Читать онлайн Русская шаль бесплатно

Цвет текста

Цвет фона

Шрифт

Татьяна Анитова

У мамы

Я помню рай, я знаю место,
Куда так тянет нас с тобой.
Оно – у маминого сердца,
Оно – под маминой рукой.

Ты будто ждёшь меня у двери.
Ныряю в детство налегке,
И свет от люстры еле-еле
Меня погладит по щеке.

Ты расспросить о чём-то хочешь.
Да всё нормально, всё о’кей!
Ты так заливисто хохочешь
Над глупой шуткою моей.

Картошки запах над плитою.
«Садись, остынет всё совсем!»
И, подперев щеку рукою,
С улыбкой смотришь, как я ем!

Ты стала маленькою, мама!
Глаза всё чаще к небесам.
Все тайны Богу рассказала?
Он не оставит, правда, мам?

И от серебряной макушки
Всё так же пахнет васильком.
Лишь отцвели твои веснушки,
Ты раздарила их тайком.

Мне на тебя не наглядеться.
Прохладно, шаль свою накинь!
Пусть в унисон стучат два сердца!
Во веки вечные! Аминь!

Колыбельная без слов

Откуда, из каких глубин,
из затерявшихся столетий
Тягучим воздухом равнин
и синим запахом соцветий
Зов Колыбельной. Крыльев взмах
Над этой песней монотонной,
И не избавиться никак, ныряешь
в сон, как в ил бездонный.
О, сколько женских голосов сплелись
в моей распевной песне!
Три ноты вязнут в мире слов, и лишь
блестит нательный крестик.
И, одноцветьем опоив,
звук пеленает нежно волю.
Заснувший в вечности мотив,
откуда же тебя я помню?
Три ноты из далёких снов,
как птицы райские влетели
Пропеть все тайны древних вед
над белым сводом колыбели.

Внук спит

Качается свод колыбели
Сквозь нот монотонную вязь!
Рассыпались зайцы с фланели,
Стараются в сон твой попасть.

Волной тишины разливаясь,
Откинута в небытие,
Я в бабушку здесь превращаюсь,
Я вся растворяюсь в тебе…

И время, как пёс добродушный,
Застыло у маленьких ног,
Тихонько стучит в погремушку
И ждёт свой клубничный пирог.

Немалая Родина

Где на равнине, жёлтой от хлебов,
Присел рассвет у самой кромки поля,
Сквозь колокольцы утренних коров
Поймаю бриз и звоны колоколен.

Обрыв манит, как сон,
а наяву
В полёте с ветром трепетать рубахой.
Вдыхать с восторгом спелую траву.
Горланить, ввысь взлетая ранней птахой.

Ведь где-то здесь обрывки вечеров,
Моих шагов вчерашних отпечатки…
Моя земля! Я всё отдать готов,
Чтоб только знать – с тобою всё в порядке.

Слова – обман, и лучше помолчать,
Хранить тепло пустующих скворечен.
Твой блудный сын пришёл к тебе опять,
Чтобы укрыть платком родные плечи.

Старый дом

Здесь пахнет уныло и грустно:
Собаками или котом,
Как будто закисла капуста,
И старое милое чувство
Секретик хранит под ковром.

Скрипучая дверь приглашает
Согнувшись пролезть в темноту,
Где голуби гнёзда свивают…
Чужих же сюда не пускают:
Здесь так берегут пустоту.

Такое раздолье для чуда!
Под звучный скрипучий паркет
Появится сон ниоткуда,
И где-то застрянет минута
Из всех моих прожитых лет.

И сквозь паутину на пальцах
Увижу вчерашнюю жизнь:
Как нитки цветные на пяльцах
Взовьются и сложатся в танце
Из вечных узоров…
Аминь…

Анна Антоненкова

«На дне пещер твои каноны…»

На дне пещер твои каноны
Под спудом древних ветхих книг,
Ты знаешь вечные законы
И каждый час, и каждый миг.

«Хранишь старинные преданья…»

Хранишь старинные преданья
У полуночного костра,
Свершая тайные гаданья,
И жизнь твоя всегда пестра,
На твой алтарь в часы заката
Не льётся жертвенная кровь,
Тебе, не требующей злата,
Подвластна вечная любовь,
И я войду в твои пещеры,
Коснусь разрозненных страниц,
Ты мне свою откроешь веру
В сиянье благостных зарниц.

«Твой сад ещё дышал теплом…»

Твой сад ещё дышал теплом,
Когда в нём песня вдруг умолкла,
И капли первые на стёклах
Встревожили притихший дом,
Осенняя творила кисть
Огнём и золотом картины,
И грустно стройные осины
Взирали на хмельной каприз,
И кто врата пред ней раскрыл,
Суровой незнакомкой этой,
Так рано в розовое лето
Её, лукавую, впустил?
Не ты ль из сонного дворца
Один навстречу тихо вышел,
Едва шаги её заслышав
Там, у замшелого крыльца.

«Левиафан и поводырь…»

Левиафан и поводырь
Слились в одном усталом лике,
Я вышла в неизвестный мир,
Где месяца неярки блики.
О берег тихо стукнул плот,
Забряцали мечи и латы,
Сижу и жду, когда придёт
И княжьи оживут палаты.
И выцвела давно парча
На изумрудном сарафане,
Но от кровавого меча
Я исцелю ему все раны.

«И открыла белые ставни —…»

И открыла белые ставни —
Звук летел голубой и плавный,
Звон цикад,
Кто-то шёл по твоей аллее
И срывал цветы,
Прошептал, что нынче ночи нежнее
И светлее мечты.

«За окнами весна хлопочет…»

За окнами весна хлопочет,
Что вездесущая служанка,
И в комнате теперь уютно,
И тают свечи на столе,
И старый сказочник мечтает
О романтическом герое,
В углу сейчас он притаился
И сочиняет в тишине.
А вечером запляшут строчки,
Сойдутся в песне
доброй буквы,
И недописанная сказка
Отважно явится во сне,
Наутро снова по бумаге
Пером водить он острым будет,
А ласковый весенний ветер
Влетит в раскрытое окно,
И прочитают наши дети
Его доверчивые сказки,
Тогда наполнятся любовью
Их неподкупные сердца…

«Сиреневые сосны в сиреневом краю…»

Сиреневые сосны в сиреневом краю,
Сиреневые звёзды планеты узнаю,
Сиреневые сосны на берегу Сестры,
И кто разжёг так поздно
Сосновые костры?

«С зимой нетрудно проститься…»

С зимой нетрудно проститься,
И льды плывут,
Кричит залётная птица,
И птицу ждут,
Ей первой – будить солнце,
Весна позвала,
И солнце быстрей проснётся
От взмаха крыла…

«Напрасно ищешьброшенных жемчужин…»

Напрасно ищешьброшенных жемчужин,
Дно обмелело, всё трудней нырнуть,
Движением каким-то неуклюжим
Взбиваешь снова илистую муть,
Ломаются пушистые кораллы,
Топорщат иглы красные ежи,
И шторм, достигнув дьявольского балла,
Обрушиться на рай морской спешит,
Пусть спрятан перл так глубокои верно,
Его непосвященным не сыскать,
Ты, воздуха коснувшись суеверно,
Готов за ним сквозь сто морейнырять…

Марина Бабалык

Верушка

Посвящается моей бабушке

– До чего древняя стала!

У зеркала в гостиной стояла старушка и укладывала костяным полукруглым гребешком редкие поседевшие волосы. Гребешок достался ей от матери, а той – в подарок от супруга, отца старушки. Крепкий оказался, сделанный деревенским мастером на века.

Старушка ждала гостей и по такому случаю надела праздничное чёрное платье в белый горох с нашитым по горловине вязаным белым воротничком. Этот наряд она заказывала у портнихи к юбилею, а воротник вязала сама для красоты, «по моде». Больше сорока лет прошло, а сносу платью нет. А потому, что берегла, надевала только по особым поводам. Таким, как сейчас.

Пригладив волосы, она закрепила гребешок на макушке и заглянула в свои серые, слегка потускневшие глаза. Сколько всего они видели на этом веку! Подумать только: ещё восемь лет – и исполнится сто! Нет, не надо столько. Стыдно перед теми, кто не дожил. А не дожили все, кого любила в годы юности и зрелости, с кем разделяла радости и горести: родители, подруги, коллеги, сыновья, братья, муж, невестка.

Где тот мир, в котором хоть и сложно было, но надёжно, потому что всегда оставалась вера в будущее. Тогда она не задумывалась о времени, жизнь неслась, как бесконечная река в своём русле, то огибая препятствия, а то срываясь бурным потоком в бездну, но чаще текла ровно и широко под высоким голубым небом, согретая ласковым солнцем. Конца и края не было у этой реки. По берегам оставались милые сердцу пейзажи и тёмные непролазные буреломы, дорогие люди и те, кто причинял боль. Река уносила в прошлое без разбора хорошее и плохое. Вернуться нельзя – только помнить. Куда ты несёшь меня, река? Далеко ещё? Течение давно успокоилось, а берега настолько отдалились друг от друга, что не разглядеть, что там происходит.

Старушка вспомнила, как в юности с лучшими подругами Валей и Тоней размышляли о старости. Глубокие старики казались им другими людьми, живущими в разных эпохах, стоящими ногами в реальном и запредельном мирах. Мудрость их легко объяснялась тем, что в любое время они могли заглянуть по ту сторону бытия и спросить совета у многочисленных предков, чьи имена уже никто не знал, кроме них.

– Мы не будем старыми, столько не проживём, – смеялись девушки, – раньше поколения были крепче, не то что наше.

Валя и Тоня не прожили, а она прожила. Не в поколениях, видно, дело, а в чём-то ещё.

Теперь старушка была «другая» и пыталась заглянуть по ту сторону сквозь зеркало, но зеркало в гостиной отражало лишь её глубокие морщины на лице.

– Чайник не включила! – вспомнила вдруг старушка и засеменила на кухню.

Она подставила под тонкий кран водного фильтра голубой электрический чайник с круглым термометром на боку, измеряющим температуру воды. Подарок внуков. Сколько за жизнь было чайников – не пересчитать! В доме детства в деревне был огромный медный, который грели на дровяной плите, а ещё были поменьше и попроще.

– Верушка, неси воду для самовара! – услышала вдруг в голове голос матери.

Верушка – это она. Так ласково звали её все близкие. На работе величали строго – Вера Петровна. Дети называли мамой, а внуки и правнуки – бабушкой. Получается, давно уже не слышала она, чтобы кто-то окликнул её Верушкой.

Мама не любила греть воду в чайнике, только в пузатом дровяном самоваре. Говорила, что вкус воды из него лучше, особенно если добавить в угли еловых шишек.

В своей квартире Верушка пользовалась эмалированными чайниками, которые грела на газу. Позже появился электрический, со съёмным шнуром. Теперь вот это чудо техники.

Верушка поставила чайник на основу, нажала на кнопку и села к столу, на котором, укрытые плёнкой и покрывалом, чтобы не остыли, стояли в блюде горячие пироги. Теперь Верушка редко пекла, не то что раньше, но для такого случая, как сегодня, специально встала ни свет ни заря и развела тесто по маминому рецепту. Руки всё помнят. Тесто получилось мягким, воздушным, живым. Пироги поднялись, как надо.

Чайник зашумел.

– И чего они не идут? – Верушка волновалась.

Из другого города приехала погостить правнучка, и сегодня вся семья собирается у Верушки. Внучка, правнуки и два малыша – праправнучка и праправнук. Даже не выговорить все эти «пра»!

Старушка задумалась: а помнит ли она своих прапрабабушек? Нет, не помнит. И даже их фотографии не сохранились.

– Ну до чего древняя! – снова вздохнула Верушка.

Чайник отключился – в дверь позвонили. Успели родные, пока пироги не остыли.

Старушка быстро поднялась и направилась к двери.

Вместе с гостями в дом ворвался шум и гам. Пространство наполнилось жизнью пяти поколений, река снова бурлила и неслась через пороги.

Малыши бегали по квартире, смеялись и визжали. Правнуки давно не виделись и поэтому весело и громко разговаривали за чайным столом. Верушка молча улыбалась.

– А ты чего чай не пьёшь? – приобняла её внучка.

– Не хочу, пока ждала вас, две чашки выпила.

Нет, не было такого. Просто Верушка не желала терять ни минуты на себя, даже на чай. Когда ещё удастся собраться всем вместе!

– Почитай мне! – Раскрасневшаяся от беготни праправнучка протянула ей детскую книжку-малышку, которую Верушка купила специально для неё в магазинчике во дворе. Голубоглазая любопытная девчушка с нежными светлыми кудряшками потянула старушку за рукав в сторону дивана.

«Как она похожа на меня», – подумала Верушка.

– Идём!

Она достала из кармана очки, без которых давно уже не видела буквы.

Девочка крепко прижалась к ней.

– Я люблю тебя, моя бабушка Верушка, – прошептала она.

И вдруг река жизни закрутилась водоворотом, понеслась, как когда-то в детстве, мир окрасился яркими цветами. Старушка поняла, почему Создатель подарил ей долгую жизнь. Всё ради этой девочки и книжки-малышки. И тут из глаз Верушки предательски выскользнула слеза и упала прямо на страницу.

– Ты чего плачешь? – Девочка встала на ноги и заглянула в глаза Верушки.

– Нет, не плачу, милая, так бывает у старых бабушек: от очков глаза слезятся. Садись, почитаем.

Юлия Барк

Кролик, который ушёл…

В детстве, как и многие девочки, я обожала мягкие игрушки. В те годы, начало 90-х, когда игрушечное изобилие было редкостью, каждая подаренная игрушка становилась сокровищем.

Моя мама знала, что я люблю мягкие игрушки, и по мере своих возможностей всегда пыталась меня порадовать. Времена были тогда тяжёлые, когда деньги с трудом находились даже на еду, а мама была у меня и за папу, и за маму, старалась на пределе своих возможностей, делая всё, чтобы оградить меня от жизненных невзгод. Каждый важный праздник, а такими считались в нашей семье Новый год и мой день рождения, я получала самый долгожданный подарок! Всегда!

В те годы рынки были настоящими сокровищницами, где можно было отыскать что-то необычное и доступное. Вот в один из таких походов я увидела его: белого кролика. Таких игрушек мне и видеть раньше не приходилось. Среднего размера, почти как живой, он был сшит из белоснежного меха, а его чёрные бусинки-глаза смотрели с непередаваемой нежностью. Кролик был ручной работы, ясное дело, в магазинах того времени таких игрушек не продавали. Я увидела этого белого зверька, и моё детское сердце замерло от умиления и любви с первого взгляда к меховому чуду. Мама, конечно, заметила мой горящий взгляд, но, увы, купить кролика тогда не было возможности. В приоритете были учебники и одежда, а этот прелестный зверёк стоил немало… Мама отказала в покупке, но поселила в моём сердце надежду на будущую дружбу. И я знала, что моя мама всегда держит свои обещания.

На следующий Новый год под ёлкой меня ждал он – мой кролик. Я бережно относилась к своим игрушкам. Понимала их ценность и те усилия, которые требовались для их приобретения. В один из дней я заметила, что мой кролик пропал. На вопрос к маме, не знает ли она, куда делся кролик, я получила довольно странный ответ.

Она рассказала мне историю о моём кролике: будто он был заколдован злой колдуньей и превращён в плюшевую копию себя. И как моя любовь, подобно солнечному лучу, растопила злые чары, позволив ему сбросить маску игрушки и вновь стать частью лесного братства – вернуться к своей семье, уделив особое внимание тому моменту, что за мою доброту он меня обязательно когда-нибудь отблагодарит. Сначала я не поверила – история казалась невероятной. Но в детстве я жила в мире волшебства и сказок, особенно тех, что рассказывала мама. И, если присмотреться, в этом плюшевом кролике действительно было что-то необыкновенно живое.

И каково же было моё изумление, когда в преддверии волшебства новогодней ночи под праздничной ёлкой я нашла кролика. Вернее, даже двух кроликов – в тот год погостить приехала двоюродная сестра, и второй пушистый друг предназначался для неё. Эти кролики совсем не походили на моего, но тоже были сшиты из натурального меха, тоже смотрели на мир чёрными бусинами глаз. Главное, их было двое – маленькое пушистое счастье, умноженное на два.

Вот так мой кролик ушёл, но в то же время как будто вернулся ко мне двумя новыми кроликами, принёсшими новую, ещё большую радость. И, что более важно – для двух маленьких людей.

Много лет спустя, уже студенткой университета, разбирая детские игрушки перед благотворительной акцией, я вдруг спросила маму: «А куда же всё-таки делся мой белый кролик?»

И вот, что я узнала:

Тот год был один из самых трудных, зарплату маме задерживали бесконечно. Ей приходилось подрабатывать на рынке, продавая пирожки – работа тяжёлая, изматывающая. Денег катастрофически не хватало, экономили на всём, даже на праздничном столе, что уж говорить о подарках. В тот год у нас гостила двоюродная сестра, а это означало двойные расходы. Но мама… Она всегда знала, что если не она, то никто не сможет порадовать своих детей. Она не могла оставить нас с сестрой без подарков, ведь Дед Мороз – это прекрасная сказка, существующая отдельно от суровой реальности. И тогда у неё возникла мысль, даже целый план. Мои игрушки всегда отличались хорошим состоянием, и нужно было лишь выбрать ту, чьё исчезновение останется наименее заметным. Выбор был невелик, ведь изобилием игрушек мы не были избалованы. Белый кролик, дорогая сердцу игрушка, из-за своей белизны и высокой «стоимости», стоял на полке, как экспонат, чтобы не потерять вид в детских играх. Именно поэтому выбор пал на него. Проявив чудеса торговой смекалки, мама умудрилась продать моего кролика по цене, превышавшей его первоначальную стоимость. На вырученные деньги она купила нам с сестрой двух других, новых кроликов. Легенда, придуманная и виртуозно сыгранная мамой, не только не огорчила меня, но и принесла радость сразу двоим детям – мне и моей сестре.

Теперь, когда я сама стала матерью, я часто вспоминаю эту историю, особенно если слышу разговоры о претензиях к родителям, о чём-то недополученном в детстве. Я всегда с глубокой благодарностью думаю о своей маме, которая в самые тяжёлые времена смогла выстоять, вырастить меня, дать образование (хоть и при большой поддержке бабушки и дедушки) и не потерять себя. Сейчас у моего ребёнка, слава богу, есть всё, я надеюсь, что однажды, когда он станет родителем, он будет думать обо мне так же, как я думаю о своей маме. Я считаю, что она дала мне всё что могла и даже больше! Эта маленькая история – моё личное спасибо маме за то, что она показала мне пример: в любой ситуации нужно искать выход, и он обязательно найдётся.

Анна Бирюкова

Ты меня не любишь, не жалеешь

Ты меня не любишь, не жалеешь,
в волосы вплетая мне седую прядь,
И, накинув шаль на зябкие худые плечи,
вновь уходишь, слова не сказав.
Мчится тройка мимо окон,
ты в разгулье счастлив с ней,
И, на плечи ей бросая шубу,
кучеру кричишь: «Гони скорей!»

Красота её тебя пленила,
молодость её свела с ума.
Ты уходишь молча каждый вечер,
утром возвращаясь в дом, где ждут тебя.
Опускаешь взгляд свой виновато,
обнимаешь, прошептав: «Прости»,
А под вечер снова исчезаешь,
кучеру крича: «Гони!»

Ты меня не любишь, не жалеешь,
и уж голова моя седа.
Ты всё так же в ночь беззвучную уходишь,
позабыв накинуть мне на плечи шаль.
Пронеслись года наши не глядя,
растеряли в них мы жизнь свою.
Тишина вдруг стала мне подругой,
ну а ты всё любишь ту свою.
Так мы и живём, дни коротая:
ты в разгулье, а я всё у окна,
И как прежде жду я цокот тройки
с окриком: «Приехали, стоять!»

Разные дороги

Дни проходят, сменяя друг друга.
Ты прости, что тебя позабыл.
Перепутали мы все дороги и пошли,
что была не своей.
Как нелепо всё вышло, и странно,
что с годами всё стёр я совсем,
позабыв, каковы твои руки,
позабыв губ пьянящий мотив.

Обрываются в памяти нити,
и из них ничего не связать.
Перевёрнута в жизни страница,
не ищу больше милый мне взгляд.
Позабыто то время, что было,
серым цветом раскрасился мир.
Жизнь столкнула, зачем, не спросила,
бросив нас в объятия других.

Всё прошло, пролетело, как ветер,
и твой образ стёр я совсем.
Только вдруг налетел он, как лето,
и что делать, как быть мне теперь?
Нет ни сна, ни покоя,
лишь рана тихо ноет тоской по тебе,
и раздумья о том,
что дорога по ошибке была не своей.

Я объятий чужих избегаю,
в них теперь не моё всё совсем,
и из памяти я вырываю твои руки
в тот зимний наш день.
Я тихонечко нити сплетаю,
аккуратно всё в них завязав,
и страниц больше я не листаю,
я хочу только эту читать.

Вот я вспомнил медовые губы,
милый взгляд и улыбку твою.
Как безжалостно тратил я годы,
как бессмысленно шёл сто дорог.
Дни проходят, сменяя друг друга.
Ты прости, что не помнил тебя
и что, годы теряя в дорогах,
лишь сейчас я на той, что твоя.

Скажи, поведай

Скажи, любимая, поведай,
что будет с нами сквозь года,
Когда пройдут они не глядя
сквозь серость мокрого дождя.
Что будет, когда лёд растает
и реки хлынут в никуда,
Размыв дороги ожиданий и снег,
что падал в холода?

Скажи, любимая, поведай,
пойдёт ли кто-то по следам,
По тем следам, что оставляли,
где шли с тобою в никуда.
Что будет, когда ты меня обнимаешь,
услышав: «Я тебя люблю»,
И сохраню ли своё сердце,
что камнем падает во тьму?

Скажи, любимая, поведай,
как жить, тебя всегда любя,
Ища в толпе любимый взгляд
мне и аромат волос осеннего дождя.
Что будет с нами и что станет?
Скажи, поведай, расскажи,
Но только знай, что в жизни этой
не будет без тебя пути.
Что будет, милая, что станет,
когда с тобою далеки,
и годы мчат уже не глядя,
запорошив следы нашей любви?

Мой милый, нежный и далёкий,
ты спрашивал, что ж будет с нами
сквозь года.
А я скажу, ответив сразу: любовь не смоет
серость мокрого дождя.
Не унесут её и реки, что потекут,
когда растает лёд.
Не растворит в потоке бурном ни снег,
ни холод, ни померкший свет.

Пройдут года, и по следам любовным,
по тем следам, что оставляли мы,
Пойдут по жизни наши дети,
но с повестью уже своей любви.
А я, а я тебя, мой милый, как раньше,
сильно буду обнимать
и на слова «тебя люблю я»
теплом согрею и не дам упасть.

Мой милый, нежный и далёкий,
с тобою буду я всегда,
Я подарю тебе всю нежность,
пьянящий запах от осеннего дождя.
И пусть не знаем мы, что станет,
да и зачем, пока живём.
Следы, понятно, заметает и заметёт,
когда уйдём.
Ну а пока давай с тобою
мы счастье хрупкое хранить
и время, что отмерил Бог нам,
в любви, согласии прожить.

Ивушка

Наклонила ива ветки ой да над ручьём
и роняет свои слёзы проливным дождём.
Дева ленту заплетает в русую косу
и тихонько напевает с грустью
песнь свою.
Милый, милый и любимый,
я тебя так жду
и в молитвах днём и ночью за тебя прошу.
Я прошу в молитвах Бога
возвратить тебя домой,
где в цветном платке у двери
жду не один год.

Ой ты, ивушка родная,
что ж ты плачешь так сейчас?
Не губи меня слезами,
дай надежду повстречать.
Знаю, милый мой вернётся,
под уздцы ведя коня,
и, обнявши у порога, скажет:
«Милая, скучал».
Милый, милый и любимый, я тебя ждала,
ленты в косы заплетая, молила за тебя.
Знала, милый и родимый,
что ко мне придёшь.
Без тебя нет жизни этой,
только плачет дождь.

Наклонила ива ветки ой да над ручьём
и роняет свои слёзы солнечным дождём.
Расплетает дева ленты из своей косы,
возвратился милый в стан свой
с милою побыть.
Ой ты, ивушка родная, милая моя.
Не рыдай, не плачь, не надо,
вот я дождалась.
На плечах платок красивый,
а вокруг поля,
где среди цветов цветущих
счастье и судьба.

Мчится тройка удалая…

Мчится тройка удалая,
гонит в даль ямщик спеша.
Только быстро мне не надо,
там не ждёт никто меня.
Облетели листья с веток,
дождь холодный моросит.
Мы с тобой стоим в беседке,
расставаясь не на миг.

Что случилось между нами,
как же так произошло,
Что любимая родная уезжает далеко.
Ты повенчана, любима,
такова вот жизнь твоя.
Ну а я один остался,
тройка мчит вперёд меня.

Не гони, ямщик, не надо,
пощади ты лошадей.
Впереди не ждёт отрада,
и любви там нет моей.
Всё осталось теперь в прошлом,
и её я потерял,
Не спеши, уже не надо, не гони,
вперёд ты мча.

Едет тройка удалая. Едет тихо, не спеша.
Быстро мне теперь не нужно,
там не ждёт никто меня.

Ты не грусти, когда исчезну…

Ты не грусти, когда исчезну,
и сердце болью ты не жги.
Так нужно. Значит, пришло время
и наши разошлись пути.
Прости, что я вот так исчезла.
Знать, не судьба нам вместе быть.
Она решила всё иначе, и дни свои
мне в одиночестве дожить.

Что значит боль, теперь я знаю,
и цену дням узнала я сполна.
Вердикт врачей: «Осталось вам немного».
Вот так в минутах жизнь оборвалась.
Ты не грусти, не плачь, когда исчезну,
а просто знай, что я всегда с тобой.
Тебя с небес лучами я согрею,
я буду ангелом вослед тебе лететь.

Зачем страдать, что было, не воротишь.
Да и меня с небес уж не вернёшь.
Живи! Ты счастья так достоин.
А я молиться буду за тебя с небес.
Не плачь, не рви свою ты душу.
Там, в небесах, иначе плачу,
И в грусти, что к тебе на землю рвётся,
я падаю дождём, слезинкой
по щекам струясь.

Будь счастлив! Не держи, не надо.
Никто не ждал болезни, как любви.
Но, дверь открыв ей, ускользнуло счастье,
и виноватых в этом нет, их не ищи.
Пройдут года, и боль твоя утихнет.
Ты знаешь, время многое снесёт,
И в новый дождь, когда смахнёшь
слезинку, ты больше не поймёшь,
что это я пришла с дождём.

Я помню, любимая, помню…

Я помню, любимая, помню,
как ты мне шептала тогда,
Что время собою уносит любовь,
что меж нами сейчас.
Я помню, родная, я помню сиянье
твоих волос,
Сирени сладостный запах и ветер,
что нёс с собой дрожь.

Я вспомнил те летние ночи
и шорох цветов под окном,
То время, где дни, став короче,
нам ночи дарили вдвоём.
Я вспомнил сирени букеты и сад,
где гуляли с тобой.
Слова, что ты говорила,
сиянье твоих волос.

И знаешь, так сердце заныло.
Так грустно вдруг стало сейчас!
Как будто другой вот художник
рисует тебя за меня.
Я вспомнил, всё вспомнил дословно,
и шёпот твой в длинную ночь:
«Ты, милый, меня позабудешь
с другою в цветущую ночь».

Я вспомнил тогда свои речи.
Слова, что всё это лишь ложь.
Тебя никогда я не брошу,
как смог бы забыть любви дрожь?
Но годы вперёд уходили, и я,
в один миг позабыв,
Ушёл искать лучшее счастье,
а сегодня вот вспомнил тот мир.

Встрепенулось тихонечко сердце.
Мои мысли вернулись к тебе,
Дав возможность сделать набросок,
как художник на чистом холсте.
И вот, жизнь проживая с другою,
я рисую твой образ сейчас.
Где на фоне сирени цветущей
в сиянье любимая прядь…

Расплету я косы

Расплету я косы, косы русые свои,
и босой
пойду по полю, где поют мне соловьи.
До ручья дойду я, ноги намочу
и под ивой сяду, слёзы покажу.
Ой ты, ива-ивушка, порыдай со мной,
трудно на чужбинушке,
трудно мне одной.
Рвусь я птицей дикою во родны края,
где земля родимая, мама где моя.
Отдали, сосватали, не спросив меня,
и теперь блуждаю там, где чужа земля.
Птицей здесь далёкою я живу в тоске,
больно щемит душеньку,
больно сердцу мне.
Бьюсь здесь, словно пташка в клетке
золотой, косы расплетаю в поле я босой.
Песней соловьиной только и живу,
да тебе, родная, душу, что рыдает,
Вновь я изолью.

Как вы там, родные, на земле своей?
Повидаться б с вами в доме у дверей.
Мамочка родная, милая моя,
тебя я вспоминаю, плача по утрам.
Как бы мне хотелось птицей полететь
и к тебе в окошко взять и залететь.
Опустить головушку, взять тебя, обнять
и в страну чужую больше не летать.
Тяжелы обычаи, жизнь здесь тяжела,
в моей жизни полюшко, ива да вода.
Верные подруженьки,
здесь лишь только вы,
соловей на ветке да слёзы в тишине.

Светлана Буракова

Чужая бабушка…

Я помню твой в деревне дом,
резные ставеньки на нём,
простой домашний здесь уют:
ковры на стенах там и тут,
железная стоит кровать,
в ней так удобно было спать
и фото старые на стенах,
и красный угол, образа,
а в трёхлитровых банках в сенях
парное молоко всегда.
Варенье из степной каренды
и хлеб душистый из печи.
Его ты стряпала отменно
лишь в жаркой бане и в ночи.
Блины как солнца половинки,
политы маслицем всегда.
Дымилась на столе с яичней
горячая сковорода.
Борщ с деревенскою сметаной.
Он в русской сварен был печи,
и с пшённой кашей вкусной старый
котёл стоял, а рядом щи.
Картофель жареный, бывало,
достоин высшей похвалы,
тобой засоленное сало
и с пылу с жару калачи.
За всё, за всё я благодарна:
и за тепло твоей души,
и за заботу, за работу,
три года счастья и любви.
Случайно жизнь с тобой связала
и разлучила навсегда.
Как жаль, что времени так мало
мы были вместе.
Не судьба…
Ты заболела тяжело.
Твои мученья долго длились.
Недуг свалил с уставших ног,
не все мечты осуществились.
Прости, родная, не смогла
к тебе приехать попрощаться.
Мне Богом послана была.
Мы не могли не повстречаться…

Вера

Метель. Трамвай. Я вижу из окна,
как сгорбившись идёт тропой старушка.
Устала её правая рука.
В ней зонт. Повсюду снега мушки.
Метель играет весело с зонтом,
из дряхлых рук пытаясь его вырвать,
то сыплет снегом, будто серебром.
Несчастный зонт. Он ведь вот-вот погибнет.
Старушка отряхнёт от снега зонт
И вновь бредёт, влача устало ноги.
Метель безжалостно ей под ноги метёт
Снег. Снег кругом, и не видать дороги.
Ну, вот дошла. Трудна дорога в Храм.
Перекрестилась, трижды поклонилась.
То вера в Господа её сюда вела,
и ничего в дороге не случилось.
Молилась и брела ветрам назло,
Хоть шаг за шагом тяжело давался.
Бог вовсе не испытывал её.
Он в сердце был. Он с нею оставался.

Мать

На ветхом балконе стояла
чья-то мать, совсем уж старушка.
Она вызывала жалость,
схоронила на днях подружку.
От ветра саму качало,
вцепилась в перила балкона
худая, ворчащая мама.
Одна-одинёшенька дома.
Сыночки её на работе,
А ей бы ещё продержаться,
нуждается очень в заботе,
сыночков с работы б дождаться.
Она умирает тихонько,
и силы её покидают,
С рассветом она полегоньку
Вставать себя заставляет.
Свитер старшего сына
на тело она надевает.
И снова немая картина:
стоит на балконе, страдает.
Боль не проходит. Украдкой
слёзы она вытирает.
Жизнь под конец не сладкой
такой оказалась. Бывает…

С трудом даётся каждый шаг
По однокомнатной квартире.
А запах пищи – худший враг.
Лишь дети держат в этом мире.
В Бога она не верит,
Не просит об исцелении.
Только б открыли двери
дети – её творение.
Только б увидеть снова,
только бы их дождаться.
Боли стерпеть готова,
при детках б не разрыдаться.
Так и угасла мама,
как бы сыны ни молились.
Как бы с работы к маме
милой ни торопились.
Возили её по больницам,
заботой её окружали.
Стала ангелом – птицей.
Они её всё ж потеряли…
Больше никто не станет
ворчать на них недовольно.
Всё мужики эти знали.
Просто ей было больно.
Больше никто не будет
ждать их на этом балконе.
Боже, как больно, люди!
Пусто в родительском доме…

Мария Виниченко

Маме

Уходили друзья – возвращалисьпредатели,
Становилось всё на свои места.
Лицемерно смеялись, плакали…
А ты – настоящая, одна из ста.

Ты всегда помогаешь идти вперёд —
Каждым словом своим, советом,
Защищаешь меня ото всех невзгод,
Оставаясь собою при этом.

Ты – открытая, чистая, нежная,
Значит, только сердечность – твоя цена,
Ведь душа твоя – море безбрежное,
Ведь ты в целом мире такая одна!

«Россия справится…»

Россия справится.
И вновь расправит крылья,
И будет ввысь красив её полёт.
Россия справится. И тщетны все усилия,
Чтоб запугать, рассорить наш народ.

Россия справится. Завистникам назло.
Ведь наша сила главная – в единстве,
И с ним бороться вновь не повезло
Врагам, что нынче тонут в свинстве.

Россию не сломить вам, господа,
Забывшие о совести и чести.
Плечом к плечу (как было и всегда)
Мы всё преодолеем снова вместе.

Мы Родину готовы защитить
От грязи и от подлого насилья…
И для глухих готовы повторить:
«Россия справится. И вновь расправит крылья».

Цветёт весна

А за окном цветёт весна —
Без восемнадцати апрель,
И снова сердцу не до сна,
И в душу вновь открыта дверь.

И белой пеной абрикос
Опять украсит город мой,
И мне поверится всерьёз,
Что счастье есть. Во мне самой.

И солнца свет в моей груди
Опять прохожих согревает,
А зимний холод позади —
Нам календарь так обещает.

Я верю – сбудется прогноз:
Отступит холод наконец,
От солнца ласковых мимоз
Оттают тысячи сердец.

Ведь к нам опять пришла весна,
И, зацветая понемногу,
Мир, пробудившись ото сна,
Отыщет вновь к добру дорогу.

Как хорошо

Как хорошо иметь родную душу,
Когда среди вселенской кутерьмы
Она всегда тебя готова слушать,
Снимая цепи бытовой тюрьмы.

Как хорошо, когда легко так льётся
За чашкой кофе тёплый разговор
И слово каждое в нас эхом отдаётся,
Стреляя по обидам всем в упор.

Как хорошо, когда жара иль стужа
На сердце, а быть может, за окном,
Знать то, что ты кому-то очень нужен
Такой, как есть. Сейчас, а не потом.

«Давайте говорить о вечном…»

Давайте говорить о вечном,
О самом-самом человечном!
Давайте вместе, взглядом встречным,
Очертим хрупкий мир.

Давайте вместе хоть сейчас
Откажемся от пошлых фраз —
От суесловий и прикрас,
Затрёпанных до дыр.

А будем лишь дарить тепло,
Чтоб стало на Земле светло,
Чтобы всем демонам назло
Царила доброта.

И будем искренне любить,
Свою семью благодарить —
За то, что в сердце может жить
Святая чистота.

Нежно-снежная

Нежной снежной королевой
Мать качала колыбель,
И причудливую песню
Пела за окном метель.

И под это пенье снились
Мне загадочные сны:
Снились счастье и победы
Юности – моей весны.

Им не придавал значенья —
Я тогда был слишком мал,
Знаки этих сновидений
Я потом лишь разгадал.

А пока я подрастаю:
Чуть окреп и чуть притих.
И на радость сочиняю
Своей нежно-снежной стих.

«Счастье – состояние покоя…»

Счастье – состояние покоя
в ощущении сегодня и сейчас.
В качестве лечебного настоя
ждём мы судьбоносных слов и фраз.

Счастье – в ощущении опоры
на извилистом загадочном пути
(нам важны бывают уговоры,
чтоб до цели всё-таки дойти).

Счастье – в ощущении единства
мира и себя, себя и всех:
так красивы осчастливленные лица,
озарённые надеждой на успех!

Каринэ Гаспарян

«Хотелось бы прозрачности во всём…»

Хотелось бы прозрачности во всём.
Тебе в моём спадающем наряде.
А мне в твоём притворно-беглом взгляде.
В озябшем лесе, в речке под мостом.

Там исподволь, откуда ни возьмись,
Появится ледок осенним утром.
И сколько, мой Ромео, ни резвись,
А станешь стар. И даже целомудрен.

«Четвёртой стадией безумства…»

Четвёртой стадией безумства
Награждена? Нанесена
На некий атлас, карту, зуммер.
В анналы, в списки, в письмена.

Сотрётся К, исчезнет имя,
Совсем, до конченности Э.
Но в чьей-то памяти, незримы,
Пребудут живы буквы все.

«Я недостаточно красива для те……»

Я недостаточно красива для те…
Нистых аллей,
Где тихо, но от этого не менеепрекрасно плачет ива,
Не успокаиваясь доводами тополей.

Я недостаточно красива для те…
Рнового венца,
Где мощно, античным художником,
Потомкам всем на диво, я в бархате. Струится свет с лица.

Я недостаточно красива для те…
Лодвижений
В старинном танце, в поклоненаклонясь учтиво.
А ты опять, – ты лучшая из женщин.

«Зачем же ты соединил их, автор…»

Зачем же ты соединил их, автор,
На краткий миг, на горе, на печаль.
Перемени сюжет, пусть будет завтра
Мне тех, двоих, детей уже не жаль.

Проснётся вовремя Ромео. И Джульетта,
К его груди прильнув, уронит нож.
О автор, ты же властен над сюжетом!
А он ответит: «Тени не тревожь».

«Голову на плаху – на, руби…»

Голову на плаху – на, руби!
На груди рубаху – кто не грешный тут?
Высоко над нами го-лу-би.
Правда на крови всегда замешана.

Но в палаты после не ходи.
Нет там ни жены, ни деток малых.
Их
Чёрный ворон спрятал на груди.
А тебе не хватит сил, чтоб сжалиться.

«Открыты двери. Вещи частью собраны…»

Открыты двери. Вещи частью собраны.
Ракетки спеленали в целлофан.
Но свет из комнатыкаким-то странным образом
Струится, словно кровь из свежих ран.

На пианино, там, заложен нотами
Набросок чьей-то женской головы.
Забытый, он мелькнёт за поворотами
Дороги и судьбы моей, увы.

«Его найдут, всего через столетие…»

Его найдут, всего через столетие.
Три месяца зимы, не малый срок.
Пойдём, вы скажете, сыграю, дети вам,
Шопена или Шуберта кусок.

Проснутся мухи, между рам заснувшие,
И с потолка опустится паук.
Как век назад, опять игрой заслушавшись,
Замру я под гипнозом быстрых рук.

«Не много было развлечений…»

Не много было развлечений
В моём дому.
Всегда одна. Свет предвечерний.
Хвала ему.

Ученье, но не геометром
Даны азы.
И осушались слёзы ветром.
Соль от слезы.

И всё запомнить надо это.
И соль, и свет.
Мне надо было стать поэтом.
И я – поэт.

Александр Громогласов

Памяти звенящие страницы…

Моей маме к 50-летию

со дня рождения, 1981 г.

Пока живы папа с мамой,
Мы с тобою просто дети.
И пускай нам тридцать, сорок,
Их любовь нам вечно светит.

Сегодня в нашем доме праздник,
Сегодня мамин юбилей.
И пусть другие больше значат —
Я рассказать хочу о ней.

Простою сельскою девчонкой
Вошла в большую жизнь она,
Не обладав большой силёнкой,
Всё в жизни делала сама.

Из средней полосы России
Умчался поезд на восток,
Увёз девчонку молодую,
Прощай, родимый хуторок.

Там, под Иркутском, в дали дальней
Нашла призвание своё.
Там детский дом девчонку встретил
И принял юную её.

Сама почти ещё ребёнок,
Порой забыв остатки сна,
Возилась с кучей ребятёнок —
Им заменяла мать она.

А сколько девичья подушка
Хранила горьких слёз её!
Все неудачи, как подружка,
Внимала молча от неё.

Распорядись жизнь сурово,
Беда девчонку ту нашла.
Совсем безвременно, нежданно
В сырую землю мать ушла.

Домой девчонка возвратилась,
Работать в школе начала,

Продолжить чтение