Читать онлайн Смена кода 2. Песня Потока бесплатно

Пролог

Тишина в квартире была особого свойства – не пустая, а густая, вязкая, будто само время здесь загустело и остановилось, превратив воздух в тяжёлый сироп. В этой звенящей, натянутой тишине плакала девушка.

Она сидела на краю кровати, сгорбившись, вжав подбородок в колени, обхватив их руками так крепко, что костяшки побелели. Слёзы катились по её щекам беззвучно, методично, с тикающей регулярностью дождя по оконному стеклу. Её голубые волосы, некогда яркие, как летнее небо, теперь казались выцветшими, потускневшими – точным, жестоким отражением того, что творилось внутри. Она была Олей. Или уже не Олей – кто теперь разберёт? Разобраться бы в простом: почему мир вдруг стал таким чужим и плоским, почему собственное отражение в зеркале заставило её вскрикнуть и отпрянуть, будто увидела она не себя, а притаившегося двойника. Почему кожа в местах, где раньше были обычные, круглые уши, теперь покалывала странной, почти болезненной чувствительностью, будто там прорастало что-то новое, чужое.

Ночная сорочка висела на ней бесформенным мешком, подчёркивая хрупкость плеч и остроту ключиц, выпирающих, как крылья. Она решилась взглянуть в зеркало лишь однажды – и этого хватило на всю оставшуюся жизнь, которая теперь умещалась в эти несколько часов. Теперь она просто сидела и плакала. Тихие, солёные капли падали на голые колени с мягким, отчётливым, почти ритуальным звуком.

Плюх.

На старом, потёртом линолеуме, куда падали слёзы, уже не оставалось сухих пятен. Там были лужицы – маленькие, почти идеально круглые, с ровными, будто очерченными по циркулю краями. От них тянулись тонкие, тёмные ручейки к пыльной коробке с дисками, забытыми в другом веке. Но вода вела себя не так. Она не растекалась, как положено добропорядочной, земной воде, а словно жила собственной, сонной жизнью – пульсировала едва заметно, вибрировала, держа форму с упрямой точностью ртутной капли.

Это было неправильно. Не так, как должно быть в закостеневшем мире стен и потолков. И это новое, острое чувство неправильности на миг вытеснило тупую, разлитую по всему телу боль. Словно сломалось не только что-то внутри неё, но и сама ткань реальности вокруг, начиная с её собственных, самых простых слёз.

Оля замерла, переведя взгляд с коленей на пол. Перестала дышать, затаив в груди ком ледяного воздуха.

И в этот момент с потолка – с самого центра, оттуда, где вчера была лишь гладкая, скучная побелка, а теперь зияла тонкая, чёрная, как угольный шов, трещина – упала капля.

Прозрачная, идеально круглая, сверкнувшая в полумраке одинокой искрой. Она разбилась о пол у её босых ног, пополнив одну из луж, и та вздрогнула, приняв родственницу.

Это было не из крана. Это было из самого воздуха, из ничего.

Паника пришла не криком, а тихой, леденящей волной, подкравшейся от пяток к затылку. Мурашки, острые и колкие, пробежали по спине, сжали горло холодным обручем. Она вжалась в изголовье кровати, обхватив себя за плечи, стараясь стать меньше, незаметнее, раствориться в этой густой тишине.

«Не плакать. Нельзя плакать», – прошипела она самой себе, стискивая зубы до хруста.

Но чем сильнее она старалась сдержаться, тем болезненнее сжималось где-то под рёбрами, туго натягиваясь, как струна. Ещё одна предательская, горячая слеза выкатилась, скатилась по щеке, оставив жгучий след.

Плюх.

На этот раз капля упала ей прямо на колено. Она была тёплой, почти горячей. И… живой. Вода не впиталась в ткань и не растеклась, а собралась в дрожащую, идеально круглую сферу, переливаясь тусклым внутренним светом, будто крошечная, одинокая планета в тёмной вселенной простыни.

А потом в центре комнаты, прямо над местом, где на полу сложился причудливый, мокрый узор, похожий на забытую руну, воздух задрожал. Словно над раскалённым асфальтом в знойный полдень. Из дрожания, из самой гущи искажённого, заплаканного пространства, родилась точка света – маленькая, одинокая и нестерпимо яркая.

Оля забыла про слёзы, про страх, про всё. Она смотрела, заворожённая, не в силах отвести взгляд, чувствуя, как в груди что-то откликается на этот зов тихим, давно забытым гулом.

Точка тянулась в золотистую нить, нить – в вертикальную, сияющую щель, из которой сочился не свет, а само сияние. И из щели потянуло ветерком. Не квартирным, спёртым, пахнущим пылью, одиночеством и вчерашним чаем. А свежим, резким, опьяняющим, пахнущим чем-то незнакомым и бесконечно желанным. Сладкой хвоей? Мокрым мхом после ливня? Далёкой, чистой грозой? В нём звучал отзвук музыки – не той, что играет из колонок, а той, что слышишь иногда в самом глубоком сне, на самой его грани, и просыпаешься с щемящей тоской по месту, которого не знал.

Щель расширялась, превращаясь в окно, в дверь, в портал в иное место. В его глубине мерцали огоньки, будто звёзды, пойманные в сети листвы неземных, гигантских деревьев. Там было красиво. Не просто красиво – там было правильно. Там законы были иными, и слёзы, наверное, не падали на пол, а взлетали к небу.

Там, казалось, знали ответ. Знали, кто она такая на самом деле, под этой кожей, под этим страхом. И ждали её.

Медленно, как во сне, Оля соскользнула с кровати. Босые ноги коснулись мокрого, пульсирующего пола. Вода послушно расступилась перед её ступнями, освобождая путь, как перед своей повелительницей. Она сделала шаг к сиянию. Ещё шаг. Сердце колотилось где-то в висках, в горле, выстукивая дикий, первобытный ритм. Она протянула руку, пальцы, бледные и худые, жадно потянулись к тому свету, к тому запаху, к тому немому обещанию дома, который помнила её кровь…

ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ!

Резкий, наглый, абсолютно земной звук звонка врезался в хрустальную тишину, как удар топора по тонкому, прозрачному льду. Оля вздрогнула всем телом, отпрянула, как от ожога, с глухим всхлипом.

Портал дрогнул. Свет в нём погас на мгновение, а затем вспыхнул снова – яростной, неровной, болезненной пульсацией, будто в агонии.

И – хлопнул.

Не громко. Словно лопнул огромный, переливчатый мыльный пузырь. Но сила, что вырвалась из захлопнувшегося окна в иной мир, была не взрывной, а тяжёлой, давящей, удушающей, как волна сжатого времени. Она прошла сквозь Олю, выбив воздух из лёгких одним тупым, поддиафрагмальным ударом, и ударила в стены. По потолку поползла, ветвясь, паутина трещин, осыпаясь мелкой, горькой пылью. Книги полетели с полок веером бумажных птиц, с шорохом рвущихся страниц. Гитара сорвалась со стены и рухнула на пол с оглушительным, диссонирующим грохотом, в котором смешался предсмертный звон струн и сухой, тоскливый треск ломающегося дерева.

А все лужи на полу – все эти маленькие, послушные ей миры – взметнулись вверх единым вздохом, рассыпавшись на миллиарды ледяных, колющих брызг, похожих на слёзы всей вселенной.

Наступила тишина. Оглушительная, густая, звонящая в ушах высоким, нестихающим писком. Её нарушало только частое, срывающееся, истеричное дыхание Оли.

И снова:

ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ.

Уже настойчивее. Терпеливее.

Как стук в последнюю дверь. В единственную дверь.

Вся мокрая, дрожащая крупной, неконтролируемой дрожью, она побрела к входной. Не думала. Мысли разбились и разлетелись вместе с брызгами и осколками чуда. Действовала на автомате, движимая древним рефлексом «открыть-спрятаться». Повернула холодную, скользкую ручку. Потянула на себя.

На пороге стояла девушка. Ровесница. С волосами цвета первого, колкого инея – белыми с холодным серебристым отливом, собранными в небрежный, но жёсткий, тугой хвост. Её глаза, серые и острые, как отточенный кремень, скользнули по синим, ещё влажным прядям Оли, задержались на изменившейся, заострившейся, непривычно изящной линии её уха, заглянули за плечо – в разрушенную, залитую водой клетку, где только что пыталось родиться и было задушено чудо, – и наконец вернулись к её лицу. К широко открытым, по-детски испуганным глазам, полным немого ужаса и бездонного вопроса.

Уголок строгого, тонкого рта незнакомки дрогнул – не в улыбку, а в нечто похожее на горькое, усталое узнавание. На «и снова, и опять».

– Похоже, я вовремя, – сказала она голосом, в котором звенела усталая, но не сломленная, закалённая сталь. Голосом, знающим цену таким разрушениям. – Здравствуй, сестра.

Часть первая.

Глава 1. Отлив

Дверь была открыта. Оля стояла в её проёме, словно приросшая к порогу, босая, мокрая, с волосами, слипшимися в синие, тяжёлые с