта, убегающая в серую даль, редкие встречные фуры, мокрые от дождя обочины, унылые придорожные рощи – все это навевало тоску и чувство бесконечности пути, у которого, возможно, и нет безопасного конца.

Тишина стала тягостной. Она была густой, звенящей, наполненной шумом двигателя, шуршанием шин по мокрому асфальту и собственными гулкими мыслями каждого. Игорь понимал, что нужно ее разбить. Сказать что-нибудь. Сделать вид, что это обычная поездка. – Музыку включить? – спросил он, не отрывая взгляда от дороги. Оксана кивнула, не глядя на него. Матвей буркнул что-то невнятное. Милана не отреагировала.

Игорь включил радио. На привычной волне играла какая-то бодрая, бессмысленная поп-музыка. Он покрутил ручку настройки, пытаясь поймать что-нибудь более спокойное, разговорное. Эфир шипел, взвывал, проскакивали обрывки рекламы, голоса диджеев. И вдруг, между двумя помехами, он поймал чистый, ясный сигнал.

Но это была не музыка. И не речь.

Это было пение. Детское пение. Чистые, высокие, неземно красивые голоса, слившиеся в идеальный, полифонический хор. Они пели на незнакомом языке. Мелодия была одновременно простой и невероятно сложной, древней и вневременной. В ней не было ни радости, ни печали. Была только совершенная, ледяная гармония. И что-то еще. Зов. Далекий и настойчивый.

Игорь замер, его рука застыла на ручке настройки. Он посмотрел на Оксану. Та сидела, выпрямившись, и смотрела на радиоприемник широко раскрытыми глазами, полными суеверного ужаса. Матвей оторвался от планшета и прислушался, его лицо выражало чисто научный интерес, смешанный с глубочайшим недоумением. – Что это за частота? – пробормотал он. – Это не стандартное вещание. Диапазон… странный. – Выключи, – тихо, но очень четко сказала Оксана. Но Игорь не мог. Его рука будто онемела. Он слушал. Эта музыка… она проникала куда-то очень глубоко, в те отделы мозга, что отвечают за память, за первобытные инстинкты. Она напоминала о чем-то, чего он никогда не знал, но что было знакомо каждой клетке его тела.

И тогда с заднего сиденья раздался голос. Тихий, ровный, лишенный всяких эмоций. Голос Миланы. – Они зовут, – сказала она, не отрываясь от своего запотевшего окна. – Там, внизу. Они учатся петь. Чтобы было не так одиноко.

Ледяная волна прокатилась по спине Игоря. Он рванул ручку, выкрутив ее. Хор оборвался на высокой ноте, которая на секунду зависла в эфире, а потом утонула в шипении белого шума.

В салоне снова воцарилась тишина, но теперь она была еще более гнетущей, чем до этого. Все молчали, переваривая услышанное. Случайность? Какой-то арт-проект, радиопостановка? Но почему именно на этой частоте? Почему именно сейчас? И слова Миланы…

– Папа, – снова сказала Милана, и на этот раз в ее голосе появилась легкая, едва уловимая тревога. – Останови машину. – Что? Почему? – Там. Впереди. Что-то не так.

Игорь посмотрел вперед. Дорога уходила в легкий поворот, окаймленный с обеих сторон мокрыми, оголенными кустами. Видимость была плохой из-за дождя и тумана. Он ничего особенного не видел. Но тон дочери заставил его сбросить скорость. – Матвей, что на карте? Авария? Ремонт? Матвей быстро проверил навигатор. – Нет данных о препятствиях. Дорога чистая.

Но машина уже входила в поворот. И тут они увидели.

На обочине, метрах в ста вперед, лежала на боку темно-синяя иномарка. Она врезалась в отбойник, ее передняя часть была смята, стекла разбиты. Из-под капота валил густой, черный дым, смешивающийся с дождем и паром. Рядом никого не было. Ни полиции, ни скорой. Казалось, авария произошла совсем недавно.

– Боже мой, – выдохнула Оксана. – Остановись!

Игорь, действуя на автомате, включил аварийную сигнализацию и притормозил, останавливаясь на безопасном расстоянии позади разбитой машины. – Все сидите здесь! – приказал он, уже отстегивая ремень. – Матвей, вызывай экстренные службы! Оксана, не выходи! Но Оксана уже открывала свою дверь. – Там могут быть люди! Они могут быть в машине!

Они выскочили наружу. Холодный, мокрый ветер ударил им в лица. Запах гари, бензина и горячего металла висел в воздухе. Дождь тут, на открытом месте, казался сильнее. Игорь, преодолевая внезапную слабость в ногах, побежал к перевернутой машине. Оксана – за ним.

Машина была пуста. Водительская дверь была распахнута, на мокром асфальте виднелись следы, ведущие в сторону от дороги, к кустам. Игорь заглянул внутрь: подушки безопасности сработали, на руле и сиденьях были пятна крови, ярко-алые на серой ткани. Но никого. – Они ушли, – сказал он, облегченно выдыхая. – Наверное, пошли искать помощь или… – Он обернулся и замолчал.

Из кустов, метрах в двадцати от дороги, вышла женщина. Она была босиком, в одной легкой, промокшей насквозь блузке и юбке. Ее светлые волосы растрепались и слиплись от дождя. Она шла медленно, пошатываясь, одной рукой прижимая к груди что-то завернутое в окровавленную куртку. Другой рукой она волочила за собой маленькую девочку лет четырех. Девочка плакала, но звук ее плача терялся в шуме дождя и ветра.

– Помогите… – простонала женщина, увидев их. Ее лицо было бледным, как бумага, в глазах – шок и пустота. – Помогите… мужа… он там… в машине… не могу вытащить…

Игорь бросился к ней. – Где он? Вы ранены? Дети? Женщина покачала головой, ее взгляд был безумным, не фокусировался. – Он… он за рулем был… дверь заклинило… а потом… – Она вдруг посмотрела не на Игоря, а куда-то за его спину, на пустую дорогу и лес за ней. И ее лицое исказилось новым, еще более острым страхом. – Вы… вы тоже их видите?

Игорь и Оксана невольно обернулись. Дорога была пуста. Лес стоял мрачный и тихий. – Кого? – спросил Игорь. – Тени… – прошептала женщина, и ее голос стал совсем тонким, как паутинка. – На обочине… Они стоят. Смотрят. И… машут. Как будто зовут. Сначала я думала, это люди, что остановились помочь… но они не люди. Они… пустые внутри. И они машут. Все время машут.

Оксана схватила женщину за плечи, стараясь привести ее в чувство. – Это шок, вы в шоке. Никого нет. Нужно согреться, вызвать помощь. Машина! – крикнула она Игорю.

Они почти на руках отнесли женщину и девочку к своему внедорожнику, усадили на заднее сиденье рядом с молчаливой Миланой. Матвей уже связался со службами, передал координаты. Он выдал из аптечки одеяло, завернул в него дрожащую девочку. Женщина, которую звали Алена, не переставала бормотать, уставившись в окно: «Они там… они все еще там… смотрят…»

Игорь, поддавшись порыву, снова вышел на дорогу. Он подошел к самому краю асфальта и посмотрел туда, куда указывала Алена – на полосу мокрой, утоптанной травы и грязи между дорогой и лесом. Дождь хлестал ему в лицо. Ветра почти не было.

И тогда он увидел. Вернее, не увидел, а почувствовал. На обочине, в серой пелене дождя, стояли… не фигуры, а сгустки более густого тумана. Несколько силуэтов, неясных, размытых, будто сама реальность в этих местах потеряла фокус. Они не двигались. Они просто были. И в них действительно была какая-то пустота, воронка, которая не отражала свет, а, казалось, поглощала его. Одна из этих аномалий… нет, одна из этихтеней… медленно подняла руку. Не руку – подобие конечности. И сделала едва уловимое движение, похожее на взмах. Не приветственный, а… подзывающий. Как будто говорила: «Иди сюда. Посмотри поближе».

Игорь отшатнулся. Сердце бешено заколотилось. Он моргнул, протер глаза. Тени все еще были там. Не приближались, не отдалялись. Просто стояли. Смотрели. Махали.

– Пап! – это был крик Матвея из машины. – Пап, иди сюда! Быстро!

Звук голоса сына словно разорвал чары. Игорь развернулся и побежал назад, к машине, чувствуя на своей спине ледяной, неотрывный взгляд тех, кто стоял на обочине.

Он влетел в салон, захлопнул дверь. – Что? – спросил он, запыхавшись. – Посмотри на Милу, – тихо сказала Оксана. Ее лицо было белым как мел.

Игорь обернулся. Милана сидела между дрожащей от шока Аленой и ее дочкой. Она смотрела не на них, а прямо перед собой. И улыбалась. Тихой, грустной, всепонимающей улыбкой. А по ее щекам из широко раскрытых глаз текли слезы. Но не обычные слезы. Они светились. Слабым, фосфоресцирующим, зеленоватым светом, как у глубоководных существ. Каждая слезинка оставляла на ее коже светящийся след, который медленно угасал.

– Она плачет светом, – прошептал Матвей, и в его голосе впервые за все это время прозвучало не научное любопытство, а настоящий, детский страх.

Милана медленно повернула голову к отцу. Ее глаза тоже светились изнутри тем же призрачным зеленоватым светом. – Не бойся, папа, – сказала она своим мелодичным, тихим голосом. – Они не злые. Они просто потерялись. Они не знают, куда идти. Им тоже страшно. Еще страшнее, чем нам.

В этот момент вдалеке послышался вой сирены. Скорая и ДПС. Помощь приближалась.

Приезд медиков и полицейских стал резким, грубым возвращением в нормальный, понятный мир. Милана перестала плакать, ее слезы стали обычными, светящийся эффект исчез, будто его и не было. Алена, увидев людей в форме, наконец, разревелась, выплеснув весь накопившийся ужас. Ее мужа нашли в машине – он был без сознания, с черепно-мозговой травмой, но жив. Его извлекли спасатели. Суета, вопросы, протоколы, необходимость дать показания – все это на два часа погрузило их в водоворот рутины чрезвычайного происшествия.

Игорь рассказывал, что они просто проезжали, увидели аварию, остановились помочь. Про «тени» он не сказал ни слова. Оксана тоже молчала. Матвей делал вид, что просто подросток с планшетом. Милана сидела в машине, укутанная в одеяло, и смотрела, как карета скорой помощи, мигая синим, увозит пострадавшего мужчину и его жену с дочкой. Перед отъездом Алена на мгновение встретилась с Игорем взглядом. В ее глазах уже не было безумия, только глубокая, усталая благодарность и… вопрос. Тот же самый немой вопрос: «Ты тоже видел?»

Когда, наконец, им разрешили уехать, было уже далеко за полдень. Дождь почти прекратился, небо начало светлеть. Они ехали молча. Пережитое висело в салоне тяжелым, невысказанным грузом. Авария, тени на обочине, светящиеся слезы Миланы – все это было слишком, даже для их уже расшатанной реальности.

– Мы не должны были останавливаться, – внезапно сказала Оксана. Ее голос был хриплым. – Не могли же мы проехать мимо, – возразил Игорь, но без уверенности. – Она их видела. Алена. Она их видела, – настаивала Оксана. – И Мила… Мила ихчувствовала. Что, если… что если, остановившись, мы… привлекли их внимание? К себе? – Нелепая логическая цепь, – сухо заметил Матвей, не отрываясь от экрана, на котором он, судя по всему, анализировал аудиозапись с диктофона – может быть, тот самый детский хор. – Нет доказательств причинно-следственной связи. Но факт остается: в зоне происшествия наблюдались аномальные визуальные и, возможно, психоэнергетические явления. И Милана на них отреагировала. Ее биоритмы в тот момент… они не поддаются стандартной классификации.

Игорь не стал спорить. Он просто вел машину, свернув с трассы на проселочную дорогу, ведущую к дачному поселку. Леса по бокам стали гуще, дома – реже. Цивилизация оставалась позади. Впереди была только глушь, тишина и старая, покосившаяся дача.

Они добрались до места уже под вечер. Дачный поселок «Березка» был типичным наследием девяностых: участки в шесть соток, обнесенные покосившимися заборами, смесь ухоженных коттеджей и разваливающихся избушек. Их участок был в самом конце, у самой опушки леса.

Игорь остановил машину у знакомой калитки, обитой ржавым железом. Замок, несмотря на годы, поддался после трех попыток. Они вошли.

Дачный домик – бревенчатый, темный от времени и влаги – стоял как ни в чем не бывало. Он выглядел заброшенным, но не разрушенным. Никто не грабил, не ломал. Природа медленно, но верно отвоевывала свое: крыша поросла мхом, ступеньки крыльца подгнили, по стенам вился дикий виноград, уже пожелтевший и облетевший.

Но была одна деталь, которая бросилась в глаза сразу, как только они переступили порог. Тишина. Абсолютная, всепоглощающая тишина. Не было слышно ни птиц, ни насекомых, ни шелеста листьев. Воздух стоял неподвижный, тяжелый, как в герметичной камере. Даже ветер, который только что шумел в вершинах сосен, здесь, во дворе, полностью стих. Казалось, звук боялся заходить на эту территорию.

– Странно тихо, – заметила Оксана, и ее голос прозвучал неприлично громко, нарушая этот мертвый покой. – Отсутствие биологического шума почти стопроцентное, – констатировал Матвей, доставая свой приборчик. – Электромагнитный фон… в норме. Но есть легкое, постоянное статическое поле. Интересно.

Милана вышла из машины и стояла посреди заросшего бурьяном огорода, повернув лицо к лесу. Она не говорила, что слышит. Она просто слушала эту тишину.

Игорь, превозмогая странное чувство нежелания входить внутрь, отпер дверь в дом. Запах ударил в нос – не запах сырости и плесени, которого он ожидал, а сухой, пыльный, сладковатый аромат старой бумаги, сухих трав и… чего-то еще. Озона, как после грозы. Тот же запах, что исходил от сумки деда.

Он включил свет. Лампочка под потолком, к его удивлению, замигала и загорелась тусклым желтым светом. Электричество было. Комната, служившая и кухней, и гостиной, предстала перед ними в точности такой, какой они оставили ее три года назад. Застеленный ситцевой скатертью стол, пара стульев, старая газовая плита с баллоном, буфет с посудой за стеклянными дверцами. Все было покрыто толстым, ровным слоем пыли. Но не обычной, серой пылью.

Эта пыль лежала узором.

Игорь подошел ближе, затаив дыхание. На поверхности стола, на подоконниках, на полу – везде, куда падал свет из окна или от лампочки, пыль образовала сложные, геометрические, самоподобные узоры. Это были фракталы. Точные, изящные, как будто нарисованные тончайшей кистью. Спирали, ветвящиеся структуры, снежинки Коха – все то, что можно увидеть в учебнике по математике или в увеличительное стекло, глядя на кристалл. Но здесь это была обычная комнатная пыль, уложенная невидимой рукой в совершенный порядок.

– Что это? – прошептала Оксана, стоя за его плечом. – Пыль, – глупо ответил Игорь. – Пыль так не ложится, – сказал Матвей. Он осторожно, как криминалист, подошел к столу и подул на край узора. Пыль взметнулась, нарушив рисунок. Но через несколько секунд, пока они смотрели, взвешенные частицы в воздухе медленно, словно обладая собственной волей, снова начали оседать на те же самые места, восстанавливая разрушенный фрагмент узора. – Она… самоорганизуется. Под влиянием слабого статического поля? Или чего-то другого? – Она слушается, – сказала Милана, которая зашла в дом и теперь стояла на пороге. – Она слушается того, кто здесь живет. Только он давно спит. И во сне рисует. Вот и пыль рисует за него.