Читать онлайн Человек что увидел будущее бесплатно

Андрей Рудоманов был человеком странным. Не эксцентричным, не буйным – а именно странным, тихо и неуклонно отдаляющимся от общепринятых берегов реальности. Замкнутым с детства, он раскрывался лишь перед теми, кому мог безоговорочно доверять – а способность эта в нем, кажется, была атрофирована от рождения. Круг доверенных лиц был крайне узок, почти клинически мал: всего пять человек за тридцать восемь лет жизни. В их число входил и я, Дмитрий Сорокин, его коллега по кафедре истории древнего мира, а впоследствии – невольный архивариус его падения. Разумеется, эта социальная аномалия стала для следствия первым и самым весомым аргументом в пользу его невменяемости. «Кто, кроме сумасшедшего, может жить в такой изоляции?» – риторически вопрошал следователь, чье имя теперь стерлось из моей памяти, вытесненное куда более важными деталями. Но правда, как это часто бывает, была сложнее и страшнее любой юридической формулировки. Правда заключалась не в том, что он был безумен. А в том, что он узнал нечто, для чего человеческая психика не предназначена. И чтобы рассказать эту правду, нужно начать с самого начала.

Андрей Рудоманов являлся, без преувеличения, выдающимся умом. Его монографии «Семантика ритуального жеста в протошумерских культах» и «Невербальные коммуникативные системы в архаических сообществах» переведены на десяток языков и стали краеугольными камнями для целого поколения исследователей. Ирония заключалась в том, что автора этих текстов почти никто не видел. Он был призраком академического мира. Конференции, публичные лекции, светские рауты факультета – все это обходилось без его участия. Он общался посредством сухих, выверенных электронных писем, в которых не было места ни любезностям, ни избыточным объяснениям. Его физическое отсутствие породило мифы: одни считали его калекой, другие – агентством спецслужб, третьи – коллективным псевдонимом группы ученых. Мы, его пятеро, были живыми свидетелями его существования, тихими стражами реальности человека, который с каждым годом все больше походил на тень от собственных исследований.

Наше знакомство произошло в душном хранилище университетской библиотеки, где я, тогда еще аспирант, пытался отыскать карту языковых миграций. Он стоял у высоких полок с трудами по палеолитическому искусству, неподвижный, словно изваяние, всматриваясь в какой-то фолиант. Я случайно задел стеллаж, и старый переплет с грохотом рухнул к его ногам. Вместо раздражения на его лице я увидел лишь глубокую, почти болезненную сосредоточенность. Он поднял книгу, не глядя на меня, и произнес, обращаясь скорее к самому себе: «Ошибка в датировке. Орнамент здесь не символический, он фонетический. Слоговая запись». Это было началом. Сначала научные дискуссии за кофе, потом редкие, но емкие беседы в его кабинете, заваленном книгами и слепками древних печатей.

Именно в том кабинете, под светом зеленой лампы, он однажды открыл мне свою главную тайну. Не сразу, не вдруг – как будто проверяя, могу ли я вынести этот груз. Он достал из сейфа не современную копию, а оригинальный, пожелтевший от времени снимок 1912 года. «Мой прадед, Георгий Рудоманов, этнограф-любитель. Экспедиция в Пермскую губернию, поиск следов древнего культа, о котором ходили легенды», – его голос звучал монотонно, но в глазах горел холодный, нечеловеческий огонь. На фотографии бородатый мужчина в полевой форме гордо, почти вызывающе, держал в руках предмет. Это не было ни идолом, ни орудием труда. Это была аномалия. Металлическая, судя по бликам, но с несвойственной металлу органической кривизной, покрытая спиральными насечками. Знаки не напоминали ни одну известную систему письма – они казались записями судорог, застывшими всплесками хаоса. «Артефакт исчез в тот же год. Пропал вместе с частью багажа при переправе через реку. От него осталась только эта фотография и семейная легенда. С тех пор это было единственное, что по-настоящему двигало им. Все его труды, все открытия были побочными продуктами этой мании, гигантскими кругами, расходящимися от одного эпицентра – неразгаданного письма.

Его работоспособность была феноменальной и пугающей. Он мог работать тридцать часов подряд, питаясь только черным кофе и сухарями, окруженный хаосом бумаг, где сравнительные таблицы соседствовали с безумными схемами. Он выработал собственную методологию, назвав ее «контекстуальной палеопсихоаналитикой» – попыткой реконструировать не просто язык, но и строй мышления его создателей. Он искал упоминания не в хрониках, а в медицинских трактатах о душевнобольных, в полицейских отчетах о необъяснимых преступлениях, в черновиках поэтов-символистов, словно вирус этого знания мог просочиться в реальность через самые тонкие, треснувшие ее места.

Но десятилетия работы не принесли ключа. Он стал находить призрачные соответствия то в петроглифах Онежского озера, то в узорах на керамике культуры Винча, но каждый раз цепочка обрывалась. Я видел, как эта неудача точила его изнутри. Он стал резче, еще более нелюдимым. Единственной отдушиной был профессор Матвиенко, старый геолог с кафедры естественных наук, наш общий знакомый еще со студенческих времен. Илья Сергеевич был полной его противоположностью – грубоватый, жизнелюбивый, с громким голосом и вечной трубкой. Но он видел в Андрее гения и, что важнее, друга. Он снабжал его геологическими образцами, помогал с анализом сплавов, закрывал глаза на его чудачества. Для Андрея он был, пожалуй, последним мостом в нормальный мир.

И этот мост рухнул в одно ноябрьское утро. Инфаркт. На похоронах Андрей стоял недвижимо, лицо его было маской из желтого воска. Но за этой маской сквозил такой вселенский, безнадежный ужас, что мороз пробегал по коже. Он не плакал. Он просто вымирал на глазах. Когда я после церемонии попытался заговорить с ним, взять его под локоть, он отшатнулся, будто мое прикосновение было раскаленным железом. «Он последний, кто верил, что это просто наука, – прошептал он, глядя куда-то сквозь меня. – Теперь только оно».