Читать онлайн Десять свечей погасли бесплатно

Пролог. Ужин при свечах

Осенний шторм обрушился на побережье Корнуолла с опережающим график свирепством. Ветер выл в дымоходах особняка «Утес», яростно хлестал в высокие, узкие окна, за которыми бушевала непроглядная тьма. Идеальная ночь, чтобы никуда не ехать. Идеальная ночь, чтобы никуда не сбежать.

Они прибыли днём, поодиночке или парами, в ответ на изысканно оформленные приглашения от мистера Кайроса – личности загадочной, известной лишь как чудак-миллионер и собиратель редкостей. Каждое письмо содержало не только любезное предложение провести уик-энд, но и тонкий намёк на то, что хозяину известно нечто личное о приглашённом. Отказаться было невозможно.

И вот теперь десять незнакомцев, связанных лишь цепью вежливых недоумений, собрались в столовой. Длинный дубовый стол ломился от изысков, но сияние исходило не от серебра и фарфора. В центре, отражаясь в полированной древесине, стоял массивный канделябр из чернёного серебра, в котором горели десять толстых восковых свечей. Их пламя колыхалось, отбрасывая на стены гигантские, пляшущие тени, делая знакомые черты гостей неузнаваемыми, а незнакомые – зловещими.

Были здесь и отставной полковник Марчбэнк, выпрямившийся, будто на параде, но беспокойно постукивающий пальцами по скатерти. И сияющая бриллиантами миссис Ван Дер Билт, чей смех звучал чуть слишком громко. Доктор Армстронг методично разбирал рыбу на тарелке, избегая взглядов. Рядом с ним мисс Плимсол, компаньонка с птичьим лицом, вздрагивала от каждого раската грома. Молодой, честолюбивый адвокат Ломакс что-то горячо доказывал пожилой мисс Элизабет Трент, чей острый ум не притупили годы. Молчаливый мистер Дэвис, искатель приключений, изучал комнату оценивающим взглядом. Майкл Грей, делец с холодными глазами, отхлёбывал вино. И завершал круг загадочный континентальный господин, представившийся мистером Перо, чья улыбка ничего не означала.

Разговор никак не клеился. Вино лилось, но не согревало. Внезапный, особенно яростный порыв ветра заставил пламя свечей отчаянно забиться. На мгновение в комнате воцарилась полутьма. И в эту самую секунду, когда все замерли, из угла комнаты, из тени за тяжёлым портьерой, раздался голос. Голос низкий, механический, безжизненный – голос из большого старого граммофона с раструбом, похожим на ядовитый цветок.

«Добро пожаловать в „Утёс“, – сказал голос. – Вы собрались здесь неслучайно. Каждый из вас, под маской приличия, носит пятно давнего, нераскрытого преступления. Каждый – убийца. Правосудие, которое уклонилось от вас, настигнет вас здесь. Помните: как горит эта свеча…»

В этот миг одна из свечей в канделябре, без малейшего дуновения, просто погасла. Тонкая струйка дыма поднялась в воздух, смешиваясь с запахом воска и страха.

Наступила гробовая тишина, нарушаемая лишь воем бури за окнами. Десять пар глаз в ужасе уставились на тлеющий фитиль, а затем – друг на друга. Ужин при свечах был окончен. Начинался отсчёт.

Глава 1. Десять незнакомцев

Утро после шторма было обманчиво спокойным. Яростное небо уступило место бледному, промытому солнцу, которое холодным светом заливало сумрачные интерьеры «Утёса». Особняк, ночью казавшийся грозной крепостью, днём обнажил своё запустение: потертые ковры, пыль на карнизах, портреты незнакомых суровых предков, смотревших со стен с немым укором. Хозяина, мистера Кайроса, по-прежнему не было видно. Гостей обслуживала пара бесшумных, неразговорчивых слуг – супружеская чета, казалось, высеченная из того же гранита, что и сам утёс.

Однако за завтраком в светлой, но холодной столовой (канделябр, к всеобщему облегчению, убрали) напряжение ночи не рассеялось, а лишь затаилось, обретя более чёткие очертания в лице каждого из собравшихся. Они изучали друг друга украдкой, как шахматисты перед партией, стараясь за маской обыденности разглядеть того «убийцу», о котором говорил зловещий голос.

Полковник Арчибальд Марчбэнк сидел, выпрямив спину так, будто спина эта была из стальной пружины. Лет шестьдесят, подстриженные седые усы, пронзительные голубые глаза, привыкшие отдавать приказы. Его китель, хоть и гражданский, сидел безупречно. За завтраком он разговаривал отрывисто, преимущественно о погоде и негодующе о современной слабости характеров. Но его пальцы – длинные, нервные – без конца мяли салфетку, а взгляд, обычно прямой, имел привычку соскальзывать в сторону, к окну, будто полковник ожидал появления кого-то (или чего-то) с моря. В его прошлом была колониальная служба в далёкой, неспокойной провинции. И были слухи о мятеже, жестоко подавленном, и о странной гибели его молодого адъютанта, списанной на несчастный случай с огнестрельным оружием.

Миссис Элоиза Ван Дер Билт была живым контрастом суровому военному. Лет сорок пять, но одетая и ухоженная так, чтобы сойти за тридцать пять. Её платье стоило целое состояние, бриллианты на пальцах и в ушах сверкали даже в тусклом свете. Она щебетала без умолку – о светских сплетнях, о дорогих курортах, о скуке загородной жизни. Её смех, высокий и звенящий, раздавался слишком часто и не к месту. Но в её глазах, этих быстрых, тёмных глазах-бусинках, была настороженность дикого зверька. Легкомыслие миссис Ван Дер Билт казалось тщательно возведённой стеной. Десять лет назад её первый муж, пожилой и очень богатый промышленник, скоропостижно скончался от сердечного приступа. Наследство было огромным, врач, подписавший свидетельство, вскоре уехал за границу, а нынешний, более молодой муж, мистер Ван Дер Билт, почему-то на этом уик-энде отсутствовал. Она нервно поигрывала массивной жемчужной нитью на шее, словно ожерелье вдруг стало тесным.

Доктор Уильям Армстронг был воплощённой сдержанностью. Немолодой, с мягкими, уставшими чертами лица и добрыми, но печальными глазами. Он говорил мало, внимательно слушал, а его руки – чистые, ухоженные руки хирурга – лежали спокойно на столе. Он производил впечатление человека, видевшего слишком много страданий, чтобы суетливо добавлять к ним свои собственные. Однако, когда миссис Ван Дер Билт заговорила о нервных расстройствах и передозировках снотворного, доктор Армстронг побледнел и едва заметно дёрнулся, будто его коснулись раскалённым железом. В своё время он был партнёром в престижной лондонской клинике. Но был скандал: молодая пациентка из знатной семьи умерла на операционном столе при обстоятельствах, которые коллеги назвали «небрежностью». Следствие оправдало его, но репутация была разрушена. Он уехал в провинцию, и с тех пор его взгляд приобрёл эту постоянную тень обречённости.

Мисс Эмили Плимсол, компаньонка миссис Ван Дер Билт, казалась её тенью. Женщина лет сорока, одетая в невзрачное серое платье, с тихим голосом и привычкой вздрагивать от резких звуков. Её лицо, некогда миловидное, теперь было испещрено морщинками тревоги. Она ловила каждый взгляд своей работодательницы, предвосхищала её желания, но в её собственных глазах, когда она думала, что на неё не смотрят, читалась глубокая, выжженная усталость и что-то ещё – может быть, затаённая горечь. Была ли она просто жертвой тяжёлого характера? Или её постоянная нервозность проистекала из более тёмного источника? В её прошлом была должность гувернантки в одном богатом доме, откуда она ушла при странных и поспешных обстоятельствах, совпавших по времени с исчезновением одной ценной фамильной броши.

Мистер Джонатан Ломакс, адвокат, был молод, честолюбив и не скрывал этого. Одетый с безупречной, чуть старомодной элегантностью, он вёл себя как человек, привыкший быть самым умным в любой комнате. Он оживлённо рассуждал о судебных перспективах, о новых законах, ловил взгляды дам, но во всём этом чувствовался не столько интерес, сколько демонстрация. Он слишком старался произвести впечатление. Его проницательные глаза за стёклами очков быстро оценивали каждого, словно составляя досье. Он работал в известной фирме, занимавшейся делами о наследствах. И ходили слухи, что в одном громком деле о завещании, где победила его клиентка, были некоторые… не совсем законные манёвры с документами. А проигравшая сторона, пожилая леди, вскоре умерла от шока, как говорили некоторые.

Мисс Элизабет Трент была той самой пожилой дамой с острым языком. Лет за семьдесят, с прямой спиной, пронзительным взглядом и лицом, изрезанным морщинами-иероглифами жизненного опыта. Она не участвовала в светской болтовне, но, когда вступала в разговор, её замечания были подобны скальпелю – точным и безжалостным. Она наблюдала за всеми с холодным, почти научным интересом, словно коллекционировала человеческие слабости. Про неё было известно, что она – автор язвительных путевых заметок и вдова знаменитого археолога. После его смерти ходили упорные сплетни, что она не просто сопровождала его в экспедициях, но и была мозгом всех его открытий, а потом – и единственной наследницей его состояния и славы. Соперничавший с ним коллега как-то назвал её «роковой женщиной» и вскоре погиб в результате нелепого падения в раскопе на её глазах.

Мистер Чарльз Дэвис, искатель приключений, был человеком дела, а не слов. Загорелый, с сеткой морщин у глаз от солнца и ветра, он держался с непринуждённой, немного дерзкой уверенностью. Его истории о сафари в Африке, поисках сокровищ в Карибском море и сделках на Дальнем Востоке звучали захватывающе, но детали были смутными. Он больше задавал вопросов, чем рассказывал, а его карие глаза с любопытством скользили по лицам, по драгоценностям дам, по дорогой обстановке комнаты. В нём чувствовалась энергия человека, который привык рисковать и, возможно, привык побеждать любой ценой. Прошлое его было туманно. Говорили, он сменил имя, а до этого был замешан в поставках оружия в одну из «горячих точек», где потом произошла резня мирных жителей. Оружие, как выяснилось, было не совсем легальным.

Мисс Филиппа Харгривз, тихая гувернантка, была самой незаметной из всех. Девушка лет двадцати пяти, с бледным, лишённым косметики лицом и светлыми, гладко зачёсанными волосами. Она сидела, почти не двигаясь, и отвечала на вопросы односложно, тихим, ровным голосом. Её серые глаза казались пустыми, отстранёнными, будто она мысленно находилась где-то далеко. Она была нанята мистером Кайросом, как выяснилось, всего месяц назад для разбора его библиотеки. Но в её сдержанности была какая-то неестественность, не девичья скромность, а скорее… осторожность хищника. И когда она думала, что её не видят, её взгляд на секунду останавливался на ком-то из гостей с такой леденящей, безжизненной ясностью, что по спине пробегал холодок. В её прошлом была лишь смерть родителей и работа в детском приюте, откуда она ушла после того, как двое детей при её попечении тяжело заболели. Один не выжил.

Мистер Майкл Грей, делец, был полной противоположностью Дэвису. Если тот был авантюристом стихий, то Грей был авантюристом биржи. Холодные, пронзительные глаза, безупречный костюм, дорогие часы. Он говорил мало, но каждое его слово было взвешено, как золотой песок. Он излучал самодовольство человека, который знает цену всему, включая человеческие жизни. За завтраком он с лёгким презрением отозвался о «сентиментальных страхах», намекнув, что весь этот спектакль с голосом – просто дурной вкус хозяина. Но когда одна из служанок нечаянно громко поставила поднос, он вздрогнул так, что чуть не уронил чашку. Его финансовые махинации были темой многих разговоров, но доказать ничего не могли. Зато была история о его бывшем партнёре, который, обанкротившись из-за одной из схем Грея, выбросился из окна своего офиса. Накануне у них был громкий, публичный скандал.

И, наконец, мистер Антуан Перо. Загадочный европеец, представившийся бельгийским коллекционером. Лет пятьдесят, с аккуратной бородкой, безупречными манерами и мягкой, почти бесшумной речью. Его улыбка была вежливой, но никогда не доходила до глаз, которые наблюдали за происходящим с философским, чуть насмешливым интересом. Он задавал самые изящные и в то же время самые неудобные вопросы, касаясь как раз тех тем, которые другие старались обойти. Казалось, он не столько участвовал в разговоре, сколько проводил психологический эксперимент. О его прошлом не было известно ровным счётом ничего. Он был пустотой, зеркалом, в котором каждый видел отражение собственных страхов. И в его кармане, когда он наклонялся за упавшей салфеткой, на мгновение блеснул маленький, изящный серебряный предмет, похожий на пузырёк для лекарств или… для чего-то ещё.

Так они сидели за столом – десять незнакомцев, десять островков подозрения, окружённых морем молчаливых вопросов. Призрак ночного обвинения витал в воздухе. Каждый, обводя взглядом остальных, мысленно задавал один и тот же вопрос: «Кто из вас?» И более страшный: «Что он знает обо мне?» А за окнами, под холодным солнцем, море, утихшее после шторма, продолжало своё вечное, безразличное движение, омывая подножие скалы, на которой они все оказались в ловушке.

Глава 2. Голос из прошлого

Вечер второго дня навис над «Утёсом» тяжёлой, свинцовой пеленой. Воздух, ещё недавно прозрачный и холодный, стал густым и душным, будто особняк накрыли стеклянным колпаком. С моря, лениво перекатываясь через скалы, наползал туман – белесый, цепкий, заволакивающий окна и стиравший границу между небом и бурной водой. В этой тишине, лишённой даже криков чаек, каждый звук – лязг засова, скрип половицы, собственное дыхание – отдавался в ушах зловещим эхом.

Они собрались в библиотеке – высоком помещении, уставленном до потолка книгами в потёртых кожаных переплётах, которые, казалось, впитали в себя не знания, а сырость и забвение. Полковник Марчбэнк пытался разжечь камин, но сырые дрова лишь чадили. Миссис Ван Дер Билт жаловалась на мигрень и шепталась с доктором Армстронгом, который молча кивал, протирая очки. Ломакс с видом знатока изучал корешки фолиантов, Дэвис расхаживал у окон, всматриваясь в клубящийся мрак, а мисс Трент, укутавшись в шаль, вязала с такой яростью, что спицы пощёлкивали, как кастаньеты. Тишина была не мирной, а выжидающей.

Первым предвестником стал далёкий, низкий гул, скорее ощущаемый телом, чем слышимый ушами. Затем, где-то за горизонтом, над морем, блеснула тусклая вспышка, на мгновение подсветив призрачные очертания комнаты. Ещё через несколько секунд грохот, уже отчётливый и сердитый, прокатился по небу. Гроза возвращалась, и на этот раз её намерения были куда серьёзнее.

«Кажется, нам предстоит пережить ещё один спектакль», – сухо заметил мистер Перо, не отрываясь от небольшой старинной книги в руках.

Слова его оказались пророческими. Следующая вспышка осветила всё сценой из кошмара: сад, искажённый в окнах-глазницах, и бледные, напряжённые лица в комнате. И тут же, с оглушительным треском, словно гигантский кулак ударил по крыше, погас свет. Комната погрузилась в кромешную тьму, нарушаемую лишь багровыми отблесками за окном.

Вскрик мисс Плимсол прозвучал резко и жалобно. Послышались суетливые движения, стук опрокинутого стула.

«Спокойно!» – рявкнул полковник, и в его голосе снова зазвучали командирские нотки. – «Слуги должны принести свечи».

Но свечи принесли не слуги. Едва глаза начали привыкать к темноте, в дальнем конце библиотеки, из ниши за тяжёлым портьерой, вспыхнул тусклый, колеблющийся огонёк. Одна, вторая, третья… Десять язычков пламени ожили, отбрасывая дрожащие круги света на стены. Это был тот самый массивный канделябр. Он стоял на небольшом столике рядом с громоздким, старомодным граммофоном с огромным раструбом, похожим на ядовитый, экзотический цветок.

«Кто это сделал?» – прошептал Ломакс. Его голос потерял всю свою уверенность.

Никто не ответил. Все замерли, зачарованные зловещим зрелищем. Пламя свечей колыхалось в такт сквознякам, которых, казалось, в комнате не было, заставляя тени на стенах извиваться, как живые существа.

И тогда граммофон ожил.

Сначала раздалось шипение иглы по старой пластинке, затем – несколько аккордов приторно-слащавой мелодии, которая сразу же оборвалась. И на смену ей пришёл голос.

Он был низким, механическим, лишённым всякой теплоты и человечности. Голосом говорящей машины. Но слова были чёткими, неумолимыми и адресными.

«Добрый вечер, – начал голос, и в этой банальности было что-то чудовищное. – Вы, наверное, задаётесь вопросом о цели этого собрания. Вопросом о вашем хозяине. Я – голос правосудия. Правосудия, которое вы избежали в прошлом».

В комнате повисла мёртвая тишина, нарушаемая лишь треском свечей и далёким раскатом грома.

«Полковник Арчибальд Марчбэнк, – продолжил голос, и полковник вздрогнул, будто получив удар хлыстом. – В августе 1919 года, в деревне Амритсар, под вашим командованием был застрелен лейтенант Эдвард Фэрроу. Вы представили это как несчастный случай на учениях. Но двое ваших солдат видели, как вы ссорились с ним за час до выстрела. Он угрожал раскрыть ваши незаконные сделки с контрабандой оружия. Вы закрыли дело. Но память – это тоже оружие».

Лицо Марчбэнка стало землистым. Его пальцы вцепились в подлокотник кресла, костяшки побелели. Он не произнёс ни слова, но его глаза, широко открытые, отражали ужас давно похороненной тайны.

Пластинка шипела, игла перескакивала на следующую бороздку.

«Миссис Элоиза Ван Дер Билт. Тогда ещё миссис Гровер. Июнь 1914 года. Ваш муж, сэр Реджинальд Гровер, скончался от «острой сердечной недостаточности». Его личный врач, доктор Миллер, прописал ему безобидное успокоительное. Но в ночь его смерти вы подменили пузырёк в его аптечке. Вы добавили дигиталис, лекарство, которое в больших дозах останавливает сердце. Доктор Миллер, заподозрив неладное, предпочёл не связываться и уехал в Южную Африку. За молчание он получил крупную сумму, переведённую на швейцарский счёт».

Щебет миссис Ван Дер Билт сменился хриплым, задыхающимся звуком. Она судорожно сжала своё жемчужное ожерелье, и нить лопнула, рассыпав жемчуг по полу тихим, зловещим стуком.

«Доктор Уильям Армстронг», – голос звучал безжалостно ровно. – «Апрель 1922 года. На вашем операционном столе умерла леди Шарлотта Морленд. Вы указали на неудачную реакцию на анестетик. Но санитарка видела, как вы, уже после начала процедуры, взяли со столика не тот шприц. Вы были поглощены долгами из-за игры на скачках. Лорд Морленд пообещал вам огромную сумму, если его жена, страдавшая неизлечимой болезнью, «не проснётся после операции». Он получил своё состояние, а вы – свободу от кредиторов. Следствие было прекращено благодаря влиянию лорда».

Доктор не пошевелился. Он просто закрыл глаза, как человек, принимающий смертный приговор. По его щеке скатилась единственная, быстрая слеза, пойманная в свете свечи.

Обвинения сыпались одно за другим, точные, безжалостные, с леденящими душу подробностями, которые не могли знать посторонние.

Мисс Эмили Плимсол: обвинена в том, что подстроила кражу броши своей предыдущей работодательницы, леди Бронте, а затем шантажировала настоящую воровку – горничную, доведя ту до самоубийства. Брошь так и не была найдена, а мисс Плимсол неожиданно разбогатела.

Мистер Джонатан Ломакс: голос поведал, как он сфабриковал позднее дополнение к завещанию миссис Элис Барлоу, благодаря которому его клиентка, дальняя родственница, унаследовала всё, лишив средств близкую подругу покойной. Подруга, узнав о подлоге, покончила с собой. Ломакс, бледный как полотно, беззвучно шевелил губами, пытаясь что-то отрицать, но не находя слов.

Мисс Элизабет Трент: голос холодно констатировал, что её знаменитая находка «саркофага принца Аменхотепа» была мистификацией, организованной ею и её покойным мужем для получения славы и грантов. А профессор Эдгар Уэллер, их конкурент, не «случайно упал» в раскоп. Его столкнули, когда он в одиночку изучал «находку» и обнаружил подделку. Мисс Трент не дрогнула, лишь её спицы замолчали, застыв в воздухе.

Мистер Чарльз Дэвис: ему припомнили поставку партии бракованных винтовок в одну из африканских деревень, жители которой восстали против колониальной администрации. Оружие давало осечку, солдаты были перебиты, а в ответ деревню стёрли с лица земли. Дэвис же получил деньги за обе стороны конфликта. Его загорелое лицо исказила гримаса ярости и страха.

Мисс Филиппа Харгривз: здесь голос звучал особенно жутко. Её обвинили в том, что в приюте она намеренно заразила двух детей смертельной болезнью, экспериментируя со своими смутными познаниями в медицине, почерпнутыми из старых книг. Она хотела прославиться как целительница, если бы смогла их вылечить. Один ребёнок умер, второй остался инвалидом. Её «опыты» остались тайной.

Мистер Майкл Грей: ему напомнили не только о самоубийстве партнёра, но и о том, что в тот день он был в здании напротив и видел, как тот стоял у окна. И, согласно голосу, не просто видел, а сделал ему многозначительный, прощальный жест, который и стал последней каплей. Это было не самоубийство, а хладнокровное доведение до него.

И наконец, последнее обвинение повисло в воздухе, адресованное всем:

«Вы – убийцы. Вы думали, что прошлое похоронено. Но стены имеют уши, а бумаги – память. Правосудие, которое обошло вас в судах мира, настигнет вас здесь. Каждого. Помните об этом, когда будете гасить свечи».

С последним словом игла со скрежетом дошла до конца пластинки и зациклилась на шипении. В тот же миг один из порывов ветра, ворвавшийся в неплотно закрытую форточку, задул самую крайнюю свечу в канделябре. Она погасла с тихим, чавкающим звуком, выпустив вверх тонкую, чёрную струйку дыма.

В комнате воцарилась тишина, более гнетущая, чем любой шум. Десять пар глаз, полных ужаса, ненависти и признания, смотрели на тлеющий фитиль, а затем – друг на друга. Маски были сорваны. Тени прошлого вырвались на свободу и теперь бродили среди них, одетые в плоть и кровь. Гроза за окном бушевала с новой силой, но её гром уже не мог заглушить грохот обрушившегося мира внутри библиотеки «Утёса». Ужин был окончен. Начиналась охота.

Глава 3. Первая свеча

Ночь после голоса из граммофона была нескончаемой и мучительной. Никто не осмелился остаться в одиночестве. Они сбились в гостиной, вполголоса споря, подозревая, отрицая, но уже не друг друга, а самих себя и неумолимость произошедшего. Свечи из библиотеки перенесли сюда; они горели на каминной полке, и их десять язычков (один, погасший, так и не зажгли) теперь казались не украшением, а зловещим отсчётом. Полковник Марчбэнк, оправившись от первого шока, взял командование на себя. Он распорядился, чтобы слуги принесли виски, сам проверил запоры на окнах и дверях, и с видом стратега, разрабатывающего план обороны, объявил, что до утра они должны держаться вместе.

«Это чья-то больная шутка, – сипло сказал Майкл Грей, осушая второй бокал. – Кто-то собрал старые сплетни и решил нас попугать. Завтра мы найдём этого сумасшедшего Кайроса и вышвырнем его с его же утёса».

Но его голос дрожал, а глаза, избегая встречных взглядов, бегали по углам, словно ища скрытые слуховые аппараты или новые граммофонные раструбы. Его уверенность была бутафорской, и все это видели.

Доктор Армстронг молча сидел в кресле, уставившись в потухший камин. Он больше не плакал, но его лицо обвисло, постаревшее за несколько часов на десятилетие. Время от времени он вздрагивал, будто снова и снова слышал шипение иглы и свой приговор. Мисс Плимсол, сидевшая рядом с миссис Ван Дер Билт, тихо всхлипывала, а её работодательница, обычно такая болтливая, была мертвенно-бледна и онемела, лишь пальцы безостановочно перебирали обрывки лопнувшей жемчужной нити.

Ломакс пытался строить юридические теории: «Обвинения, выдвинутые анонимно, без возможности очной ставки и представления доказательств, не имеют никакой юридической силы! Это клевета!» Но его слова повисали в воздухе, никем не подхваченные. Закон остался где-то далеко, в другом мире, за туманом и штормом. Здесь царили иные, древние правила.

Только мисс Элизабет Трент сохраняла ледяное самообладание. Она наблюдала за всеми поверх вязания, и её острый взгляд, казалось, не осуждал, а классифицировал: трус, паникёр, лжец, потенциальный маньяк.

«Интересно, – сказала она вдруг, и её голос прорезал гулкий шёпот, как нож, – каков будет механизм? Голос пообещал правосудие. Как он его осуществит? Наёмный убийца? Яд? Или он надеется, что мы перегрызём друг другу глотки, как крысы в бочке?»

Вопрос повис в воздухе, наполняя его новым, ещё более липким страхом. Искатель приключений Дэвис мрачно усмехнулся: «Если кто-то попробует меня зарезать, он сильно пожалеет». Но он сидел спиной к стене и не выпускал из рук тяжеленную пепельницу из малахита.

Ночные часы тянулись мучительно. Свечи потихоньку оплывали. Время от времени кто-то вскакивал, слыша мнимый шорох, все вздрагивали от раскатов грома, которые постепенно стихали, уступая место монотонному, тоскливому шуму дождя. К рассвету измождение взяло верх над страхом. Один за другим, не сговариваясь, они начали дремать в креслах, поддаваясь тяжёлому, беспокойному сну преследуемых.

Пробудил их не свет – за окнами по-прежнему царил серый, промозглый полумрак, – а тишина. Дождь прекратился. И в этой новой, хрупкой тишине отсутствовал один звук: тяжёлое, храпящее дыхание полковника Марчбэнка.

Он сидел в своём кресле у камина, откинув голову на спинку, как и заснул. Но его грудь не поднималась. На лице застыло выражение не столько ужаса, сколько крайнего удивления, будто он увидел что-то совершенно неожиданное. На его виске, в седеющих волосах, темнело небольшое, аккуратное пятно. Не кровь. Что-то бурое, липкое, едва заметное при тусклом свете.

Первым это увидел доктор Армстронг, чей профессиональный взгляд автоматически скользнул по неподвижной фигуре. Он медленно поднялся, подошёл, наклонился. Дотронулся до шеи под челюстью. Помолчал. Все остальные, проснувшись, замерли, наблюдая за ним.

«Он мёртв, – тихо, без эмоций, констатировал доктор. – Удар… или что-то вроде того».

Но его пальцы осторожно коснулись виска, потрогали бурое пятно. Он понюхал кончики пальцев, и его глаза сузились. «Смола? Или… воск?»

В этот момент миссис Ван Дер Билт, сидевшая напротив, издала пронзительный, нечеловеческий визг. Она не смотрела на труп. Она смотрела на каминную полку. Её рука, дрожа, указывала туда.

Все повернули головы.

На полке, среди подсвечников и безделушек, стоял тот самый чёрный канделябр. Десять гнёзд для свечей. Но горели теперь только девять.

Десятая свеча, крайняя слева, была не просто погашена. Она отсутствовала. На её месте торчал лишь короткий, чистый металлический штырёк.

А на полу, у самого кресла полковника, валялся небольшой, оплывший огарок чёрного воска. Рядом с ним лежала массивная серебряная зажигалка полковника, которую он всегда носил с собой.

Наступила мертвенная тишина, которую нарушил только Ломакс, сдавленно прошептавший:

«Первая свеча… Он сказал: «помните об этом, когда будете гасить свечи». Но её не погасили. Её… использовали».

Доктор Армстронг, преодолевая оцепенение, снова осмотрел голову полковника. Под бурым пятном, в волосах, он обнаружил крошечную, почти незаметную ранку – словно от очень тонкого и острого шила. «Это не удар, – пробормотал он. – Его… укололи. Чем-то, смоченным в яде. А это пятно… – Он снова понюхал. – Белена? Или что-то на основе опиума? Смолистый экстракт…»

«Но как? – выдохнул Дэвис. – Мы все были в комнате! Все спали!»

И тут мисс Элизабет Трент, не вставая с места, произнесла ледяным тоном:

«Посмотрите на окно. Тот, что рядом с его креслом».

Окно, высокое и узкое, было приоткрыто сверху на пару дюймов для проветривания. Под ним, на подоконнике, в лужице от дождя, отпечатался смутный, но различимый след. Не башмака. Скорее, округлый, скользящий след, как от палки или… от древка стрелы. А снаружи, прямо под этим окном, как все теперь вспомнили, росла старая, мощная плющевая лоза, цепляющаяся за стену до самой крыши.

«Кто-то, – медленно сказала мисс Трент, – мог спуститься по плющу. Или подняться по нему. Вставить в щель окна духовой пистолет – духовую трубку. И выстрелить отравленной иглой или дротиком. А чтобы заглушить звук и отвлечь внимание…»

Она не договорила. Все вспомнили последний раскат грома, прозвучавший глубокой ночью, особенно громкий, – прямо перед рассветом.

«А свеча? – тихо спросила мисс Харгривз. Её бледное лицо было невозмутимо. – При чём тут свеча?»

Ломакс подошёл к канделябру. Осмотрел его. «Вес, – сказал он вдруг. – Обратите внимание. Девять свечей горят. Одна отсутствует. Но канделябр… он стоит ровно. Как будто вес распределён правильно». Он осторожно потянул на себя одну из горящих свечей. Она не выдвинулась. Тогда он попробовал провернуть её. Раздался лёгкий щелчок, и свеча вместе со своим металлическим гнездом вышла из основания. Это была не просто свеча, а тяжёлая, литая имитация, внутри которой, судя по весу, скрывался свинцовый груз.

«Они все полые? Все – подделки?» – воскликнул Грей.

Быстрой проверкой выяснилось: нет. Только десятая свеча, та самая, крайняя, была полой имитацией. И её не просто вынули. Её место пустовало, потому что она сама стала орудием. Лёгкой, удобной для переноски и… идеальной, чтобы спрятать внутри неё духовой пистолет или иное устройство. Огарок на полу был другой свечой – обычной, небольшой, которую подожгли для вида.

«Значит, убийца, – подвёл черту мистер Перо, впервые за много часов нарушив молчание, – не только знал о старых грехах. Он заранее подготовил это место. Подменил одну из свечей в канделябре на устройство для убийства. И воспользовался моментом, когда все спали, чтобы привести приговор в исполнение. Полковник Марчбэнк был не случайной жертвой. Он был выбран первым. Согласно логике обвинителя».

Он обвёл взглядом остальных восьмерых. Его глаза, обычно насмешливые, теперь были серьёзны и печальны.

«И это, – добавил он, – означает, что среди нас нет наёмного убийцы, пришедшего извне. Убийца – здесь. В этой комнате. Он спал вместе с нами, проснулся, совершил убийство и снова притворился спящим. Или…»

Он не закончил. Но все поняли. Или убийца был вовсе не в комнате. А где-то снаружи. И тогда его угроза была ещё страшнее, ибо он был невидим, неуловим и знал дом лучше них.

На каминной полке тихо плавились девять свечей, отбрасывая трепетный свет на бледные, искажённые страхом лица. Полковник Арчибальд Марчбэнк, отставной служака, пытавшийся командовать даже в этой ситуации, навсегда замолчал. Правосудие, о котором говорил голос, пришло. Оно пришло тихо, точно и оставило после себя лишь оплывший огарок, пустое гнездо в канделябре и леденящий душу вопрос: чья очередь следующая?

Глава 4. «Никто не уйдёт»

Осознание пришло не сразу. Сначала был шок, тихий и всепоглощающий, затем – всплеск хаотической активности. Доктор Армстронг, поборов собственный ужас, накрыл лицо полковника салфеткой, его движения были автоматичными, бесчувственными. Миссис Ван Дер Билт истерично рыдала в углу, а мисс Плимсол, забыв о своей роли компаньонки, тупо смотрела в стену. Ломакс метался по комнате, проверяя окна, как будто убийца все еще мог висеть на плюще за стеклом. Дэвис, сжав кулаки, стоял над телом, словно вызывая невидимого врага на бой.

Майкл Грей первым перешел от страха к холодной, эгоистичной логике.

– Надо немедленно связаться с полицией, – проговорил он, направляясь к двери. – Или хотя бы в деревню. Телефон, лодка, что угодно!

Его слова вывели остальных из ступора. Все устремились за ним в холл, к массивному телефону-треножнику на дубовом столике. Грей схватил трубку, поднес к уху. Его уверенное выражение медленно сползало, сменяясь недоумением, а затем гримасой ярости.

– Мертво, – бросил он, тряся трубку. – Линия мертва. Совсем.

– Провод! – воскликнул Ломакс. – Может, шторм оборвал? Надо проверить снаружи.

Они бросились к парадной двери – тяжелому дубовому полотну с коваными петлями. Полковник накануне сам задвинул массивные железные засовы. Теперь они были на месте. Но когда Дэвис и Ломакс, налегши плечами, отодвинули их и потянули ручку, дверь не поддалась.

– Заперто на ключ, – сквозь зубы процедил Дэвис. – Извне.

Паника, доселе тлевшая, вспыхнула с новой силой. Они обошли весь первый этаж, проверяя каждое окно, каждую дверь. Окна в гостиной и столовой имели прочные шпингалеты, но некоторые, как то, у кресла полковника, открывались. Однако все они выходили либо на отвесную скалу, либо на террасу, огражденную невысоким парапетом, за которым зияла пропасть к бушующему внизу морю. Французские окна из библиотеки на террасу поддались, но выход с террасы – массивная калитка в каменной ограде – была заперта на большой висячий замок, ржавый и явно не открывавшийся годами.

– Кухня! Черный ход! – почти закричала миссис Ван Дер Билт.

На кухне царил ледяной, нетронутый порядок. Печь была холодна. Никого из слуг. Черный ход представлял собой не дверь, а спуск в полу, ведущий, судя по всему, в погреб. И он был закрыт на тяжелую железную щеколду… с их стороны. Но когда Дэвис спустился по скрипучим ступеням, он вернулся бледный: погреб был пуст, его дальняя стена представляла собой голую скалу, а единственная наружная дверь, предназначенная для подвоза припасов, была не просто заперта. Она была завалена снаружи грудой крупных, мокрых от дождя валунов. Сдвинуть их изнутри было невозможно.

Они вернулись в холл, дыша тяжело, как загнанные звери. Впервые за все время молчавший мистер Перо подошел к парадной двери и внимательно осмотрел замочную скважину. Он достал из кармана изящный перочинный нож, вставил лезвие в щель и нащупал им что-то внутри.

– Ключ, – тихо сказал он. – Ключ вставлен снаружи и, судя по всему, обломан в скважине. Чтобы его нельзя было вытолкнуть или поддеть. Это не случайность. Это тщательная подготовка.

– Но слуги! – вспомнила мисс Трент, и в ее голосе впервые прозвучала трещина. – Где эта каменная пара – муж с женой? Они должны знать дом!

Поиски слуг превратились в новую погоню за призраками. Их комнаты на третьем этаже, маленькие и аскетичные, оказались пусты. Кровати были заправлены, вещи аккуратно сложены в комодах. Ни следов спешки, ни записок. Словно они просто испарились. А в кладовой экономки, к ужасу, всех, на столе лежала аккуратная связка ключей – от всех внутренних дверей, кладовых, даже от винного погреба. Но ни одного – от наружных дверей или калиток.

– Их убрали, – холодно констатировал Грей. – Убрали, как лишних свидетелей. Или… они и есть часть этого. Часть плана.

Они стояли в просторном холле, под высоким, темным потолком, и чувствовали, как стены «Утеса» смыкаются вокруг них. Особняк больше не был неудобным, мрачным пристанищем. Он стал клеткой. Изысканной, хорошо обставленной, смертельной клеткой.

Именно тогда взгляд Ломакса упал на консоль у зеркала. На ней, рядом с вазой из поддельного севрского фарфора, лежал сложенный лист плотной бумаги. Он был чистым, но, когда адвокат взял его, на внутренней стороне проступили слова, написанные тем же механическим, безличным почерком, что и текст на граммофонной пластинке. Это была не ручка, а что-то вроде тиснения или невидимых чернил, проявившихся от тепла его пальцев.

Он прочитал вслух, и его голос звучал глухо, как похоронный колокол:

«Уважаемые гости.

Вы теперь поняли серьезность намерений. Полиция не приедет. Лодка у причала исчезла. Телефон молчит. Дорога размыта. Никто не уйдет с "Утеса", пока не свершится правосудие над всеми, кто его заслужил.

Свечи – ваш ориентир и ваш приговор. Их десять. Их число будет уменьшаться. Так же, как и ваше.

Ваш судья».

Бумага выпала из его пальцев и заскользила по каменному полу.

– Никто не уйдет, – прошептала мисс Плимсол, и в ее голосе звенело безумие. – Он запер нас здесь, чтобы убить одного за другим. Как животных на бойне!

– Не как животных, – поправила ее мисс Элизабет Трент. Ее лицо было белым как мел, но голос оставался твердым и аналитическим. – Как преступников. Согласно его искаженному понятию о правосудии. У каждого из нас есть счет, который нужно оплатить. Полковник заплатил первым.

– Так что же, мы просто будем сидеть и ждать, пока нас перебьют? – взревел Дэвис, ударив кулаком по стене. – Есть чердак! Есть крыша! Может, оттуда можно спуститься!

На чердак вела узкая, пыльная лестница за потайной дверцей в конце коридора второго этажа. Там, под низкими свинцовыми скатами крыши, пахло плесенью, пылью и старым деревом. Были слуховые окна, но они были заколочены досками изнутри. Дэвис, используя лом, найденный среди хлама, высадил одну из досок. Холодный, влажный воздух ворвался внутрь. Все столпились позади него, глядя в узкую щель.

Вид был одновременно прекрасным и душераздирающим. Туман рассеялся, открыв бескрайнее, свинцово-серое море. Солнце, бледное и безжизненное, пыталось пробиться сквозь рваные облака. И прямо вниз, отвесно, уходила гладкая, мокрая от дождя скала. До узкой полоски берега внизу было не меньше тридцати ярдов – непреодолимое расстояние без снаряжения. А сам «Утес» стоял на выступе, так что стена под ними нависала над пропастью. Ни плюща, ни выступов, ни надежды.

– Спуск невозможен, – констатировал Дэвис, и ярость в его голосе сменилась безнадежностью. – Только разбиться.

Они спустились обратно в холл. Безмолвные, раздавленные. Окружность их тюрьмы была теперь ясна и неизменна: три этажа каменного особняка, терраса над пропастью, чердак под крышей. И ни одного выхода.

– Значит, так, – сказал Грей, и его голос был резок, как стекло. – Убийца среди нас. Или где-то в доме. Двое слуг пропали – может, они и есть судья и палач. Или один из них. Или… – Он медленно обвел взглядом всех собравшихся. – Или это кто-то из нас. Кто притворяется жертвой, чтобы скрыться на виду. Чтобы мы убивали друг друга по подозрениям, а он оставался в стороне.

Эти слова повисли в воздухе, ядовитые и неотвратимые. Восемь пар глаз встретились – и тут же отпрянули. Доверие, хрупкое и основанное лишь на общей беде, испарилось, как роса на камне под утренним солнцем. Теперь каждый, с кем они делили страх, с кем сидели в одной комнате, мог быть тем, кто вонзил отравленную иглу в висок полковника.

– Мы должны обыскать дом, – предложил Ломакс, пытаясь вернуть себе подобие деловитости. – Весь дом. С чердака до погреба. Найти этого судью. Или, по крайней мере, найти оружие. Духовую трубку, яды, что угодно.

– И разделиться? – язвительно спросила мисс Трент. – Чтобы дать ему возможность выбивать нас по одному? Нет. Мы идем все вместе. Никто не остается один. Ни на минуту.

Это правило было принято молчаливым согласием. Оно стало их первым, отчаянным законом выживания в этой новой, абсурдной реальности.

Пока они, сбившись в кучу, как испуганное стадо, начинали свой первый тщательный, полный подозрительных взглядов осмотр гостиной, мистер Перо стоял немного в стороне. Он смотрел не на своих попутчиков по несчастью, а на черный канделябр, который теперь стоял на столе в холле. Девять свечей. Девять живых. Девять обвиненных.

Он тихо произнес, больше для себя, но слова были услышаны всеми:

– «Никто не уйдет» … Это не просто физическая ловушка. Это психологическая. Нас заперли не только в доме. Нас заперли с нашим прошлым. И с нашим страхом. И, что хуже всего… с нашей совестью. Это и есть настоящая тюрьма.