Читать онлайн Трудно быть божком бесплатно

Эпизод первый и второй

Приди, Словие

«В оный день, когда над миром новым

Бог склонил лицо Своё, тогда

Солнце останавливали словом,

Словом разрушали города.

И орёл не взмахивал крылами,

Звёзды жались в ужасе к луне,

Если, точно розовое пламя,

Слово проплывало в вышине»…

Николай Гумилёв

«Где Слово – там Свет, что ведёт в Бесконечность.

Я знаю, где Слово – там Бог есть, есть Вечность»…

Дмитрий Вартанов

«Дар слова отличает человека от всего живого мира».

«Мат – это антимолитва, обращённая к бесовским силам».

Иерей Александр Ермолин, казанский священник

Глава первая

– Ты, утконос! – писклявый голосок Артёмушки, девятилетнего пацанчика, живущего на втором этаже убитой, старенькой двухэтажки, ни свет ни заря привычно разбудил тридцатилетнего холостяка Демьяна, по батюшке Павловича, двушка которого как раз и находилась под квартирой матери-одиночки Альбины. Альбинка, с утра до вечера пыхтящая в налоговой, была под стать гутаперчивому сынишке – столь же криклива, взбалмошна и матершинна. А впрочем, конечно, было всё наоборот. Матершинность и гутаперчивость, как и другие инстинкты и повадки, передаются от взрослых непутёвых особей их детёнышам. Таков закон природы. Так что словарный багаж рыжего третьеклассника был плодом воспитания лейтенанта налоговой службы, ну и издержками уличного бытия.

– Утро начинается, начинается, – слова песенки из старого доброго мультфильма нараспев обречённо произнёс Демьян и, не нащупав ступнями тапочки, прошёл босым к окну, раздёрнул тёмно-зелёные шторы и закрыл наглухо пластиковое окно.

– Все люди, как люди, по утрам раскрывают окна настежь для проветривания. А я вынужден даже летом в свой выходной баррикады из пластика сооружать. Детишки, будь они не ладны, своими визгами и воплями с первыми лучами солнца и до кромешной тьмы летом не дают ни покоя ни отдыха. Скорее б каникулы закончились… – с этими пространными и тоскливыми мыслями Демьян, обретя-таки тапочки, направился в туалет на утреннюю помывку.

Справедливости ради, отметим, что к детскому гомону и другому уличному шуму наш холостяк относился всё же с некоторым терпением и где-то даже пониманием. А вот к матерщине, да ещё детской, от девятилетних детишек, да что там девятилетних… Смачный, отборный мат под окнами звучал из уст шестилетних малышат, в шортиках, с ангельскими глазками и пушистыми волосиками. Звучал громко, звонко и жизнеутверждающе… Ну, не терпел наш Палыч этого матерного сленга, на дух не переваривал.

Спросите, неужели сам не ругался? И вспомните крылатое от Гоголя: «Какой же русский не любит быстрой езды?». Нет, мы не про езду, точнее не только про езду. Но про то, что Николай Васильевич далее написал: «Его ли душе, стремящейся закружиться, загуляться, сказать иногда: «чёрт побери всё!». Мы про чертыханье. Так разве ж чертыханье – это не бранное слово? Не матерщина? Ещё какая брань! Самая поганая и грязная. Выходит, что классика можно перефразировать, добавив к езде и матерщину?

Опять-таки тогда, исходя из всего этого, Демьяна следует считать не настоящим русским, раз он не любил чертыханье? Но по маме и папе он выходил самым что ни на есть русским, с самой русской фамилией – Сидоров. И вот ведь оказия – наш холостяк не только не матюкался, но он вдобавок не любил и быструю езду. Он вообще сызмальства рос робким и застенчивым. И вырос тихоней и, если честно, конкретным трусишкой. А потому никогда ни с кем не ругался и избегал всяких ссор и конфликтов. Он от них всячески уходил, сбегал, на худой конец, прятал голову в плечи, как страус в песок, и молчал. Любое матерное слово для трусишки было сродни крепкой оплеухе. И чем смачнее было русское словцо, тем смачнее была оплеуха. А уж ядрёное выражение было-било хуком в челюсть и апперкотом под дых. Не было в том вины этого человечка, ведь он родился и вырос в семье очкастых библиотекарей. Да, и даже папа был «книжным червём». Ни в садике, ни в школе «демьянка» (это прозвище прилепилось к нему со старшей детсадовской группы) никогда ни с кем не дрался. Однако его побивали только в первых двух классах. Потом колотить перестали – не было сопротивления, не было и смысла бития. Отсутствию бития способствовало бытие. В этом бытие маленький ученик Сидоров оказался отнюдь не беспомощным. В том смысле, что рождённый «ботаником», начитанный сын библиотекарей, был готов нести помощь в учёбе всем нуждающимся… за малюсенькую плату – «только не бейте». А готовых принимать такую «таксу» в классе оказалось предостаточно. Так «ботаническая» беспомощность превратилась в «ботаническую» силу. На этой силе он и окончил школу, а затем и университет. Угадайте с трёх раз, по какой специальности?..

Место работы, третья городская библиотека, находилось в пятистах метрах от места проживания. Тихая библиотека, тихая квартирка (ежели окна наглухо закрыты), тихий Демьян. Всё в жизни этого тихони было тихо, тихо… Даже телевизор работал всегда на самом тихом режиме. Да что там телевизор, рыжий пятилетний кот Дрёма никогда не мяукал, вообще никогда. Эта абсолютная внутренняя тишина столь же абсолютно устраивала тридцатилетнего холостяка-тихоню. Она окружала его словно упругим прозрачным коконом, сквозь который практически не проникали суета, шум и гам внешнего мира. Но этот кокон защищал его только в библиотеке и закупоренной квартирке. А вот матерщина, эта зловредная, зловонная гадина, словно склизкий аспид, проникала сквозь малейшие щели в пространстве и бытие тщедушного, тихого человечка.

Маленькая деталька.

Демьян Павлович был некогда женат. Не спрашивайте, как случилось такое недоразумение. Но это «недоразумение» длилось недолго, всего два месяца. Больше этого срока жена Изабеллушка не выдержала, подала на развод и ушла, правда, недалеко – в соседнюю трёхкомнатную квартиру, к весельчаку и балагуру, прапорщику Задову. Только не подумайте, что к Нагееву. Хотя Макар Задов по всем параметрам смахивал на Задова-Нагеева. Так они и жили вместе, через стенку. Каждое утро, сталкиваясь на лестничной площадке, весёлый, бравый прапор по-свойски смачно хлопал по плечу Демьяна и зычно восклицал что-нибудь, типа:

– Что, демьянка, локти кусаешь?! Такую бабу потерял! Знаешь, какие она щи варганит?! А какие голубцы с пирогами стряпает, ядрёна вошь! А массаж, массаж она тебе делала? – и, глядя на тщедушную фигурку библиотекаря, заливисто гоготал и заключал: – Хотя какой на хрен массаж?! Ты ж доходяга, мышь полевая. На тебя дунь, ты шкурку свою сбросишь, папаху ё-мою набекрень, вот такая хрень…

И так было каждое буднее утро, кроме выходных. По выходным демьянка из квартиры не выходил, сидел в тишине, аки мышь со своим котом Дрёмой.

Вот такое житие-бытие маленького человечка в очках с круглой оправой.

 ***

Однако вернёмся в это воскресное летнее солнечное утро в холостяцкую квартиру, где худенький мужчинка, завершив утренний моцион, хотел приступить к приготовлению своего сакрального завтрака. Но случился казус, перечеркнувший всю сакральность момента – в холодильнике не оказалось ни одного яйца, ни куриного, ни перепелиного, ни голубиного! Это была БЕДА… нет, КАТАСТРОФА!!! Два яичка, конечно, куриных, всмятку или просто яишенька – ритуал, без которого наш библиотекарь не начинал своё утро. Ну, как автомобиль, как самолёт без заправки не заведутся, так Демьян без пары яиц не… В общем случился апокалипсис.

– Как же так? Я ж вчера после библиотеки в магазине на субботу и воскресенье вроде всё купил. А яйца… Вот я… – он с досады чуть не ругнулся страшным словом «дурень», но вовремя сдержался. – Это что ж получается? Придётся выйти из дома… в воскресенье… Во дворе пацаны… Колян с Митяем в нарды хлещутся… Баба Нюра палас выбивает… Дед Прохор с зятем машину ремонтируют… И все матерятся… А если ещё и прапорщик Задов попадётся…

Эту паническую атаку поддержал и Дрёма, неожиданно чихнув. Несчастный хозяин кота вышел из кухни и осторожно подошёл к окну, нерешительно глянул на улицу. Улица выходного дня была полна «неожиданностей», в виде баловавшихся пацанят, Коляна с Митяем, ожесточённо гоняющих шеш-беш. Дед Прохор был у своей убитой «Лады» не только с зятем Толиком, но и с крикливой дочкой Клавкой. И в довесок ко всему(!) на лавке сидели прапорщик Задов с бывшей женой Изабеллушкой. Так сказать полный матершинный комплект.

Но без двух утренних куриных яиц всмятку дальнейшая жизнь для бедного Демьяна была невозможна. Как солнце восходило утром и заходило вечером, как зима сменяла осень, как… так жизнь демьянки начиналась и продолжалась с пары яиц. И если «плохому танцору яйца мешают», то для нашего героя всё было наоборот – в яйцах скрывалась его сила и жизнь, как для Кащея Бессмертного, смертушка была спрятана в яйце. В общем вы поняли всю сакральность момента.

Прежде чем одеться и выйти на улицу, «брат» Кащея решил «сходить» в разведку; приоткрыть окошко и прозондировать почву с помощью «эхолотов» – полукруглых приспособлений с дырочками, ну, на которые дужки очков с круглой оправой водружаются.

И вот очки нацеплены, правый «эхолот» приближен к оконной щели…

– Сам ты утконос!

Будто и не отходил библиотекарь от окна, будто восьмилетний Петька только и ждал очкарика, чтобы продолжить именно с того же места глубокомысленный диалог с Артёмкой.

– Ты, лошара, ты сам обещал вчера, что дашь ролики сегодня! Даже божился. Скажи, Сань, – Артёмушка, вытаращив свои ясные карие очи, наседал на друга Петьку.

Саня включил «нейтралку» и промолчал. Петька же дал короткую «ответку»:

– Не, мамой клянусь, я те ничё не обещал…

И уже мужские голоса продолжили картину:

– З(нцз), Колян! Марс тебе, братуха! Второй, н(нцз) за утро.

– Вот, б(нцз), непруха! Пошли, н(нцз) до гаража, Санёк, накатим.

– Ну, х(нцз), пойдём ё(нцз) по граммульке. Только тебе всё равно п(нцз), сегодня мой камень…

Убитая «Лада» своим помятым капотом отразила человечий диалог:

– Толик, у тебя руки из ж(нцз) растут! – дед Прохор швырнул грязной тряпкой в зятя и громко захлопнул багажник сдохшей машинёшки.

– Твою ё(нцз) колымагу давно пора на металлолом сдать. З(нцз) этот вечный ремонт.

– Сам ты ё(нцз) кальмар, зятёк! Моя ласточка ещё полетает, – дед Прохор повернулся к дочке-пышке, остервенело протиравшей лобовое стекло, и в сердцах бросил: – Не корми сегодня, б(нцз), своего м(нцз), не заслужил…

– Пап, я, б(нцз), сама знаю, что мне делать. А Толик прав, твоему ржавому г(нцз) давно место на свалке. О(нцз) эта железяка всем уже. Лучше пешком, чем ж(нцз) каждый день рвать…

Картину животного матерного ужаса и безнадёги завершил прапорщик Задов, смачно и бесстыдно взявший обе груди-папайи обожаемой Изабеллушки в свои огромные натруженные ручищи:

– Ну что, моя неосёдланная жеребица, пойдём нашу бурну ночку продолжим! Я тебя сейчас так выпорю и усмирю! Йохо-хо!..

– Макарушка, ты что ж так громко ржёшь? Все ж слышат. И какая ж я жеребица? Я скорее кобылица. А лучше лебёдушкой своей называй меня, белокрылой и славной.

Задов гоготнул, ржанул, подхватил свою ненаглядную кобылицу-лебёдушку на руки и понёс в «продолжение ночи» со словами:

– Пойдём же, моя лебёдушка. Я сейчас пух лебединый с твоих бёдер кобылиных буду сбивать. А все пусть завидуют! И пусть слюнки глотает твой бывший муженёк, доходяга-библиотекарь…

После этих слов доходяга-библиотекарь облегчённо выдохнул и, обращаясь к коту, шёпотом вымолвил:

– Вот и хорошо, Дрёмушка, вот и замечательно. Значит, у меня будет час-полтора, успею за яйцами, – он посмотрел на стену, за которой была Задовская квартира и чуть громче добавил: – И порну… – Он осёкся на бранном слове. – Все эти стоны, крики слышать не буду. Прости, тебе слушать придётся, для тебя у меня беруш нет.

В шорты, майку и сланцы облачиться – дело пары минут. Завершающая деталь – беспроводные наушники в уши. И вот волшебная музыка Моцарта прикрыла Демьяна от реальных звуков внешнего мира. Увертюра к опере «Мнимая простушка» упростила задачу похода за «золотыми яйцами» Чингизхана-Демьяна. Но вот незадача, едва наш бедолага вышел из подъезда, как музыка оборвалась. Контрольный выстрел для неудачника – сдохли наушники. А ведь думал подзарядить…

Не будем повторять поток уличной брани, но как вы поняли, ушат грязной пошлятины окатил демьянку с головы до ног. Он привычно втянул голову в плечи и мелкими шажками, приседая, засеменил в ближайший супермаркет «Лилипут». И вот яйца куплены, к ним творог с молоком, кошачий корм для Дрёмки. Можно двигаться домой. Но случилась оказия, небо неожиданно не по-летнему вмиг затянулось чёрными тучами, и хлынул дождина, да какой!

Глава вторая

– Вот б(нцз), непруха! – здоровенный мужик в спортивной майке повернулся к такому же бугаю и гоготнул: – е(нцз) копать, я ж тебе говорил, Митяй, надо было после обеда затариваться.

– Х(нцз) ты говорил. Н(нцз) было вчера все пельмени и сосиски е(нцз), – парировал такой же здоровяк Митяй.

– Мне белок нужен и протеины. А ты е(нцз) весь кефир и яйца.

– Так и мне, Фил, протеинчики необходимы, так что не п(нцз)…

Демьян вынужденно слушал этот диалог, так как был попросту заблокирован от выхода этими двумя амбалами и другими покупателями, которые не спешили выходить под сплошной ливень с грозой. Казалось, ситуация была патовой и неразрешимой. Библиотекарь предпочёл бы принять на себя всю непогоду, а не этот поток словесной брани. Но блокада дверей была непрошибаемой.

Неожиданно на его плечо легла маленькая детская ручонка. Дёма повернулся, ребёнка не увидел. В спину упирался человечек, ещё мельче и тщедушнее, чем сам библиотекарь. Седенький мужичок, в стареньком, засаленном ядовито-жёлтом костюмчике-тройке, с зелёной бабочкой, в крупных очках в роговой оправе, с тоненькой белой тростью в левой руке и жёлтым чемоданчиком в правой. Ему для пущего колорита, пожалуй, не хватало только шляпы или цилиндра.

– Позвольте, милейший, пробраться к этим двум малышам-несмышлёнышам, – негромким, сухоньким голосом произнёс сей персонаж, обращаясь к Сидорову, тот позволил.

– Судари, я приношу свои соболе… простите, извинения, что так бесцеремонно вторгаюсь в ваш шедевральный диалог и отвлекаю вас от глубинного потока вашего сознания, – человечек поклонился и, сделав изящный реверанс рукой с тростью, коротко закончил: – Но не могли бы вы заткнуться.

В дверях магазина повисла тишина, шум дождя стал более слышным, но гром и молнии прекратились. Пара десятков граждан, пережидавших непогоду, поймала и подхватила эту тишину. Человечек, назовём его «жёлтым человечком» из-за цвета его костюма, штиблет и саквояжа, так и застыл в своём реверансе. У ошарашенного такой неожиданной сценой Демьяна Павловича аж отвалилась челюсть. Он перевёл взгляд на «малышей-несмышлёнышей» и похоронил взглядом жёлтенького человечка.

Оба двухметровых верзилы переглянулись. Тот, что по имени Фил, громко икнул и, обращаясь к другу, недоуменно спросил:

– Митяй, этот жёлтый опарыш к нам обратился?..

Митяй не ответил, но присел на корточки, так сравнявшись ростом с человечком с тросточкой, и медленно, тихо, чеканя слова, произнёс:

– Слышь, утырок, это ты сейчас кому про «заткнуться»?

Весь предбанник магазина замер в ожидании ответа. Весь мир замер… даже дождь с грозой резко прекратились. Наступившая тишина, и та замерла в недоумении.

Жёлтый человечек вышел из реверанса и скрипученько, тихонечко так, обращаясь к другому гиганту, попросил:

– Сударь, не изволите ли и вы присесть и приблизить ко мне свою харю…зматичную личинку, – при этом человечек быстро, едва уловимо коснулся своей белой тросточкой обуви обоих громил.

И, о, чудо, амбал Фил послушно присел и стал очень похож на Филю из детской телепередачи «Спокойной ночи, малыши». Митяй же уподобился милому Хрюше. «Желток» с зелёной бабочкой своими детскими ручонками ласково приобнял две здоровенные башки, наклонившиеся к нему, и что-то шепнул им…

– Гав-гав-гав, – ответил Фил-Филя.

– Хрю-хрю-хрю, – добавил Митяй-Хрюша.

Оба бугая, неожиданно встав на четвереньки, башками толкнули входные двери и выползли наружу. Так и поперли по асфальту с лужами в сторону большого чёрного джипа, припаркованного напротив супермаркета. Человечек с тросточкой вышел и двинулся за «четвероногими», небрежно помахивая ею и насвистывая какую-то незатейливую мелодию.

Демьян, как завороженный, последовал за этой необычной троицей. И вот «Гав-гав» и «Хрю-хрю» доползли до своего чёрного танка и остановились, буквально уткнувшись своими бритыми темечками в колёса джипака. Смельчак с зелёной бабочкой подошёл к ним и невозмутимо присел на спину Фила, на неё же положил свой чемоданчик, продолжая вертеть в пальцах тросточку. Дёма нерешительно приблизился и с нескрываемым недоумением и любопытством уставился на эту шедевральную, немыслимую картинку: два культуриста в позе собачек-хрюшек и мультяшный жёлтый человечек, на горбу у одного из них…

– Ну-с, что скажете, сударь в очках? – тихий скрипучий голос был обращён к онемевшему Палычу. – Навсегда отправим этих персонажей в «Спокойной ночи, малыши»? Али отпустим восвояси?

– К-к-как, как вы это сделали? – только и смог выдавить «сударь в очках».

– Вы не ответили на мой вопрос: что делать будем с этими негодниками? – человечек поправил маленьким мизинчиком свои огромные очки в роговой оправе и пристально посмотрел в глаза Дёме. – Их по большому счёту следовало бы выпороть, как сидоровых коз, да на людях неудобно как-то. Ещё обвинят в жестоком обращении с животными и статью пришьют. – Жёлтенький встал со спины бугая и, обращаясь к «зверушкам», весело скрипнул: – Что молчите, паршивцы? Делать что с вами? Ась, не слышу…

– Гав-гав, хрю-хрю…

– Ну вот, ведь вежливо попросил вас заткнуться. А вы?.. Как дети малые, неразумные. Н-да, «великий, могучий, правдивый и свободный русский язык». Знал бы Иван Сергеевич Тургенев на какую «свободу и могущество» обрекают его некоторые представители нашего роду племени, в гробу б перевернулся. Ну-с, так что делать будем с этим «племенем», батенька? – человечек приблизился вплотную к так и не вышедшему из ступора Демьяну и, спрятав за спину трость, телепортировал свои огромнющие роговые очки к кругленьким очочкам «ступора».

«Очковый» контакт продлился недолго. Упомянувший классика неожиданно резко, словно волчок, крутнулся вокруг своей оси и, отшагнув, сделал символичный укол белой тростью в сторону библиотекаря:

– А хочешь, с первого раза угадаю, что ты хочешь? – он лукаво подмигнул и шёпотом добавил: – Признайся, ты хотел бы, чтобы эти двое так и остались Филей и Хрюшей. Я прав, демьянка? Так? Али не так?

Дёма аж поперхнулся и промямлил:

– Откуда вам известно про «демьянку»? Меня давно так не называли… в детстве только…

– Да у тебя на лбу написано, что ты – демьянка, маленькая синенькая демьянка… даже не баклажан, а именно демь-ян-ка, – странный человечек окончательно перешёл на «ты» и, опять подмигнув, по-свойски хлопнул «не баклажан» по плечу.

Наш библиотекарь постепенно пришёл в себя и даже попробовал возразить:

– Я – Демьян Павлович, работаю в библиотеке…

Жёлтый неожиданно по-доброму усмехнулся и вновь присел на спину застывшего в позе собаки Фила.

– Знаю я вас, Демьян Павлович. Давно за вами наблюдаю. Потому и пришёл по вашу душу. Да вы присаживайтесь, однако. В ногах правды нет, – человечек указал тросточкой на спину Митяя и с лёгким смешком добавил: – Правда, в попе этой самой правды ещё меньше. – Он нарочито показно приложил пальцы к губам и виновато одёрнулся: – Ой, что это? И я ругаюсь?! Вот же напасть. С кем поведёшься, от того и наберёшься. Да вы присаживайтесь.

– Куда? – Демьян нерешительно покосился на мощную «лавку».

– Так на ней и располагайтесь, тёплая, сухая. Скамейки-то мокрые после ливня, – человечек вдруг резко встал, взял чемодан. – Ладно, так и быть, отпустим этих бычков, а то люди-человеки стали вокруг собираться. Чего доброго, позвонят куда, объясняйся потом, чего это эти два борова хрюкают и гавкают…

А толпа и вправду стала собираться, образовав полукольцо возле джипа с четырьмя харизматичными персонажами. Жёлтенький персонаж неожиданно протянул Демьяну свою белую тросточку и, приблизившись, прошептал:

– Возьми, милок, теперь она твоя, – видя ступор «милка», он буквально силой вложил в его руку тростинку, она оказалась невесомой, но на удивление очень холодной, если не сказать, ледяной.

Не дав опомниться демьянке, «заклинатель» амбалов произнёс:

– Вай, вай, вай! Уйди, лай!

Палыч ошалело посмотрел на трость, застывших четвероногих амбалов, толпу и только и смог выдавить:

– Не понимаю…

– Вот так с вами всегда, как что, так сразу: «Моя твоя не понимай». Просто скажи: «Вай, вай, вай! Уйди, лай!». Ну же! – жёлтый неожиданно хлопнул чемоданом под зад библиотекаря, тот столь же неожиданно для себя брякнул:

– Вай, вай, вай! Уйди, лай!

– А теперь дотронься до каждого из них. Ну же!

Демьян, словно зомби, выполнил приказ жёлтого. И случилось очевидное невероятное… Оба бугая вышли из ступора, поднялись и, склонив свои огромные бритые бошки, стали речитативом повторять:

– Спасибо вам, спасибо вам, спасибо вам… – не поднимая голов, они сели в свой чёрный танк, тот фыркнул и тихо тронулся с места.

Толпа, переговариваясь, стала рассасываться. Человечек направился к ближайшей парковой скамейке. Отойдя метров десять, он оглянулся на застывшего Демьяна и задорно бросил:

– Вай, вай, вай! За мной давай!

И библиотекарь пошёл за человечком с жёлтым чемоданчиком, словно крысы иль дети за гамельнским крысоловом Нильсом из старой, довольно печальной немецкой сказки.

– Ну-с, милейший Демьян Павлович, вот мы и познакомились, – жёлтый панибратски приобнял демьянку, едва они присели на лавку и, подмигнув, заговорщицки добавил:

– Да, можешь так меня и называть: Нильс.

– Почему… откуда вы узнали?..

– Узнал про то, что ты подумал обо мне как о крысолове из сказки? Так, у тебя на лбу всё написано, – таинственный незнакомец скрипуче рассмеялся и, сняв свои роговые окуляры, в упор посмотрел в глаза Демьяна.

И увидел Демьян, что глаза у человечка разные, один жёлтый, другой зелёный. Это ещё больше привело его в замешательство, из которого он впрочем и не выходил с первой секунды их встречи. Человечек же продолжил:

– Ну, Нильс, так Нильс. И то неплохо. А то некоторые начинают выдумывать в голове своей: Алладин, Хоттабыч, Бальтазавр, Персиваль. А один недотёпа давеча вообще учудил. В башку свою впендюрил, что я – Акакий. Пришлось быть для него этим самым Акакием. Хорошо хоть не Нисерхру, что можно расшифровать как Никита Сергеевич Хрущёв…

–А был такой? – зачем-то брякнул Демьян.

– Какой, такой? – недоуменно осёкся Нильс.

– Нисерхру?..

– Был, я ему такую кузькину мать показал, что он навсегда забыл про кукурузу и попкорн. Так, прекращай меня отвлекать. Того и гляди, опять дождь ливанёт. Да и некогда мне с тобой тут рассиживаться. Лимит у меня на подобные аудиенции, контора, знаешь ли, строга у нас там. – Жёлтый таинственно указал пальцем в небо и поправил оправу, подмигнув жёлтым глазом, задорно продолжил:

– Повезло мне с тобой. Давно за тобой наблюдаю. И сегодня в магазине окончательно понял, что ты наш фрукт.

– В смысле «наш»… «ваш»… «фрукт»?..

– По взгляду твоему, Демьян Павлович, всё окончательно стало понятно: ты был готов испепелить этих двоих матерщинников, вырвать их поганые языки, отправить туда, куда Макар телят не гонял. Но из-за своей тщедушности и малодушия ничё-то ты им сделать не мог. Ведь не волшебник же, в самом деле, чтоб на таких «минотавров» с голыми руками бросаться.

Нильс покосился на белую тросточку, которую неловко держал у себя на коленях «наш фрукт» и, подмигнув теперь уже зелёным глазом, неожиданно спросил:

– А скажи-ка мне, милейший. Ежели представить на минутку, что ты вдруг стал волшебником. Ну, или у тебя появилась волшебная палочка, такая же, как у Незнайки в Солнечном городе… – человечек пытливо взглянул на ничего пока непонимающего библиотекаря и дотронулся до белой тросточки в руках «Незнайки» из провинциального городка.

– У меня пальцы замёрзли, холодная она… ледянущая, словно сосулька, – признался Демьян.

Нильс усмехнулся и пояснил:

– Так она ж из снега сготовлена и спрессована на молекулярном уровне… ну по той же технологии, что и посох Деда Мороза, – видя недоумение библиотекаря, «заклинатель» амбалов махнул ручонкой: – Так, Демьянище, давай, без сказок и прочих заумностей. Представь, что это длинная, тонкая льдинка. В детстве не сосал такие что ли? Ещё скажи, что снег не ел…

– У меня с детства горло больное, мне мама не разрешала сосульки трогать… даже мороженое не…

– И в снежки не играл?..

Демьян покачал головой.

– У тебя детство-то было?.. Или сразу библиотекарем в очках родился? – видя замешательство Павловича, человечек резко обрезал: – Ладно, давай, по делу, – он, не касаясь трости, указал на неё пальцем и резко бросил:

– Вай, вай, вай! Трость не отпускай!

Демьян вздрогнул и очумело посмотрел на белую, невесомую льдышку… И почувствовал бедняга, что эта странная загогулька словно срослась с пальцами левой руки. Он так и проблеял: – Она будто примёрзла…

– Так, так оно и есть. Вы теперича одно целое, не разлей вода, можно сказать. И смотри, она уже и не такая ледянущая…

– А если я не хочу, – промямлил Демьян.

– Поздно, батенька, – Нильс улыбнулся уголками глаз и, откинувшись, почему-то шёпотом подытожил: – Да и не тебе решать. За тебя всё решили. Вай, вай, вай! Так и знай! Ты теперь – «пыжик», такой же, как и я, как другие «пыжики».

– В смысле, «пыжик»?! Какой ещё «пыжик»?! – Демьян, ошеломлённый, уничтоженный нелепостью, нереальностью ситуации, дрожащим, осипшим голосом выдавил: – Что здесь вообще происходит?.. Вы кто такой?..

Он попытался отбросить белую трость, ударил ею об лавку… Попробовал наступить на неё своим резиновым сланцем… Трость была словно продолжением пальцев. Ощущение льда постепенно проходило, словно рука смирилась и приняла этот белоснежный холод.

– Бесполезно пыжиться, пыжик, – Нильс отстранился и открыл жёлтый чемоданчик. – Смотри сюда! – резко приказал он и беспардонно тюкнул кулачком по темени новоиспечённого пыжика.

– Здесь такой же костюм, штиблеты и бабочка, как у меня, как у всех «пыжиков». Только мои причиндалы поизносились давно, новые не скоро выдадут. Тебе вот всё новенькое, с иголочки. Даже завидую, – видя ступор библиотекаря, Нильс довольно больно вновь тюкнул костяшками пальцев по лбу демьянки и обратился скрипуче, но уже спокойно: – Ну, всё, дорогой, приходи в себя. Я тут битый час тебя обрабатываю. У меня лимит времени, да и слов, – он резко захлопнул саквояж, застегнул замки и протянул Демьяну, тот с опаской покосился на жёлтый баул.

– Бери, не бойся. Чемоданчик в отличие от трости не прирастёт к руке. Дома в коридоре у входа поставишь. В костюмчик, ботинки и бабочку дома можешь не облачаться. Будешь одевать форму только при выходе из дому. Причём при каждом выходе. По возвращению домой, костюм аккуратно складываешь в чемодан. Раз в неделю стираешь при деликатном режиме стирки.

– А если…

Нильс перебил:

– А если не наденешь костюм, то и не выйдешь… Не сможешь выйти… костюм не выпустит. Сам увидишь и поймёшь. – Не дожидаясь ответа, Нильс положил чемодан на острые коленки новорождённого пыжика и, сняв очки, покосился разноцветьем глаз:

– Почему не спрашиваешь о главном?

– О главном…

Нильс опустил седую головушку и покачал ею:

– Слышь, демьянка, ты – самый тормознутый пыжик из всех, кого я в последние полвека встречал и «опыживал». Я теперь понимаю, почему от тебя к прапорщику Задову сбежала жена. Как ещё котяра рыжий терпит?.. – Нильс, не скрывая раздражения, затараторил, буквально перейдя на скрипучий рэп:

– С этого мгновения ты – пыжик. Мы, пыжики, можно сказать, «санитары мира», как волки – санитары леса. Волки чистят природу от всех больных, слабых и никчемных. Мы, пыжики, чистим общество от скверны, брани, гнили и черноты словесной…

– Почему я?! – чуть ни выкрикнул маленький библиотекарь.

– А кто, если не ты? Эти амбалы, братки из 90-х, Фил и Митяй?!

– Но я…

– Трус? Ничтожество? Инфузория? Ты это хочешь сказать? Ты посмотри на меня. Я, по-твоему, Геракл? Храбрец Львиное сердце? Да я такой же, как ты – доходяга и дрыщ. Слышал, как они меня назвали? Опарыш, утырок. Мы, пыжики, именно такие и есть – плюгавенькие и хиленькие. И костюмы эти жёлтые для нас все одного размера. Но именно в этой ничтожности видимого бессилия таится наша сила. Она в нашем неприятии и неспособности к агрессии и какому-либо беспределу. Мы же мыши, боящиеся громко пискнуть и вздохнуть, вдруг котяры какие сожрут и нахлобучат. Так что само провидение и… – Нильс чуть запнулся… – «канцелярия» велят нам лечить общество.

– И эта «канцелярия» выдаёт белые волшебные трости, как католическая церковь крестоносцам мечи выдавала? – не удержавшись, брякнул библиотекарь, но брякнул, судя по всему, по делу.

– В точку! Именно так, как крестоносцам. Чтобы мы, пыжики, без огня и меча, но «глаголом жгли сердца людей»! Так что ты иди домой, Демьян Павлович. Жарь свою яичницу. А с понедельника облачайся в эти жёлтые доспехи, бери свой белый «меч» и смело выходи в мир, – видя немой вопрос в глазах «крестоносца-пыжика», Нильс дальше проскрежетал:

– Как я уже сказал, без костюма и трости ты просто не сможешь выйти из своей квартиры. А выйдя, едва столкнувшись с малейшей бранью, похабщиной, ты опять-таки не сможешь пройти мимо и вмешаешься. Костюм и трость тебе в помощь. Просто приближаешься на расстояние руки, и этой белой тросточкой быстро и незаметно касаешься словесных злодеев. При этом шустренько, тихонько произносишь: «Вай, вай, вай! Ну-ка, залай!». Матерщинники, конечно же, сначала возмутятся такому маленькому посылу и захотят на тебе словесно оторваться, но в ту же секунду загавкают, замяукают, замычат, закукарекают, встанут на четвереньки. Ну, ты всё сам видел.

– А потом?.. – библиотекарь с опаской посмотрел на трость в своей руке.

– Потом… – Нильс перехватил взгляд Демьяна и, прикоснувшись к тросточке, успокоил: – Дома, кстати, можешь оставить её у входной двери. Просто помни, что без костюма и трости ты не сможешь покинуть свою квартиру. А потом? Потом, перед тем, как расстаться со сквернословами, ты должен опять коснуться их тростью и шепнуть: «Вай, вай, вай! Уйди, лай!». Как шепнёшь, они сразу же станут извиняться и каяться.

– А если я…

Нильс усмехнулся и резко обрубил:

– Никакого «если»! Мы, пыжики, призываем лай, мы, пыжики, отзываем лай! «Лай» – это лишь «инструмент» для исправления ситуации, а не КАРА и НАКАЗАНИЕ, они даны нам свыше. Не в нашей власти и силах карать и наказывать, – Нильс с прищуром посмотрел на Демьяна и покачал головой: – Помнишь у Стругацких – «Трудно быть богом»? – Он приобнял притихшего библиотекаря и прошептал: – Даже не думай… не пытайся. Не выпускай своих демонов, демьянка. Ты думаешь, мне хоть раз не хотелось вот так прошептать: «Вай, вай, вай! Ну-ка, залай»; прошептать и просто уйти, оставив «их» с этим «лаем», навсегда?..Но так нельзя, никак нельзя! Табу! Так что сначала насылаешь «лай», затем забираешь «лай». Остальное – табу! – Нильс сделал паузу и пристально посмотрел в глаза Демьяну, но, как показалось библиотекарю, взгляд этот не просто прикоснулся к нему, он, словно рентгеновский луч, проник в самое нутро, в душу, её потаённые уголки. И взгляд этот тихо спросил:

– Человек, а ты веришь?..

Этот короткий вопрос был хоть и неожиданным, но человек ответил… ответил душой:

– Я крещён при рождении, православный, – человек, он же Демьян, суетливо нащупал под майкой нательный крестик и достал его.

Нильс ничего не произнёс, но глаза его потеплели и посветлели. Однако наш библиотекарь опять зачем-то суетливо и нерешительно промямлил:

– А если…

– Тьфу ты! Вот заладил, как испорченный патефон. Я всё сказал. Смотри, не переступи черту! Не уйдёт «лай» – придёт «вой»… Ой, ой, ой, что это? – Нильс вдруг осёкся и странно посмотрел за спину Демьяна. Тот напрягся и оглянулся в сторону взгляда. Ничего подозрительного и сверхъестественного не обнаружилось. Вот только и жёлтый человечек пропал без следа, будто и не было его.

А может, и впрямь, не было никакого Нильса? Может, почудилось всё это нашему милому и скромному библиотекарю? Глюки такие, мираж на голодный желудок?.. Амбалы задели иль придавили случайно…

Вот только белоснежная трость в левой руке, ядовито-жёлтый чемодан на коленях в один голос уверенно и безапелляционно заявили: «Мы – подарки от Нильса». Яйца с молоком добавили: «Домой пошли! Скоро обед, а ты нами даже не позавтракал».

Эпизод третий

Глава вторая      

Путь домой был скорым, ибо ноги, ведомые пустым, урчащим желудком, домчали до квартиры в два счёта. Даже удивлённо-вопросительный окрик от соседки из второго подъезда, Инессы Ивановны: «Это что за жёлтый дипломат у нашего библиотекаря?», ни на йоту не притормозил обладателя сакральных предметов.

И вот яишенка с помидоркой задорно заскворчали на сковородке, чайник дал три победных гудка. Ритуал свершился, вкусовые рецепторы и сосочки передали привет желудку, заглушив его недовольное и плаксивое ворчание, и участок в головном мозге, отвечающий за «мишленовское настроение», торжественно спел победоносную оду воскресному, чуть запоздалому завтраку и блаженно подытожил, выразив своё утвердительное резюме – «Да!».

Да, стоит заметить, что едва наш голодный демьянка переступил порог квартиры, белая тросточка вежливо попросилась на крючок у трюмо, тот услужливо подцепил её. Чемоданчик предпочёл кресло в зале, на котором вальяжно и мирно дремал рыжий Дрёма. Кот подозрительно посмотрел на своего жёлтого конкурента и, нервно подёргивая пышным хвостом, нехотя уступил место непрошенному «гостю». «Чужак» нагло занял его.

– Дрёмушка, не серчай, я этот чемоданчик только на сейчас тут оставлю, а после определю в прихожей, как Нильс велел, – поспешил успокоить любимца Демьян Павлович.

Тихий домашний день в квартирке библиотекаря тихо покатился, а точнее поплыл к тихому вечеру, плавно перевоплотившемуся в тихую ночь…

                  ***

Утро, как всегда, проигнорировав чувство такта, проявило будничную суетливую беспардонность и громко заявило о себе телефонной трелью будильника.

Демьян Павлович привычно включил режим автопилота, тапочки-шасси мягко въехали в ступни, ночная сорочка, как ненужная ступень ракеты, отцеплена и скинута на кровать-космодром. Заспанное тело, со всколоченными кудряшками на головной ступени, пошло проторенным курсом для сброса лишней жидкости и шлака, накопившихся за время полёта в ночных сновидениях. Второй член экипажа, рыжий, лохматый усач, взял управление полётом в свои лапы и бесцеремонно занял капитанскую рубку в виде тёплой, мягкой подушки. Для него полёт продолжился в штатном режиме.

Громкое журчание «водопада»-унитаза и ласковый «ручей»-умывальник с ароматом мыла и зубной пасты окончательно переформатировали нашего Демьяна из ночного царства Орфея в ручной режим будничной повседневности. Утро продолжилось двумя варёными яичками всмятку, крепким, чуть сладким индийским чаем и тостами с помидоркой и сыром.

Надо заметить, что просыпался наш библиотекарь рано, по той простой причине, что выходил он из дома ни свет ни заря, когда двор и улица были ещё пусты, не считая дворников. А значит, материться и сквернословить было некому. Одинокие дворники не разговорчивы, мётлы тем более. И хотя библиотека открывала свои двери для посетителей в 9.00, Демьян Павлович входил в царство молчаливых книг, бывало, и за два часа до открытия, и начинал молчать вместе с ними и двумя котами, обитавшими здесь с незапамятных времён. Понятное дело, за такую переработку ему никто не платил, если только коты своей любовью и мурчанием.

Но вернёмся в это понедельничное утро последней летней недели. Стрелки на часах показывали 6.45 – время выхода в свет. В рутине утра воскресное приключение с жёлтым чемоданчиком и скрипучим человечком как-то затерялось в переулках памяти. И вот наглаженные загодя серые брюки с лёгким джемпером привычно спрятали под собой лёгкое тельце потомственного интеллигента и повели его к входной двери, где уже в ожидании томились чёрные лакированные туфли. Но случилась оказия…

Выходя из спальни, Дёма зацепился за малюсенький гвоздик, торчавший в дверном косяке.

– Вот бл… – хозяин Дрёмы чуть было ни произнёс страшное слово-паразит – «блин», но вовремя прикусил язык, разглядывая появившуюся затяжку на рукаве. – Хотел же забить или выдернуть…

На замену джемперу в игру вступила белая рубашка, благо загодя глаженная. Итак, спальня покинута, преодолён и зал, но в коридоре произошёл следующий казус…

Ни с того ни с сего в районе пупка что-то щёлкнуло, на полу что-то дзинькнуло и покатилось в угол – стало легче дышать… Брюки зачем-то освободились от пуговицы на ремне, юркнули вниз с тощих библиотекарских ягодиц и бёдер и, словно путы, легли у ступней.

Вы, наверняка, по телевизору видели, как ковбои на Диком Западе на ходу заарканивают бегущих животных, те теряют равновесие и кубарем летят наземь. К счастью, наш демьянка оказался проворнее и устойчивее мустанга и устоял-таки на своих двоих. Однако если рубашка спасла верх тела, то достойной замены брюкам ничего на сей момент не было, если только шорты. Но дресс-код библиотеки, даже провинциальной, никак не предполагал пляжный вариант.

– «Видно, в понедельник их мама родила», – Андрей Миронов, не спрашивая согласия, пропел в головушке неудачника. Не дожидаясь реакции, его перебил скрипучий голосок: – «А если не наденешь костюм, то и не выйдешь… костюм не выпустит».

Жёлтый чемоданчик молчаливо и пристально смотрел на мужчинку в семейных трусах, но смотрел не на трусы и голые, острые коленки, а в душу, душу, душу.

– Вай, вай, вай! Надевай, давай! – сказало жёлтое молчание и глухо постучало внутри чемодана. Сердце ответило учащённо, в унисон: «Тук, тук, тук», «тук» – сам собой откинулся замок, «тук» – откинулась крышка. Зелёная бабочка на белой резинке контрастом нарисовалась на ядовито-жёлтом фоне костюма и туфель.

– Тук, тук, тук, – оттукали настенные часы, извещая о семи утра, а это значит, на работу пора, пока нет мата у двора, не матерится детвора… Пора, пора, пора…

Жёлтый костюмчик пришёлся в самую пору, тютелька в тютельку, штиблеты на ступнях как влитые, будто в них и родился. Зелёная бабочка изящно присела, словно кленовый листик, под подбородком. Белая трость соскользнула с крюка на стене и ужом вползла в левую кисть. Опустевший чемодан сам собой захлопнулся и замер в углу прихожей. Костюм приосанился, помог своему обладателю открыть входную дверь и торжественно вывел его на лестничную площадку. Как всегда открылась соседняя дверь, военный китель с погонами прапорщика и усатым фейсом Макара Задова вышагнул из квартиры.

– Ядрён батон, караульный мне в придачу! Меняю самогон на чачу! – задовские глаза округлились, усы встопорщились. – Это что за желторотый желтопуз?! Штиблеты жёлтые в довесок! Демьянка, ты ж отродясь серой мышью был!.. Кто ж тебя так обжелточил?! С ног до головы… Нет, ну, Изабелла рассказывала, что ты яйца любишь и каждое утро трескаешь, без них день не начинаешь. Но так обжелточиться!.. У тебя не желтуха часом?..

                  ***

Наша бренная жизнь соткана из непостоянства, неточностей, задержек и опозданий. Мы вечно куда-то спешим, но вечно опаздываем. Городской транспорт, ну, кроме метро в Москве, не постоянен и столь же вечно задерживается; программа «Время», как впрочем и «Вести» в постсоветское время хоть и постоянны, но опять-таки вечно не укладываются в рамки эфира; на свиданье опаздывают не только дамы, но и кавалеры, причём чаще последние; даже «скорая», и та вязнет в пробках; зима со снегом в последние годы тоже вечно где-то шляется и приходит с опозданием, неожиданно… особенно для городских властей и коммунальщиков. А вот инфляция никогда не опаздывает, и несётся, словно русская тройка; а с нею и счета за коммуналку; незыблемо выступление президента с поздравлением в Новогоднюю ночь (ему нельзя, иначе год не начнётся и за стол никто не сядет); ну, ещё понедельники, всегда тут как тут, а то и лезут вперёд, вне очереди, становясь рабочими субботниками или воскресниками – получаются этакие три «понедельника».

В жизни же Демьяна Павловича, во всей этой чехарде из постоянства и непостоянства, была одна «константа». Этой «константой» в судьбу библиотекаря врос, впёрся, впендюрился прапорщик Задов. Макар = константа = инвариант стал «утренним явлением-звездой» для тщедушного бедолаги, сразу же после того, как Изабеллушка произвела замену библиотекаря на прапорщика.

В чём выражалось это судьбоносное постоянство?

А в том, что каждое буднее утро, едва Демьян Павлович открывал дверь своей квартиры, в ту же секунду шумно распахивалась соседская дверь, и наш закомплексованный доходяга попадал в широкие, крепкие, горячие, бесцеремонные объятия бравого, громогласного, усатого вояки.

– Демьянка, ядрён батон, мышатый соседон! Дай, поцелую! Да не взасос, не бзди!

И что только не делал хозяин Дрёмы, чтобы по утрам не пересекаться с усачём. Пробовал выходить в шесть утра, и даже в полшестого (куда уж раньше), и в восемь (куда уж позже). Пытался вслушиваться, прижавшись к двери, пытался выскочить, как пуля, но… Но при всех раскладах он непременно натыкался на бронебойную задовскую грудь. Будто прапорщик родился и жил ради того и для того, чтобы встречать бедолагу на лестничной клетке. Это можно было назвать ежедневной «встречей на Эльбе», дежавю, Днём сурка, «задовским роком». Но если проще, то это был «крест» Демьяна! За что? Для чего? Кто ж его знает? Если только сам Задов…

И сегодняшнее утро не стало исключением, но с одним отличием.

Макар от такого сногсшибательного образа своего очкастого соседушки так опешил и остолбенел, что вопреки всем нормам и традициям не обнял демьянку.

– Пароход мне в дышло, чтоб через сопло вышло! «Люди в чёрном» – это у них там, в Голливуде. А у нас, оторви мне башку, «человек в жёлтом»! Да ещё с тростью!.. С белой!.. Ну-кась, дай, заценю.

Прапорщик залихватски попытался ухватиться за тросточку, но сию же секунду отдёрнул руку с криком:

– Едрись зашибись! Это чё у тебя?! Она ледянущая, будто азотная! – он даже отступил на шаг. – Ты как её держишь?! И вообще, что происходит?! Костюм этот… Форма теперь у вас в библиотеке такая што ли? Сразу бы так и сказал. А тебе, демьянка, идёт. Даже посолиднел, возмужал…

– Да, форма такая, – обрадованно поддакнул Дёма и, воспользовавшись моментом, попытался проскользнуть на улицу.

– Оба-на шоу на угол, – удивлённый Задов пропустил соседа, но быстро нагнал его и хлопнул-таки по плечу: – Слышь, соседушка, выходит, мне теперича следует обращаться к тебе по имени отчеству, Демьян Павлович?.. – он обогнал Сидорова и вновь преградил дорогу. – А с какого такого перепугу? Овца, как бы она ни рядилась, хоть в шкуру волка, так и останется овцой. Не так што ль, демьянка?

Демьянка втянул голову в плечи и что-то промямлил, но тут в его голове проскрипел тихий голос:

– С этого мгновения ты – пыжик. Мы, пыжики, чистим общество от скверны. Костюм и трость тебе в помощь.

Демьян Павлович резко выпрямился, чуть отступил, ткнул тростью, как шпагой, прямо в грудь прапору и отчаянно выпалил:

– Вай, вай, вай! Ну-ка, залай!

Задов осёкся, поднял свои мосластые ручищи, открыл рот и… и на весь подъезд заливисто выдал:

– Гау, гау, гау, гау, гау! – сложил кисти на груди, как собачёнка, и жалобно закончил: – Вик, вик, вик, вик, вик!

«Вик-вик» улькнуло лёгким эхом по подъезду и оборвалось, увязнув в тишине лестничных пролётов. Оба персонажа замерли. Сидоров даже перестал дышать, однако сердце пыжика стало гулко отбивать набатный ритм, который через мгновение заглушило громогласное задовское ржание:

– Йёхо-хо-хо! Это что сейчас было?! Желток, яичный, купоросный! Это ты мне: «Ну-ка, залай!»?! Ты ж у меня мышью сейчас запищишь, индюк очкастый! – Задов вдруг осёкся и, уперев пистолетом два длиннющих пальца в хилую грудь библиотекаря, удивлённо сменил тон: – А-а-а, понял! Это ты так пошутил… Ну, ты, однако, удивил. Я думал, что ты вообще шутковать не способен. Вы ж, задроты, шутить не умеете, только молчите или ноете. А ты вон оно как, шутник и балагур, выходит. Вот это по-нашенски, вот это мужчинский мужчина! Я тя даже уважать начинаю. Эка, хватил: «Ну-ка, залай!».

Сидоров попытался воспользоваться моментом и выскользнул из подъезда, но Задов, шагнув цаплей, легко догнал его и, приобняв, подмигнул:

– Слушай, Палыч, а я не знал, что у тебя в роду армяне были, ты ничего не говорил про Арарат.

– Про какой Арарат? – библиотекарь съёжился: – Какие армяне?..

– Ты же сам начал: «Вай, вай, вай!». Есть такая шуточная песня:

«Мой гора любимый, родина Кавказ!

Там в горах высоких я барашков пас.

Чтобы не потели, заводил их в тень.

Чтобы не скучали, танцевал весь день.

Ара, вай-вай, вай вай вай вай!

Ара, вай-вай, вай вай вай вай!

Жена у меня злая, бьёт меня, ругает.

Ну а тёща добрая, кормит, одевает.

И я так подумал, чтобы было проще,

Разведусь с женою и женюсь на тёще.

Ара, вай-вай, вай вай вай вай!

Ара, вай-вай, вай вай вай вай!

– Это не про меня, ты же знаешь, Изабелка, хоть и стервозная баба, но добрая и ласковая. Иль не так? Иль побивала тебя, чижика? – Задов больно тыркнул пальцами под рёбра библиотекаря. – Что скажешь, «ара, вай-вай, вай вай вай вай»? А может, одолжишь мне свой прикид? Вот уж удивятся на службе. А я тебе свой, с прапорщицкими погонами, фуражкой. Мужиком хоть побудешь. Ладно, давай, чижик, повеселил ты меня с ранья. Дуй к своим книжкам, костюмчик не запачкай. Он тебе идёт, как моряку тельняшка. Не поделишься, в каком ателье заказывал? И тросточка у тебя прикольная. Только если ещё раз тыкнешь в меня, я тебе её затыкну, сам знаешь, куда…

                  ***

      Дорога до библиотеки заняла семь минут, и все эти семь минут Сидоров думал о своей «осечке». Что же пошло не так? Почему этот вульгарный Задов не залаял? Нет, он залаял, но как бы в насмешку. Выходит, магия желтого костюма и белой трости не сработала. Почему?..

– Может, я не так, не всё сказал? Вроде всё правильно, как Нильс учил: «Вай, вай, вай! Ну-ка, залай!». Так я – пыжик или нет?.. Задов обозвал меня чижиком, как в насмешку: «Чижик-пыжик, где ты был? На Фонтанке водку пил», – вспомнил глупую песенку из детства.

Уже у дверей библиотеки Сидоров остановился и тюкнул себя ладонью по лбу:

– А-а-а, вот я – ба… – он чуть не обозвал себя «балдой», но вовремя осёкся. – Конечно, конечно, он не залаял! Ведь он ни разу не матюкнулся. Ржал, да свои прибаутки, деревянные задовские, сыпал как всегда. Выходит, это не мат, хотя грубо и пошло. А может быть, магия пыжиков не берёт Задова и таких, как он? Он ведь меня и всерьёз-то никогда не воспринимал. Я для него даже не пыжик, а демьянка, ставшая чижиком.

Впрочем, рабочий день постепенно покатился по накатанному. Задов, с его армейским юмором, остались где-то там, во внешнем суровом мире; мир тишины и книг надёжно спрятал в своём уютном куполе жёлтого пыжика с белоснежной тростью. Здесь мы внесём малюсенькую ремарку, касательно «по накатанному». Ибо для коллег солнечный облик тридцатилетнего библиотекаря явился-свалился, словно снег посреди лета.

– Ой, что это с вами, милейший наш Демьян Павлович? – удивлению заведующей библиотеки, Ларисы Ивановны, не было предела, и она выдала свой перл: – Уж не возомнили ли вы себя шекспировским Фальстафом из 1-й части трагедии «Генрих четвёртый»?

Демьян сконфузился, опустил голову и стал суетливо прятать за спину трость.

А Лариса Ивановна, дородная, огненноволосая, импозантная дама, неопределённого возраста, обойдя нашего пыжика, сделала контрольный выстрел:

– Не хочу вас огорчать, дорогой вы наш единственный мужчина в этих стенах, но у Шекспира жёлтый костюм Фальстафа служит намёком на его трусость.

– Ну что вы, Ларисочка Ивановна, – сладко вплелась в сей момент подруга заведующей и по совместительству каталогизатор, Инесса Кузьминична. – Такой замечательный желтушный костюмчик был у Умы Турман в фильме «Убить Билла». Уж её-то никак нельзя обвинить в трусости и нерешительности. Она своим самурайским мечом рубила и кромсала всех хулиганов направо и налево.

– А в американском романе Фицджеральда «Великий Гэтсби» главный герой часто был в жёлтой одежде, за рулём жёлтого кадиллака и жил в жёлтом доме. Что символизирует богатство, успех и статус, – поддержала каталогизатора администратор, рыжая Сонечка, вечная молодушка и хохотушка. – Ещё Эстер Принн из романа Хоторна «Алая буква» изображена в жёлтом платье, символе надежды и стойкости перед лицом невзгод.