Читать онлайн Шоу бизнес. Книга третья бесплатно

Пролог

или Краткое руководство по выживанию в шоу-бизнесе

В России девяностых – славном времени, когда понятие «закон» служило скорее метафорой, чем руководством к действию, – у каждого уважающего себя человека было минимум три врага. Четвёртый появлялся, если не повезло, а пятый обычно оказывался партнёром и таился до поры до времени, как нож в рукаве у друга. Особо удачливые успевали похоронить своих врагов раньше, чем те хоронили их, – это считалось высшим пилотажем, олимпийской дисциплиной российского бизнеса.

Первым врагом значилось государство – умирающее, но упорно не желающее признавать собственную кончину, как старик, который уже не дышит, но всё ещё грозит пальцем. КГБ менял вывески с такой скоростью, что даже проститутки на Тверской завидовали: вчера «Комитет», сегодня «Служба», завтра «Агентство», а суть оставалась неизменной – знать всё обо всех, контролировать каждого и не отчитываться ни перед кем. Налоговая ещё не родилась, но уже голодно ворочалась в бюрократической утробе, предвкушая будущие пиршества. Милиция же, не мудрствуя лукаво, хватала всех подряд на всякий случай, а разбиралась потом – иногда, правда, посмертно.

Вторым врагом выступали конкуренты – порождение великого советского парадокса. Семьдесят лет страна строила коммунизм, а когда осела пыль, выяснилось, что возводила капитализм – просто забыла предупредить строителей. Все хотели одного и того же: денег, власти, красивой жизни – желательно чужой, она всегда казалась вкуснее, как соседский борщ через забор. В детском саду советских детей учили делиться игрушками, но делиться деньгами в программу как-то не включили, а при упоминании власти воспитательницы и вовсе смеялись – наивные. Поэтому делились иначе: на живых и мёртвых, на успевших и опоздавших. Опоздавших хоронили с почестями, иногда даже в гробу.

Третьим врагом шли бандиты – неизбежность, как похмелье после праздника, как налог на существование в стране, где закон был лишь предположением. Делились на две породы: старые придерживались понятий, новые – пистолетов. Первые хотя бы соблюдали правила: не при детях, не в праздники, долю отдавай вовремя – с ними можно было договориться, выстроить отношения, даже подружиться, насколько вообще можно дружить с человеком, который в любой момент готов тебя закопать. Молодняк же усвоил только похоронный этикет: эти не разговаривали – стреляли сразу, а вопросы задавали потом, обычно вдове.

Четвёртый враг доставался не всем – только тем, кому особенно не повезло. Силовики. Не обычные менты с их облавами – те были частью пейзажа, как грязь на дорогах, как лужи после дождя. Настоящие силовики приходили тихо, с папочкой и улыбкой, от которой хотелось проверить, на месте ли кошелёк и почки. РУБОП, ОБЭП, прокуратура – алфавитный суп из аббревиатур, каждая буква которого могла стоить свободы. Если бандит хотел денег, с ним можно было договориться – у жадности есть предел. Силовик же хотел всего: денег, власти, унижения, благодарности за то, что оставил тебе хоть что-то. И договариваться приходилось каждый раз заново, потому что вчерашняя договорённость сегодня стоила меньше, чем бумага, на которой её не записывали.

Пятым врагом – самым опасным и самым близким, и совпадение это отнюдь не случайно – были партнёры. Именно партнёр знал, где ты прячешь деньги, с кем спишь и чего боишься по ночам, а информация в России всегда стоила дороже нефти, дороже крови, дороже совести. Тот, кто сегодня подставляет надёжное плечо, завтра с тем же дружелюбным выражением лица поставит подножку – не со зла, упаси боже, просто бизнес. «Ничего личного» – любимая присказка тех, кто разглядел возможность там, где ты видел лишь стену; вторая по популярности фраза после «деньги вперёд». Хотя, если разобраться, абсолютно всё в этой игре было личным – включая пулю.

Водились враги и помельче – этакая фауна российского бизнеса, мелкие хищники и падальщики. Чиновники попадались полезные и бесполезные, причём вторые обходились дороже – парадокс, достойный отдельного исследования русской души. Женщины появлялись всегда некстати и разрушали всё, что мужчины кропотливо выстраивали годами; впрочем, когда появлялись кстати – разрушали тоже, только красивее.

Эта история – про двоих. Партнёры, друзья, враги – порой всё это умещалось в одном рукопожатии, и ни один из них не знал, какое именно значение актуально в данную секунду. За ними следили все: государство аккуратно пополняло папочку, конкуренты терпеливо точили ножи, бандиты деловито подсчитывали проценты, женщины вдохновенно плели интриги. А эти двое не имели ни малейшего понятия о масштабах внимания к своим персонам и искренне полагали себя умнее всех – в России так думает каждый второй. Первый к этому моменту уже сидит. Или лежит.

Но у них была мечта. Империя звука – от Урала до Чёрного моря. Стадионы, ревущие от восторга, артисты, готовые целовать руки, деньги, которые не надо прятать в трёхлитровых банках и закапывать на даче под яблоней. В России подобные фантазии называются либо «сказкой», либо «статьёй» – любимым словом прокурора. На ватмане план выглядел идеально: стрелочки указывали направления роста, кружочки обозначали ключевые точки, цифры с многообещающими нулями складывались в будущее состояние. Красиво, убедительно – на бумаге безупречно. План не учитывал одного: это Россия, детка. А бумага в России терпит всё, кроме правды.

Россия в девяностых раздавала карты исключительно из крапленой колоды, причём всем игрокам одинаково меченые – демократия по-русски. Единственной честной игрой в стране оставалась русская рулетка: там хотя бы шансы были понятны, и барабан не врал. За карточным столом сидели сплошь шулеры, и побеждал не самый умный и не самый сильный, а тот, кто ловчее прятал тузов в рукаве и быстрее бежал к выходу. Друзья предавали именно потому, что им доверяли – какой смысл предавать чужого? Недруги помогали из чистой арифметики выживания. Государство методично душило тех, кого не могло контролировать, то есть всех подряд – для профилактики. За мечту в России платят кровью, дружбой, любовью, совестью и печенью – здесь всё это считается расходным материалом, как гвозди на стройке. Отдают самое ценное и самое бесценное, причём обычно не подозревая об этом заранее – счёт приходит позже, когда платить уже нечем.

Эти двое ещё не понимали цену. Но понимали одно: они хотят эту мечту и готовы на всё. «На всё» – понятие в России удивительно растяжимое. Как правило, растягивается до первого трупа, а потом привыкаешь. К трупам, к предательству, к тому, что вчерашний друг сегодня смотрит на тебя через прицел – привыкаешь ко всему, кроме собственного отражения в зеркале. Их история – смешная и страшная одновременно. Анекдот, рассказанный на похоронах. Тост, произнесённый на поминках. Песня, которую поют, когда плакать уже не получается. В общем – Россия.

Добро пожаловать.

Трещина на скатерти

или Почему шампанское и водка не смешиваются

Май в Москве – единственный месяц, когда город притворяется живым, когда даже асфальт, кажется, дышит, и даже чиновники улыбаются без взятки.

Москва дышала маем – влажным, тополиным, с привкусом бензина от бесконечных «Жигулей» и надежды, которая в этом году почему-то отдавала иностранными сигаретами и валютой из-под полы.

Запах эпохи не выветривается – он въедается в стены, в одежду, в память, как табачный дым в занавески коммуналки.

В девяносто первом году Советский Союз пах по-разному, и каждый город имел свой аромат, свою ноту в симфонии распада. В Москве пахло «Мальборо» и валютой – запах будущего, которое уже наступило для избранных. В Ленинграде – гуманитарной помощью и крысами, которые множились быстрее, чем очереди за хлебом. В Свердловске – заводским дымом и безнадёжностью, густой, как смог над трубами. А в Сочи – морем, шашлыком и верой, что всё как-нибудь обойдётся, потому что на юге всегда верят в лучшее, даже когда верить не во что.

Надежда в СССР была бесплатной – единственный товар без дефицита. В России девяностых её стали продавать, и оказалось, что спрос превышает любое предложение.

Валерий Положенцев шёл по Неглинной, и город раскрывался перед ним, как карточный веер: тузы, короли, дамы, блеск и обещание выигрыша.

Фасады домов сияли старой штукатуркой цвета топлёного молока, лепнина щеголяла отбитыми носами у кариатид – но в этой обшарпанности Валерию чудилась не разруха, а патина, благородство старых капиталов, которые вот-вот сменятся новыми. Его капиталами.

Он умел видеть золото там, где другие замечали только ржавчину.

Ресторан «Савой» светился в сумерках приглушённым золотом абажуров, молочным блеском витражей, тяжёлыми портьерами цвета запёкшейся крови – островок дореволюционной роскоши посреди океана советского убожества.

Валерий толкнул массивную дубовую дверь и вошёл в другой мир: официанты скользили бесшумно, как призраки прежней жизни, пахло французскими духами и хорошим табаком. Здесь можно было на минуту забыть, что за стенами агонизирует империя.

Он любил это место, ценил его неуместную роскошь, его упрямое нежелание замечать, что времена изменились. Это их роднило – он тоже не признавал границ возможного.

Ресторан в СССР – это театр, где еда была лишь декорацией, а главным блюдом всегда оставались связи. В Советском Союзе существовало три типа ресторанов, и каждый знал своё место в этой иерархии желудка.

Первый – для народа. Столовая номер семь при заводе имени Ленина: алюминиевые ложки, прикованные цепью к столу, словно преступники на каторге; котлеты из хлеба с мясным ароматизатором; компот, в котором плавало нечто, напоминающее сухофрукт, но уже настолько размокшее, что установить его биологическую природу не представлялось возможным даже криминалистам.

Второй – для номенклатуры. Закрытые распределители, спецстоловые, буфеты при обкомах – сюда не ходили, сюда допускались. По пропускам, по спискам, по чину. Здесь подавали то же самое, что и в столовых, но на фарфоре и с улыбкой.

И третий – для тех, кто при деньгах, но без чина. Кооператоры, фарцовщики, артисты, валютчики – все те, кого советская власть официально презирала, но неофициально обслуживала. Как всё в этой стране: одной рукой душили, другой – брали на чай.

Метрдотель – седой, с выправкой бывшего полковника, который, впрочем, мог оказаться и бывшим официантом, научившимся выправке у полковников, – узнал Валерия и кивнул с тем особым почтением, которое здесь оказывали не партийным бонзам, а тем, кто платил наличными и щедро.

Валерию было тридцать четыре, но в зеркалах «Савоя» он видел себя моложе. Итальянский костюм за три месячные зарплаты инженера, купленный у фарцовщика на Тишинке, сидел как влитой; галстук подобран идеально; запонки – настоящее серебро с бирюзой, подарок армянского продюсера за удачные гастроли.

Валерий знал себе цену – сам её назначил, и мир пока соглашался платить.

Он прошёл через зал, машинально отмечая детали, как опытный картёжник считывает карты. Дама в норковом палантине, несмотря на май (значит, из тех, кто боится показаться бедной больше, чем вспотеть); её спутник с бычьей шеей, перстнем-печаткой и костюмом с чужого плеча – кооператор или бандит, впрочем, в девяностом разница стиралась быстрее, чем чернила на фальшивых накладных.

В углу двое в одинаковых серых пиджаках смотрели в тарелки слишком внимательно – эти из конторы, по запаху чувствуется, – но Валерию до них дела не было. Он давно научился быть незаметным для тех, кому не нужно, и заметным для тех, кому нужен.

В дальнем углу, за столиком у окна, занавешенного тяжёлой портьерой, сидел Сергей.

И в этот момент воздух изменился – словно из-за портьеры потянуло сквозняком. Не московским, тёплым и суетливым, пахнущим бензином и возможностями, а другим. Уральским. Холодным. Пахнущим железом, углём и безнадёжностью, которую там впитывают с молоком матери.

Сергей глядел на Москву через пыльное стекло, и город казался ему ненастоящим – слишком яркие огни, чересчур много машин, избыточно громкий смех. Декорация к спектаклю, который вот-вот отменят за неуплату аренды.

Он прилетел три часа назад, и Москва успела его утомить своей показной бодростью, своим враньём, своей готовностью улыбаться, когда надо выть.

В Свердловске улыбка считалась непроизводительным расходом энергии – как всё, что не приносило прямой пользы заводу. Скалить зубы полагалось дважды в год: на Первомай и на День металлурга. В остальное время лицевые мышцы следовало беречь для более важных выражений: сосредоточенности, усталости и похмелья.

Сергей понимал арифметику улицы – она проще школьной: отнять и поделить, умножить на страх, разделить на молчание.

Двадцать девять лет в городе, где заводские трубы дымят круглосуточно, а небо бывает голубым только на открытках, – это закалка и понимание простых вещей. Хлеб надо есть, пока не отняли; деньги надо прятать, пока не нашли; друзей надо выбирать, как патроны, – по калибру.

Он заказал водку. Официант – молодой, вертлявый, с улыбкой профессионального подхалима, от которой хотелось проверить карманы, – предложил «Столичную», но Сергей потребовал «Пшеничную». Не потому, что вкуснее, – потому что дешевле. Привычка.

В Свердловске привыкаешь считать копейки, даже когда рубли есть, – потому что рубли имеют свойство заканчиваться. На Урале кончается всё: деньги, надежды, терпение, – и Царя сия участь не миновала. Вечная только зима.

Графин запотел сразу, будто занервничал от страха оказаться в этом чужом, слишком тёплом городе. Сергей налил себе стопку, выпил молча – какие тосты в одиночестве? – и закурил «Мальборо». Сигареты достались от давешних партнёров из Казахстана, контрабанда, но это детали – в России всё контрабанда, включая саму Россию.

Дым поднимался к лепному своду с ангелами и гирляндами цветов, и Сергей думал о том, как странно устроена жизнь: над головой рай – позолоченный, с крылышками и арфами, – а под ним сидит человек, который три дня назад объяснял бригаде рэкетиров, почему нельзя забирать у артистов всю выручку. Надо оставлять им на обратную дорогу – иначе кто в следующий раз приедет? Даже корову не режут, пока она даёт молоко.

Руки лежали на белой скатерти, спокойные, умелые – научились многому за эти годы: договариваться, считать, при необходимости бить.

Но сейчас эта белизна казалась неправильной, как снег в июле. В Свердловске скатерти выцветшие, даже если их стирают каждый день, – воздух такой. Копоть въедается во всё: в ткань, в камень, в людей. В душу.

Валерий появился в дверях, и Сергей невольно сравнил: вот человек, который в эту белизну вписывается. Костюм, галстук, запонки – всё правильное, на своём месте, кричит о достатке и уверенности.

Сергей был из другого теста, замешанного на заводской копоти и уральском морозе. Он не жил – выживал. Разные навыки. Одно дело – планировать на годы вперёд, другое – дотянуть до завтра. В Свердловске планировали на день, а горизонт был не дальше заводской трубы.

– Долетел нормально? – спросил Валерий, усаживаясь напротив.

Не вопрос – приветствие, ритуал. Москвичам свойственно тратить слова на ерунду, как тратят воду в городе, где она течёт из крана, а не из колонки во дворе.

Сергей затянулся, выпустил дым:

– Нормально. Самолёт взлетел в Свердловске, сел в Москве. Физика. Ньютон бы порадовался – всё по законам. Яблоки падают вниз, самолёты иногда долетают до места назначения.

– Два часа задержки – это тоже физика?

Валерий улыбнулся – открыто, почти искренне.

Сергей давно научился видеть щель между тем, что человек показывает, и тем, что он есть на самом деле. У Валерия эта щель была у́же, чем у большинства, но не исчезала – как трещина в фундаменте, которую замазывают, но которая всё равно проступает.

– Это советская физика, – ответил Сергей. – Свои законы. Самолёт одновременно и летит, и стоит, пока не откроешь дверь и не убедишься лично. Кот Шрёдингера отдыхает – у нас целые города так живут.

Говорил спокойно, констатировал – в Свердловске к системе относятся как к погоде: терпят и не жалуются. Жаловаться бессмысленно – погода не слышит.

Валерий слушал и думал: как он изменился. Помнил его другим – жадным до жизни, полным идей, готовым ворочать горы голыми руками. Сейчас перед ним сидел кто-то другой. Тяжёлый. Потухший. Как угольная шахта, где произошёл взрыв: снаружи всё цело, но внутри выгорело.

Но Валерий умел смотреть дальше очевидного – это был его талант, его дар: находить золото в породе, которую другие выбрасывали. Сергей не потух. Он накопил. Там, под этой уральской тяжестью, под серостью и усталостью, тлел огонь – тот самый, ради которого человек летит через всю страну, ради которого терпит московскую суету и столичное враньё.

– Слышал про новый закон о предпринимательстве? – Валерий попытался нащупать тему. – Это же революция, понимаешь? Впервые за семьдесят лет можно делать бизнес легально!

Хотя торопить уральца бессмысленно – ледник не подгонишь, гору не уговоришь.

– Который из них новый? – Сергей стряхнул пепел в хрустальную пепельницу. – Они меняются быстрее, чем бельё у вокзальной потаскухи. Сегодня можно, завтра нельзя, послезавтра – расстрел имущества.

– Говорят, частную торговлю разрешат. Официально. Даже бланки уже печатают.

– А потом запретят. После опять разрешат. А затем посадят всех, кто поверил, – Сергей замолчал, глядя на пузырьки в графине – в них было больше жизни, чем в его голосе. – Это как онанизм в пионерлагере: все занимаются, но никто не признаётся, вожатые делают вид, что не знают, а потом на линейке объявляют, кого исключили за аморалку.

Раздражение кольнуло Валерия – он не любил этот провинциальный цинизм, это уральское смакование безнадёжности, будто в ней есть какой-то особый вкус.

Да, страна трещит по швам. Да, завтра может случиться что угодно. Но именно поэтому – надо действовать сейчас! Пока старое рушится и новое ещё не построено, есть окно. Узкое, но есть – и он, Валерий Положенцев, намерен туда пролезть, даже если придётся ободрать бока.

– Ты всегда таким циничным был? – спросил он, не скрывая иронии.

Сергей поднял глаза. Серые, как свердловское небо. Как вся его жизнь в городе, где даже солнце светит неуверенно, словно извиняясь за своё присутствие.

– Я реалист. Знаешь разницу между оптимистом, пессимистом и мной в нашей стране?

– Просвети.

Сергей налил себе водки – демонстративно, мол, хватит с меня вашего шипучего пойла, я человек простой, и простота эта – не недостаток, а броня.

– Оптимист учит английский – думает, в Америку свалит, там заживёт. Пессимист учит китайский – понимает, куда ветер дует, с кем придётся иметь дело лет через десять. А реалист…

Выпил, поморщился – не от водки, от чего-то внутреннего, что водкой не зальёшь.

– Реалист учится разбирать и собирать Калашников с закрытыми глазами. На всякий случай. Потому что знает: когда всё рухнет, выживут те, кто умеет стрелять. Или те, кто умеет договариваться с теми, кто умеет стрелять.

В соседнем зале саксофон выводил что-то томное – кажется, Гершвина, – звуки просачивались сквозь портьеры, как свет сквозь щели, и Валерий поймал себя на мысли, что это музыка надежды. Американской, наглой, уверенной, не знающей слова «нельзя». Он любил этот звук. Он верил, что Россия может звучать так же – нужно только найти правильную ноту.

Сергей, очевидно, думал иначе. Для него эта мелодия звучала похоронным маршем – красивым, но безнадёжным. В Свердловске музыка была другой: тяжелее, честнее. Металл бил по ушам, рок кричал о боли, а попса звучала так приторно, что от неё сводило скулы. Свердловчане не умели радоваться – только терпеть. И петь о том, как терпят.

– Валер, хватит вокруг да около ходить.

Сергей вдруг наклонился вперёд, и Валерий увидел это. Тот огонь, который искал. Не потух – спрятался. Как угли под золой, которые ждут только ветра, чтобы вспыхнуть.

– Я не за философскими беседами через всю страну летел. И не за водкой – её в Свердловске хватает.

– И зачем же? – Валерий напрягся, как охотничья собака, почуявшая дичь.

Он знал этот тон – так говорят перед тем, как выложить козырь. Или перед тем, как ударить.

Империя звука

или Как начинаются истории, которые плохо заканчиваются

Концертный аппарат в СССР – это ядерный чемоданчик: у кого есть, тот и командует. Остальные стоят в очереди и кланяются.

– Давай купим концертный аппарат!

Слова хлестнули пощёчиной – нет, разрядом тока. Валерий замер с бокалом у губ, и шампанское показалось ему горьким, хотя это было «Советское», полусладкое. Других и не водилось в стране, где даже радость была дефицитом.

– Что?

– Ты оглох? Кон-церт-ный ап-па-рат.

Сергей произнёс это по слогам, как учитель для тупого ученика, и в этом было что-то оскорбительное – но Валерий стерпел. Он не мог обижаться. Он думал. Думал так напряжённо, что, казалось, можно было услышать скрип шестерёнок в его голове.

Год назад. Ялта – город, где русские мечтают о море, а море мечтает о покое от русских.

Жара, солнце, концерт Пугачёвой в летнем театре. Они с Сергеем сидели на задних рядах – пришли не ради музыки, ради звука. Точнее, ради его отсутствия.

Аппаратура хрипела, визжала, давала обратную связь. Голос Примадонны тонул в каше из помех, и Валерий, который три года крутился в концертном бизнесе, физически страдал от этого убожества, как музыкант страдает от фальшивой ноты.

– А представь, – заметил он тогда Сергею, глядя на сцену с выражением человека, которому наступили на любимую мозоль. – Если бы у нас был свой аппарат. Настоящий. Западный. Такой, чтобы звук – как из головы. Чтобы люди приходили и офигевали.

– Бред сивой кобылы, – отрезал Сергей. – Где деньги? Как привезти? Где гарантия, что не отберут на следующий день?

И вот теперь, год спустя, этот же человек сидел напротив и предлагал то, что сам назвал бредом.

Жизнь в России – это когда вчерашняя фантазия становится сегодняшним планом, а сегодняшний план – завтрашней статьёй.

– Это моя идея была! – Валерий поставил бокал. Рука дрожала, выдавая волнение, которое он пытался скрыть. – Моя, понимаешь? В Ялте. После концерта Пугачёвой. А ты сказал – бред.

– Ну и что?

Сергей откинулся на спинку стула. На его лице появилось выражение, которое Валерий не мог прочитать: не то вызов, не то усталость, не то что-то третье, свердловское, выкованное в городе, где эмоции считались роскошью.

– У Эдисона тоже не все идеи свои были. Лампочку придумал не он, но в историю вошёл именно Эдисон. Главное – реализация. Без денег идея – это как меню без еды: читать интересно, но сытым не станешь.

– Год назад ты сказал, что это авантюра. Что проще золото из ртути делать.

– Год назад доллар стоил шестьдесят копеек. Официально, конечно. – В Стране Советов всё было официально, особенно враньё. – Но кто по официальному курсу меняет? Только идиоты и иностранцы – причём вторые быстро становятся первыми.

Сергей вытащил из кармана пиджака блокнот – потрёпанный, в клеточку, с загнутыми уголками. Такие носят инженеры на заводах, чтобы записывать расход материалов и план на смену. Только в этом блокноте были записаны не нормы выработки, а цифры совсем другого порядка.

– Сейчас доллар – рубль двадцать. На чёрном рынке – единственном работающем рынке в стране. И это только начало. Через год будет пять рублей, через два – пятьдесят. Я считал.

Он постучал пальцем по блокноту, как прокурор стучит по делу.

– Экономика разваливается, рубль падает, а западная техника дорожает. Если мы не купим аппарат сейчас – через год он станет недоступен. Совсем. Как сервелат в восемьдесят третьем.

Валерий глядел на блокнот, на колонки цифр, на графики, нарисованные от руки с аккуратностью чертёжника, и понимал: Сергей не просто так прилетел.

Он готовился. Там, в своём Свердловске, под серым небом, в тусклой квартире, он сидел и считал варианты, риски, вероятности. Как инженер рассчитывает прочность моста, чтобы тот не рухнул под первым же грузовиком.

Странно и прекрасно. Потому что сам Валерий считать не любил – предпочитал мечтать, видеть перспективы, зажигать людей словами и образами. А цифры – скука и страх. Потому что цифры не врут, а мечты обманывают с улыбкой на лице.

– Если мы купим свой аппарат… – начал он.

– Мы сможем не арендовать советское барахло, – перебил Сергей, и глаза его загорелись тем самым огнём, который Валерий искал весь вечер. – Знаешь, сколько я заплатил за аппаратуру на последнем концерте в Челябинске? Три тысячи Меньшикову. За три дня. За колонки, которые хрипели, как туберкулёзники в последней стадии, и микшер, у которого половина каналов не работала.

И это считалось хорошей аппаратурой! Лучшая в области! Гордость социалистической индустрии!

Он налил себе водки, но пить не стал – держал стопку в руке, как оружие, как аргумент.

– А представь: свой аппарат. Западный. Не «Электроника», не «Орбита», не эта советская рухлядь, которая ломается от косого взгляда. Настоящий! Как у Pink Floyd! Мы привозим это чудо в Челябинск – и люди слышат звук. Впервые в жизни. Живой звук. Не кашу из динамиков, а музыку.

Валерий слушал, и в нём поднималось забытое чувство – тот самый азарт, который он испытал год назад в Ялте, глядя на мучающуюся аппаратуру. Только теперь это было не мечтой – это было планом. С цифрами, расчётами, с блокнотом в клеточку.

– Это революция, – прошептал он.

– Это бизнес, – поправил Сергей. – Слово пока ругательное, но привыкай. Через пять лет оно станет главным в этой стране. Важнее «партии», важнее «родины», важнее «совести» – хотя последнее и сейчас мало кого волнует.

– Где возьмём деньги? Банки кредиты под такое не дают – там сейчас только под торговлю компьютерами. Компьютеры – это понятно, это прогресс, а культура – это что? Песни и пляски? Или под кооперативы дают, да и то если есть что заложить.

Сергей допил водку одним глотком – по-уральски, без церемоний. Поставил стопку. Взглянул Валерию в глаза тем взглядом, от которого хочется проверить, застёгнут ли пиджак и на месте ли кошелёк.

– А вот тут начинается самое интересное. Деньги есть – помогут, причём беспроцентно. Почти.

– Кто?

Валерий знал – знал до того, как Сергей ответил. Это знание жило где-то на уровне позвоночника, в глубине животных инстинктов, которые предупреждают об опасности раньше, чем мозг успевает её осознать.

Но он всё равно спросил. Потому что надо было услышать это вслух. Озвучить. Сделать реальным. Произнесённое слово – как подпись под договором: назад дороги нет.

– Пацаны, – Сергей понизил голос до полушёпота. – Не знают, куда бабло девать.

– Какие пацаны, Серёга?

За соседним столиком дама в мехах – та самая, в норковом палантине, несмотря на май, – косо глянула на них. Видимо, слово «бабло» прозвучало громче, чем следовало, а может, у неё был нюх на чужие секреты.

Её спутник с бычьей шеей и перстнем-печаткой тоже обернулся, смерил их оценивающим взглядом – так смотрят на товар в магазине или на соперника перед дракой.

Новые русские изучали друг друга. Принюхивались. Определяли: свой или чужой, полезен или опасен, стоит ли знакомиться или лучше держаться подальше.

В России девяностых любое знакомство начиналось с оценки: сколько стоит, кого знает, чем грозит. Всё остальное – потом. Если это «потом» наступит.

– Валер, не прикидывайся невинной девицей на выданье, – Сергей усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой, с привкусом железа. – Ты прекрасно знаешь, о ком речь. У них сейчас столько налички, что они готовы во что угодно вкладывать. Хоть в космическую программу, хоть в производство презервативов для слонов – лишь бы крутилось и прибывало.

А концертный бизнес – идеально. Народ за час развлечений последнее отдаст, потому что жизнь серая, а праздника хочется.

– Это… рискованно.

«Рискованно» прозвучало жалко, как оправдание труса. Валерий сам это почувствовал – слово повисло в воздухе, неубедительное и слабое.

Сергей знал, что Валерий согласится. Понял ещё в самолёте, когда глядел на облака под крылом – белёсые, как свердловское небо, как вся его жизнь до этого момента. Валерий был мечтателем – человеком, который точно знает, чего хочет, но понятия не имеет, как это получить.

Таким нужен партнёр с блокнотом в клеточку.

– А что в этой стране не рискованно? – произнёс он вслух, и в голосе зазвучала та самая уральская философия, замешанная на безнадёге и упрямстве. – Родиться в СССР – уже риск. Каждый день просыпаешься и не знаешь: может, уже капитализм наступил? Или обратно коммунизм вернулся? Или вообще монархию восстановили, и мы опять в тысяча девятьсот тринадцатом году, накануне мировой войны?

Замолчал. За соседним столиком женщина засмеялась – натянутый, фальшивый смех, из тех, что призваны показать окружающим, как весело проводишь время.

Саксофон в соседнем зале перешёл на ещё более грустную мелодию – кажется, «Autumn Leaves». Осенние листья в мае – символично для страны, где всегда осень, даже когда весна.

– Ты хочешь всю жизнь на подсосе сидеть? – Сергей не отступал, чувствуя колебания Валерия, как акула чувствует кровь в воде. – На процентах с чужих концертов? На объедках с барского стола? Или хочешь создать свою империю? Как тот американец – Рокфеллер. Или Морган. Они тоже с малого начинали, но не боялись рисковать. Боялись – только остаться никем.

Валерий наблюдал за игрой пузырьков в бокале. Они поднимались со дна и лопались на поверхности, но на их место приходили новые – в этом было что-то утешительное, что-то похожее на надежду.

Под пальцами он чувствовал скатерть – накрахмаленную, белую, как полагается в приличном заведении. И трещину на ней – тонкую, едва заметную, но реальную. Откуда она взялась? Кто-то порезал ножом? Износилась сама от времени и чужих локтей?

Неважно – важно, что трещина была. Как предзнаменование. Как символ всего, что их ждало впереди.

Империя начиналась с трещины. Как всё великое в России – с изъяна, с надлома, с того места, где должно было быть крепко, а оказалось хрупко.

– Какие условия? – спросил он, и этот вопрос был как подпись под контрактом.

Губы Сергея дрогнули. Не улыбка – ухмылка. Не московская, открытая и располагающая, а уральская – ухмылка человека, выигравшего раунд, но знающего, что бой ещё не закончен.

– О, теперь ты говоришь как деловой человек! Пятьдесят на пятьдесят. Они дают деньги, мы крутим дело. В процесс не лезут, вопросов не задают. Молчаливые партнёры. Как в американских фильмах про мафию – только у нас и декорации поинтереснее, и ставки повыше.

– Процент?

– Пятнадцать с прибыли.

– Пятнадцать?!

Валерий присвистнул. Много. Очень много. Пятнадцать процентов – это значит, что изрядная часть всего заработанного уходит тем, кого он никогда не увидит и не узнает. Людям, которые могут в любой момент прийти и сказать: мы передумали, теперь будет тридцать. Или сорок. Или всё. Людям, для которых слово «нет» – это не ответ, а повод для разговора другого рода.

– Это грабёж среди бела дня.

– Это страховка, детка. – Сергей достал сигарету, закурил, и дым поплыл к лепному потолку, как молитва к глухим небесам. – В России бизнес без крыши – это самоубийство с отложенным сроком исполнения. Хочешь играть с большими мальчиками – плати по взрослым тарифам. Зато аппарат будет – закачаешься. Не советская рухлядь, а настоящий западный. Мы привозим это чудо в Челябинск, в Нижний Тагил, в Магнитогорск – и там люди слышат живой звук. Впервые в жизни. Это же революция!

Валерий представил. Зал. Тысяча человек, две тысячи. Все эти уральские работяги, которые никогда не были за границей, никогда не слышали хорошей музыки, никогда не знали, что звук может быть таким – прозрачным, объёмным, живым, – и вот они стоят, и колонки, настоящие, западные, дают им то, чего они никогда не имели.

Счастье. Чистое, звуковое, подлинное. Два часа свободы от серой жизни.

Это стоило пятнадцати процентов. Это стоило риска. Это стоило всего.

– Хорошо, – произнёс он, и в этот момент всё изменилось. Безвозвратно. Как меняется жизнь после первого убийства или первой любви. – Пробивай точные условия. Я займусь поиском аппарата. У меня есть контакты в Германии, в Польше.

– Вот это разговор!

Сергей поднял стопку с водкой, Валерий – бокал с шампанским.

Странное сочетание, нелепое партнёрство – водка и пузырьки, Урал и Москва, расчёт и мечта. Безумное время рождало безумные союзы.

– За новое дело?

– За империю, – поправил Валерий. – Империю звука.

Они чокнулись. Хрусталь встретил стекло – разные напитки, разные судьбы, разные миры. Но в этот момент – одна цель.

Саксофон в соседнем зале вдруг перешёл на победный мотив – «My Way» Синатры. Как будто кто-то услышал их разговор и решил дать музыкальный комментарий.

«И сейчас, когда конец близок, и я стою перед последним занавесом…»

Сергей не любил эту песню. Слишком много пафоса, чересчур много веры в то, что всё будет хорошо, что человек – хозяин своей судьбы. В Свердловске так не думали. Там рассуждали проще: не стало хуже – уже хорошо.

Но сейчас, в этом нелепом московском ресторане, с этим странным партнёром, под эту чужую американскую музыку – он почти поверил. Почти. На девяносто процентов. Оставшиеся десять – страховка от разочарования, которую каждый уралец носит в душе, как запасной ключ от квартиры.

Валерий глядел на Сергея и видел будущее. Не своё – их общее. Концерты, фестивали, звёзды эстрады, которые будут благодарны за настоящий звук. Деньги – большие, настоящие, – и уважение, которое в этой стране покупается только деньгами или силой.

Они будут иметь и то, и другое.

Он не знал, что случится потом. Не предвидел предательства, ненависти, войны. Не представлял, как империя, которую они строили вместе, расколет их навсегда – как трещина на скатерти разрастается в дыру.

Не чуял крови, которая прольётся. Потом.

А пока – шампанское, водка и вера в светлое капиталистическое будущее.

За окнами «Савоя» Москва жила своей жизнью. Где-то спешили последние прохожие, где-то в подворотнях делились сферы влияния, где-то в кабинетах решались судьбы страны.

Звёзды над крышами – те же, что над Свердловском, но здесь они казались ярче. Или это свет фонарей, отражённый от низких облаков, создавал иллюзию.

Сергей думал о том, что через два дня ему лететь обратно. В серый город. К усталым людям. К тусклым будням. Но теперь – с надеждой. Или с её имитацией, что в Свердловске считалось почти тем же самым.

Валерий думал о том, что завтра надо звонить в Берлин.

У него там был знакомый – бывший советник посольства, теперь занимавшийся «внешнеторговыми операциями», что на нормальном языке означало контрабанду с дипломатическим прикрытием. Этот человек мог достать что угодно – от кроссовок «Адидас» до профессиональной аудиоаппаратуры.

В СССР «достать» – это не глагол, это профессия. Достающий человек ценится выше врача: врач лечит болезни, а «доставала» – дефицит. За валюту, конечно, но валюта – дело наживное.

Официант принёс счёт. Валерий, не глядя, положил купюры – больше, чем нужно, как положено в таких заведениях. Сергей заметил, нахмурился, но ничего не сказал. В Свердловске за такие чаевые можно было кормить семью неделю.

Но это была Москва. Другие правила, другие суммы, другая жизнь. Другая планета, если честно.

Они вышли на улицу. Тёплый майский вечер пах тополем и выхлопами – запах Москвы, который не спутаешь ни с чем. Где-то вдалеке играла музыка – кажется, из чьего-то окна. Очередная западная песня, пробравшаяся через железный занавес, который уже дырявый, как решето.

– Империя звука, – повторил Валерий, пробуя слова на вкус. – Понимаешь, как это звучит? Империя. Не фирма, не контора, не кооператив – империя!

– Посмотрим, как будет звучать через год, – ответил Сергей.

Закурил и пошёл к метро. Спина прямая, шаг тяжёлый – уральский человек в чужом городе. Тот, кто делал ставку на будущее, не веря в него до конца. Потому что верить до конца – роскошь, которую в Свердловске никто не мог себе позволить.

Валерий провожал его взглядом и думал: «Мы это сделаем. Обязательно».

Он не знал, что цена будет слишком высока. Что за империю придётся платить не только деньгами. Что некоторые долги не погашаются – они накапливаются, как снежный ком, пока не погребут под собой всё.

Саксофон в ресторане замолчал. Наступила та особенная московская тишина, когда город затихает на минуту, переводит дыхание, прежде чем снова взорваться шумом, светом, жизнью.

Империя звука начиналась с тишины.

Символично. И страшно.

Охота на мамонта

или Гробы с динамиками

Москва, май 1991 года

Квартира-офис Валерия на Фрунзенской набережной занимала весь четвёртый этаж сталинского дома. Одна из тех, что достаются не по наследству и не за деньги, а по блату, через цепочку услуг, которые лучше не вспоминать вслух.

Бывший хозяин, партийный функционер среднего звена, умер без наследников, и квартира как-то сама собой перетекла к нужным людям, а от них – к Валерию.

За какие услуги – он предпочитал не уточнять даже себе.

Высокие потолки с лепниной помнили другие времена. Розетки вокруг люстр, гипсовые листья аканта, медальоны с профилями неизвестных муз. Всё это создавалось в эпоху, когда СССР ещё верил в своё величие. Когда здесь решались судьбы пятилеток, распределялись фонды, подписывались разнарядки на чугун и сталь.

Теперь в этих стенах писались биографии поскромнее: куда везти очередного артиста, сколько взять за концерт, кому дать на лапу, чтобы не закрыли.

Масштаб измельчал, но суета осталась.

Валерий любил эту квартиру – её имперскую претензию, её обветшалое величие, её запах: смесь старого дерева, пыли и чего-то неуловимо советского, что невозможно выветрить никакими дезодорантами.

Ему нравилось думать, что он наследник этих стен. Не по крови, а по духу. По праву того, кто умеет находить возможности там, где другие видят только руины.

Сейчас квартира напоминала штаб армии в разгаре наступления. Организованный хаос – оксюморон, ставший образом жизни.

Бумаги громоздились на всех поверхностях, как сугробы после февральской метели: договоры, акты, служебные записки, афиши, письма от артистов с просьбами, угрозами, мольбами. Записные книжки, десятки их, образовывали неустойчивые башни на подоконниках.

В пепельницах – эвересты окурков, и Валерий иногда думал, что, если сложить весь выкуренный им за год табак, хватило бы на небольшую плантацию.

Воздух посинел от дыма. Не голубым, не сизым – именно синим, как вечернее небо над Крымом, куда он так и не выбрался в этом году. Пылинки плавали в косых лучах солнца, пробивавшихся сквозь немытые окна, как планктон в мутном море неопределённости.

Что будет завтра – кто знает? Может, кооперация победит, или всех пересажают, или страна развалится к чёртовой матери.

В любом случае, нужно действовать сейчас.

На стене – карта СССР размером в половину стены. Валерий повесил её в первый день, когда въехал, и с тех пор она обросла разноцветными кнопками, как рождественская ёлка игрушками.

Красные – города, где уже были с концертами. Синие – куда планируют. Жёлтые – перспектива на следующий год.

Чёрные – там, где произошли срывы. Концерт отменили, деньги не вернули, артист запил, местная власть передумала. Чёрных становилось всё больше с каждым месяцем.

Валерий иногда изучал эту карту и видел не территорию, а вуду-куклу умирающей страны. Кто-то методично втыкает в неё иглы, и она дёргается, корчится, но не умирает. Не может умереть, хотя давно пора.

Так и висит между жизнью и смертью, между прошлым и будущим, между надеждой и отчаянием.

Но сегодня он глядел на неё иначе. Видел не смерть, а возможность. Каждая точка на этой карте – потенциальный концерт. Каждое выступление – деньги, а если будет свой аппарат, настоящий, западный, выручка вырастет втрое, вчетверо, вдесятеро.

Потому что люди готовы платить за качество. Даже здесь, даже сейчас, даже в этой умирающей стране.

Он сидел в кресле, купленном на барахолке за копейки, но перетянутом хорошей кожей, чтобы производить впечатление. Телефонная трубка зажата между плечом и ухом так крепко, что потом останется красный след – клеймо делового человека.

В правой руке – ручка, которой он лихорадочно записывал в блокнот. Почерк – как кардиограмма припадочного: буквы скачут, строчки наезжают друг на друга, но он разберёт, он всегда разбирает.

– Игорь! Игорёк, твою мать! Это Положенцев!

Голос срывался на крик, снова становился вкрадчивым, словно у кота, который то рычит, то мурлычет.

– Да, тот самый, который тебе в прошлом году японские видаки достал, помнишь? Sharp, почти новые были. Слушай, мне нужна информация. Срочно, как обмен денег в павловскую реформу. Концертный аппарат! Профессиональный! Не наша колхозная самодеятельность, от которой уши в трубочку сворачиваются!

На столе три телефонных аппарата. Белый – для обычных людей. Красный – для власти, те звонки, что могут изменить жизнь. Чёрный – для тех, о ком лучше молчать. Провода переплетались на полу – змеи в брачный период, – и Валерий давно перестал пытаться их распутать.

– Что есть из импортного? – Он записывал, ручка скрипела по бумаге, как ногти по стеклу. – JBL? Это что за хрень? А, понял. Джей-Би-Эл. Как джинсы Lee, только JBL. Electro-Voice? Звучит как название вибратора для интеллигенток из НИИ. Что? Это серьёзная фирма? Ладно, записываю.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова. Марина, секретарша, двадцать пять лет. Строгий костюм с Рижского рынка сидел на ней как влитой, хотя стоил копейки, – Марина умела носить вещи.

Юбка на ладонь выше колена – ровно настолько, чтобы быть привлекательной, но не вульгарной. Глаза игривые, но за игривостью расчёт. Она знала себе цену и не собиралась продаваться дёшево.

– Валерий Иванович, Михаил из Москонцерта. Ждёт полчаса. Весь искурился, как паровоз. Пепельницу просил вторую.

Валерий прикрыл трубку ладонью. На ладони виднелся загар от часов – белая полоска на смуглой коже. Статусная деталь: он мог позволить себе отдых на юге даже зимой. Или хотел, чтобы так думали.

– Пусть подождёт, и кофе ему покрепче. Как для самоубийцы перед прыжком. Чтобы сердце колотилось и думать было некогда.

Марина кивнула и исчезла. Валерий вернулся к разговору:

– Немцы? – переспросил он. – Dynacord? Это как Дюймовочка, только Дюнакорд? Что значит, лучшее качество? СКОЛЬКО?!

Глаза полезли на лоб. Сигарета выпала из левой руки, упала на бумаги, прожгла дырку в каком-то важном документе. Валерий не заметил. Он уставился в пустоту и видел цифры, которые не укладывались в голове.

– Да за эти деньги можно сотни две «Волг» купить! С водителем! И с годовым запасом бензина! Вы там совсем с ума сошли?

Дверь снова приоткрылась. Марина вовремя подхватила тлеющую сигарету, потушила в пепельнице. Движение отработанное, привычное – не первый раз спасала офис от пожара.

Валерий кивнул ей благодарно, не прерывая разговора.

– Профессор? – Он набирал другой номер, не попрощавшись с предыдущим собеседником. Когда человек становился бесполезен, о нём забывали мгновенно – закон выживания, и Валерий усвоил его давно.

– Это Положенцев. Да, тот самый паразит, который тебе коньяк французский доставал. Есть тема. Серьёзная. Концертная аппаратура. Не джинсы, не порнуха – железо! Настоящее, которое звук даёт, а не хрипит, как дед с астмой!

Марина снова появилась в дверях. От неё пахнуло болгарскими духами – «Сигнатюр», сладковато, но не приторно. Валерий на секунду отвлёкся: женщина выглядела красивой, и он это ценил, хотя никогда не смешивал работу с удовольствиями.

Почти никогда. Умный мужчина не заводит роман на работе. Гениальный крутит на чужой.

– Михаил говорит, срочное дело. Ждать больше не может.

– Потерпит, – Валерий махнул рукой, как от назойливой мухи. – И коньяку ему плесни. Армянского. Пускай расслабится.

В трубку:

– Профессор? Да, я тут. Погоди, что значит «закрыли лавочку»? Закрыли? А Петька? В бегах? За что? За видеомагнитофоны? Так это ж не наркота! А, превышение валютных операций. Ясно. Когда встречаемся? Только не говори «после дождичка в четверг».

Бросил трубку, посидел минуту, глядя в окно. Москва-река блестела внизу, мутная, но живая – так же, как вся страна. Пока.

Час спустя кабинет преобразился в переговорную. Стол расчищен от бумаг, вся эта лавина свалена в угол неровной пирамидой. На столе – бутылка армянского коньяка «Арарат», пять звёзд, две рюмки и пепельница.

Михаил Львович Гинзбург сидел напротив Валерия и нервно курил. Ему было сорок пять, он всю жизнь проработал в системе. Москонцерт, Росконцерт, всякие эти конторы, где решается, кто поедет на гастроли, а кто будет петь в сельских клубах до пенсии.

Карьера в советской системе – это когда тебя повышают за то, чего ты не делал, и понижают за то, что ты сделал.

Типичный советский администратор эпохи распада: пиджак, потёртый на локтях, как полированный металл; галстук, завязанный неровно, и нервный тик, дёргавший левое веко каждые тридцать секунд. Сигарета «Стюардесса» дрожала в его пальцах, как осиновый лист на ветру.

Лицо превратилось в маску измождения, усталости того, который всю жизнь пытался угодить начальству, но руководство менялось быстрее, чем он успевал подстроиться.

Вчерашние герои становились сегодняшними изгоями, бывшие враги – нынешними друзьями. Михаил Львович давно перестал понимать, кому нужно кланяться, а кого можно послать. Поэтому кланялся всем на всякий случай.

– Валера, ты спятил? – говорил он шёпотом, хотя в кабинете, кроме них, не было никого.

Старая привычка советского человека: важные вещи только шёпотом. Вдруг стены слушают. Вдруг сосед стучит. Вдруг всё это провокация.

– Целый аппарат купить – это ж не пачку презервативов в аптеке взять по рецепту. Тут документы нужны, разрешения, печати. Гербовая печать обязательно! Без неё никак! Ты понимаешь, во что вляпываешься?

Валерий налил коньяк. Рука твёрдая, ни капли не пролил. Он глядел на Михаила и думал: вот человек, который боится.

Всю жизнь трясётся. Дрожит перед начальством, страшится перемен, пугается собственной тени. Страх – это тоже работа. Тяжёлая, изнурительная, неоплачиваемая – и что он получил за этот страх? Потёртый пиджак и нервный тик. Спасибо, не надо.

– Времена меняются, Миша, – произнёс он, поднимая рюмку. – Кто не успел, тот опоздал. Как в том анекдоте про еврея и последний поезд.

– Какой анекдот?

Михаил нервно затянулся, пепел упал на брюки, он машинально стряхнул, размазывая пепельные следы по ткани. Теперь к потёртостям добавились пятна. Полная картина.

– Неважно. Свежий, из Одессы привезли. Слушай, что у вас на складах Москонцерта пылится? Что списать собираетесь?

Паранойя в России – не болезнь, а профессиональный навык. Михаил огляделся – рефлекс, въевшийся в подкорку. Наклонился вперёд, понизил голос до шёпота заговорщика:

– Слушай. На складе кое-что есть. Списанное типа. По документам – металлолом, на запчасти, но работает. Более-менее. Если постучать кулаком в нужном месте.

– Что именно?

– Микшер чешский. Tesla. Двадцать четыре канала. Шумит, как старый холодильник, но звук даёт. Пара колонок советских, «Радуга-301». Знаешь такие?

– Гробы с динамиками?

– Ну, – Михаил замялся, – в принципе да, но громкие! Орут так, что в соседнем районе слышно! Усилители какие-то венгерские валяются. Лежат, как собачье дерьмо в парке. Все обходят, но убрать некому. Работают, если их сначала прогреть полчаса.

Валерий слушал и думал: это не то. Это – совсем не то.

Микшер, который шумит. Колонки-гробы. Усилители, которым нужен прогрев. Советское барахло, на котором нормальный звук не сделаешь, но Михаил этого не понимал. Для него – «товар». Для Валерия – хлам.

– Сколько? – спросил он, чтобы довести разговор до конца.

Михаил сглотнул. Его глаза метнулись к ящику стола, где Валерий небрежно перебирал пачку долларов – новенькие, хрустящие. Михаил глядел на них, загипнотизированный, не в силах отвести взгляд.

– Десять тысяч. Наличными. Долларов! – быстро уточнил он. – И чтоб я тебя не знал, не видел, и вообще первый раз слышу твою фамилию. Ты кто? Я тебя не знаю!

– Десять кусков за советский металлолом? – Валерий поморщился. – Ты что, с утра палёной водкой завтракаешь?

– Между прочим, на этом «металлоломе» Кобзон поёт! – обиделся Михаил. – И Лещенко! И Пугачёва пела!

– Вот именно поэтому Кобзон и звучит, как робот с простатитом. Спасибо, Миша, но мне нужно что-то посерьёзнее. Западное качество. Чтобы люди приходили и офигевали!

Михаил встал, обиженный. Потёртый пиджак мешком висел на покатых плечах. Бухгалтер на переговорах – вроде человек хороший, но зачем?

– Зря ты так, – бросил он, направляясь к двери. – С импортом сейчас… Могут и в Бутырку упечь. За валютные операции. Статья серьёзная – до десяти лет. Там, говорят, по четверо в камере на двоих, и параша течёт.

– Кто не рискует, тот не пьёт шампанское, а пьёт портвейн «777» из горла на лавочке у гастронома.

– Смотри, не подавись пузырьками.

Михаил стоял на пороге, когда обернулся. Его лицо изменилось – из обиженного стало серьёзным. Даже веко на секунду перестало дёргаться.

– И ещё, Валера. Я слышал, ты с уральскими связался. С Сергеем этим.

Молчание. Валерий напрягся, но виду не подал.

– И что?

– Осторожнее. Они там… Специфические. У них свои правила. Свои понятия. Хоронят быстро – земля промёрзлая, долго не покопаешь.

Вышел. Дверь закрылась с мягким щелчком.

Валерий остался один. Минуту сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь.

Итальянская схема

или Как отмывать деньги музыкой Верди

Прибыль делится на троих: ты, партнёр и тот, кто придёт завтра с паяльником.

Ресторан «Космос», Свердловск. Февраль 1991 года

Названия в СССР были как обещания партии – громкие и не имеющие отношения к реальности. Ресторан «Космос» в Свердловске не имел никакого отношения к звёздам. Чистая советская метонимия: раз Гагарин полетел на орбиту, значит, всё прогрессивное должно называться «космически».

Ресторан «Космос», кинотеатр «Космос», гостиница «Космос», даже презервативы «Космос» – последние, впрочем, народ называл иначе: «изделие номер два», потому что изделием номер один был противогаз.

В ресторане «Космос» подавали те же блюда, что и в любом другом советском ресторане: салат «Столичный» (который везде, кроме Москвы, называли «Оливье») и цыплёнка табака.

Табака в цыплёнке не было, зато был кирпич, которым его придавливали при жарке, и ещё сто грамм водки – ровно девяносто пять, официант замерял с точностью до миллилитра, потому что излишки шли в его карман.

Ресторан «Космос» стоял на берегу Исети как памятник несбывшемуся будущему. Построенный в шестидесятые, когда страна грезила звёздами, он должен был стать витриной советского прогресса: панорамные окна, алюминиевые люстры, бетонные колонны, обшитые пластиком под мрамор.

Архитектор, говорят, застрелился в семьдесят третьем. Не от плохой рецензии в «Советской архитектуре», а от понимания, что будущее, которое он строил, не наступит никогда.

Теперь «Космос» принадлежал другим хозяевам. Неофициально – на бумаге числился за трестом общественного питания, но после десяти вечера здесь не было случайных посетителей.

Два шкафа у входа. Толян и Вова, оба с биографией, которую лучше не спрашивать, следили за этим с молчаливой эффективностью церберов. Кто надо – знал. Кто не надо – обходил стороной.

К вопросу о кадрах. Кадры в России девяностых решали всё – эту истину Сталин завещал, а бандиты подхватили. Проблема была в качестве этих самых кадров.

Толик пришёл в бригаду после восьмерика. Статья – непредумышленное. История, которую он рассказывал каждому новому слушателю, была образцом вселенской несправедливости.

– Ну подошёл, за долг спросил культурно, – Толик разводил руками, искренне не понимая, за что судьба так жестока. – А он меня на три буквы. Ну я в челюсть – по справедливости же! А что он при падении затылком о бордюр… Так я виноват, что ли? За что восемь лет, братан?

Логика была железобетонной. Бордюр никто не сажал. Бордюр вообще остался на свободе и продолжал свою преступную деятельность по всему Свердловску.

У Вовы по кличке Терминатор биография сложилась удачнее. Два метра роста, сто тридцать кило веса, лицо кирпичом – и адвокат Юлия Валерьевна, в определённых кругах известная как Джулия. Гонорары космические, но результат гарантированный.

Дело было деликатное. Некий гражданин ростом метр с кепкой якобы вытащил двухметрового Вову из машины и «упал». После чего гражданин скончался.

– Оступился, – объяснял Вова в суде, хлопая честными глазами.

– А как потерпевший оказался на пятом этаже? – интересовался судья.

– Друзья понесли. Помочь хотели.

– За ноги?

– Так удобнее.

– И головой о каждую ступеньку?

– Лестница кривая, – вздохнул Вова. – Хрущёвка, Ваша честь. Строили на скорую руку.

Суд поверил. Юлия Валерьевна своих денег стоила – в конце концов, чудеса случаются. Особенно когда судье вовремя передают конверт с убедительными аргументами в пользу кривых лестниц.

Вот такие кадры решали вопросы. Не снайперы, не профессионалы из американского кино – Толик с его бордюром и Терминатор с его лестницей. Страна получала тех героев, которых заслуживала.

За панорамными окнами лежал ночной Свердловск – индустриальный пейзаж, от которого хотелось выть. Трубы заводов подсвечены красными огнями. Дым поднимался к низкому небу, смешиваясь с облаками, и казалось, что город дышит тяжело, с хрипом.

Где-то там делали танки, которые никуда не поедут, и ракеты, которым некуда лететь. Вся эта промышленная мощь уже никому не нужна, но ещё не знала об этом.

Их столик – всегда один и тот же, в дальнем углу, спиной к стене. Старая привычка тех, кто живёт по понятиям: видеть всех, кто входит, и иметь путь к отступлению. Ещё – не сидеть под люстрой: в семьдесят девятом на Цыгана упала такая же, алюминиевая, космическая. Выжил, но полгода заикался.

С тех пор все, кто в теме, выбирали места поосторожнее.

Их было трое. Как с семьдесят седьмого года, когда они встретились в детской комнате милиции. Три пацана с разных дворов, с разными судьбами, но с одинаковым пониманием: в этом городе выживают только те, кто вместе.

Олег сидел во главе стола – негласная иерархия, установившаяся в те времена, когда они делили на троих краденые яблоки. Тридцать лет, но выглядел старше. Не от морщин – от взгляда. Худой, жилистый, как борзая.

Костюм тёмно-синий, идеально отглаженный, с едва заметной полоской. Достать такой в Свердловске стоило больше, чем заработать, да Олег и не зарабатывал. Он получал. Разница существенная.

На фоне обстановки «Космоса» он выглядел как университетский профессор, случайно забредший на сходку грузчиков, но впечатление обманывало. Учёные не смотрят так, как Олег: сквозь человека, насквозь. Сколько стоит, как использовать, когда выбросить. Мозг их троицы. Стратег.

Миша сидел справа – положение телохранителя, даже здесь, даже среди своих. Тридцать три, как Христу, но выглядел на все сорок: зона старит быстрее времени.

Он отмотал два года в Тагиле ещё до их знакомства, и это читалось в посадке, в манере держать руки, в том, как он поглядывал на дверь каждые тридцать секунд. Инстинкт: там, где он был, спиной к двери не садились.

Золотые цепи толщиной с палец, спортивный костюм – униформа нового времени, которую он носил без стеснения. Олег морщился от этой эстетики, но молчал: у каждого свой камуфляж. Для Миши это было заявление: «Я есть, я могу, я не боюсь». Для тех, кто понимал, предупреждение: «Со мной лучше не связываться».

Сергей сидел напротив Олега. Равный, но другой. Самый младший из троицы, но с тем особым весом, который даёт не возраст, а репутация.

Условный срок в пятнадцать – не за воровство, за защиту сестры. Это помнили. Это уважали. Отвечающий за своих – редкость даже среди тех, кто живёт по понятиям.

Кожаная куртка с базара – не Карден, но добротная. Джинсы «Montana» с заклёпками. Золотая цепь на шее, тоньше, чем у Миши, без понтов. «Неприкосновенный запас», объяснял он. В Свердловске всё могло измениться за ночь. Деньги могли забрать, счета заморозить, а золото – вот оно, на шее. Продашь за пять минут, если припрёт.

Миша налил коньяк в три рюмки. Армянский, пятизвёздочный – их стандарт для важных разговоров. Водку пили на стрелках, когда надо было показать, что свой. Коньяк – когда решали дела. Виски – когда праздновали.

Сегодня решали.

– Неделя выдалась жирная, – Миша говорил чуть тише, чем нужно. Привычка с зоны, там громких не любят. – Семь точек новых взяли. Железнодорожный рынок теперь полностью наш. Продавцы сами прибежали, просят крышу.

– Сколько подняли?

Сергей закурил «Мальборо», выпуская дым к потолку, где когда-то висели звёзды из фольги, а теперь болтались только пожелтевшие плафоны.

– Чистыми – двести кусков за неделю. – Олег достал маленький блокнот в кожаном переплёте, пролистал. Он вёл записи с семьдесят восьмого – привычка, которая спасала не раз. Память хорошо, бумага лучше. – Но это не предел. Если возьмём автовокзал и привокзальную площадь – удвоим.

Тишина. За соседним столиком – пустым – официант расставлял приборы. Делал вид, что не слышит. Персонал «Космоса» был вышколен: видеть, но не замечать; улавливать, но не запоминать. Иначе долго не работали. Иногда недолго жили.

– Проблема в другом, – Сергей постучал пальцами по столу. – Нала слишком много. Три ляма в месяц – это не деньги. Точнее, слишком много денег, чтобы остаться чистыми. Это приговор. Попадёмся – статья, конфискация.

– Вот именно, – кивнул Олег.

Он никогда не говорил «согласен»: это было бы признанием чужой правоты. Он говорил «вот именно», что означало: я и сам так думал, ты озвучил.

– Нужно отмывать. Срочно. Схема с видеокассетами себя исчерпала, менты начали копать. На прошлой неделе Миропольского чуть не взяли с поличным. Еле отмазали.

Миша хрустнул костяшками пальцев – его фирменный жест раздражения. Громкий, неприятный звук, от которого хотелось поморщиться, но Миша был Миша – с ним не морщились.

– Может, в недвижимость вложиться? Кооперативы сейчас можно покупать.

– Недвижимость – это долго и палевно, братан, – Олег покачал головой. – Документы, проверки, регистрация. Каждая бумажка – след, а следы в нашем деле – смерть.

Замолчал, глядя в окно. За стеклом Исеть несла чёрную воду, незамерзающую, потому что заводы сливали туда тёплые отходы. Река воняла химией даже зимой, но к этому запаху в Свердловске привыкли, как привыкают к хроническому кашлю или к тому, что солнце здесь бывает восемьдесят дней в году.

– Доходность падает, – констатировал он, не оборачиваясь. – Рэкет уже не тот. Раньше платили сразу, боялись. Теперь торгуются, юристов нанимают. Прогресс, мать его. В этой стране прогресс – это когда бандиты надевают галстуки, а бизнесмены кастеты. Кооператоры почитали газеты, поняли, что права имеют. Ещё год – и нас начнут в суд таскать.

– Время меняется, – согласился Сергей. – Нужно меняться вместе с ним.

– Легко сказать. – Олег повернулся, взглянул на него. – Серый, конкретика есть? Или так, потрепаться зашёл?

Сергей затушил сигарету, достал новую. Не закурил – держал в пальцах, крутил. Жест, помогавший думать. Или создававший паузу – театральную, рассчитанную.

– Помнишь, я говорил: мечта рулит? – начал он. Голос изменился, стал мягче, глубже. Так он убеждал, когда хотел убедить. Когда продавал идею. – Человек ради мечты на всё готов. Жену бросит, детей забудет, почку продаст, родину предаст. Дай человеку мечту – и он твой. Навсегда.

– Чё-то ты с утра умный, – Олег усмехнулся. – Бухал вчера или тёлка голову вскружила? Давай по делу.

– У меня план.

Сергей наклонился вперёд, и Олег увидел в его глазах тот блеск, который помнил с их первых дел. Азарт. Страсть. Огонь, бывающий у проповедников и сумасшедших, – их трудно отличить друг от друга, пока не посмотришь на результат.

– Есть человек. Валерий Положенцев. Москвич.

– Помню, – Олег кивнул. – Концертами занимается. Толковый, говоришь. Годится.

– Толковый, но наивный. Верит, что можно честно построить бизнес в стране, где честность – это диагноз. Романтик. Мечтатель. Видит себя королём эстрады, хозяином стадионов. Хочет империю строить, империю звука, как он это называет.

– И?

– И мы ему поможем, – Сергей закурил наконец, затянулся глубоко. – Пусть строит. Пускай верит, а мы параллельно будем бабло отмывать. По-крупному. Через кассу.

Секунда молчания. Официант, расставлявший приборы, замер на секунду, профессиональный слух уловил нечто важное. Продолжил, делая вид, что ничего не слышал.

– Отмывать, – Олег откинулся в кресле. – Серый, это палевно. Концерты, афиши, пресса – мы под прожекторы лезем. Нахрена светиться? Нал и так течёт. Вчера два КамАЗа металла в Польшу – тридцать кусков зелени.

– Олег, – Сергей подался вперёд, голос стал твёрже. – Думай на шаг дальше. Не на день – на годы. Сейчас да, рэкет и нал рулят. Можно в лес вывезти неугодного, можно товар левый толкнуть – а завтра? Власть сменится, правила изменятся, и те, кто не успел легализоваться, окажутся у параши. За решёткой или под землёй, третьего не дано.

– Все легализуются, – Миша подал голос. – Открывают кооперативы, малые предприятия.

– И через год их закроют. Или обложат такими налогами, что сами закроются, – Сергей рубил воздух ладонью – жест резкий, убедительный. – А легальный бизнес в культуре – это другое. Это броня. Это статус. Меценат, покровитель искусств! На таких не наезжают – их в газетах хвалят!

Достал из портфеля книгу, положил на стол, как козырную карту. Жест театральный, но эффектный. Сергей умел подавать информацию.

– Знаете, за что Аль Капоне посадили?

– За то, что был отморозком? – Миша хмыкнул.

– За неуплату налогов! – Сергей торжествующе ткнул пальцем в воздух. – Не за трупы, не за бутлегерство – за бухгалтерию, Миша! Убить можно, но доказать сложно. Свидетелей не будет, или будут, но немые, а неуплата налогов – это документы. Это цифры. Это то, что не спрячешь и не сожжёшь. Поэтому умные люди платят налоги. Оттого и засел за книжки.

Открыл книгу, полистал до страницы с подчёркиваниями красным карандашом:

– Всё про американскую мафию прочитал. Итальянцев изучил, как Ленин Маркса, и знаешь, что понял?

– Что итальянцы красиво живут?

Олег взял книгу, посмотрел на обложку. Потёртая, страницы пожелтели, видно, читали много и внимательно. «Пенальти», Кантоф Альберт. Издание миланское, восемьдесят первый год.

– Что мой герой – не Аль Капоне, а Мейер Лански. Знаешь такого?

– Еврей какой-то?

– Еврей, который придумал, как отмывать бабки через казино. Гениально, Олег! Крутятся деньги, никто точно не считает, все довольны. Выигрыш, проигрыш, кто проверит? Входят грязными, выходят чистыми. Прачечная!

Миша взял книгу, полистал:

– Это что, про футбол? Серёг, ты спортом увлёкся? Так у нас есть зал, можем в секцию бокса записать.

– Не про спорт, – Сергей отобрал книгу. – Про бизнес. Автор – итальянец, журналист. Описывает, как сицилийская мафия отмывает деньги через футбольные клубы. Покупка игроков, продажа билетов, спонсорские контракты – миллионы крутятся, и всё легально. По новым законам, которые меняются каждый месяц. С момента публикации автор под охраной живёт, боится, что грохнут. Думаешь, за художественный вымысел убивают?

Олег взял книгу обратно, начал листать медленно, внимательно. На полях пометки Сергея, стрелочки, расчёты, переводы отдельных слов. Человек не просто прочитал – изучил, продумал, примерил на местные реалии.

– Футбол у нас не катит, – выдавил он наконец. – «Уралмаш» еле в первой лиге держится. Народ не ходит.

– Не футбол. Концерты!

Сергей открыл книгу на заложенной странице:

– Смотри. Принцип тот же. Массовые мероприятия, продажа за наличку, никто точно не считает, сколько народу пришло. Объявляем: продали пять тысяч билетов, хотя реально две. Три тысячи билетов – это отмытые деньги. Чистая прибыль. С документами, с налогами даже, если надо.

– Концерты. Хм. – Олег задумался. – Тема интересная.

– А что, красиво, – выдавил он наконец. – Культурно-массовая работа. Власть только за. Комсомол поддержит. Обком похвалит: молодёжь развлекаем, от пьянства отвлекаем.

– Вот именно! – Сергей воодушевился. – Мы не просто бабло отмываем. Мы культуру в массы несём! Молодёжи – развлечения, властям – отчёты о воспитательной работе, нам – чистый навар. Все довольны, все смеются.

Олег встал, прошёлся по залу. Остановился у окна, глядел на ночной Свердловск.

Трубы, заводы, дым, вся эта индустриальная громада, уже обречённая, но ещё не понимающая этого. Танки ржавели на складах, ракеты устаревали в шахтах, а люди учились новой жизни без плана, без партии, без уверенности в завтрашнем дне.

Город за окном существовал сам по себе. Где-то гудели заводы, ночная смена, план, премии. Где-то в подворотнях решали мелкие вопросы: кто кому должен, кто кого обидел. Где-то в общагах пили портвейн и слушали «Наутилус» на затёртых кассетах.

Обычная жизнь умирающей империи, где каждый пытался урвать свой кусок, пока труп тёплый.

– И ты хочешь то же самое, только с концертами? – спросил он, не оборачиваясь. Голос ровный, без эмоций. Так он говорил, когда принимал решения.

– Именно. И Положенцев – идеальная кандидатура. Связи в Москве есть, с артистами умеет работать, амбициозный, и главное – чистый. Ни одной ходки, ни одного привода. Даже в медвытрезвитель ни разу не попадал – образцовый советский гражданин, решивший стать капиталистом. На него можно пальцем показать: вот, смотрите, честный предприниматель!

– А если он против будет?

– Не будет, – Сергей усмехнулся. – Я его знаю, мечтатель. Скажем, что инвестируем в его мечту, и он сам всё сделает. Будет бегать, договариваться, рисковать, а мы – в тени. Инвесторы. Бизнес-ангелы, как американцы говорят.

– А когда поймёт, что к чему?

– Когда поймёт – будет поздно. Уже по уши увязнет. Уже будет соучастником. Уже не сможет выйти.

Сергей затушил сигарету, взглянул Олегу в глаза.

– А если всё полетит к чертям, отвечать ему. Стрелочник. Мы – инвесторы, которых обманул нечистый на руку делец. Мы не виноваты, что доверились прохиндею!

Олег вернулся к столу. Сел, взял книгу, пролистал снова. Потом окинул Сергея долгим, изучающим взглядом:

– Жестоко.

– Время жестокое, – Сергей не отвёл глаз. – Выживают жёсткие. Добрые на кладбище, вон, рядами лежат. Земля уральская. Она добрых не любит. Она любит тех, кто умеет считать.

Молчание растянулось. За окном где-то завыла сирена – скорая или милиция, в Свердловске их звуки похожи. Стихла. Город проглотил очередную беду, переварил, забыл.

– И сколько нужно на старт? – Миша подал голос.

Несмотря на внешность типичного «быка», он умел считать деньги не хуже бухгалтера. Два года на зоне научили: там всё имеет цену – сигареты, чай, защита. Кто не умеет считать, не выживает.

– Миллион минимум.

Сергей не стал занижать. С этими людьми врать было нельзя. Они чуяли ложь, как собаки чуют страх. В России вообще врать опасно: не потому, что накажут, а потому что поверят.

– Профессиональная аппаратура – это полмиллиона долларов. Концертный комплект, звук на стадионы. Без этого никак, на советском говне далеко не уедешь, качество не то. Организация, взятки, откаты – ещё столько же.

– Лям, – Олег откинулся в кресле. – Серьёзные бабки. Прогорим – минус лям. Выгорит…

– Если выгорит, у нас будет своя прачечная, – закончил Сергей. – Которая может отмывать по полмиллиона в месяц. Легально. С документами. С налогами даже, если надо, и никто не придерётся: бизнес, культура, искусство.

Молчание. Слышно было только, как в соседнем зале официанты убирали столы: звяканье посуды, приглушённые голоса, шарканье ног по паркету. Где-то капала вода – труба текла, но чинить некому, сантехники в «Космосе» не держались дольше месяца. Слишком много видели, слишком много слышали.

– Есть тема, – Олег вернулся к столу, сел. – «Уралмаш» тоже деньги отмывать хочет. У них своя схема через строительство. Кооперативы, подряды, фирмы-однодневки. Если мы займём нишу развлечений…

– Война будет, – Миша мрачно покачал головой. – «Уралмаш» – это армия. Своя территория, свои законы, свои кладбища.

– Не обязательно, – Олег усмехнулся. – Город большой, братан. Места всем хватит. Главное – не лезть друг другу в карман. Они строят. Мы развлекаем. Разделение труда.

– Ага, словно у Маркса, – съязвил Сергей. – Каждому по способностям, каждому по потребностям.

– Именно, – Олег поднял рюмку с коньяком. – Маркс хрен знает что имел в виду, а мы знаем. Бабки.

Выпили. Коньяк обжёг горло, разлился по телу теплом. Армянский, пятизвёздочный – честный напиток для нечестного разговора.

– Значит, решено? – Сергей окинул взглядом партнёров. – Делаем концертный бизнес?

– Делаем, – кивнул Олег. – Условия. Первое – бабки через Филимоновну. Всё до копейки. Второе – Миша на безопасности. Третье – стратегию решаем втроём. Ясно?

– Логично.

– И ещё, – Миша наклонился через стол. Лицо близко, тяжёлое, со шрамом на брови. – Если твой московский друг кинет – отвечаешь ты. По полной. Ясно?

– Не кинет, – Сергей выдержал взгляд. – Ему это выгоднее, чем нам. Он мечту свою получит, а за мечту люди не кидают. Они служат.

– Смотри, братан, – Олег встал, давая понять, что разговор окончен. – Полгода даю. План нужен чёткий: аппаратура, где берём, как возим, где храним, и первый концерт – чтоб город встал на уши. Чтоб в очередях давились.

– Будет бомба, – пообещал Сергей. – У меня есть идея. «Наутилус». Бутусов. Свердловский рок для свердловской публики. Они здесь боги – на них соберём любой зал.

– «Наутилус», – Олег кивнул. – Годная тема. Наш город, наша музыка. Работаем.

Он протянул книгу обратно:

– Книжку оставь. Почитаю на досуге. Люблю про итальянцев. У них стиль есть. Не то что у нас – кувалдой по башке и в багажник. Они красиво работают: с музыкой, с вином, с поцелуем Иуды перед смертью. Может, научимся чему.

Сергей вышел, оставив книгу на столе. На улице холод – февральский Свердловск не прощал легкомыслия. Ветер с Исети нёс запах химии и чего-то горелого: заводы работали, страна дышала.

Закурил, глядя на ночной город. Где-то там, в панельных коробках, спали люди, которые завтра пойдут на работу, получат зарплату, купят хлеб и водку. Обычная жизнь обычных людей.

Они не знали, что в ресторане «Космос» только что решилась их судьба. Что скоро на площадях будут стоять сцены, греметь музыка, и они будут платить деньги за то, чтобы послушать то, что раньше слушали бесплатно, на кассетах.

План запущен. Машина закрутилась.

А в «Космосе» Олег долго сидел, листая страницы итальянской книги, изучая схемы, примеряя чужой опыт на свою реальность. План хорош. Даже слишком хорош для Свердловска, но время требовало новых решений. Старые схемы умирали вместе со страной.

Рождалось будущее – концертная империя, построенная на крови и деньгах уральского рэкета. Красиво, цинично, эффективно. Как сама жизнь в России конца восьмидесятых.

Снаружи начинало светать. Свердловск выходил из ночи медленно, неохотно, словно человек с тяжёлого похмелья. Фонари гасли один за другим. Заводские трубы продолжали дымить – им было всё равно, день или ночь, февраль или август.

Где-то в городе просыпался Валерий Положенцев, москвич, мечтатель, будущее «чистое лицо» империи. Он не знал, что его выбрали. Что его мечта станет ширмой для чужих денег. Что он построит то, о чём мечтал, но цена будет совсем не та, которую он готов был платить.

До этого ещё нужно дожить.

А пока. Пока – лишь план. Книга на столе. Три человека, решивших изменить правила игры.

– Он поверит? – спросил Олег, когда Сергей закончил объяснять схему.

– Поверит. Москвич. Думает, что умнее всех.

Олег кивнул. Записал данные в свой блокнот. Свои цифры, те, которые Сергей не видел.

Два умника. Один обманывает партнёра. Второй водит за нос того, кто обманывает.

Вопрос только: кто третий?

Докладная

или Как печатная машинка становится билетом в лучшую жизнь

В СССР талант мешал карьере: слишком умных боялись, слишком ярких – завидовали.

Свердловск, квартира Иванова. Март 1991 года

Машинка «Москва» стучала неуверенно, двумя пальцами, с паузами на раздумье. Иванов бил по клавишам и думал.

Пиджак с заплатками на локтях висел на спинке стула. Очки в тонкой оправе – настоящая Германия, не подделка – сползли на кончик носа. На столе рядом с машинкой початая бутылка портвейна «777» и пепельница, полная окурков «Беломора».

Сорок три года. Интеллигентное лицо, в котором от интеллигенции осталась только привычка читать Кафку в подлиннике. Глаза – усталый расчёт человека, который продал душу дёшево и теперь пытается выторговать хоть что-то ещё.

Не офицер, не штатный сотрудник – источник, агент, стукач, если называть вещи своими именами. Псевдоним «Поэт» – единственное, что осталось от его литературных амбиций.

Сотрудничество началось давно, ещё в рок-клубе. Тогда казалось – ничего страшного. Рассказать, кто что говорит, кто с кем спит, кто читает запрещённое – мелочи.

За мелочи платили мелочью: иногда пятьдесят рублей, иногда сто. Хватало на портвейн и сигареты. На жизнь – нет.

СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА

Источник: «Поэт» Дата: 12 марта 1991 г. Куратору: капитану Петрову А. П.

Иванов остановился, закурил. Руки дрожали – не от страха, от возбуждения. Впервые за годы у него появился настоящий товар. Не сплетни про рокеров, не слухи про фарцовщиков – настоящее дело: валюта, большие деньги, серьёзные люди.

Сергей.

Он знал его одиннадцать лет. С первых подпольных концертов в восьмидесятом до рок-клуба.

Тогда Иванов был свой, читал стихи, которые могли бы стать песнями, а Сергей крутился рядом: сначала на свету – таскал прожекторы и цветофильтры, потом перешёл на звук. Не техник на побегушках – парень с головой, быстро понявший, что звук важнее света. Что тот, кто контролирует звук, контролирует концерт.

Появился рок-клуб, и там они пересекались снова и снова. Иванов читал стихи на вечерах, Сергей крутил ручки на пульте.

Два разных мира за одной сценой.

Теперь миры поменялись местами. Сергей – хозяин студии. Деньги, связи, власть. А Иванов – нищий поэт с портвейном и пишущей машинкой. Зарегистрированной, между прочим. Как положено.

Недавно Иванов принёс ему тексты. Для песни. Хорошие строки – он понимал толк. Сергей прочитал, вернул.

– Кормильцев уже написал. Профессионал. – В России это слово означало «человек без совести, но с результатом». – Извини.

Одно слово. «Профессионал». Как пощёчина. Как приговор.

Иванов затянулся, выпустил дым к потолку. Профессионал, значит. Ладно. Посмотрим, кто тут профессионал.

Продолжил печатать:

Довожу до Вашего сведения информацию, полученную от источника в окружении объекта «Музыкант».

По имеющимся данным, объект осуществляет систематические операции с иностранной валютой в особо крупных размерах.

Со слов источника «Техник» (Павел, звукорежиссёр), объект планирует закупку профессионального звукового оборудования американского производства на сумму не менее 1 000 000 долларов США.

Миллион! На самом деле Павел говорил про пятьсот, но миллион звучит солиднее, весомее – за миллион и награда должна быть больше.

Реализация операции предположительно осуществляется через московского партнёра. Положенцева В. И., директора концертного объединения.

Характер их связи и источники средств требуют дополнительного изучения.

Вот оно. Главное. Иванов перечитал абзац и улыбнулся.

Положенцев. Москва. Его билет.

Куратор Петров платил копейки за местную информацию, но Москва – другое дело. Москва – это уровень, это серьёзно, а для серьёзной работы нужны серьёзные ресурсы.

В связи с вышеизложенным прошу рассмотреть возможность командирования источника в г. Москву для установления более тесного контакта с Положенцевым В. И. и документирования его связей.

Предварительная легенда: источник представится поэтом-песенником, ищущим сотрудничества с московскими продюсерами. Данная легенда соответствует реальной биографии источника и не вызовет подозрений.

Ориентировочные расходы: проезд, проживание, представительские – 500 рублей.

Пятьсот рублей. Три месячных зарплаты инженера, но для КГБ – мелочь. А для Иванова – спасение.

Поездка в Москву. Гостиница. Рестораны за казённый счёт, и главное – шанс. Шанс выбраться из этой дыры.

Возможно, в Москве всё сложится иначе. Положенцев оценит его стихи. Там, где крутятся большие деньги, найдётся место и для него.

А если нет… что ж, он хотя бы поживёт по-человечески неделю и привезёт достаточно информации, чтобы Петров остался доволен. Платил больше. Ценил.

Источник готов выехать в кратчайшие сроки после получения соответствующих указаний и средств.

С уважением, «Поэт»

Иванов вытащил лист из машинки, перечитал – хорошо, солидно, профессионально.

Он усмехнулся. Вот тебе и профессионал, Сергей. У каждого свой профессионализм.

Теперь доставить. Завтра утром. Оставить в условленном месте – щель в заборе у трансформаторной будки на Восточной. Петров заберёт. Прочитает. Оценит.

И тогда…

Иванов налил себе портвейна. Выпил залпом. Закурил новую сигарету.

За окном темнел Свердловск – город, где все всё про всех знают. Где стены имеют уши, а уши имеют цену. Где предательство – не грех, а способ выживания.

Иванов не считал себя предателем. Он считал себя реалистом. В этой стране каждый продаёт то, что имеет. У кого-то руки. У кого-то голова. У кого-то совесть.

У него – информация и печатная машинка.

Этого достаточно.

Зависть в России – национальный спорт. Чемпионы получают всё, проигравшие – ничего.

Зависть – страшная вещь. Она не просто разрушает, она созидает: строит планы, пишет доносы, просит командировки. И терпеливо ждёт своего часа.

Гонка за железом

или Телефон, блокнот и вера

«Достать» в СССР – глагол, заменявший «купить», «найти» и «украсть» одновременно.

Москва, май 1991 года. Продолжение

Он взял трубку красного телефона – того, что для важных звонков.

– Витёк? Слушай, ты с волосатыми тусуешься. С рокерами то есть! The Beatles советские и всё такое! У кого контакты есть? Кто из наших недавно из Германии вернулся? Мне связи нужны. Срочно, как понос после армейской столовки! Что? Да, опять эта метафора, она работает!

Он записывал, кивал, переспрашивал. Ручка летала по бумаге – имена, телефоны, пароли, явки. Всё в одном блокноте, который он потом спрячет в сейф. Или сожжёт. Как получится.

Марина заглянула в кабинет:

– Валерий Иванович, вас ещё трое ждут, и Сергей из Свердловска звонил. Сказал, перезвонит через час. И чтобы вы сидели и ждали, никуда не уходили!

Сергей. Опять этот Сергей.

Человек из серого города, из мира, где улыбка – расход энергии, а надежда – роскошь, которую не могут себе позволить. Валерий вспомнил их последнюю встречу в «Савой», вспомнил серые глаза, серый голос, серую уверенность в том, что всё равно всё будет плохо.

И всё-таки именно Сергей нашёл деньги. Те самые «пацаны», про которых лучше не спрашивать. Без этих денег никакого аппарата не будет. Без Сергея – тоже.

– Всех ждущих – на выход, – распорядился Валерий. – Скажи, совещание в Минкульте. Срочное. По поводу гастролей Джексона.

– Майкла Джексона? – Марина округлила глаза.

– Нет, Васи Джексона из Люберец. Конечно, Майкла! Врать – так по-крупному. Мелкой лжи никто не верит.

Марина ушла.

Валерий откинулся в кресле, закрыл глаза.

Он представлял себе склады где-то в Германии. В Польше. В Чехословакии. Склады, забитые прекрасной аппаратурой: тяжёлые чёрные кофры с холодными металлическими застёжками, пульты с сотнями кнопок и ползунков, колонки размером с хрущёвский холодильник.

JBL, Electro-Voice, Dynacord – имена, которые звучали как музыка. Западная музыка, настоящая. И всё это недоступно, как Луна, как Америка, как нормальная жизнь в нормальной стране.

Или…

Телефон зазвонил. Красный.

– Алё? Профессор! Есть инфа? Поляки? Какие поляки? А, из Гданьска. Могут достать? Сколько? Погоди, я записываю.

Рука снова летала по бумаге – цифры, имена, сроки. Схема выстраивалась сама собой, запутанная, рискованная, но реальная.

Поляки достают аппарат в Германии. Переправляют через границу – официально как «культурный обмен», неофициально как контрабанду. Оформляют как «комплектующие для студии звукозаписи» – и через Прибалтику в Россию.

Дорого, опасно, но возможно. Возможно!

Валерий положил трубку и улыбнулся. Впервые за этот день искренне. Потому что увидел путь. Узкий, извилистый, усеянный ловушками, но путь.

Внизу Москва-река текла медленно, мутно, неотвратимо. Как время. Как судьба. Как история, которая пишется прямо сейчас, потными руками авантюристов, решивших, что они могут изменить правила игры.

Расстояние в России – не километры, а время. До Урала – сутки поездом, до понимания – вечность.

Где-то там, на востоке, за тысячи километров, в сером городе под серым небом, Сергей тоже сейчас решал. Считал. Планировал. Договаривался с людьми, о которых лучше не знать.

Два мира. Две судьбы. Одно дело.

Империя звука начиналась с телефонных звонков. С блокнотов, исписанных неразборчивым почерком. С риска, на который решаются только те, кому нечего терять. Или те, кто думает, что им нечего терять.

Наивные. Но без наивных мир остановился бы.

Валерий снова взял трубку. Гонка за железом продолжалась, и он намерен был её выиграть. Любой ценой.

Он ещё не знал, какой будет эта цена. Не знал, что через год потеряет друга, женщину и почти жизнь. Что империя, которую он строит, станет его тюрьмой.

Но это потом. А пока – телефон, блокнот и вера в то, что всё получится.

Вера – последнее, что умирает. Сразу после надежды.

Расчёт

или Арифметика счастья по-свердловски

Свердловская киностудия. Май 1991 года

Свердловская киностудия производила фильмы с той же регулярностью, с какой Уралмаш производил танки – по плану, без вдохновения, с железобетонной уверенностью в собственной нужности.

Фильмы выходили и сразу исчезали. Не в прокате, нет – в прокат они попадали исправно. Они исчезали в памяти зрителей. Через неделю после просмотра никто не мог вспомнить ни названия, ни сюжета, ни актёров. Зато все помнили, что фильм был «правильный», «наш», «не про секс».

Советское кино напоминало манную кашу: питательно, безвкусно, необходимо для воспитания.

Кабинет Сергея располагался в бывшей костюмерной – три на два метра, и то если считать с плинтусами. Когда он впервые увидел это помещение, то подумал: гроб стоячий. Привык.

В Свердловске ко всему привыкаешь: к серому небу, к вечному холоду, к тому, что жизнь всегда теснее, чем хотелось бы. Хотя мог бы снять офис побольше, деньги были, но зачем? Здесь студия, здесь работа, здесь всё, что нужно.

Свердловская киностудия, Ленина 50. Здание помнило лучшие времена, когда здесь снимали фильмы, которые смотрела вся страна, когда по коридорам ходили режиссёры с мировыми именами, когда в звукоцехе записывали музыку к «Сталкеру» Тарковского.

Теперь студия умирала медленно, достойно, как старый генерал, которого забыли наградить перед смертью. Кино не снимали, денег не было. Оборудование ржавело. Люди разбегались.

Но Сергей обнаружил здесь то, что искал. Нет, не кабинет – кабинет был просто местом, где можно сидеть и думать. Он нашёл Звукоцех.

Огромный зал с акустическими панелями на стенах, как храм, только вместо икон – поролоновые пирамидки. Пульт «Neve», британский, за который в Англии платили миллионы. Магнитофоны «Studer» – швейцарские, точность до долей секунды. Микрофоны «Neumann», «AKG» – немецкие, австрийские, каждый стоил как «Жигули». Артемьев лично всё настраивал для Тарковского.

Не просто звукоцех – космодром для звука. И всё это за копейки.

Триста рублей коммуналка, сто пятьдесят – зарплата Петру Данилычу, главному инженеру, который согласился работать ночами, лишь бы оборудование не простаивало.

«Техника умирает без работы, – говорил он. – Как человек без воздуха».

Сейчас Сергей сидел в своей конуре. Стол из ДСП, вспучившийся от влажности (в здании текла крыша). Стул раскачивался на неравных ножках. Единственное окно выходило на глухую стену соседнего корпуса – вечные сумерки даже в полдень.

На столе – организованный хаос. Кассеты навалены горой: мастера, копии, записи с концертов. Бумаги, договоры, накладные. Пачка «Мальборо» – настоящего, не польского левака – лежала рядом с пепельницей. На хорошие сигареты у Сергея хватало давно.

На многое хватало. Пиратский бизнес приносил серьёзные деньги, и он был здесь, на Урале, если не королём, то уж точно князем. Местным олигархом, как скажут потом, когда это слово войдёт в обиход.

На стене – портрет Цоя, вырезанный из самиздатовского журнала. Цой глядел исподлобья, не укоризненно, скорее понимающе – он тоже знал, что за музыку надо платить. Всем. Чем-то своим.

Сергей считал, как банкир перед крупной сделкой. Цифры в колонках складывались, как приговор на суде. В картину не бедности, нет. Картину возможностей.

Доходы от кассетного бизнеса росли каждый месяц. Пятьдесят тысяч кассет в месяц по десять рублей каждая, себестоимость – рубль. Математика простая, результат впечатляющий, но ему нужно было больше. Нужен был следующий уровень.

Концертный аппарат. Настоящий, западный. Чтобы возить артистов по стране и давать звук, которого здесь никто не слышал. Чтобы люди приходили на концерт в Челябинске или Нижнем Тагиле и офигевали. Впервые в жизни понимали, как должна звучать музыка.

Он не услышал, как открылась дверь – слишком глубоко ушел в цифры. Поднял глаза – и вот он, Валерий Положенцев, стоит на пороге, как явление из другого мира. Московский партнёр. Человек, который верит, что всё возможно, но считать не умеет.

Выглядел Валерий так, будто его пережевал и выплюнул советский «Аэрофлот». Помятый костюм (итальянский, но после ночи в кресле Ту-154 даже Armani выглядит как с Рижского рынка), небритый (в аэропорту Кольцово парикмахерской не было), под глазами – тени от недосыпа, но во взгляде горел азарт. Тот самый, который Сергей помнил по их первой встрече в «Савой».

– Всё! Я всё пробил! – Валерий ворвался в кабинет, задев плечом дверной косяк. – Представляешь?! Как Шерлок Холмс! Только без кокаина!

Он вывалил папки на стол, прямо поверх финансовых отчётов. Бумаги полетели на пол – красивый жест московского размаха, который Сергею потом придётся убирать.

– Садись, – отрезал он, не повышая голоса, – и не ори. Стены тонкие.

– Какие стены? Ты говорил – звукоизоляция.

– В звукоцехе звукоизоляция. Здесь картон. Садись.

Валерий огляделся в поисках стула. Единственный стул занимал Сергей. Пришлось сесть на подоконник.

– Ну? – Сергей отложил калькулятор. – Что пробил?

– Три варианта! – Валерий достал из папки бумаги. Факсы на термобумаге, желтеющей по краям. – Первый – немцы. Dynacord. Концертный аппарат полного цикла. Звук, словно у Pink Floyd!

– Цена?

– Восемьсот пятьдесят тысяч марок.

Тишина. Где-то в коридоре хлопнула дверь.

– Дальше, – бросил Сергей без эмоций.

Он знал, что немцы – не вариант. Слишком далеко, чересчур сложно, много посредников.

– Второй – американцы. JBL. Через поляков можно достать.

– Поляки – рулетка, – Сергей покачал головой. – Помнишь историю с видеоплейерами? Третий вариант?

Валерий замялся. Третий вариант оставался его козырем, но теперь, глядя на Сергея, он вдруг засомневался.

– Есть ребята в Подмосковье. «Орион» называются. Серьёзная контора, возят аппарат из Штатов, официально, через все таможни. Комплект Cerwin-Vega. Полный фарш: порталы, мониторы, усилители, коммутация. Всё новое, всё с гарантией.

Сергей подался вперёд. Интересно.

– Cerwin-Vega? – переспросил он. – Это которые для стадионов делают?

– Они самые. Американцы, калифорнийские. Звук – пушка. Басы такие, что в животе резонирует, и главное – «Орион» под рукой. Подмосковье, не Германия. Если что сломается – приедут, починят. Гарантия, сервис, запчасти. Никуда не денутся.

– Сколько?

Валерий сглотнул:

– Полмиллиона долларов.

В 1991 году деньги в СССР были похожи на сигналы Морзе: их наличие кое-что означало, но расшифровать послание мог не каждый. Рубли обесценивались с каждым днём. Доллары были запрещены, но необходимы. Чеки Внешпосылторга – законны, но унизительны. Бартер стал главной валютой: на кирпич меняли колбасу, на колбасу – путёвки, на путёвки – ордера, на ордера – машины.

Экономика замкнулась в кольцо, как уроборос, только вместо хвоста она пожирала здравый смысл.

Тишина повисла, как топор над головой. Как топор перед ударом. Сергей уставился на него, не мигая. Откинулся на спинку стула, достал сигарету из пачки «Мальборо», закурил. Дым поплыл к потолку.

– Полмиллиона, – повторил он. – Долларов.

– Да, но это полный комплект! На любой зал, до десяти тысяч человек! И «Орион» надёжные. Не кинут, не исчезнут. У них уже несколько таких комплектов по стране работает.

Сергей молчал. Считал в уме. Полмиллиона долларов – это примерно три миллиона рублей по чёрному курсу. Сумма астрономическая, но не невозможная. Не для него.

– Знаешь, что я думаю? – выдохнул он наконец.

– Что?

– Я думаю, что это наш вариант.

Валерий опешил:

– Серьёзно? Я думал, ты скажешь – дорого.

– Дорого – это когда денег нет, а когда деньги есть – это инвестиция. – Сергей затянулся, выпустил дым. – «Орион» под рукой. Гарантия есть. Сервис есть. Если что, приедут, разберутся. Не надо ждать месяцами, пока из Германии запчасть пришлют. Не надо молиться, чтобы на таможне не застряло.

– А деньги?

Сергей усмехнулся. Впервые за весь разговор.

– Деньги найдём.

Он встал, подошёл к окну. Смотреть не на что – серая стена, серое небо в узкой щели между крышами, но ему нужно было думать, а думать он привык стоя.

– Валер, ты в Москве кого из наших можешь собрать на концерт?

– В смысле собрать?

– В смысле – полный зал. Чтобы люди пришли, заплатили, послушали.

Валерий задумался. Перебирал в голове имена.

– Ну… Лоза, Кузьмин, «Ласковый май», если повезёт.

– А Урал?

– Что – Урал?

Сергей повернулся:

– На Урале кого можно собрать?

– «Наутилус», «Чайф», «Агата Кристи».

– Вот именно, – Сергей вернулся к столу, сел. – В Москве попса. Лоза, Кузьмин – это для домохозяек. Залы соберёшь, но не те залы. А здесь, на Урале – рок. Настоящий, свой, уральский. «Наутилус» – это бомба. Бутусов – голос поколения. Знаешь, сколько народу придёт на «Наутилус» в Свердловске? Или в Челябинске? Или в Перми?

– Тысяч пять? Десять?

– Больше. Если правильно сделать, дворцы спорта будем собирать. По пятнадцать-двадцать тысяч. И не один концерт – тур! Десять городов, двадцать концертов – умножай!

Валерий умножал. Глаза округлялись.

– Это же…

– Это окупаемость за полгода. Если не за три месяца. А потом – чистая прибыль, и аппарат наш навсегда.

Сергей достал из ящика стола блокнот. Мелкий аккуратный почерк – привычка с зоны, где бумаги было мало и каждый сантиметр на счету.

– План такой. Техника на мне. Свяжусь с «Орионом», договорюсь о поставке. С деньгами – тоже на мне. Есть люди, которые помогут.

– Какие люди?

Сергей взглянул на него. Взгляд стал тяжёлым.

– Свои люди. Ещё с детства знаю. Не твоя забота.

«Центровые». Он не произнёс это слово вслух. Не нужно было. Олег, Миша, пацаны, с которыми он вырос почти в одном дворе. Которые прикрывали его, когда он получил условку в пятнадцать. Которые теперь держали половину Свердловска. Они были не «крыша». Они были семья, и если Сергей попросит – помогут. Не за процент, не за долю. Потому что свой. И отдаст он потом, когда дело пойдёт.

Так у них было заведено.

– С тебя – артисты, – продолжил он. – «Наутилус», первый номер. Свяжись с Бутусовым, договорись о туре. Двадцать концертов, Урал и Сибирь. Начнём осенью.

– А Москва?

– Москва подождёт. Сначала здесь. На своей территории. Где я всех знаю, все ходы, все выходы. Обкатаем аппарат, обкатаем схему. Потом двинем на столицу.

– Логично.

Они глядели друг на друга – москвич и уралец, оптимист и прагматик. Два мира, два взгляда, одно дело.

– И ещё, – Сергей понизил голос. – Про деньги, про людей – молчи. Никому. Даже во сне не бормочи.

– Я понял.

– Нет, ты не понял. Это серьёзно. Мои друзья – люди непубличные. Не любят, когда о них говорят. Совсем не любят.

Валерий кивнул. Что-то в голосе Сергея заставило его поверить – это не пустые слова.

Сергей подошёл к сейфу – старому, советскому, с комбинационным замком. Покрутил диск. Достал бутылку виски – «Johnnie Walker», чёрная этикетка.

– За империю?

– За империю, – согласился Валерий.

Выпили. Виски обжёг горло – благородный огонь.

– Знаешь, что мне нравится в этой идее? – заметил Сергей, наливая по второй. – Здесь, на Урале, люди настоящие. Не избалованные. Не пресыщенные. Они придут на концерт, и если звук будет правильный, если музыка будет настоящая… Они это оценят. Не потому, что модно, не потому что в журнале написали, а потому что почувствуют.

– Романтик ты, Серёга.

– Может быть. Но романтик с калькулятором. – Он усмехнулся. – Полмиллиона долларов – это не романтика. Это расчёт. Холодный, точный. И если расчёт верный, мы через год будем королями. Не князьями – королями.

За окном – глухая стена. За стеной – спящий город. За городом – серая страна, которая трещала по швам.

Но здесь, в тесном кабинете бывшей костюмерной, двое мужчин строили империю. С американским аппаратом, с уральским роком, с верой в то, что можно сделать что-то настоящее.

– Ладно, – Сергей убрал бутылку. – Хватит философии. Ты когда в Москву?

– Завтра утренним.

– Свяжись с Бутусовым сразу. И с «Орионом» – возьми контакты, проверь их ещё раз. Я хочу знать всё: кто владельцы, откуда аппарат, какие гарантии. Всё.

– Сделаю.

Валерий ушёл. Шаги затихли в коридоре.

Сергей остался один. На стене Цой смотрел понимающе – он тоже знал, что за мечту надо платить. Иногда – деньгами. Иногда – чем-то большим.

Империи в России начинаются с мечты и заканчиваются расчётом. Или наоборот.

Империя звука начиналась с расчёта. Полмиллиона долларов, двадцать концертов, один шанс.

Он взял телефон, набрал номер по памяти:

– Олег? Это я. Надо встретиться. Есть разговор.

Снаружи темнело. Свердловск готовился к ночи.

А Сергей – к следующему шагу.

Крещение звуком

или Двести килограммов американской мечты в советском ДК

Двор Дворца культуры металлургов, Нижний Тагил. Июнь 1991 года

Нижний Тагил – город, где человек чувствовал себя деталью. Не в философском смысле, а в буквальном: деталью большого механизма, который работал, работал и будет работать, независимо от того, хочет эта деталь или нет.

Здесь всё было подчинено заводу. Завод определял распорядок дня: гудок в шесть утра, в два, в десять. Город жил по гудкам, как монастырь по колоколам.

Он же определял круг общения: попробуй подружиться с кем-то не из твоего цеха – засмеют. Диктовал даже личную жизнь: жениться полагалось на девушке из заводского ДК, встречаться в заводском парке, умирать от заводских болезней.

Приезжие в Нижнем Тагиле делились на две категории: командировочные и сумасшедшие. Командировочные терпели. Сумасшедшие оставались.

Серое утро, каким бывает только на Урале. Небо цвета грязной ваты висело так низко, что казалось – протяни руку и выжмешь из него свинцовую воду. Но протягивать не хотелось. Хотелось спрятать ладони поглубже в карманы и не вынимать до весны. До той весны, которая в этих краях приходит в июне и заканчивается в августе, если повезёт.

Воздух пах металлом и безнадёгой – специфический коктейль Нижнего Тагила, города, который даже на картах обозначали как «закрытый».

Здесь делали танки. Лучшие в мире, как говорили по телевизору.

Танки ржавели на складах – воевать стало не с кем, а продавать ещё не научились. И город жил этими танками, дышал их выхлопом, пил воду, отравленную их производством, и медленно умирал вместе с ними, не замечая этого, как не замечают рака на ранней стадии.

Температура около нуля, но холод особенный – пробирающий до костей, уральский. Не тот весёлый мороз, от которого щёки румянятся и хочется бегать. Другой. Мокрый, липкий, проникающий под одежду, как воровская рука.

Такая стужа не убивает сразу. Она делает это медленно, методично, с садистским терпением. Сначала отнимает пальцы на ногах, потом волю к жизни, потом саму жизнь. Уральский холод умеет ждать.

Типовой ДК хрущёвских времён стоял на площади, как памятник умершим надеждам.

Построенный в шестьдесят втором. Тогда казалось, что коммунизм за углом, космос покорён, и скоро все будут жить во дворцах. Прошло двадцать восемь лет. Коммунизм так и остался за углом. Только угол оказался бесконечным. Космос покорять перестали – дорого и бессмысленно. А дворцы… Дворцы облупились.

Когда-то белые колонны у входа – четыре штуки, как положено по типовому проекту – теперь были блёклыми, в трещинах, с отвалившейся штукатуркой. Обнажённый бетон выглядел как старик, потерявший последние зубы и не стесняющийся улыбаться беззубым ртом.

Выцветшая вывеска «Дворец культуры металлургов» держалась на трёх болтах из пяти, покачиваясь при каждом порыве ветра с тоскливым скрипом. Буквы «Д» и «Ц» отвалились ещё в прошлом году, никто не стал чинить – денег не было.

Получилось «ворец ультуры» – абсурдная надпись для абсурдного времени. Впрочем, местные привыкли. Здесь ко всему привыкали быстро. Или уезжали. Или спивались.

Площадь перед ДК пуста. Ни машин, ни людей. Только голуби копались в мусоре у переполненной урны, да бродячая собака с обрубленным хвостом трусила куда-то по своим собачьим делам.

Асфальт в ямах, лужи подёрнуты тонким ледком, хрустели под ногами, как сахарная глазурь на старом торте.

Во двор медленно, как похоронная процессия, въезжала фура.

Не просто фура – произведение искусства советского автопрома. Старый МАЗ, год выпуска примерно семьдесят пятый, переделанный под дальнобойные перевозки умельцами из какого-то гаражного кооператива. Борта усилены, наварены дополнительные листы железа, местами уже ржавые. Кузов удлинён кустарным способом, шов сварки виден невооружённым глазом – кривоватый, но крепкий.

Такие машины собирали по всей стране из того, что было, и они ездили. Чёрт их знает как, но ездили.

Дизель ревел натужно, выплёвывая чёрные клубы дыма, от которых хотелось кашлять и плакать одновременно. Груз тяжёлый – три с половиной тонны американского железа, которое стоило больше, чем весь этот ДК вместе с площадью и голубями.

Двигатель работал на пределе, из-под капота сочилось что-то маслянистое, но машина ехала. Советская техника умела страдать и продолжать работать.

На боку фуры свежая надпись, сделанная по трафарету белой краской: «СЕРЕБРЯНЫЙ ДИСК». Буквы ровные, аккуратные. Сергей сам следил за работой. Нужна вывеска, нужен бренд, нужно, чтобы запомнили.

Это была уже не просто поездка – заявление. Мы приехали. Мы серьёзно. Мы – бренд.

Из кабины первым выпрыгнул Сергей.

После сорока часов дороги любой постареет – он и выглядел соответственно. Глаза красные, словно у кролика-альбиноса, с желтоватыми прожилками на белках. Под глазами тени – синюшные, нездоровые. Щетина двухдневная – в дороге не до бритья. Кожаная куртка измята, джинсы в пыли, ботинки в грязи по щиколотку.

Но довольный. Это читалось в каждом движении, в том, как он потягивался, разминая затёкшую спину, в том, как оглядывал двор – хозяйским взглядом, оценивающим.

Они доехали. Груз цел. Можно начинать.

В руках поднос из придорожного кафе – того самого, что в ста километрах отсюда, где они останавливались на последний перекур. Два стакана чая в подстаканниках – советских, алюминиевых, с гравировкой «Общепит».

Чай уже остыл, превратился в коричневую жижу с плёнкой на поверхности, но это был ритуал. Приехали – значит, надо отметить. Чай, сигарета, осмотр местности – и работа.

Следом из кабины вылез водитель.

Михалыч. Пятьдесят два года, но выглядел на все шестьдесят: дорога старит быстрее времени. Усы словно у Будённого, только седые и пожёванные жизнью, прокуренные до желтизны по краям.

Лицо – карта дорог: морщины как просёлки, шрамы как развязки, нос – горный перевал, свёрнутый в незапамятной драке и неправильно сросшийся.

Взгляд у него особенный – философа-дальнобойщика, который видел всю страну через лобовое стекло и пришёл к выводу, что везде одинаково плохо, только по-разному. В Прибалтике плохо чисто и аккуратно. В Средней Азии плохо пыльно и жарко. На Урале плохо серо и холодно. А в Москве нагло и дорого – философия простая, но работающая.

– Приехали, начальник, – Михалыч потянулся, суставы хрустнули, как сухие ветки, громко, с оттяжкой. – Сорок часов за баранкой. Жопа квадратная, как «Чёрный квадрат» Малевича. Только не такая дорогая и никому на хрен не нужная.

– Где встречающие? – Сергей озирался по пустому двору.

В голосе – раздражение, которое копилось всю дорогу и теперь искало выход.

Обещали встретить. Директор ДК лично по телефону клялся и божился: организуем, встретим, разгрузим, всё будет в лучшем виде. Телефонный разговор состоялся три дня назад. Три дня – целая вечность по советским меркам. За три дня могло измениться всё: планы, обещания, люди у власти.

Двор пуст. Только ворона на помойке копалась в объедках, выдёргивая нечто склизкое из разорванного пакета. Глянула на людей одним глазом, оценивающе, без страха. Решила, что неопасны, и продолжила своё дело.

Вороны в промышленных городах – особая порода. Наглые, умные, приспособившиеся. Как и люди.

Двери ДК распахнулись с жалобным скрипом – петли просили смазки последние лет десять.

Выбежал человек. Не вышел – именно выбежал, мелкими шажками, словно боялся упасть или получить подзатыльник. Пятьдесят пять лет, может, чуть больше. Мятый костюм времён позднего застоя, когда-то коричневый, теперь неопределённого цвета, как всё, что слишком долго стирали и слишком редко гладили. Галстук съехал набок, узел ослаб и полз куда-то к левому уху.

На лацкане значок «Ударник коммунистического труда» – абсурдный анахронизм в новые времена, когда слово «коммунизм» уже произносили с усмешкой.

Павел Семёнович Кривицкий, директор Дворца культуры металлургов. Типичный советский администратор среднего звена, порода, выведенная семьюдесятью годами селекции на выживаемость. Научился улыбаться начальству, не высовываться, брать по чуть-чуть, но регулярно, отчитываться красиво, работать по остаточному принципу.

Советский директор – это человек, который ничего не решает, но без которого ничего не решается. При Брежневе был комсомольцем, при Андропове – ударником, при Черненко – передовиком, при Горбачёве стал называться «менеджером». Суть не изменилась. Только слова.

– Сергей Михайлович! – Он бежал, размахивая руками, как ветряная мельница в шторм. – Встречаем, встречаем! Извините, задержался! Совещание в горкоме! То есть в администрации! Как его теперь… Мэрии! Мэрия теперь называется!

– «Задержался», – Сергей произнёс это слово так, что оно повисло в воздухе, как приговор.

Глянул на часы – «Полёт», советский, но надёжный, – на директора, опять на часы. Театральный жест, отработанный годами.

– Мы тут сорок минут торчим. Сорок минут, Павел Семёнович. С грузом, который стоит как половина вашего ДК.

– Виноват, виноват… – Директор подбежал, тяжело дышал после пробежки. На лбу выступил пот, хотя утро холодное. Нервы. – Всё готово! Всё подготовлено! Бригада ждёт! Только вот… Проблемка небольшая. Так, ерунда, мелочь.

Сергей замер. В воздухе запахло не просто проблемой – катастрофой. Он знал этот тон. «Ерунда, мелочь» на языке советских администраторов означало «полный крах, но я боюсь сказать прямо».

– Какая проблемка?

Голос изменился. Стал тихим, ровным, опаснее крика. Те, кто знал Сергея, знали: когда он начинает говорить тихо, готовь завещание.

– С электричеством. – Директор съёжился, стал меньше, словно пытался спрятаться сам в себя. – Перебои. Вчера весь квартал вырубило. Третий раз за неделю. Энергетики говорят, оборудование старое. Подстанция сорок третьего года, трофейная ещё, немецкая. Siemens, между прочим, хорошая была техника, но…

– Трофейная, – повторил Сергей. Медленно, раскатывая каждый слог. – Сорок третьего года. Почти полвека назад. Подстанция, которой сорок семь лет.

– Немцы хорошо делали! – директор скривил губы, но гримаса вышла жалкой, кривой. – Качество! Просто… Нагрузки сейчас другие. Раньше-то что? Лампочки да радиоточки. А теперь – телевизоры, холодильники, стиральные машины у всех.

Сергей уставился на него. Молча. Долго. Тем взглядом, которым смотрят на приговорённых – без злости, без ненависти, констатируя факт. На зоне таких ломали за три дня, здесь – за три минуты. Разница только в методах: там карцер и голод, здесь страх и деньги. Результат один.

Директор начал потеть сильнее, капли выступили на лбу, как роса на могильной плите. Рубашка под пиджаком потемнела на спине.

– У тебя час, – процедил Сергей. Тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике. – Шестьдесят минут. Три тысячи шестьсот секунд. Чтобы напряжение было стабильное. Хоть генератор арендуй, хоть в энергосбыт на коленях ползи, хоть лично крути динамо-машину. Мне плевать как, мне важен результат.

– Но…

– Без света – нет концерта. Нет концерта – полетишь. С работы и не только. – Сергей сделал паузу, давая словам осесть. – Ты понимаешь, с кем работаешь? Понимаешь, чьи это деньги вложены?

Директор понимал. Или думал, что понимает. В городе все знали: новые концертные бизнесы – это не просто бизнесы. За ними стоят люди, с которыми лучше не ссориться. Какие люди, никто точно не знал, но слухи ходили. Слухов было достаточно, чтобы бояться.

– Сделаю, – прошептал он. – Всё сделаю. Есть знакомый в энергосбыте. Сват двоюродный. Договорюсь.

– Вот и договаривайся. А теперь организуй людей для разгрузки. Живых людей, не алкашей с похмелья. Груз хрупкий. Дорогой. За каждую царапину – из твоей зарплаты. За каждую поломку – из твоей шкуры. Ясно?

– Ясно! Яснее некуда! Сейчас всё организую!

Директор убежал обратно в ДК быстрее, чем прибежал.

Сергей проводил его взглядом, достал сигарету, закурил. «Мальборо» – настоящий, не польский левак. Дым поплыл в серое небо, смешиваясь с заводским смогом, становясь его частью.

– Суров ты, начальник, – хмыкнул Михалыч, прикуривая «Приму» от своей зажигалки – дешёвой, китайской, с голой бабой на боку. – Мужик чуть не обосрался.

– Надо, – Сергей затянулся, выпустил дым. – Здесь иначе не понимают. Если сразу не поставить на место – на шею сядут и ноги свесят. А потом удивляются, почему всё через жопу.

Михалыч хмыкнул, но промолчал. Философия дальнобойщика не предполагала споров с теми, кто платит.

Через пятнадцать минут двор ожил.

Из всех щелей – из дверей ДК, из подсобок, из будки, назначение которой было неясно, – появились люди. Пять человек. Может, шесть: один то появлялся, то исчезал, словно не мог решить, участвует он в этом или нет.

Бригада грузчиков выглядела как живая иллюстрация к статье «Деградация рабочего класса». Робы засаленные, рваные, латаные. Лица одинаково пустые, с тем выражением, которое бывает у людей, давно переставших ждать от жизни чего-то хорошего. Движения механические. И от всех несло перегаром.

Наёмные рабочие эпохи развала. Им было всё равно, что грузить: аппаратуру, гуманитарку, оружие, наркотики. Лишь бы платили. Давали мало, но регулярно. Этого было достаточно на бутылку и закуску. На большее никто не претендовал.

– Михалыч, открывай! – скомандовал Сергей.

Михалыч подошёл к фуре, загремел ключами. Замков было три – перестраховка, паранойя, разумная осторожность. На дорогах всякое случалось. Особенно ночью. Особенно когда груз дорогой и все об этом знают.

Двери распахнулись.

Внутри – чёрные кофры, уложенные, как патроны в обойме. Аккуратно, системно, с педантичностью, несвойственной советскому человеку. Каждый кофр в защитной плёнке, обмотан скотчем в три слоя. Каждый с биркой, где указано содержимое, вес, особые условия хранения. Ребята из «Ориона» знали своё дело. Профессионалы.

Сергей разглядывал эту чёрную стену упакованного железа и чувствовал то, что другие, наверное, чувствуют в церкви. Благоговение. Трепет. Понимание, что перед тобой нечто большее, чем просто вещи.

Это было будущее. Его будущее. Упакованное в пластик и фанеру.

– Осторожнее! – крикнул он грузчикам, которые уже полезли в кузов. – Это не мешки с картошкой! Уроните – из зарплаты вычту! Не из вашей – у вас и вычитать нечего – из директорской! А он уже вам вычтет, понятно?

Грузчики переглянулись. Угроза дошла не сразу – мозги, затуманенные вчерашним или сегодняшним утренним, работали медленно. Но дошла.

– Поняли, начальник, – откликнулся один, самый трезвый на вид. – Аккуратненько сделаем. Не впервой.

Начали выгружать.

Первыми пошли колонки – Cerwin-Vega, американские, калифорнийские. Чёрные, матовые, с серебристыми надписями на боку. По двести килограммов каждая, четверо грузчиков на одну колонку – и всё равно кряхтели, матерились вполголоса, обливались потом, несмотря на холод.

– Это что за гробы? – спросил один, молодой парень с наколкой «ЛЕНА» на костяшках пальцев. – Тяжёлые, падлы!

– Это, брат, звук, – ответил Михалыч, закуривая очередную «Приму». – Настоящий американский звук. Такого ты в жизни не слышал.

– Да мне до лампочки, – парень сплюнул. – Хоть марсианский. Лишь бы заплатили.

Колонки выплывали из фуры, как киты из океана: медленно, величественно, неотвратимо. Двадцать две штуки.

Сергей стоял рядом, считал, сверял со списком. Отмечал галочками в блокноте – том самом, в кожаном переплёте, который Олег подарил на двадцатипятилетие. «Деньги любят счёт», – сказал тогда Олег. Сергей запомнил. Считал всё: деньги, колонки, минуты, людей.

Потом пошли усилители Crown – серебристые, тяжёлые, с рядами индикаторов на передней панели. Процессоры dbx – чёрные коробки, напичканные электроникой, о назначении которой грузчики не имели ни малейшего представления.

Микшерный пульт Soundcraft – в отдельном кофре, самом большом и самом тяжёлом. Его несли вшестером, и всё равно чуть не уронили на ступеньках.

– Аккуратнее, черти! – Сергей рванулся к ним, успел подхватить край кофра. – Это пульт! Тридцать два канала! Стоит как ваша жизнь! Хотя нет – дороже! Сильно дороже!

– Прости, начальник, – буркнул один из грузчиков. – Ступенька кривая.

– Ступенька тысячу лет кривая! Смотреть надо!

Выгрузка продолжалась два часа – матов, криков, перекуров, угроз. Сто двадцать минут балансирования на грани катастрофы. Но справились. Всё оборудование было внутри, в фойе ДК, сложенное горой чёрных кофров. Целое. Невредимое, готовое к работе.

Сергей обошёл гору, пересчитал ещё раз. Сверил со списком. Всё на месте.

– Михалыч, – он повернулся к водителю, – иди отсыпайся. Ты заслужил. Послезавтра обратный рейс.

– А ты?

– А у меня работа. – Сергей глянул на часы. – Через шесть часов саундчек. Через десять – прогон. Спать некогда.

Михалыч пожал плечами, побрёл искать гостиницу. Или то, что в Нижнем Тагиле называлось гостиницей: общагу при заводе, где за три рубля давали койку и тараканов в придачу.

Сергей остался.

Смотрел на свою империю, пока ещё упакованную, пока ещё в кофрах, но уже свою.

Завтра приедет Валерий. Спросит, как дела. Сергей расскажет. Не всё, конечно. Только то, что нужно знать партнёру.

Партнёры – пожали руки, улыбнулись друг другу. Каждый думал: «Я его использую». Каждый был уверен: «Он не догадывается».

Оба были правы. И оба ошибались.

Саундчек

или Искусство блефа для тех, кто не знает слова «саундчек»

В СССР звук на концерте был, как правда в газете: все знали, что врёт, но слушали.

Сцена ДК. Вечер того же дня.

Типовая советская сцена, двенадцать на восемь метров. Красный бархатный занавес с прожжёнными дырками от прожекторов и пятнами непонятного происхождения. Кулисы пахли пылью, мышами и чем-то сладковато-гнилым – здесь всё гнило, медленно, но неотвратимо.

На заднике – полинявшая декорация «Берёзовая роща», оставшаяся от спектакля самодеятельного театра. Берёзы были синие, краска выцвела.

На подмостках – организованный хаос, который со стороны казался беспорядком, но был чёткой системой.

Техники раскручивали стойки, тянули кабели, устанавливали колонки. Провода змеились по сцене – сотни метров кабеля, каждый на своём месте, каждый подписан, каждый ведёт куда надо.

Это была не самодеятельность. Это была работа.

Всем дирижировал звукорежиссёр. Миша из Москвы, двадцати пяти лет от роду. Длинные волосы до плеч – не от моды, а от лени стричься. Футболка Pink Floyd, которую стирали так часто и так беспощадно, что лица музыкантов превратились в размытые пятна. Джинсы, рваные на коленях, но рваные от износа, не от дизайнерского замысла.

Мастер в России – это тот, кого уважают даже те, кто платит.

Взгляд у Миши особенный: взгляд человека, который знает тайны звука и презирает тех, кто не знает. А не знали, по его мнению, почти все.

Он работал на «Мелодии» на Новослободской, сводил альбомы Леонтьева и легендарный альбом «Звезда по имени Солнце» группы «Кино». После этого глядел на провинциальных техников как на туземцев, которым нужно объяснять, зачем колесо круглое.

– Так, порталы – по краям! – командовал он голосом, который не терпел возражений. – Строго по райдеру! Угол – сорок пять градусов! Не на глаз – по транспортиру! Мониторы вперёд! Линией! Где моя точка?! Где микшерная точка, я спрашиваю?!

Местный техник Василий, робкий мужичок лет сорока пяти в засаленной телогрейке, ходил следом, как потерянный щенок. Он работал в этом ДК двадцать лет, знал каждый гвоздь, каждую трещину, каждый глюк местной проводки. Но то, что он видел сейчас, было за пределами его понимания.

– А это… Влезет? – спросил он робко, глядя на колонки, которые были выше его в полтора раза. – У нас сцена не очень. Мы обычно «Электроникой» обходимся. Две колонки по краям и магнитофон «Олимп».

– Влезет, – Миша даже не глянул на него. – Ты не видел нормального аппарата. Всю жизнь с советским металлоломом работал, другого не знаешь. А это другой уровень, понимаешь? Это как сравнить телегу с «Мерседесом».

– Но…

– Никаких «но». Смотри и учись. Или не смотри, мне без разницы. Главное – под ногами не путайся.

Василий отошёл, присел в углу сцены. Смотрел на работу с тем выражением, с которым дикари, наверное, смотрели на первый самолёт. Страх, благоговение, непонимание.

Устанавливали микшерный пульт.

Soundcraft Series Two – чёрная громадина размером с письменный стол. Сотни ручек, кнопок, фейдеров, переключателей. Индикаторы, экраны, разъёмы.

Местные техники – все трое, которые остались помогать, – собрались вокруг, как дикари вокруг упавшего космического корабля.

– Это что, пульт управления атомной станцией? – прошептал кто-то.

– Soundcraft Series Two, – Миша гладил пульт, как гладят любимого. Нежно, почти интимно. – Тридцать два канала. Параметрический эквалайзер на каждом. Восемь подгрупп. Четыре эффект-посыла. Такой во всём Союзе штук пять, может, шесть. Один – на «Мелодии», один – на Гостелерадио, один – у «Машины времени», два – непонятно где, и один – вот, перед вами.

– А мы сможем на таком работать? – спросил Василий из своего угла.

Миша обернулся. Глянул на него долго, оценивающе. Как смотрят на насекомое, которое пытается заговорить.

– Вы – нет. Это не для колхозных рук. Это для профессионалов.

Василий кивнул, не обидевшись. Он всю жизнь знал своё место и не претендовал на большее.

Вечер. Зал пуст. Восемьсот красных кресел уставились на сцену, как восемьсот пар глаз.

Кресла были разные: одни новее, другие старее, некоторые вообще с другой обивкой. Собирали из разных мест, чинили как могли, латали. Из некоторых торчал поролон, обивка разошлась – никто не зашивал.

На балконе – гипсовые пионеры с горнами, один без головы. Местная легенда гласила, что голову отбили пьяные комсомольцы на праздновании Дня молодёжи в восемьдесят третьем. Или в восемьдесят пятом. Или это были не комсомольцы. История обрастала подробностями с каждым пересказом.

Аппаратура собрана.

Чёрная стена мощи по бокам сцены. Колонки нависали, как скалы, готовые обрушиться звуковой лавиной. Двадцать два чёрных монолита – по одиннадцать с каждой стороны. Выше человеческого роста. Внушительные. Пугающие.

Провода, сотни метров, змеились по сцене и уходили в зал, к микшерной точке. Там стоял пульт, окружённый усилителями и процессорами. Маленький командный центр посреди красных кресел.

Миша за пультом – как капитан на мостике корабля. Включил питание.

Загорелись сотни светодиодов: красные, зелёные, жёлтые. Пульт ожил. От усилителей потянуло теплом, начал тихо гудеть – не неприятно, а как-то успокаивающе. Звук работающей электроники. Звук готовности.

– Проверка, – произнёс Миша в микрофон. – Раз, два, три.

Его голос вырвался из колонок – чистый, мощный, объёмный. Заполнил зал, отразился от стен, вернулся эхом. Ни хрипа, ни искажений, ни того свиста обратной связи, который преследовал все советские концерты.

– Охренеть, – выдохнул кто-то из местных техников.

– Это ещё цветочки, – Миша усмехнулся.

Запустил тестовую фонограмму. Первые ноты – и зал взорвался.

Бас ударил в грудь, пол завибрировал под ногами, но мягко, бархатно. Не больно – приятно. Так приятно, что хотелось ещё.

Стёкла в окнах – те, что остались целы, – задребезжали в унисон. Люстра под потолком, чудом сохранившаяся с шестидесятых, начала раскачиваться, хрустальные подвески зазвенели, добавляя свою партию.

– Убавь! – завопил директор откуда-то из-за кулис. – Потолок обвалится!

– Это семьдесят процентов мощности! – крикнул Миша в ответ. – Даже не максимум!

Музыка заполнила пространство, словно вода. Проникла везде, обволокла, захватила. Не тот звук, к которому привыкли в провинции – хриплый, искажённый, больше похожий на шум из консервной банки. Это была чистота. Мощь. То, как должна звучать музыка, но как она никогда здесь не звучала.

Третий ряд – идеальное место. Достаточно близко, чтобы видеть, достаточно далеко, чтобы уйти.

Сергей сидел в третьем ряду, слушал. Лицо непроницаемое, как всегда, когда он думал о важном, но во взгляде читалось удовлетворение. План работал.

– Пойдёт, – произнёс он тихо. – Нормально.

Рядом, тоже в третьем ряду, сидел Валерий Положенцев, прилетевший утренним рейсом из Москвы. Дорогое пальто, начищенные ботинки (уже в пыли и грязи – этот город пачкал всё и всех), благоухание французского одеколона, неуместное, как смокинг на субботнике.

– Серёг, – выдохнул он, и в голосе звучало почти религиозное благоговение. – Это атомная бомба. Это… Я такого никогда не слышал.

– Теперь слышишь, – Сергей позволил себе улыбнуться. Почти незаметно, одними уголками губ. – Добро пожаловать в будущее.

Вечер следующего дня. Концерт.

Зал забит до отказа. Не восемьсот человек – полторы тысячи. Может, больше. Сидели на всех креслах, стояли в проходах, на подоконниках, у стен. Младшие залезли на плечи старшим.

Так делали на всех концертах, когда мест не хватало. Пожарный инспектор удавился бы, если бы увидел, но пожарный инспектор получил свои сто рублей и решил этим вечером проверять другой объект.

Духота невыносимая. Форточки заколочены ещё в семидесятые, чтобы тепло не уходило зимой. Кондиционеры? Какие кондиционеры? Это вам не Америка. Потолок подёрнут табачным дымом – курили все, прямо в зале, плевать на запреты.

На сцене – местная рок-группа «Стальные нервы».