Читать онлайн Отряд вернется без потерь. Часть первая бесплатно

СЛОВО АВТОРА

Книга перенесет читателей в один из самых страшных эпизодов Великой Отечественной войны – трагедию Второй Ударной армии. В ней будут рассказаны судьбы бойцов, оказавшихся перед лицом трудностей и огромных потерь в первой половине 1942 года. Героическое стремление освободить Ленинград столкнулось с жестокой реальностью нехватки ресурсов, тяжелых условий фронтового быта, предательства и беспощадностью врага.

Это история о людях, которые, несмотря ни на что, оставались верны своему долгу, и доказали, что даже в самые трудные времена человек способен проявить невероятную силу духа и самоотверженность ради защиты своей Родины.

Наряду с подлинными именами и фактами, книга включает художественную реконструкцию событий, основанную на творческой интерпретации автора.

А. Романов

ГЛАВА 1

4 января 1942 г.

– Жила бы страна родная, – вслух ответил Константин на вопросы своей невесты из письма. – А других забот у меня и нет.

Перечитав весточку от своей возлюбленной, чтобы отвлечься от недавнего разговора с командиром взвода, молодой сержант Константин Воскресенский поежился от холода, поправил

воротник телогрейки под полушубком, чтобы он плотно прилегал к шее, и оглядел деревню Большая Вишера, где дислоцировалась 57-я стрелковая бригада 2-й Ударной армии.

Вдалеке, перед урочищем Цветуха, виднелся густой лес, похожий на исполина, вставшего, словно щит, перед военными. Рядом находились чудом уцелевшие дома с окнами, заколоченными досками крест-накрест, будто они не хотели показывать, что их владельцы либо погибли, либо покинули деревню, спасая свои жизни. Глубокие воронки от снарядов и пулеметные гнезда, занесенные снегом, – остатки от недавнего сражения, ставшие повседневной картиной войны, – уничтожили практически все уличные дороги, и по одной из них двое изможденных мужчин, переживших оккупацию, несли мертвеца, накрытого простыней.

Константин смотрел им вслед и невольно задумался: возможно, жители спешат предать земле останки бойца 52-й армии, погибшего при освобождении Большой Вишеры. Сержант содрогнулся от мысли о том, что сам вскоре может оказаться на месте неизвестного военнослужащего, или, что было для него еще страшнее, – признает в безжизненном теле кого-то из своих товарищей.

К обеду январский воздух стал холоднее и резче и покалывал нос, будто мелкими иголками. Снежинки медленно кружились в лучах низкого зимнего солнца, оседая на многочисленных ящиках с военным снаряжением, сумках, вещмешках, а также на плечах и головных уборах солдат, которые, как слышал Константин, тихо проклинали новгородский холод.

Кто-то из солдат разговаривал и искренне смеялся, хотя Воскресенскому казалось, что за каждой улыбкой скрывается неописуемый ужас перед неизведанным; кто-то внимательно изучал карты местности и проверял содержимое своего вещмешка, кто-то старательно чистил оружие – словом, каждый был занят своим делом, создавая иллюзию спокойствия и уверенности. Лишь командир взвода, вечно беспокойный и тревожный, продолжал надоедать Константину однообразными расспросами, пока остальные равнодушно проходили мимо сержанта, погруженные в собственные заботы.

Да и кому был интересен командир недоукомплектованного отделения в целой бригаде численностью более четырех тысяч человек? Разумеется, никто им особо не интересовался. Однако сержант был уверен: четверо солдат под его командованием храбры, как целый взвод, и когда-нибудь, при определенных обстоятельствах, о мужестве и отваге подчиненных Воскресенского заговорит вся 57-я стрелковая бригада. В то же время сержант очень боялся, что кто-нибудь узнает о его тщеславных фантазиях, решит, что отряд подвергается неоправданному риску, и пожалуется командирам, поэтому внешне он всегда был спокоен и старался не давать волю своему воображению.

Вдруг Константин увидел двоих знакомых солдат неподалеку и подошел ближе, но, заметив, что они ведут разговор, остановился чуть поодаль и прислушался. Старший по возрасту резко одернул молодого сослуживца.

– Опять употребляешь, Толя? – возмутился Иван Матвеевич на юношу, который сжался, как щенок. – Сколько можно? Долго я буду следить за тобой? Не мой сынок-то, чтобы следить!

– Так я же выпил не больше пятидесяти грамм! – мямлил в ответ Морозов, сильнее сжимая лямку вещевого мешка на плече. – Для аппетита и чтоб согреться маленько…

– В дополнение к ста граммам водки, которые нам скоро будут раздавать, у тебя есть собственный запас! Вы, дети, сначала напиваетесь, лезете под пули и гибните, а мы потом вытаскиваем ваши тела из-под огня и сообщаем матерям о вашей смерти!

– Никак нет, Иван Матвеевич! Своего запаса больше не имею!

Старик присел возле валенка парня и быстрым движением руки вытащил оттуда плоскую флягу. Открыв ее, старик принюхался, сморщил нос и произнес:

– Ба!.. Коньяк «Три буряка»! А ну-ка, Толя, скажи мне правду! Ты же будущий офицер, солдат Красной Армии, а не какой-нибудь жалкий пропойца! Запашком-то от тебя аж за три версты несет! Где ты успел это добыть? Говори, иначе сделаю все, чтобы доложить обо всем Фролову, минуя нашего добросердечного комота!.

– Э-э.., – задумчиво протянул молодой человек, почесал голову и утер текший от мороза нос рукавом полушубка. – Ну, в общем, дело было так. В Зарайске случайно узнал, что у одной бабульки самогонка есть, решил обменяться кое-чем полезным. Сначала она заартачилась: мол, никакого аппарата нет и вообще не занимаюсь таким делом. Тогда я вынул компас, показал ей, поставил на стол и говорю: «Вот сейчас посмотрим, правда твоя или лукавишь?». Бабушка перепугалась и призналась. Обменялись по-хорошему, и теперь, значит, имею запас.

Константин удивленно улыбнулся изобретательности Морозова, хотя и был расстроен тем, что его рядовой в последнее время снова увлекся алкоголем.

Еще находясь в Коломне, Воскресенский написал письмо бабушке Морозова в село Каменка, прося женщину образумить внука, ибо талантливый солдат явно обладал большими возможностями, но алкоголь постепенно разрушал его характер, делая из него хама и вредителя. После ответа бабушки Анатолий Андреевич даже перестал на время курить махорку, но этого хватило ненадолго, и хотя никто никогда не видел Морозова открыто пьяным, а только слегка навеселе, Константин все равно не мог успокоиться, потому что, как и Иван Матвеевич, боялся, что однажды легкое пристрастие подчиненного может перерасти в настоящую зависимость.

– Если продолжишь ежедневно прикладываться к бутылке, непременно сообщу, – ответил Лебедев и тяжко выдохнул белым паром изо рта, раскрывая перед собой карту. – Н-да… Что с тебя взять? Двадцать лет. В голове одно безрассудство, беспечность. Я таким же был. Когда-то.

– Кстати, я вчера обратил внимание на Мясной Бор, – быстро сменил тему Анатолий, еще больше покраснев то ли от холода, то ли от стыда. – Откуда такое жуткое название?

– Ах ты ж горе мое, совсем не ведаешь истории! – с доброй насмешкой в голосе сказал старик и легонько похлопал юношу по спине. – Деревня!

– Курсант военно-пехотного училища, между прочим! – обиженно буркнул юноша.

Пожилой стрелок, проведя рукой по своей седой щетине, неторопливо закурил, блаженно улыбнулся, затем поднял глаза к розовому зимнему небу, затянутому легкими облаками, и начал пугающе рассказывать:

– В той местности много болот. Из глубин этих гиблых мест смотрят десятки пар глаз погибших крестьян окрестных деревень. Никто уже не вспомнит их имен, хотя кости по-прежнему лежат в промерзшей земле, а по ночам в темном лесу слышны тихие голоса.

– Болота? – удивился молодой человек и высоко поднял брови, глядя на Лебедева. – И нас туда отправляют воевать?

– Скотобойни там были при Петре Первом, Толя. Что ты слушаешь этого негодяя? – влез в разговор Константин, подходя к подчиненным, и весело прибавил: – Иван Матвеевич себе не изменяет и продолжает наводит панику среди молодых бойцов своими выдумками!

Услышав голос командира отделения, Морозов и Лебедев, отбросивший махорку в сторону, выполнили воинское приветствие, а Воскресенский улыбчиво поглядел на своих фронтовых друзей и молодцевато козырнул им в ответ.

– Говорят, Анатолий, ты опять меняешь государственную собственность на водку, – сказал сержант с притворной строгостью в голосе. – Так ли это?

– Как можно, товарищ сержант! Злые языки! – ответил юноша, испуганно уставившись своими большими глазами на Константина. – Я обменял трофейную немецкую опасную бритву на самогон!

Воскресенский, хотя и был всего на шесть лет старше Морозова, по-отечески положил руку ему на плечо и крепко сжал, бросив на рядового строгий взгляд, после чего сказал:

– Все мы переживаем. День за днем думаем о будущем, гадаем, что оно нам готовит. Алкоголь притупляет тревогу, но счастья не приносит. Подумай, где бы ты хотел оказаться в итоге: с орденами на мундире в своей бригаде или в штрафроте, сражаясь бок о бок с беглецами, пьяницами и расхитителями военного имущества.

Юноша потупил взгляд, словно признаваясь самому себе в тайном грехе. Воскресенский понимал, как нелегко ребятам привыкнуть к невероятной тяжести ответственности, обрушившейся на них вместе с войной. Сейчас судьба чужих людей лежала на их хрупких плечах, и неотступное чувство долга преследовало каждого днем и ночью.

В конце концов, Воскресенский полностью разделял чувства Морозова, однако, будучи командиром и образцом для подражания, он не мог позволить себе расслабиться, потому что было бы нехорошо, если бы кто-то увидел его сокрушения.

В то же время, несмотря на его внешнюю непоколебимость, Константина постоянно посещали сомнения в том, насколько хорошо он справляется со своими обязанностями, что заставляло его сравнивать себя с другими командирами, а поскольку некоторые из них были более опытными военными и сравнение получалось не в пользу сержанта, все это часто заставляло его испытывать неуверенность в себе.

– Костя, что-то ты сегодня задержался у командира взвода, – подметил Лебедев. – Какие новости?

– Фролов опомнился и замучил меня вопросами о материальной части, о вас, наших нуждах и так далее. Слишком много спрашивает, когда вот-вот начнется наступление, – ответил Константин, оглядываясь по сторонам. – Из новостей – идем пешим маршем до восточного берега реки Волхов. Наша бригада должна седьмого января занять исходное положение перед Высоково. Там будет оперативное построение двух эшелонов. Мы стоим в первом. Задача – утром перейти в наступление, прорвать оборонительную полосу гитлеровцев на западном берегу, а девятого января выйти главными силами на рубеж реки Кересть.

Улыбка с губ и блеск в глазах Лебедева исчезли. Он стиснул зубы, сурово нахмурился и сердито сморщил свое побледневшее лицо, после чего задумчиво прищелкнул языком и сказал:

– Ох, друзья мои… Кабы знали заранее завтрашний день так же ясно, как сегодняшним живем! Пойду-ка я быстренько строчку-другую дам любимой жене и дочуркам. Вам советую последовать моему примеру. Вечно куда-то мечетесь, крутитесь. Одному лишь водочка мерещится, другому дела неотложные. Ненаглядных своих вспоминаете дай бог пару раз в месяц. Совсем уж некрасиво получается!

Константин дернулся всем телом, как будто его ошпарили кипятком. Он не ожидал услышать упрек, который не касался службы, и даже на секунду растерялся, потому что старик был прав – он перечитал письма, но последний раз он писал Любе больше месяца назад, и с тех пор вместо нежного образа о невесте сержант все чаще вспоминал морщинистое, вечно недовольное лицо командира взвода и его приказы.

Воскресенский попытался оправдаться, утверждая, что количество поручений увеличивается подобно снежной лавине, а свободного времени нет и вовсе, однако Лебедеву, кажется, абсолютно не нужны были объяснения, – он уже шел по дороге, слегка прихрамывая на одну ногу, и насвистывал песенку.

– Иван Матвеевич! – окликнул его Морозов. – А винтовки-то?! Вы же говорили, расскажете подробнее, еще когда мы в поезде ехали! И про немецкий пистолет-пулемет!

– Толя, запомни, – сказал старик, обернувшись и подмигнув, – нет на войне надежней ружья, чем твои фронтовые друзья.

Когда Константин услышал эти слова, он добродушно улыбнулся и даже счел это комплиментом, потому что если человек, прошедший войну и имевший такие убеждения, был ему подчинен и никогда никому на него не жаловался, это означало, что он всем доволен и абсолютно искренен.

Тем не менее, хорошее настроение продлилось недолго, и Воскресенский сразу стал серьезным, когда повернулся, чтобы посмотреть на Морозова, который был полон недовольства, что было совершенно на него не похоже. Трудно было заметить раздражение в обычно высокомерном взгляде Анатолия, но сержант это сразу заметил. Лицо молодого человека с правильными чертами исказилось от негодования, он напряженно хмурился, глядя холодными серыми зрачками в спину старика, закусил тонкую нижнюю губу и так сильно сжал кулаки, что у него побелели костяшки пальцев.

Константину поведение подчиненного показалось странным, потому что ведомый Анатолий обычно смотрел на Ивана Матвеевича с благоговейным трепетом, всегда следовал за ним с первого дня формирования бригады в Пугачеве и больше прислушивался к его словам, чем к словам старшин.

– Офицерская интуиция подсказывает: что-то здесь не так, – пошутил Воскресенский, подбадривающе похлопав Морозова по сутулой спине. – Может поговорим, дружище? Как идут дела, Толя? Хочется надеяться, твой роман продолжается успешно?

Молодой человек нервно отмахнулся от Воскресенского, как бы показывая, что человек более высокого звания не является для него моральным или каким-либо иным авторитетом, но Константин знал, на что надавить, чтобы разговорить вспыльчивого молодого человека.

– Да-а, – протянул сержант и принялся делать самокрутку. – Если взглянуть на место, в котором мы оказались, то я согласен, оно выглядит безнадежно, но это ясное, тихое январское утро, запах морозной свежести и уверенность в том, что очень скоро Германский Восточный фронт понесет тяжелое поражение… Не повод немного порадоваться? Даже нравоучения нашего старого товарища не должны помешать нашему душевному подъему.

– Нравоучения!? – сквозь зубы переспросил Анатолий. – Это ценные истории опытного человека! Костя, взгляни на Ивана Матвеевича! Знаешь, почему я не отхожу от него? Он обещал мне столько всего интересного рассказать, но почему-то все время находит дела поважнее. Меня это злит, хотя я все равно считаю, что старик достоин кем-то командовать, а не быть простым рядовым.

– Это еще почему? – усмехнулся сержант. – Потому что Лебедев выглядит так, будто его три раза хоронили, а он каждый раз вставал из могилы и приходил обратно, чтобы вновь сразиться с кем-то?

– Дед участвовал в Первой мировой войне!

– Он всего лишь привозил еду солдатам на своей кривой кобыле. Наш старик, может быть, что-то смыслит в военном деле, но его знания не настолько хороши, как ты себе выдумываешь. Надо искать людей, которые имели боевой опыт и участвовали в сражениях, а не ограничиваться теми, кто случайно ввязался в борьбу за выживание, когда у них не было возможности жить иначе, – негромким, спокойным голосом ответил сержант. – Поболтай с кем-нибудь еще, а то скоро совсем нелюдимым станешь. Ты не пишешь своей бабушке, забываешь о своей девушке, позволяешь себе фамильярничать со своим командиром.

– Ни про кого я не забыл! – воскликнул рядовой, достал из сумки чистый кисет, вынул из него кольцо и уже смущенно произнес: – Вот… Выменял… Я хочу сделать предложение, но мне кажется, что она откажет.

– Не выдумывай! Ты хороший парень с румянцем во всю щеку, неглупый и бесстрашный. Злоупотребляешь только изредка, но это поправимо. Что может заставить ее отказаться?

– Ее отец работает главным инженером на большом оружейном заводе, сама она родилась и выросла в городе, а я простой сельский мальчишка, без особых достижений и богатства.

Константин упер руки в бока, присвистнул, на некоторое время задумался, а затем уверенно, командирским тоном произнес:

– Слушай, Толя, какое значение имеет происхождение? Жизнерадостная городская юность далеко не гарантия порядочности. Напротив, если молодой человек жил в деревне, значит, он не боится работы и не ленив. Если он хотя бы немного воспитан, то должен понравиться любой девушке. Бросай пить и без колебаний делай предложение. Будь чуть напорист, улыбайся почаще, веселись с ней, не рассказывай о себе страшные вещи и не задумывайся, нужен ты ей или нет, а мы, если будет очень нужно, после войны напишем тебе подходящую биографию для ее отца. И самое главное: умеющий любить мужчина никогда не бывает бедным!

Анатолий по-дружески обнял Константина в знак благодарности, а тот вздрогнул от неожиданности и испытал невыразимую радость от осознания своего важного участия в чьем-то счастье, и был рад, что возникшее между ними доверие сразу развеяло остатки мрачного настроения товарища.

– Добрый ты человек, Костя! – сказал Морозов, добродушно смотря прищуренными глазами на своего командира. – Я бы даже сказал, что Святой.

– О, нет-нет. Святой у нас – Алешка, а я так… По долгу службы забочусь о подчиненных и вникаю в их нужды, – смущенно ответил Воскресенский, протягивая подчиненному махорку. – Когда хочешь кольцо преподнести?

Вдруг Константин краем глаза заметил, как рядом с ними кто-то остановился и принялся терпеливо ждать окончания их диалога.

– Вы местный житель? Что-то нужно? – дружелюбно спросил сержант, осматривая с ног до головы приземистого худощавого незнакомца со впалыми щеками. – Говорите, поможем, чем сможем.

– О, прошу прощения за то, что заставил вас беспокоиться. Меня зовут Николай Шмелев. Я военный фотокорреспондент, – ответил мужчина, после чего суетливо достал из кофра «ФЭД», взяв его в одну ладонь, а другую протянул Воскресенскому для приветствия. – Я приехал сюда около месяца назад, чтобы запечатлеть бои за деревню. Сейчас Большая Вишера уже освобождена, и я хотел начать создавать альбом, в котором были бы отражены лица участников войны – тех, кто несет на своих плечах тяжелое бремя нашего спасения. Можно вас сфотографировать?

– Во-первых, мы не участвовали в освобождении поселка, – коротко и недоверчиво буркнул Морозов, спрятав руки в карманы полушубка. – Во-вторых, вы отвлекли нас от разговора.

– Толя, ну что ты в самом деле! Надо быть приветливее, – сказал старшина, а затем горячо пожал ладонь корреспонденту и представился: – Командир отделения – сержант Воскресенский Константин Романович. Николай, извините этого недотепу. Анатолий бывает грубоват, но он хороший человек. Скажите, вы потом напечатаете эти фотографии в газетах?

– Все возможно, – ответил мужчина, настраивая фотоаппарат. – Я видел, как вы крепко, по-дружески обнялись, и вспомнил, как некоторые солдаты пятьдесят второй армии точно так же обнимали своих товарищей, прощаясь с ними перед боем. Если вы против съемок, то, конечно, я не буду настаивать.

Константин переглянулся с Анатолием, который пожал плечами, как бы показывая, что ему безразлично решение командира, и бойко сказал:

– Я не возражаю! Мы хотим! Не могли бы вы подождать несколько минут? Я позову свое отделение, а то ребята расстроятся, если вы снимите только нас двоих.

– А как подписать фотографию? – спросил фотокорреспондент, доставая блокнот. – Запишу, пока вы ходите.

– Как-как, – усмехнулся Анатолий, почесывая кончик носа. – Сержант Воскресенский с подчиненными-недотепами в поселке Большая Вишера.

– Такой ответственный момент, а ты валяешь дурака! – возмутился Константин и слегка нахмурился. – Хм… Несправедливо будет выделять только меня, верно?.. Подпишите: «Отделение пятьдесят седьмой стрелковой бригады Второй Ударной армии на Волховском фронте».

Шмелев утвердительно кивнул, записывая его слова карандашом в своем блокноте, и сержант, поблагодарив его, отправился за остальными бойцами своего отделения.

Константин был в восторге от выпавшей на его долю удачи в виде случайной встречи с военным фотожурналистом и в ярких красках представлял, как он сообщит Любе об этом в своем следующем письме, как после того, как фотография появится на первых полосах газет, журналисты начнут расспрашивать его о войне и о героических подвигах отряда, а также о том, какими словами он захочет похвалить своих награжденных товарищей. При этом сержанта интересовали не столько сами подвиги, сколько их социальная значимость, поскольку он считал, что все достижения и самоотверженные поступки военнослужащих не должны оставаться безымянными и забытыми, а должны быть навсегда увековечены на бумаге, чтобы память людей о страшных днях войны сохранилась на долгие годы вперед.

«Чтобы сберечь истину, надо успеть записать ее в книгу памяти, пока она не будет искажена, – думал Константин, глядя на утоптанный солдатами снег у себя под ногами. – Вот только удастся ли мне? Будущее так туманно…».

Он содрогнулся при воспоминании о том, как двое мужчин несли тело неизвестного бойца к братской могиле, но тут же тряхнул головой, избавляясь от этой страшной картины перед глазами, остановился на секунду и, все еще глядя в землю, тихо сказал себе: «Главное ни на что не надеяться. Сейчас важно обрезать черные крылья над Родиной, а дальше видно будет».

ГЛАВА 2

6 января 1942 г.

Поздней ночью пешим маршем бригада шла в исходный район при сильном сорокаградусном морозе, пробираясь по глубокому снегу, местами доходящему до пояса, через реки с наледью и болота, из-за чего обувь многих солдат, в том числе и Лебедева, промокла и промерзла. Константин надеялся, что старик не заболеет, однако чудо не произошло – подчинённый охрип, начал сопливить и жаловаться на головную боль.

Помимо всего происходящего вокруг, Воскресенскому не нравились слухи во взводе о том, что немецкая разведка еще в конце декабря обнаружила участие в радиопереговорах нового крупного штаба, который впоследствии должен был взять на себя общее руководство наступлением, и выяснила направление главных ударов Волховской группы войск. Хотя сержант обычно не привык доверять непроверенной информации, источник которой оставался неизвестным, в этот раз он полагался на свое внутреннее чувство, которое вовсе не приносило ему радости и вызывало сильное беспокойство.

Константин утомленно потер сухое от мороза лицо, промокнул тряпочкой потрескавшиеся губы, затем подпер голову рукой и в полутьме блиндажа заплывшими глазами наблюдал за Анатолием, сидящим на нарах и тихо играющим на губной гармошке.

Время от времени сержант застывал, глядя в одну точку, будто находясь в состоянии ступора, хотя на самом деле он лишь дремал с открытыми глазами, которые постепенно начинали слезиться и краснеть, и, чтобы случайно не заснуть, Константин решил снова перечитать последнее письмо от своей невесты:

«Здравствуй, мой дорогой Костенька!

Каждый раз, когда я получаю твое письмо, я представляю, что ты сидишь напротив меня, берёшь меня за руку, как мы делали это раньше в нашей небольшой квартирке на кухне, и рассказываешь мне свои новости. Порой мне кажется, что я даже слышу твой мягкий, бархатный голос! Он меня успокаивает.

Живу так же. Одета, сыта, боевая машина не подводит (тьфу-тьфу), денежное довольствие высокое. В мирные часы читаю книги, которые посоветовала Леночка. По секрету скажу, что я чувствую себя такой невежественной по сравнению с ней!.. Костя, сколько она знает! Ты никогда не сможешь себе представить!.. Лена – скромная девчонка, тихая, мне хорошо и приятно с ней работать. Она вместе со мной беспокоится за твое отделение и Георгия. Когда война закончится, я обязательно вас познакомлю тебя с ней. Или это сделает Гера.

Нас приходили фотографировать, но фотографию я тебе не отправлю. Уж очень дурно меня завили. Вечером были на танцплощадке, но я почти не танцевала – сапоги неудобные, новая форма трется, да и тебя рядом нет.

Костя, ты же не пишешь ничего тяжелого, чтобы письма так долго шли до меня… Что с вами? Как поживают Иван Матвеевич, Анатолий и Алексей? Как твое здоровье? Не болеешь? Я начинаю сильно волноваться, когда представляю, как ты сидишь один в промерзших окопах, окруженный врагами, а перед тобой кромешная тьма и метель, и некому подать тебе руку, укрыть и согреть своими объятиями.

О своей работе могу хоть десять листов написать, хоть двадцать, да только будет ли тебе интересно читать? Едва ли. Скажу кратко – пули мою машину не берут, прожектора не видят.

Если ты в чем-то нуждаешься, напиши. Я передам своим родственникам, чтобы они помогли. Напоминаю тебе заботиться о себе, а еще помни, что я мыслями всегда с тобой, и каждое твое слово греет мое сердце. Обещай, что будешь писать мне чаще! Пожалуйста! Обещаешь?

Прими мои соболезнования. Нам будет не хватать Романа Андреевича.

Люба».

Константин, прерывисто вдыхая зловонный и сырой воздух блиндажа, сжал кулак и легонько стукнул им по столу, чем привлек внимание Анатолия.

– Что такое, товарищ сержант? – ехидно улыбнулся Морозов в слабом свете лампы-коптилки. – Любовь вышла замуж за летчика?

– С чего бы это она должна выходить за него замуж? – равнодушно ответил Воскресенский, привыкший к поддевкам подчиненного.

– Элита армии. Лучшая форма, лучший паек, высокое денежное довольствие. Женщины их очень любят.

– И они любят женщин. У них это взаимно.

– Эх, жаль, что я не летчик! Представляешь, какого это – управлять боевой машиной! Хотел бы я сидеть за штурвалом!.. – воодушевленно продолжал говорить Анатолий, глядя на потолок блиндажа. – Лететь над землей, оставляя в небе след, что растворится в небесах, или слиться с великим и непостижимым, бросив к чертовой матери свою жизнь, пикируя на немецкую сволочь!

– Не надо мне тут сказки рассказывать. Ты просто коньяк хочешь, вместо водки.

– Герой Советского Союза Морозов Анатолий Андреевич, – мечтательно произнес юноша. – Красиво звучит, правда?

– Красиво, – ответил Константин. – Главное, чтобы не посмертно.

Морозов закатил глаза, а Воскресенский тихо рассмеялся, покачав головой, и посмотрел на свои карманные часы. Через час, когда вернется Алексей, которому он разрешил помочь другому отделению похоронить тела солдат, сражавшихся в этом районе пару месяцев назад, нужно будет проверить состояние оружия и подготовить всех к утреннему наступлению, но пока у него было свободное время, сержант решил написать письмо своей невесте.

Люба послала ему много теплых и добрых слов, но в ответ получила только молчание, отчего Константин устыдил себя и сильно разозлился на себя за невнимательность к любимой девушке. Но как же приятно ему было осознавать, что невеста все еще думает о нем, что он не стал для нее чужим и что она смогла пробудить в нем те же нежные чувства, что и раньше. Эти мысли вдохнули в командира уверенность и надежду, что однажды они встретятся вновь и смогут заполнить пустоту в сердцах друг друга, обретя настоящее счастье.

Немного подумав над содержанием своего письма, он принял удобную позу и принялся красиво выводить на тетрадном листе:

«Любушка!

Прости меня, если ты подумала, что я забыл о тебе или нашел себе фронтовую жену – все это женские глупости. В свое оправдание хочу сказать, что я никому не писал писем, потому что у меня не было ни одной свободной минуты с того момента, как мы выгрузились в Коломне, затем перебазировались в Зарайск и оттуда эшелонами отправлялись на фронт через Ярославль.

Ты в прошлом письме спросила, не заболел ли я. Спешу ответить: единственным моим недугом является сильнейшая тоска по тебе. В остальном жив-здоров. Передай большой привет штурману Леночке и поблагодари её за присланный сахар (интересно, где она его раздобыла?). Здесь без сладостей нам действительно приходится несладко.

Большое спасибо, милые подруги, за ваши нежные чувства к нам! Напишите, в чем нуждаетесь, я тоже вам что-нибудь вышлю. Только не смей утаивать о своих нуждах, Люба! Я бы отдал своей ненаглядной невесте все вокруг, если бы оно мне принадлежало. Ничего для тебя не жалко!

Ты сетовала на тяжелые сапоги, в которых неудобно танцевать под старый патефон, и говорила, что неудачно сделали укладку для фотографии – не переживай. Даже будь твои волосы такими же коротко остриженными, как у меня, я все равно считаю и буду считать тебя прекраснейшей женщиной на всем белом свете! А когда ненавистная зараза будет побеждена окончательно, мы обязательно купим тебе изящные туфли, легкое нарядное платьице и все-все, что твоей душе угодно. Честное слово! Потом будем сидеть вдвоем на крылечке нашего деревенского домика под ласковым солнцем и вместе прочитаем все книги, которые сейчас читаем порознь.

Ты говоришь, что о своей работе можешь рассказать на много листов… Пиши обязательно! Весточки и посылки от тебя – единственное, что спасает меня этой холодной зимой. Ты же знаешь… Отец погиб. Я остался совсем один.

Иван Матвеевич дал мне указание: «Говори что-то настолько особенное, что смогло бы порадовать и успокоить близких». Он умный человек, умеет правильно и в нужный момент согреть словом. Меня такому не научили, поэтому я даже не знаю, что тебе такого обнадеживающего написать.

Недоедаю, недосыпаю, получаю жалованье – все одно и тоже, радует только, что товарищи живы и сидят со мной в блиндаже. Толя безобразничает, иногда дерзит, зато боя он нисколько не боится, и я точно уверен, что его не отправят в штрафроту с пометкой: «Трус и паникер». С Герой мы часто вспоминаем Зимнюю войну. Сейчас, к сожалению, в силу некоторых обстоятельств он стал довольно угрюмым и неразговорчивым. Я делаю все возможное, чтобы подбодрить его, но ничего не получается.

А Лешка наш… Все окружающие так любят Хрусталева за сердечность, мягкость характера, за светлую печаль на лице и безмерную доброту. Мне бы очень не хотелось пускать мальчишку в гущу кровавых событий, но от меня ничего не зависит, хотя я оберегаю его, как могу.

Утром мы перейдем в наступление.

Сегодня был у бледного командира взвода, доложил обо всех проблемах, а когда я вышел от него и пошел в сторону нашего блиндажа, у меня на сердце стало так тяжело, что даже пришлось согнуться. Признаться честно, предчувствия тревожат меня, и я не стану притворяться, будто все спокойно. Нет, дело вовсе не в страхе перед самим боем. Судьба распорядилась так, значит, будем действовать соответственно обстоятельствам. Возможно, вскоре увидишь меня и ребят в каком-нибудь издании – нас недавно запечатлели на фотоснимке.

Любаша… Береги себя, пожалуйста. Ты же у меня такая хрупкая (не обижайся!). Не ищи смерти, которая отличалась бы от других смертей. Не лезь в пекло артиллерии. Ты говоришь, что пули тебя не возьмут, а для прожекторов ты невидима, но это не так. Фортуна не любит играть с одним человеком очень долго. Если я перестану отвечать на письма и ты, моя хорошая, останешься одна, то не дай летчикам одурманить тебе голову. Им же только красивых женщина подавай! Они, может быть, элита армии, но в личном общении почти все – хлыщи и пижоны, как моряки!

Передавай своей маме и моему шурину Сашке привет. Скажи, что обязательно привезу ему трофейные немецкие часы, как договаривались! Обнимаю и целую тебя! Обещаю, что буду писать так часто, как это будет возможно.

Твой любимый и будущий муж

Костя».

Воскресенский вертел в руках письмо от Любы и глупо улыбался, когда в блиндаж, отряхиваясь от снега, вошел Георгий Иосифович и молчаливо всем кивнул.

Ефрейтор был рослым, широкоплечим мужчиной тридцати лет, имевшим крупное лицо, на котором сильно выделялись нос с горбинкой и темные глаза под полузакрытыми веками с длинными, густыми ресницами. Словом, не зная его имени и глядя на него, не возникало никаких сомнений, что в нем течет грузинская кровь. Взгляд Георгия был пронзительным и тяжелым, речь отличалась эмоциональностью, а у окружающих он имел репутацию сильного и волевого человека, любившим поиграть «Шах-бой». Однако в последнее время он пребывал в тишине и одиночестве, стоял возле землянки, о чем-то думал, почти не спал и был очень переутомлен, что злило Воскресенского, который беспокоился о его самочувствии.

– Товарищ Капанадзе! Неужели пришло время сменять часовых? – весело обратился Константин к угрюмому подчиненному, севшему на нары напротив Анатолия. – Доложите обстановку снаружи!

– На улице тихо и очень холодно. Только иногда откуда-то издалека доносятся взрывы, стрельба. Самолеты летают… Ничего нового, – пропыхтел Георгий. – Кстати, слышали, во втором отделении кто-то подрался. Интересно, что случилось?

– Да все то же – из-за женщины или денег, – ответил Морозов и махнул рукой, а затем посмотрел на улыбающегося Воскресенского и прибавил: – Хоть кто-то довольный в этой богадельне и не думает о завтрашнем дне. Счастливый человек!

– А что о нем думать? Все и так известно, – флегматично ответил Константин, складывая треугольником свое письмо. – Артиллерийская подготовка начнется завтра утром в половине десятого, после чего мы нанесем удар по гитлеровцам с левого фланга и прорвем оборону на западном берегу реки Волхов. Главное не забывать – этот обороняющийся сброд будет пропускать нас через промежутки между своими узлами сопротивления и, отрезав первый эшелон от последнего, начнет атаковать с тыла и во фланг. Необходимо действовать быстро и решительно, иначе рискуем попасть в ловушку.

– Костя, а как думаешь, разумно ли начинать наступление заранее, когда у нас проблемы с боеприпасами? – негромко спросил Георгий, не отрывая взгляда от пола и нервно перебирая в руках ушанку. – Ведь наша армия еще не успела полностью сосредоточиться… Что говорил командир взвода?

– Считаю, что приказы не обсуждаются, – коротко ответил Константин, с силой сжал зубы, отчего на скулах у него вздулись желваки, а после, нервно откашлявшись, тихо прибавил: – Командир взвода сказал, что если враг побежит, то наше положение не будет представлять опасности, при условии, что поставка оружия не задержится.

В блиндаже повисло тяжелое молчание, прерываемое лишь шмыганьем носа Ивана Матвеевича, только что пришедшего с улицы и устроившегося на нарах рядом с Морозовым.

«Поверили?.. – подумал Константин, нервно постукивая пяткой по доске на полу. – У нас-то не все так плохо, на самом деле… Может, до утра еще успеют все окончательно наладить».

Воскресенский незаметно бросил быстрый взгляд на Георгия. Тот пристально и мрачно смотрел на командира неподвижным взглядом из-под тяжелых кустистых бровей, и, похоже, понимал, что сержант намеренно приврал, стремясь предотвратить ненужную панику среди молодых бойцов накануне предстоящего наступления.

Мысли Константина беспорядочно метались в поисках выхода из надвигающегося тупика еще с того момента, как он ушел от подвыпившего командира взвода Фролова, который проболтался, что армейская артиллерия 2-й Ударной армии вместе с гвардейскими дивизионами еще не прибыла, не сосредоточилась авиация, не прибыл автотранспорт, не накоплены запасы боеприпасов, и имеется напряженное положение с продовольствием, фуражом и горючим. Сержант прекрасно понимал, что дискуссии между товарищами ни к чему хорошему не приведут, потому что все это в конечном итоге закончится очередным изнурительным спором.

Нарастающее беспокойство сдавливало его голову, словно тугой металлический обруч, мешая задуматься о главном – как бы поступил отец, оказавшись в подобной ситуации? Но даже при огромном желании Константин уже никак не мог обратиться к нему с вопросом. Остающиеся в памяти детские воспоминания – рассказы отца о фронтовой службе, строгие наставления, воспитанная с малых лет привычка соблюдать дисциплину и порядок – казались теперь лишь призрачным отголоском безвозвратного прошлого.

– Георгий, ты веришь в приметы? – внезапно спросил Анатолий, очевидно желая переключить внимание ефрейтора на себя. – Например, Иван Матвеевич бережно хранит патрон из первой полученной обоймы.

– Армия должна оставаться эффективной боевой силой, а не зависеть от бессмысленных традиций, ритуалов и суеверий, – процедил сквозь зубы Капанадзе. – Мой паспорт смерти лежит в кармане, фотографий и стихов не ношу, встаю с правой ноги.

– А еще я ношу с собой часы товарища, погибшего в Первой мировой войне, – прибавил Лебедев. – Так что все относительно.

– Ну вот, видишь! Жив наш дед! Только глухой и хромой, – ухмыльнулся Георгий. – Но это уже биологические причины.

– Вы оба привлекаете к себе внимание смерти. Мы погибнем из-за вас…, – тихонько сказал Морозов сощурив глаза. – Не боитесь выстрела по себе не услышать?

– Не боюсь, – жестко ответил Капанадзе и захрустел пальцами. – А что насчет тебя?

Константин перевел взгляд на заерзавшего на своем месте Анатолия, который явно боялся показаться трусом перед взвинченным товарищем и нервничал, вероятно, раздумывая, отшутиться от вопроса или ответить серьезно.

– Страшно мне, – на выдохе ответил юноша и опустил голову. – Я хотел бы снова увидеть свою бабушку, к счастью, она все еще жива.

Капанадзе мгновенно подскочил, схватил юношу за грудки и начал сильно трясти. Морозов попытался нанести ответные удары, но в завязавшуюся драку немедленно вмешались Константин, удержавший Георгия, и Иван Матвеевич, вставший перед Анатолием.

– Слушай, щенок, подохнешь утром под артобстрелом – я лично праздничный стол накрою, понятно!? Замучил всех своими шутками! – кричал ефрейтор, отчаянно пытаясь вырваться из крепких рук командира отделения. – Костя, пусти меня! Дай набить этому негодяю его самодовольную рожу!

– Хватит! – гаркнул Воскресенский, оттолкнув друга к выходу из блиндажа. – Толя не виноват твоей трагедии!

Окинув взглядом всех присутствующих, Капанадзе поправил полушубок, плюнул себе под ноги и вышел на улицу. Константин, несмотря на свою вялость и желание набраться хоть каких-то сил, не мог оставить ссору неразрешенной, поэтому последовал за своим заместителем, предварительно погрозив Морозову кулаком.

Сержант нашел ефрейтора, задумчиво глядевшего в небо и глубоко затягивающегося сигаретой. Он выпускал густые клубы дыма изо рта и носа, иногда закрывал глаза, ловя лицом легкий ветерок, и вздыхал так тяжело, словно все несчастья мира легли на его плечи. Вокруг была только лесная глушь и темная ночь, над головой мерцали звезды, в небе сияла молодая луна, а где-то далеко гудели самолеты, приближаясь к линии фронта.

– Не серчай на Морозова. Что страшного в задиристом нраве? Все его шутки – это отдушина, – дрожащим голосом заговорил Константин, стуча зубами и переминаясь с ноги на ногу, а после спросил: – Гера, скажи прямо, как тебе помочь? Уже несколько суток ты места себе не находишь.

– Сын полка, не знающий своих родителей, никогда не познает горечи их утраты. Ничем ты мне не поможешь, – ответил Капанадзе, не смотря в сторону Воскресенского. – Кто я теперь без дома и родных?

– Ты друг, товарищ, мой названный брат. А дом твой еще держится и за него нужно сражаться, чтобы он выстоял.

Ефрейтор покачал головой, в его глазах мелькнуло отчаяние, но в последнюю секунду он сумел взять себя в руки, и на его лице появилась его обычная холодная усмешка.

– К кому возвращаться с грядущей победой? Никто не пришлет посылки, никто не спросит, как мои дела. Каждый вечер перед сном шепчу: «Мама, если ты слышишь, пришли хоть пару строчек», а она молчит, – откашлявшись, продолжил Георгий. – Впрочем, это все пустое, ты все равно не поймешь… Костя, у нас двое необстрелянных курсантов, толком не умеющих воевать, еле оправившийся старик и нехватка четырех бойцов – вот что должно тебя реально тревожить, а не мое самочувствие.

– Мне их всех расстрелять теперь? – рассерженно ответил уставший сержант. – Вспомни-ка, какими мы сами были при наступлении на Выборг в сороковом году! Как выжили – непонятно! Я свою работу выполняю – даю им знания, умения и навыки в дополнение к уже пройденной усиленной лыжной подготовке в Пугачеве. Что ты еще хочешь?

– Этого недостаточно. Многие не понимают очевидного: лучше послать новичков вперед, чтобы отвлечь гитлеровцев, потому что сейчас их обучение – пустая трата времени.

– Но их же всех поубивают!

– Такие ветераны, как мы с тобой, смогут проникнуть в тыл врага с наименьшими потерями. От нас больше пользы.

– Может, тебе с таким предложением в штаб обратиться? Скажи, что Веденичев без тебя не справляется, глядишь, может до заместителя командира бригады повысят. И вообще, Гера, ты устал и несешь полную ерунду. У нашего соединения хорошая боеспособность! По большей части она сформирована из курсантов военно-пехотных училищ и личного состава подразделений, прибывших из госпиталей.

Внезапно в лесу под чьими-то ногами захрустел ледяной снег, и между деревьями появилась запыхавшаяся фигура, которая вела себя так, словно заблудилась. Воскресенский и Капанадзе схватили оружие и пригнулись.

– Разведка вшивых фрицев? – прошептал Георгий. – Уроды! Они же ненавидят работать по ночам!

– Носится между деревьями, будто потерялся. Сейчас узнаем, кто это, – ответил Константин, следя из окопа за тенью в лесу, а затем надрывно выкрикнул: – А ну, стоять! Руки вверх!

Незнакомец тут же бросился куда-то в сторону и упал в снег, а из блиндажа выбежали Иван Матвеевич с пистолетом-пулеметом в руках и Анатолий, который попытался пойти в атаку и вылезти из окопа, но был схвачен командиром отделения за шиворот и сброшен вниз. Из-за кустарника никто не появлялся, при этом продолжали доноситься возня и приглушенные жалобные звуки.

Сержант хлопнул ладонью по лбу, взглянул на карманные часы, показывающие ровно восемь часов, затем перекинул винтовку обратно через плечо и обратился к озадаченным товарищам:

– Это Алеша заблудился. Он же помогал хоронить найденных неподалеку бойцов, а я, дурная голова, растерялся… Привык, что под Выборгом каждую ночь ходили отряды финских лыжников…

Константин устало выдохнул, мечтая о завершении долгого дня, затем переглянулся со своими подчиненными, приказав им следовать за ним, вылез из окопа и осторожно направился к тому месту, где скрывался Алексей.

– Хрусталев, выходи! Здесь свои! – воскликнул Морозов, проваливаясь в сугробы. – Божий одуванчик!..

Сержант вместе с отделением окружил кустарник и наблюдал, как молодой человек стоял на колене, прижимая к себе ППШ сильно жмурился и едва дышал.

– Лешка, ты чего здесь возишься и не отзываешься? Хоть бы оповестил, что это ты, – весело сказал Воскресенский и присел на корточки. – Шуму поднял, ого-го! Мы даже подумали, что гансы опередили нас и прибыли первыми перед нашим наступлением.

– К-константин Романович!.. Это вы!.. Как же хорошо, – промямлил перепуганный рядовой, смотря на мужчину честными, светлыми глазами на выразительном лице. – Я успел спрятаться. Думал, буду стрелять!.. Так эту дуру заклинило!

– Завтра наступление… Господи, помоги нам всем, – сказал Георгий, махнул рукой на сослуживцев и направился обратно в окоп, пробормотав напоследок в сторону командира отделения: – Хорошая, говорит, боеспособность, тьфу!

Анатолий помог Алексею подняться, радостно хлопнув его по спине, и пошел с ним вслед за Капанадзе. Константин и Иван Матвеевич тем временем остались стоять между молодыми елочками и смотрели им вслед.

Лебедев что-то спросил, но мысли сержанта о том, что сегодня он, возможно, в последний раз видит своих товарищей, заглушили голос старика. Да и что сержант мог бы ему сейчас ответить? Что можно было сказать друг другу, когда все, что им, возможно, предстояло сделать, – это умереть ранним, безрадостным утром седьмого января?

Константин хотел бы на всякий случай попрощаться с ребятами, поделиться с ними своими сомнениями и переживаниями, услышать напутствия Ивана Матвеевича, молитвы Алексея, ворчливые речи Георгия и забавные деревенские байки Анатолия, чей смех неизменно наполнял душу теплом и спокойствием, ведь каждая лишняя секунда, проведенная рядом с его товарищами, приносила счастье, без которого все остальное теряло ценность. Однако он понимал, что отделение нуждается в последних минутах покоя, чтобы подготовиться к неизбежному испытанию и осмыслить собственную жизнь перед тем, как беспощадная дорога войны поглотит каждого из них, поэтому Константин принял решение никому не докучать разговорами и позволить каждому провести оставшееся время в тишине и собственных мыслях.

– Я не могу смотреть на старые фотографии, – неожиданно подал голос Лебедев, не оставляя Константина одного на морозе. – Не знаю почему, наверное, потому что ищешь живых людей, а находишь одни лишь воспоминания… Молодые парни, друзья, братья стояли рядом со мной. Казалось, впереди у них целая жизнь. Была.

– В строю остаются те, кому помогают держаться за жизнь, – с нарочитой уверенностью и спокойствием в голосе отозвался Воскресенский, вымученно растянув губы в широкой улыбке. – Я понимаю, к чему вы клоните, Иван Матвеевич, но не путайте черную полосу с концом дороги. Отряд вернется без потерь.

Старик горько улыбнулся, слегка наклонив голову и прищурив один глаз, словно догадывался, какой мрачный монолог проговаривал внутри себя Константин, а затем, переведя взгляд на глубокое темное небо, загадочно произнес:

– Отделение, сынок, отделение…

ГЛАВА 3

10 января 1942 г.

– Есть кто живой из стрелковых батальонов!? – кричал Константин, бегая среди палаток и заглядывая в лица каждого, кого несли на носилках. – Кто из взвода Фролова!?

Голос Воскресенского потонул в тяжелой мелодии жизни, которая состояла из жалобных стонов и предсмертных хрипов, тяжелого дыхания, плача врачей и душераздирающих криков раненых солдат, которых удалось донести до полевого медпункта батальона.

Изможденные рядовые с окровавленными повязками на головах, офицеры землистого цвета, на лицах которых перестали таять падавшие с неба снежинки, политруки, лежавшие на мерзлой земле в полушубках с красными пятнами, и страшный хаос вокруг, из которого иногда доносилась хриплая ругань командиров, – все это создавало почти невыносимое впечатление чудовищной катастрофы.

Сержант долго искал своих подчиненных, но так никого и не смог найти. Глядя на пехоту, которая черными точками пала на реке от мощного огня немецкой артиллерии, расположенной на высоком западном берегу, сердце Константина болезненно сжалось от мучительной мысли, что, возможно, прямо сейчас его товарищи лежат на ледяной глади Волхова, покинутые всеми, возможно, еще живые, но отрезанные от своей части, истекающие кровью и тщетно ожидающие помощи, а он бессилен что-либо предпринять отсюда, издалека.

В этот момент Воскресенский предпочел бы точно убедиться, что все погибли, нежели находиться в мучительной неопределенности и терзаться догадками о судьбе отделения – живы ли ребята или нет. Ведь пока оставалась хоть малейшая надежда, невозможно было не обманываться, воображая, будто кого-то из товарищей просто отправили в иной госпиталь, скажем, в Аракчеевские казармы села Селищи.

Отчетливо послышались рыдания, переходящие в звериный вой от непомерного горя. Константин огляделся и увидел, что в нескольких домах от него лежит труп мужчины, занесенный снегом, а рядом с ним на коленях стоит молодой человек, залитый слезами, и отчаянно колотит по земле красным кулаком.

Воскресенский полагал, что после Зимней войны и виденного им кошмара он стал воспринимать смерть незнакомых солдат более отстраненно и цинично – гибель посторонних воспринималась им скорее как неизбежность, чем как личная утрата. Сегодня же он впервые осознал, что еще не утратил способность сострадать вместе с людьми, скорбящими по своим близким и друзьям.

– Это наш политрук лежит, а рядом с ним сидит его брат, – донеслось до Константина. – Хороший парень был. Убили на моих глазах.

Немного левее сержанта на деревянных ящиках сидели двое молодых, но уже преждевременно поседевших стрелков и невозмутимо раскуривали самокрутку. У одного был разбит нос и перевязана нога выше колена, а другому надели повязку-косынку на руку, а подбородок и нижняя челюсть были забинтованы. От них сильно пахло спиртом, и Константин не мог понять, исходил ли этот запах от ран, обработанных врачами, или мужчины уже успели заложить за воротник, чтобы успокоиться после боя.

– А как убили? – еле выговорил контуженный солдат с покалеченной рукой. – Ничего не помню, что было вокруг…

– Мне ногу перебило, я в снег упал и лежу. Не могу от боли пошевелиться, – ответил второй, глядя прищуренными глазами в сторону реки. – Виноградов подполз ко мне, говорит: «Васильев, бери автомат в руки и вперед!». Я отшутился, сказав, что он требует идти вперед, но не говорит: «За мной!». Политрук только успел открыть рот, чтобы ответить, как ему тут же снесло половину головы. Его брат не в себе. Он притащил труп сюда и требовал, чтобы им обоим оказали медицинскую помощь.

Воскресенский тихо подошел к рядовым. Увидев перед собой сержанта, они сразу же поздоровались с ним и даже попытались встать, но из-за полученных ранений ничего не смогли сделать.

– Сидите, сидите! Куда же вы встаете! – сочувственно воскликнул Константин. – Еще бы челом бить начали при таких ранах! Вы из какого подразделения?

– Мы из роты автоматчиков, – сказал мужчина, притрагиваясь к разбитому носу, будто проверяя, болит он или уже перестал.

– Не слышали, есть тут кто-то из второго батальона?

– Здесь столько людей… Кто они и откуда, неизвестно. Если никто не отзывается, вероятно, ваших товарищей здесь нет.

Сержант резко топнул ногой, словно отказываясь смириться с мыслью о гибели своих подчинённых, и собирался возразить солдатам, но позади него раздался измученный женский голос:

– Товарищ сержант, если рана вас больше не тревожит, возвращайтесь обратно в свою часть. Не добавляйте нам хлопот и не приставайте к больным.

Константин обернулся и увидел перед собой медсестру, которая грустно смотрела на него красными от переутомления глазами.

– Сестричка, милая, есть кто-нибудь из второго батальона? – дружелюбно спросил командир отделения, беря молодую девушку за пухлые руки чуть повыше локтя и отводя ее в сторону от других бойцов. – Очень переживаю за товарищей, войди в положение! Что хотите? Пряник тульский будете? Имею при себе!

– Врете, подхалим, – ответила она, напряженно наморщив прямой, гладкий лоб и сощурила веки. – Под Тулой до восемнадцатого декабря кровавые бои шли, фабрики не работали. Сейчас предприятия заняты восстановлением цехов, им не до изготовления лакомств.

Константин суетливо достал из вещевого мешка завернутый в бумагу надтреснутый пряник и быстро сунул его в руки бледнолицей девушки с красными губами, которая тут же так крепко прижала засохшее лакомство к груди, словно оно было сделано из хрупкого стекла и могло разбиться от любого движения.

– Жена моего погибшего сослуживца работает пряничницей на фабрике «Старая Тула». Когда-то перед войной я ей помогал, – сказал сержант и милостиво от смущения улыбнулся врачу, преданно глядевшей ему в глаза и почти не моргавшей. – Она писала, что в артель поступил крупный заказ к Новому Году для солдат. Уж не знаю, как ей удалось прислать мне этот многострадальный пряник, ведь пекли не на всю армию… Ой! Что же это я! Тебя как звать-то?

– Лидия Григорьевна, – робко представилась девушка и протянула сержанту руку. – А вас?

– В-воскресенский. Костя. Рад знакомству, – ответил командир отделения и крепко, будто мужчине, с чувством, пожал ее ладонь. – Так что? Теперь поможешь, Лиля?

Девушка быстро закивала и подвела Воскресенского к телам, после чего стала осторожно приподнимать грязные простыни, прикрывающие лица покойных, а сержант принялся внимательно их разглядывать.

Сердце командира отделения лихорадочно заколотилось, а ноги подкосились, когда он пригляделся и понял, что один из мертвецов – это его взводной Фролов, и что у него в области живота весь полушубок был пропитан кровью. Сержант сделал бессильное движение губами, пытаясь что-то сказать девушке, сглотнул слюну, и у него так потемнело в глазах, что он покачнулся, но, схватившись за лоб и присев на корточки рядом с медсестрой, немного пришел в себя. Поднеся руку ко рту и продолжая молчать, Воскресенский сделал несколько глубоких и судорожных вдохов – у него не было сил говорить.

– Ваш? – тихонько спросила Лидия.

– Наш, – выдавил из себя побледневший Константин. – Как так, Федя?.. Ты же сказал мне, что на рыбалку с собой возьмешь, когда все закончится… Обещал с семьей познакомить… Что же это такое… Самому придется представляться теперь?..

– Мы не довезли до дивизионного медпункта. Не успели. На моих руках умер. У него к тому же еще нервной шок был и…

Девушка не успела договорить, как ее прервал громоподобный мужской бас, разнесшийся по всему полковому медпункту и заглушивший стоны пациентов:

– Лидия! Проклятая девка, где ты ходишь?! Мужики умирают! Живо ко мне!

– Ну… В любом случае, вашему командиру взвода уже не так больно, как было раньше, – сказала она, погладив командира отделения по плечу. – Если вам понадобится медицинская помощь, обращайтесь. Я не откажу.

Как только девушка ушла, Воскресенский поджал губы, вытер остатки снега с лица Фролова, взял его холодную твердую кисть и сочувственно похлопал по ней, заметив, что часы на запястье мужчины все еще идут. Сержант остановил их.

– Будь счастлив в следующей жизни, братец – пробормотал Константин, закрывая погибшему веки. – Не беспокойся о своей жене. Она все узнает от меня. Когда война закончится, я обещаю, что приеду к тебе, и мы вместе произведем победные залпы в небо.

Сержант несколько минут сидел в задумчивости, глядя на своего командира, голос которого навсегда застыл на посиневших губах, после чего устало потер лицо руками и вдруг услышал, как кто-то насмешливо произнес за его спиной:

– Утка потеряла своих утят?

Константин вскочил как ошпаренный, обернулся и увидел перед собой прихрамывающего Морозова, у которого были забинтованы левый глаз и икроножная мышца. В остальном молодой человек выглядел вполне заурядно, находился в здравом уме и трезвой памяти, не подавал повода для беспокойства и только время от времени морщился от боли.

– Толька! – с облегчением вскрикнул командир отделения и кинулся обнять подчиненного, едва не свалив его с ног. – Я думал, ты погиб там, на реке!

– Приказа умирать не было, товарищ сержант, – деланно серьезно ответил Морозов.

– Что с твоим глазом? – поинтересовался Воскресенский и, держа молодого человека за плечи, принялся подробно осматривать его с ног до головы. – Выбило?

– Нет. Бровь задело осколком. Я вообще легко отделался.

– Где остальные? Не знаешь?

– Знаю. Твой любимец Лешка – заговоренный человек. У него только легкие царапины. Он вынес четырех человек с поля боя и еще нескольких санинструкторов спас при отступлении. Помнишь, голову поднять нельзя было из-за плотного огня? А Хрусталев, оказывается, по крайней мере так мне сказали, подползал к раненым и оттаскивал их подальше. Затем, когда объявили прекращение наступления, он на чужой телогрейке притащил сюда Георгия, потому что в батальонном медпункте медлили с перевозкой из-за большого количества раненых. Наш божий одуванчик сидит сейчас рядом с Капанадзе. Бдит за ним. Они в одном из домов.

– Тяжело Геру ранило?

– Ну-у… – протянул Анатолий и задумчиво почесал затылок. – Он контужен и слегка оглох, у него сломано несколько зубов, рваная рана кисти. Его хотят в медсанбат дивизии отправить, но он материт всех вокруг. И врачей и тех, кто рядом с ним лежит. Короче говоря, на уговоры не поддается. Говорит, что скорее сбежал бы от врачей, чем ушел с передовой в тыл.

– А Иван Матвеевич где?

Анатолий как-то замялся, натужно усмехнулся и опустил глаза в землю, потом нетвердым голосом произнес:

– Лебедев… Старик… он…

– Да что ты телишься!? – разозлился Воскресенский и схватил подчиненного за ворот полушубка обеими руками, придвинув его лицо к своему. – Говори уже!

– В полевом медпункте батальона, – ответил юноша и искренне рассмеялся, прибавив: – Видел бы ты сейчас свою рожу, Костя! Ха-ха!

– Блажная скотина! – воскликнул сержант, оттолкнув Морозова от себя. – Ух! Ладно. Все живы.

Несмотря на возмущение, Константин почувствовал себя лучше, и шутка Анатолия на самом деле его не разозлила, а хорошие новости несколько притупили беспокойство сержанта о погибшем командире взвода.

– Говоришь, Лешка много людей спас? – риторически спросил командир отделения, раскуривая махорку. – Надо бы его к награде представить.

– Он откажется от нее. Либо последует твоему примеру. Ты же полученный в Зимней войне орден Красного Знамени не носишь, вот и он свою не будет носить. Вы скромные люди.

– Я не ношу его по другой причине.

Анатолий склонил голову набок и как-то вопросительно посмотрел на Воскресенского, словно надеясь на объяснения и подробности, но тот только пожал плечами.

– Лешина медаль – это вторичное. Разберемся позже, – сказал Константин, стряхивая пепел на окровавленный снег у себя под ногами. – Федора Семеновича убили.

Воскресенский порывисто вдохнул едкий табачный дым, затем молча указал Морозову глазами на лежащий рядом с ним труп. Толя отшатнулся и сел в снег, обняв колени, и лицо его исказилось таким ужасом, словно он боялся, что мертвый Фролов обернется и схватит его за ногу.

– Да как же так! – испуганно воскликнул рядовой. – Федор Семенович добрейшим человеком был! Как ты, Костя. А они, сволочи, его застрелили! Да что же это делается, в самом деле! Как будто не в него пуля попала, а через мое сердце вылетела насквозь! Костя, а что, если тебя убьют? Обещай мне, что они тебя не убьют! Дай мне слово! Я не хочу иметь дел с Георгием!

Сержант задумчиво потер пальцем разбитую переносицу, глядя на своего подчиненного, затем подошел, поднял его, придерживая за локоть, стал отводить в сторону и твердо сказал:

– Толя, ты на войне. Смерть знакомых воспринимается тяжелее, чем смерть тех, кого ты не знаешь – это слабость, которой враг обязательно воспользуется, чтобы вогнать тебе в спину штык. Поэтому не теряй головы. Нам здесь не положено бояться. Смерть страшна только, если она неизбежна. К ней надо достойно идти навстречу, как это сделал Фролов. Вот что, запомни: никогда не хнычь. Ты солдат! Ты – чья-то надежда на защиту! Не можешь сдержать своих чувств – отвернись, но на людях, чтобы не плакал! Понял?

Морозов внимательно все выслушал, как показалось командиру отряда, и многозначительно покачал головой, оглядываясь через плечо на Федора Семеновича, тело которого медленно исчезало под падающими хлопьями снега.

Воскресенский наблюдал за Анатолием, стараясь уловить в его поведении любой намек на панику и немедленно пресечь ее, чтобы она не распространилась на других членов отделения, к которым они вскоре присоединятся. Сержант старался сохранять лицо совершенно бесстрастным, а глаза его не выражали никакого волнения, хотя сам он, глядя на молодого человека, отчетливо различал в нем себя – мальчика, вступившего в воинскую часть 7-й армии и штурмовавшего линию Маннергейма.

Тогда, в сороковые годы, все было терпимо – новые друзья были еще живы, Красная Армия добивалась значительных успехов, и ничто не беспокоило Константина по прибытии в часть, пока он не принял участие в своем первом бою.

Последующие дни будущий сержант вспоминал урывками, в картинках без малейших оттенков и полутонов. Трудно было сохранять самообладание в этом калейдоскопе чувств, поэтому к вечеру пятого дня он полностью утратил способность кого-либо видеть или слышать и едва не погиб, но был спасен снайпером Георгием Иосифовичем, который на тот момент уже получил медаль «За отвагу» и гордо красовался ею на своей груди.

– Толя, хочешь узнать, за что мне орден дали? – бодро спросил Константин, дружески подтолкнув локтем расстроенного юношу.

– Да за то, что спас кого-то, как Георгий, – угрюмо ответил остановившийся около дома Анатолий. – Лучше бы ты рассказал, почему его не носишь.

– Э, нет, брат. Это я раскрою тебе, когда война закончится. Договорились? – ответил сержант, хитро подмигнув ему. – В общем, слушай. Когда мы прорвали первую полосу обороны линии Маннергейма, у нас погиб командир батальона и был убит заместитель командира по политчасти. Никто брать командование на себя не решался. Я быстро смекнул, что рядом со мной малограмотные мужики, не знающие азов военного дела и путающие боевые порядки, которые без командования вскоре начнут сбиваться в кучу и создавать выгодные мишени для вражеской артиллерии и авиации, поэтому у меня хватило смелости взять командование на себя и повести батальон в наступление, пока не подоспел новый командир. Боевая задача была выполнена. Могу теперь бренчать медалькой, но не хочу.

– Странный ты, Костя. Сначала повел в бой целый батальон, а теперь скрываешь этот подвиг ото всех. Представляешь, как твоим сослуживцам будет приятно знать, какой отважный человек рядом с ними? Это же так вдохновляет.

– А для чего им это знать? Чтобы в какой-то момент они разочаровались в своих собственных выдумках? Нужно смотреть на то, как человек работает, а не на то, что он носит. Иногда бывает, что награда была с кого-то снята. Я орден в кармане ношу – этого достаточно, – сказал Воскресенский и с досадой пожал плечами. – Пора бы Георгия проверить. Добьем его слабое здоровье твоим появлением. Ха-ха-ха!

В эвакуационном отделении было душно, пахло лекарствами, потом немытых тел, засохшей кровью и грязными, прокисшими шинелями и полушубками. В полумраке, освещаемом лишь редкими керосиновыми лампами и слабыми лучами зимнего солнца, проникавшими сквозь щели в крыше, находились больные солдаты, которых готовили к эвакуации. Многие, уже получив необходимую медицинскую помощь и уход, тихо переговаривались друг с другом, в то время как другие просто неподвижно лежали, не в силах пошевелиться, и стонали или что-то бессвязно бормотали в забытьи.

Константин остановился в дверях, пораженный воспоминанием о том, как когда-то ему казалось, что за одну человеческую жизнь с ним должно произойти что-то необыкновенное, удивительное и великое, ради чего стоило ждать встречи с неизведанным, однако, оказавшись в такой же ситуации в эвакуационном отделении в начале марта позапрошлого года и равнодушно ожидая своей участи, он понял, как сильно ошибался. Тогда он смирился с тем, что у него была обычная солдатская судьба, самая обыкновенная и ужасно простая, такая же, наверное, как у сотен других военных, и ждала его только больничная койка.

Осознание этого оказалось таким огромным потрясением, что жизнь сержанта в мирный год стала для него размеренной, предсказуемой и очень скучной.

– Чего встал, Костя? – спросил Анатолий.

– А?.. – переспросил командир, вернувшись обратно из своих мыслей. – Да так… Запах дрянной здесь.

– Идем уже. Георгий в углу лежит.

Бледный и измученный, Капанадзе лежал на носилках на прогнившем полу с закрытыми глазами, как мертвый, и только вздымающаяся грудь и хрипы, вырывавшиеся из его горла, выдавали слабую жизнь в его теле. Ни один мускул не дрогнул на изможденном лице мужчины, как будто он погрузился в глубокий сон и был совершенно равнодушен ко всему вокруг.

Алексей сидел на корточках рядом с ним, между другими больными солдатами, затем обернулся, услышав скрип половиц, и, увидев Константина и Анатолия, приложил палец к губам, запрещая им говорить.

– Лешка, ты, наверно, и не любил никогда, да что там любил…, – бормотал Георгий, не открывая глаз. – Женщин-то ни разу не трогал… Ты вообще с ними общался?

– Ну… до того, как меня отправили в военное училище, мне нравилась моя соседка по деревне. Однажды летом она пожаловалась, что с ее баней что-то случилось, и попросилась помыться в бане моих родителей. Я согласился, натопил ее, а потом Ксения почему-то стала избегать меня.

– Ты с ней мылся?

– Нет, зачем? Я урожай тогда пошел собирать, – совершенно искренне ответил удивленный юноша. – А надо было?

Хихикающий Воскресенский почувствовал, как Анатолий уткнулся лбом ему в плечо, пытаясь сдержать смех, и прошептал ему на ухо:

– Вот что значит правильно расставить приоритеты.

Капанадзе закрыл лицо рукой, словно защищаясь от яркого света, и расхохотался, напугав и разбудив лежавших рядом изувеченных солдат. Он смеялся очень долго и так заразительно, что Константин даже на мгновение увидел в нем того настоящего веселого и беззаботного Георгия, который когда-то спас его от финнов. Раненые вокруг испуганно переглядывались, некоторые пытались встать, но слабость и боль мешали им двигаться, и только один из них, молодой парень с забинтованной головой, сумел приподняться на локте и растерянно уставился на ефрейтора.

– Эх ты, Лешка, – сказал Георгий, не убирая ладонь с глаз. – Надо будет тебя в город вывести или с нашими поварихами поближе познакомить… Там любят таких мальчишек, как ты. Будешь для нашего отделения выпрашивать двойные порции.

– Ой, не стоит, наверно… – неуверенно ответил юноша. – Я стушуюсь, забуду все слова и буду опять молча стоять, краснеть.

– Чего? Баб боишься? Да, они пострашнее фрицев бывают, но против них тоже определенная тактика есть. Я тебя научу.

Константин покачал головой, не желая слушать, как его лучший друг пытается приучить Хрусталева к распутству, подошел к ним поближе и спросил по-командирски, твердым голосом:

– Товарищ Капанадзе! Знаток женщин, которого учили разврату на отдельном курсе в военном училище, вы уже выбрали место, где вас следует похоронить?

Георгий медленно открыл затуманенные глаза, пригляделся и вдруг громко застонал, повернув голову в сторону, как будто все его тело пронзила острая боль.

– Что случилось!? – громко воскликнул Алексей, хватая ефрейтора за руку. – Позвать медсестер?

– Толя живой!.. – деланно горестно воскликнул Капанадзе. – Ничего этого черта не берет!..

– Ну вот! – ответил Морозов, махнув рукой и хлопнув себя по бедру. – Опять у Георгия день не задался из-за меня.

Сквозь болтовню своих подчиненных Константин услышал бормотание других раненых солдат и офицеров, недовольных начавшимся переполохом, и, вняв их просьбе, Воскресенский, положив руки на плечи Анатолия и Алексея, кивнул в сторону выхода из эвакуационного отделения и сказал:

– Давайте-ка, идите обратно в часть, нечего тут шататься. Много шума от вас. Ивану Матвеевичу предайте, что все живы. Пусть не волнуется.

– Так точно, товарищ сержант! – вытянувшись отчеканил Анатолий, козырнул и промаршировал из дома.

Алексей улыбнулся, явно забавляясь ребячеством Морозова, почти незаметно перекрестил Капанадзе в воздухе и поспешил на улицу вслед за своим товарищем.

– Гера, до меня дошли слухи, что ты не хочешь ехать в медсанбат, – тихо сказал Константин и сел на пол, приложив ладонь к своему раненному уху, которое начало саднить и кровоточить. – Я настаиваю на том, чтобы тебя эвакуировали.

– А я настаиваю на том, чтобы вы, черти, не лезли не в свое дело! Ни ты, ни Анатолий, ни Алексей, – зло процедил ефрейтор, а спустя несколько тяжелых мгновений, посмотрев в глаза командиру, буркнул: – И вообще, как ты себе представляешь, что я, человек, награжденный за отвагу и боевые заслуги, лежал бы в госпитале среди немощных? Рваная рана левой руки? Так у меня еще правая есть! Без ног останусь? Буду ползти, но нечисть всю перестреляю, как в тридцать девятом!

Воскресенский глубоко задумался, потирая переносицу, понимая, что оказался в безвыходном положении, ведь Капанадзе никогда не бросал слов на ветер, и если бы он решил что-то предпринять, то непременно довел бы дело до конца, а в этом случае сбежал бы из медсанчасти. Сержант хотел как-то воззвать к благоразумию своего товарища, но в голову не приходило ничего, кроме ругани.

– Фролов не смотрел на чье-то звание, боевые заслуги, рост, вес или внешность, – сказал Константин. – Он ставил тех командиров, в том числе и меня, которые могли организовать работу своих боевых товарищей. Я не могу его подвести, забрав покалеченного из ПМП. Тебя сейчас обкололи лекарствами, поэтому боли нет, а завтра в блиндаже тебе может стать хуже. Что я буду с тобой делать?

– Когда новое наступление? – спросил Георгий.

– Тринадцатого числа, – ответил сержант, а потом, когда друг решил встать, остановил его и воскликнул: – Куда ты? Ляг обратно, живо!

– Иди ты к чертовой матери, Костя. Прекратите скулить по мне, – прокряхтел ефрейтор, отмахиваясь от командира, и схватился за голову. – Врачи хотят меня эвакуировать за пятнадцать километров отсюда на несколько недель из-за какой-то раны. Тоже мне! Вспомни мою прострелянную ногу под Выборгом. Я сам тогда пулю выдавил и дальше с вами шел!

– Да, шел, – скептически произнес Воскресенский, придерживая слегка качающегося друга. – Один день. Потом у тебя все загноилось, и я тащил тебя до медсанбата на своей спине, и врачи твою несчастную ногу еле спасли.

– Я все сказал.

– Я тоже, – непреклонно ответил Константин. – Отделение не будет участвовать в твоем побеге. Сдохнешь по дороге к роте – ну и дурак, не сдохнешь и придешь – никто не запретит участвовать в наступлении. Хочешь услышать мнение?

– Валяй.

– Тебе нужна помощь не только хирурга, но и специалиста по душевной части. Соберись и не повторяй моих ошибок в Зимней войне, – произнес Воскресенский и, хлопнув подчиненного в знак прощания по плечу, прибавил: – Будь здоров, Гоша.

Капанадзе наговорил много обидных и неприятных слов вслед Константину, но тот не принял их близко к сердцу, понимая, что за Георгия говорили боль и ненависть, а может, он просто очень переживал за своих товарищей и боялся, что в самый трудный момент его не будет рядом, и он никак им не поможет.

Вечером, в блиндаже, Воскресенский, сидя за столом напротив разболевшегося Лебедева, тихо, монотонно и очень долго уговаривал его уехать в изолятор полевого медпункта полка, а затем отправиться на лечение в медсанбат, объясняя, что хворь может развиться в пневмонию, и не следует намеренно дожидаться смерти.

– Иван Матвеевич, вы взрослый, опытный человек. Не паясничайте со своим здоровьем, – говорил Константин, пальцы одной руки которого беспокойно разминали пальцы другой. – Не ведите себя так, как ведет себя Георгий.

– Костя, я пережил всех своих знакомых и друзей, пережил все невзгоды, радости, плохих и хороших людей. Ничего и никого не осталось, – ответил Лебедев хриплым голосом и слегка вздрогнул от озноба. – Детям своим я уже не нужен, но не потому, что они меня не любят. Тимошка и Надя выросли, у них свои семьи и дела. Завод, на котором я работал, разбомбили. Ради чего мне себя беречь? Ради Аннушки? Моя жена выгонит меня мокрыми тряпками из дома, если узнает, что, пока молодняк погибал на болотах, я прятался по госпиталям, чтобы спасти себя и успеть пожить с ней последние несколько лет.

Сержант внимательно слушал своего подчиненного, методично стряхивал пепел с сигареты, которой он обменялся с офицером за ужином, и молчал, печально глядя на старика, пока тот рассказывал о своей жизни. В его голосе отразилась тень внутренней досады, как это бывает в минуту крайней душевной слабости, видимо, Лебедев убедил себя в безвыходности своего положения, иначе вряд ли решился бы на столь откровенный разговор.

– Однажды я вез на своей телеге раненного командира роты, который сказал мне: «Знаешь, Ваня, я помню всех, кого здесь видел и с кем разговаривал, потому что кто на фронте повстречался – в сердце навсегда остался», – продолжал Иван Матвеевич, промакивая выступившую испарину на лбу и откашливаясь. – Вот тебя-то, Костя, я точно никогда не забуду. Мировой командир.

– Я ничего не сделал, чтобы слышать такие громкие слова.

– Ха! Скоро убедишься в моей правде. Ты спокоен, опытен, очень добр, порядочен, голоса не подымешь никогда и, если надо, душу лечишь от всех болезней, какие только бывают, слушаешь и слышишь. Я сначала сомневался, когда тебя назначили нашим командиром, думал, что Капанадзе более подходящая кандидатура. Он дерзок, в нем больше решимости, ведь война – это дело воли, а не ума. Но сейчас мне думается, что надо тебе место взводного занять.

– Жаль, что вы не отвечаете мне взаимностью и делаете все, что вам вздумается, – задумчиво ответил сержант, выпуская из угла разбитых губ густую струю дыма. – Я же не просто так настаиваю на лечении. За время нашей паузы в наступлении гитлеровцы восстановят оборону, насытят ее огневыми средствами, подтянут резервы и будут готовы нас встретить. У вас с Капанадзе есть веские причины покинуть линию фронта и выжить, чтобы помочь позже, но вы два упрямых барана, и я ничего не могу с этим поделать. Хотя, если бы я не был командиром и не отвечал за жизни других людей, я бы тоже вернулся, чтобы сражаться любой ценой.

Внезапно с улицы послышались неразборчивые веселые крики, скрип снега и чьи-то быстрые шаги, торопливо приближающиеся к блиндажу отряда Воскресенского. Плащ-палатка откинулась, и в проеме показалось радостное, полное искренних чувств и раскрасневшееся от холода лицо Алексея, который широко улыбнулся, встал по стойке «смирно» и объявил:

– Все отделение в строю, товарищ сержант! Георгий Иосифович вернулся!

Увидев нахальную, помятую рожу Капанадзе, выглядывающую из-за плеча молодого человека, Константин, чуть не задохнувшись от переполнявшего его возмущения, громко ударил ладонью по самодельному столу и едва ли не сломал его.

– Пришел значит, – сказал командир отделения, собираясь выходить из блиндажа.

– Пришел, – коротко ответил ефрейтор, задрав свой крупный нос.

– Чего так долго шел? Не мог найти медсестру, которая поведется на твои ушлые заискивания?

– Ждал, когда стемнеет.

Воскресенский, с усилием подавляя внутри себя возрастающее недовольство, прошел мимо двоих подчиненных, вышел на улицу и принялся вылезать из окопа, и тут Георгий поинтересовался:

– Даже не спросишь, что с моей рукой?

– Да плевал я. Все в порядке, раз ты приперся сюда.

Капанадзе промолчал, а Константин в последний раз укоризненно посмотрел на него и, крепко сжав кулаки, пошел к новому командиру взвода сообщить ему, что ефрейтора больше нет в списках санитарных потерь.

Сержант был настолько подавлен событиями этого дня, что всю дорогу, пока его никто не слышал, вполголоса поминал своего лучшего друга всеми известными ему бранными словами.

– Какой же из меня командир взвода!.. – пыхтя от усталости говорил сам с собой Воскресенский, едва пробираясь по снегу, который громко скрипел у него под ногами. – Я не справляюсь с четырьмя болванами, а Матвеич предлагает командовать шестьюдесятью! Нет, спасибо. Мне было достаточно бесценного опыта с батальоном.

Все происходило само собой, и Константин понятия не имел, что было уготовлено отделению, если на этот раз им было позволено выжить в полном составе, в то время как их воинская часть за пару дней потеряла почти шестьсот человек.

Судьба-злодейка всегда была щедра на сюрпризы для сержанта и часто подбрасывала ему множество неожиданных вызовов, на которые нужно было отвечать быстро и с умом. Похоже, с того самого момента, как Воскресенский появился на свет, ей нравилось шутить и издеваться над ним, поэтому он относился к ее выходкам снисходительно и терпеливо ждал конца пути, по которому она его вела, иногда ускоряясь так, что он спотыкался на ровном месте, затем внезапно останавливаясь и заставляя его идти в совершенно другом направлении.

Вернувшись поздно ночью в окоп своего отделения и обнаружив Георгия крепко спавшим на нарах, Константин покачал головой, посмотрел, не запачкалась ли повязка на его руке свежей кровью, и, убедившись, что с ефрейтором все в порядке, потушил лампу-коптилку, после чего вышел на улицу к другим товарищам, чтобы поделиться своим мнением о новом командире взвода и известием о том, что командующего армией Григория Соколова сменил генерал-лейтенант Николай Клыков.

ГЛАВА 4

14 января 1942 г.

Зимнее солнце, краснея, опускалось за верхушки мягко покачивающихся деревьев, по тропинке между которыми медленно шли командиры отделений Воскресенский и Чернов и задумчиво обсуждали судьбу пехотинцев, дошедших только до середины Волхова и павших замертво от вражеского огня.

Александр Сергеевич, бывший председатель колхоза – невзрачный, быстрый и словоохотливый мужчина, – решительно пресекал попытки Константина, знавшего одну из ключевых причин отхода войск обратно, вставить хотя бы одно слово. Поэтому Воскресенскому оставалось только задумчиво оглядываться по сторонам, щурясь от солнечного света, отражающегося от снега, и время от времени кивать в знак согласия.

– Хорошо, что начался снегопад. Он скрыл нас, и мы смогли отступить обратно на линию обороны, – сказал Чернов и принялся тереть покрасневшие нос и щеки. – В общем, во всем остальном виновата погода. Открытое пространство замерзшего Волхова, сугробы в полтора метра, мороз минус тридцать. Дышится тяжко, глаза слезятся, руки дубеют, горло дерет от стылого ветра, думаешь только о том, чтобы у костра или буржуйки погреться. Самое интересное – никто не жалуется. Грунт промерз почти на метр, а личный состав продолжает прилагать все усилия, ковыряя его ломами и лопатами, чтобы соорудить укрытия!

– Это твоя точка зрения, что виновата погода, а другие солдаты и офицеры с тобой не согласны, – быстро сказал Константин, наконец прервав непрекращающийся монолог Александра. – Сегодня у меня сильно болело раненое плечо, перед рассветом мне пришлось отправиться в полевой медпункт полка. Туда доставили несколько мужиков из шестой батареи артиллерийского полка триста двадцать седьмой стрелковой дивизии и готовили к эвакуации. Пока ждал, когда освободятся врачи, поговорил с ними. Одной из причин провала наступления стало то, что подразделениям были выданы новые телефоны TAT, которые не были рассчитаны на дальнюю связь, в результате чего огневые позиции просто не слышали, что им командовали с наблюдательных пунктов.

– Тьфу!.. – изумился второй командир отделения, широко раздувая ноздри хрящеватого носа. – И как решить эту проблему? Послезавтра наступление.

– Думаю, что связисты уже занимаются разрушенными осенью немецкими линиями. Всяко должны были остаться алюминиевые провода, которые можно использовать. Связь восстановят, не волнуйся, – ответил Воскресенский и, усмехнувшись, прибавил: – Приказ есть приказ, а мы что-нибудь придумаем.

– Кстати, ты же был у взводного? – поинтересовался Александр. – Как он тебе?

– Якушев? Сволочной тип! – сквозь зубы ответил Константин, с силой поправляя ремешки своего вещмешка. – Его только назначили, а он уже просто надоел своими мелкими придирками. Вместо того, чтобы орать о том, что оторвет мне башку, лучше бы придумал, как поправить дело с боеприпасами! Мое отделение, конечно, поднимется в атаку даже с одними винтовками в руках, да что там… на кулаках драться будут, если придется! Но мы только рассмешим этих свиней на другом берегу такой атакой! Я Якушеву сегодня высказал прямо в лицо все, что о нем думаю, а в следующий раз, наверно, морду набью.

– Ты?! Как же он смог вывести из себя такого флегматичного человека?

– Это принеси, туда отнеси, здесь сбегай, вот это оттащи вообще в другое место! Я даже позавтракать не успел! Пока с делами разобрался, пока на полевую кухню пришел, а мне там в шутку говорят: «А щи закончились, товарищ сержант!». Старшина, который за кормежку ответственный, подсуетился, когда увидел, с каким недовольным лицом я жую какую-то лепешку после основного приема пищи и запиваю ее желудевым кофе, и предложил консервированную горбушу в собственном соку. А я этой горбушей так объелся один раз, что отравился, и видеть ее больше не могу! Ух! Что-то я сегодня разбесился, хотя еще даже не вечер. Мне еще Алешку к награде надо представить, а этот… этот… нехороший человек даже слушать о подвиге моего подчиненного не стал!

– Ну и дела. Вот во второй роте Волошин, такой же, как Фролов – да упокоится тот с миром, – у него ежели курица во дворе пробежит – он ей орден даст, – задумчиво ответил Александр, почесывая бордовый нос мизинцем. – Повезло тебе. Все отделение выжило. У меня двоих убило. Остались на Волхове лежать, не забрать их. Ты видел, как были оборудованы наши оборонительные позиции? Окопы, чтобы стрелять с колена, навесы для штабов, и совершенное отсутствие каких-либо заграждений. Все впопыхах сделано. Говорят, в дивизии средств связи не хватает.

– Привезут все… Чернуха, не суетись. Обязательно все привезут! Такая операция намечается!

– Знаешь из-за чего Соколова на Клыкова поменяли? Ходят слухи, что некоторые командиры частей обижались на поверхностное руководство Григория Григорьевича.

– Ты видишь на моих плечах офицерские погоны? Откуда мне знать о таких подробностях? Соколов лично меня никоим образом не обидел, а его лихие бумажки всегда вызывали только смех. Что там наверху происходит… какое нам дело? Главное, чтобы вовремя доставлялось все необходимое.

Константин остановился и посмотрел в сторону траншеи своего отделения, из которой доносились разговоры и редкий смех, а снаружи, опершись спиной о дерево, дремал Алексей.

Сержант находился в совершенно расстроенном состоянии из-за того, что отделение мало что выполнило из того, что было поручено, и хотя Константин по натуре был добродушным человеком, он мгновенно стал чернее тучи и решил, что если он и дальше будет видеть в своих подчиненных только хорошее, им точно не удастся продвинуться дальше Волхова.

В детстве Воскресенский был известен всем сослуживцам своего отца как хулиганистый мальчишка, который никогда не уклонялся ни от одной драки, что воспитало в нем бойцовский характер и вечное желание показать всем окружающим, кто он такой и чего стоит. Нежелание солдат подчиняться особенно ранило сержанта, поскольку, несмотря на свою природную доброту и терпимое отношение к некоторым слабостям подчиненных, он воспринимал себя в первую очередь как командира, заслуживающего уважения не только званием, но и своей постоянной заботой о благополучии отряда и готовности прийти на помощь каждому бойцу.

– Ладно, Чернуха, встретимся еще, – сказал Воскресенский, пожимая руку сослуживцу. – Рад был поболтать один на один.

– А как я рад! Тебя же черт знает, когда можно вот так подловить! Вечно где-то ходишь, что-то делаешь и выясняешь, – радостно ответил Александр и широко улыбнулся, обнажив неровные желтые зубы, и добавил: – Если вдруг узнаешь что-нибудь про Клыкова, дай знать, любопытно будет послушать.

«Что за сплетник, тьфу, аж противно! – подумал командир отделения, глядя вслед Чернову. – Договоришься когда-нибудь до того, что за тобой кто-нибудь придет. Какие же мы все разные здесь… одни стремятся избегать слухов и подозрений, другие активно распространяют вокруг себя тревогу и неопределенность».

Константин легко переносил женские сплетни, но терпеть не мог, когда мужчины предавались пустословию рядом с ним. Он считал, что от пустой болтовни нельзя ждать ничего хорошего, кроме вреда, и, общаясь с другими солдатами, все больше видел себя вдумчивым, добросовестным офицером, в отличие от них. И чем больше он убеждался в собственных достоинствах, тем заметнее становилась разница между ним и большинством окружающих его людей, что его не очень радовало.

– Всем, кто спит, – смирно! – громко выкрикнул Воскресенский прямо в ухо задремавшему Алексею.

Юноша подскочил спросонья и чуть было не свалился в старую воронку от снаряда, но сержант успел схватить его за отложной воротник полушубка и, не разжимая пальцев, принялся трясти всполошенного подчиненного из стороны в сторону, отчаянно ругаясь:

– Хрусталев! Больные, кривые и косые покинули строй? Какого черта ты один тут находишься, так еще спишь?!

– К-константин Р-романович, я-я… – мямлил в ответ Алексей, будто бы стараясь собрать все мысли воедино после бодрого пробуждения.

– Думаете, на войну попали, так теперь можно делать все, что вздумается!? – продолжал командир отделения. – Когда я уходил, что вам четверым приказал!?

– Д-доделать п-подбрустверные укрытия, чтобы можно было спрятаться при артиллерийском обстреле и от авиации?..

– А вы что делаете? А!?

– Мы… Ребята… они…

– Вы роете себе могилу, Алексей! Живо за мной! Будете все вместе объясняться!

Воскресенский вдруг передумал заходить в блиндаж и, слегка отодвинув плащ-палатку, стал одним глазом разглядывать своих подчиненных, почувствовав, как в нос ему ударила удушливая струя махорки, вонь человеческого пота и легкий запах спирта.

Смурной Капанадзе перебинтовывал кисть и жаловался Ивану Матвеевичу, который внимательно слушал и задавал вопросы, время от времени сильно кашляя и отхаркивая мокроту в носовой платок.

– Ох уж этот Костя! Знаешь, кажется, о нем нельзя сказать ничего плохого, за исключением того, что он может быть излишне занудным и считает, что иногда лучше поступать так, как подсказывает ему сердце, а не так, как написано в официальных документах, – сказал Георгий. – Вот зачем учиться рукопашному бою, когда у нас есть оружие и гранаты? Даже саперная лопатка – это уже не пустые руки!

– Мне следовало бы сказать спасибо Фролову, что у нас командует Воскресенский, а не ты, – снисходительно ответил старик севшим голосом. – Патроны и гранаты кончатся, пулеметы заклинит, лопатка потеряется, и что ты будешь делать? Рукопашный бой – это поединок глаза в глаза, и если дрогнешь, то наверняка умрешь. Либо ты убиваешь врага, либо он убивает тебя, иного не дано. Гер, ты же участвовал в Зимней войне, разве тебе не довелось столкнуться с мордобоем?

– Мне повезло гораздо больше, чем Косте, – рассказывал ефрейтор, слегка покачивая головой, словно сомневаясь в правдивости собственных слов. – Он успел поучаствовать в драке, едва избежал гибели, батальоном командовал, столкнулся с финской разведгруппой, которая взяла его вместе с группой бойцов в плен и заперла всех в сарае. Им каким-то чудом удалось выбраться оттуда и вернуться в расположение части. Представляешь, Матвеич, Воскресенский появился в штабе, когда его определили как без вести пропавшего. Костя стоял на пороге, со сдвинутой шапкой набекрень, весь помятый, грязный, усталый, но с автоматом в руках, а на немой вопрос удивленного командира коротко ответил: «Все в порядке. Был в плену. Курева не давали и песни петь не разрешали». Особисты потом долгое время проводили по нему проверку.

– Это неудивительно. У сотрудников особого отдела такая работа – никому не доверять. Он был в плену, а это значит, что враг мог работать с ним и неизвестно с какой целью отправить обратно в часть. Проверка должна была быть, – ответил Лебедев, убирая со стола гармонь-трехрядку. – Но, на самом деле, на Воскресенского глянешь, то сразу видно настоящего красного командира. Такой человек вам необходим, но, увы, вы его совсем не достойны.

Константин смутился от похвалы и даже слегка покраснел, но тут же взял себя в руки, вспомнив, что рядом с ним стоит Алексей, который прекрасно видит всю гамму его чувств.

Сержант гордо поднял голову, и его спокойное лицо стало еще красивее в косых, сверкающих лучах уходящего зимнего солнца. Привлекательность Константина происходила скорее не от внешности, а от внутренних качеств: честь русского офицера стояла для него превыше всего, направляя его жизнь путем доблести, мужества и душевной чистоты.

– Где вы гармонь-трехрядку успели добыть?.. – очень тихо поинтересовался Константин у Хрусталева, продолжая подглядывать за Капанадзе и Лебедевым.

– Один солдат отдал ее Ивану Матвеевичу на завтраке в знак признания за спасение. Но на самом деле это я вынес того мужчину из-под огня, а не наш старик…

Воскресенский перевел взгляд на Алексея, который опустил свои большие голубые глаза и начал вертеть в руках почерневшую от пороха ушанку, словно смущенный собственным признанием.

Сержант считал Хрусталева скромным человеком, который не задевал чувств других, не выделялся из толпы и не искал славы для себя – он просто честно выполнял свой долг и приказы, как мог. В отличие от большинства других солдат, даже во время своего обучения в Пугачеве он всегда все делал самостоятельно, не отлынивал от работы, а потому имел гораздо больше прав на похвалу, чем другие.

– А тебе еще кого-то удалось спасти? – специально уточнил Воскресенский, будто не зная ни о каком подвиге.

– Нет. Больше никого.

– Врешь.

– Я не люблю рассказывать о собственных благочестивых подвигах, товарищ сержант, – сказал юноша и встал по стойке смирно. – Важно хвастаться и воображать из себя кого-то – это не про меня. По соображениям совести я не мог оставить раненых. Особенно медиков. От медали откажусь.

– Ну уж нет. Делай с наградой все, что захочешь, когда получишь ее, но в твоем личном деле должна быть запись об этом подвиге, – ответил командир отделения и, секунду помолчав, прибавил: – Лешка, знаешь, однажды может случиться так, что меня не станет, поэтому хочу заранее выразить тебе благодарность. Я искренне горд тобой. Ты молодец, но не пытайся спасти всех и не беги под пули намеренно. Риск опасен, а результат слишком непредсказуем. Понял?

– Вы же командир! – воскликнул юноша, будто не услышав похвалы. – И должны всегда возвращаться обратно! Мы не справимся без вас! Георгий убьет нас всех…

– К нему можно приспособиться, – коротко ответил Константин. – Объясни-ка лучше, братец, почему спал у дерева?

– Георгий с Иваном Матвеевичем занимались укрытием и только недавно зашли погреться в блиндаж. Толя попросил покараулить, пока он в нужник сходит, но я не заметил, как уснул, а он так и не вернулся. Устал я сильно, да и холод собачий на улице, а накануне всю ночь не мог спать из-за храпа Георгия. Виноват, товарищ сержант. Больше такого не повторится.

– Ты здесь не при чем, – ответил Константин, с силой отдернул плащ-палатку в сторону и с силой сдернул плащ-палатку в сторону и в образовавшейся тишине, глядя на притихших подчиненных, громко и внушительно рявкнул, давно сорванным голосом: – Ну-ка, сволота, смир-р-на!

Георгий и Иван Матвеевич тут же ровно встали, держа пятки вместе, а носки врозь, выпрямили ноги, подобрали животы и развернули плечи.

– Вижу, вы начеку и не распускаетесь? – спросил Константин, прищурившись и уперев руки в бока.

Мужчины настороженно переглянулись и почти одновременно отрицательно покачали головами. Сержант внимательно посмотрел на них обоих, оценивая их реакцию, при этом его лицо оставалось бесстрастным, только уголки губ слегка приподнялись.

– Чего глаза выпучили, иуды? Страшно стало!? Весь блиндаж перегаром провонял – зайти невозможно, – продолжал ругаться Воскресенский, уже сердито поморщившись. – Вы почему сидите здесь, когда укрытия недоделаны?

– Товарищ сержант, работаем на износе! – отчеканил Капанадзе. – Раны ноют! Решили сделать короткий перерыв.

– Если раны ноют, нужно лежать в госпитале, Георгий, а не копать мерзлую землю своей культей! У вас товарищ пропал, а вы сидите и командира обсуждаете! Позор вам обоим!

– Это из-за Морозова здесь пахнет водкой, – прохрипел западающим голосом Лебедев. – Но он так и не вернулся.

– Куда делся?

– Мы не знаем. Он сбежал из блиндажа, прихватив с собой свою губную гармошку. Я походил недалеко от окопа, пока окончательно не раскашлялся, поискал его, но не нашел.

Командир отряда разозлился и, отдав Георгию, Алексею и Ивану Матвеевичу приказ достраивать укрепления, лично отправился на поиски нерадивого Анатолия, решив, что пришло время припугнуть его для острастки.

После некоторого времени бесплодных блужданий по лесистой и болотистой местности, где суровая зима сковала все болота и ручьи, сержант сначала услышал тихие звуки губной гармошки, а затем хриплый пьяный голос, поющий:

«Буду своей Лиде на ушко шептать,

Одеть кольцо на пальчик буду предлагать.

Лидка, хмурясь, скажет: «Толя, ты болван!

Мой жених уже давно – офицер Иван!».

Господин офицер выглядит уверенно

И медалькой на груди красуется намеренно.

Недоело в хате жить лишь с самой собой?

Будешь ему, Лидка, трофейною женой!

Вот приходит темень, полковник за порог,

Говорит: «Комбату плохо, что-то занемог!

Надо бы проверить, вдруг умрет сейчас?».

А сам у санитарки проводит целый час!

Господин офицер выглядит уверенно

И медалькой на груди красуется намеренно!

Знает старый демон в женском теле толк,

Лучше б наш полковник знал, как воюет полк!

Моя Лидка плачет, промокли все платки,

Поступает командир совсем не по-мужски!

И не чувствует полковник всей своей вины,

Очень тяжела судьба у фронтовой жены!».

Анатолий сидел один на пне, мял в руке кисет с табаком, подаренный девушкой, о которой он никому не рассказывал, и громко шмыгал носом – то ли от слез, то ли от холода.

– Что празднуешь, Толя? Предательство родины? – сквозь стиснутые зубы спросил Константин, подкравшись сзади, схватил молодого человека за черную копну волос и запрокинул его голову назад. – Чего ты на меня одним глазом смотришь? Чтобы лишний раз не напрягаться!?

– У меня, Костя, к… аждый день без пули в сердце – это пра-а-аздник, – промычал Морозов и улыбнулся уголком рта. – Эта жизнь такая горькая, что даже водка кажется сладкой. Я праздную свою маленькую победу над судьбой.

Константин окончательно обозлился и разорался благим матом, полагая, что явная наглость подчиненного – это уже не пощечина, а сильный удар под дых.

Он, как и все остальные, нуждался в поддержке, но не имел права требовать ее для себя и изо всех сил старался самостоятельно оправиться от всех несчастий, обрушившихся на него за последние несколько лет.

– Не дам порочить честь наших отцов и дедов, которые стали удобрением для земли в рощах! Вместо участия в наступлении ты отправишься на гарнизонную гауптвахту! – воскликнул сержант и за шкирку поволок по сугробам сопротивляющегося Анатолия, который хватался за каждый куст и дерево. – Следующее, что получит твоя бабушка, – это извещение по форме номер четыре!

– Зачем на гарнизонную гауптвахту?! – завопил Морозов и вырвался из рук сержанта. – Я же ничего не сделал!

– Будет приказ – будет и наказание. Ты пьян, еле стоишь на ногах и сражаться не можешь, а это значит – ты подводишь своих товарищей и меня в том числе!

– Нет! Я не хочу в штрафроту!

– А я не хочу, чтобы меня вывели перед всеми, зачитали приказ: «За неспособность обеспечить наступление – расстрелять!» и тут же на месте, на глазах у всех, привели бы приговор в исполнение! Мной был пройден трудный путь не для того, чтобы позорно умереть из-за твоей глупости.

– Позволь мне объяснить, Костя! Ты такой благородный, такой храбрый – и вдруг такой эгоист! Ты не можешь так поступить, – ответил молодой человек и, споткнувшись, рухнул плашмя в снег.

– Ага! Испугался, скотина, воевать на наиболее трудных участках фронта!? Вся твоя паршивая натура вылезла наружу, – зычно сказал командир, слегка ударил его валенком в бок и перевернул лицом к себе. – Кто из нас еще эгоист? Я хвалил тебя перед командирами, обивал им все пороги, лишь бы они написали на тебя хорошую боевую характеристику! Их уже просто тошнит от вида моей рожи! Я искал тебя в медпункте, хотя был ранен так же, как и ты, а ты снова нажрался как свинья. Я говорил всем, что тебя не отправят в штрафроту с пометкой: «Трус и паникер», но, видимо, сильно ошибся в своих убеждениях. Ты предатель! И обещания твои ничего не стоят!

Константин разочарованно поглядел на молодого человека, замолчал и крепко сплюнул в сторону.

Среди лесной тишины и тихих всхлипываний курсанта командир отделения услышал отдаленное карканье, после чего, прищурившись, посмотрел на небо и увидел кружащую над ними стаю воронов. Один из них приземлился на низкую ветку дерева, заглянул своими черными зрачками в ясные глаза Константина и закаркал на него.

Сержант почувствовал, как внутри у него что-то дрогнуло, и крепче сжал оружейный ремень на плече, вспомнив, как стаи ворон летали в небе над Карельским перешейком, а некоторые скакали по земле и выклевывали глаза погибшим солдатам из подразделений 7-й армии, которых не успели похоронить. Он также хорошо помнил, как тогда высказался один из его товарищей: «Дрянные птицы, никому не дают покоя. Предвестники несчастий, питающиеся разложением. Прилетят к тебе, Костя, немедля гони их от себя, иначе долго будешь блуждать и будешь обманут».

– Ты добычи сегодня не дождешься, так что убирайся отсюда, – сказал Воскресенский и махнул рукой перед птицей, которая напоследок еще раз каркнула, будто обозвала его. – Поганые каркуши! Чтоб вам пусто было!

Тем временем Анатолий лежал на снегу, раскинув руки и ноги, как убитый, которому уже ничем нельзя было помочь. Его веки опухли, белки глаз покраснели, волевой подбородок дрожал, грудь поднималась и опускалась от прерывистого дыхания, а из плохо зажившей раны на лице сочилась кровь.

– Что мне с тобой делать? – риторически спросил поуспокоившийся Константин, глядя на подчиненного сверху вниз. – Негодяй. Был бы ты у Чернова в подчинении или у Краснова, тебя бы еще в Ярославле с поезда сняли.

– Понимаешь, когда я учился, то представлял все по-другому. А вчера вернулся в нашу часть после медпункта, пришел в себя и понял, что… я умер там, на реке. Вместе со всеми остальными. Мне было так плохо, – шмыгая носом бормотал Морозов, растирая по лицу слезы. – Глаза закрою, вижу тела и убитого Фролова на красном снегу. Запах пороха разъедает нос, а голова сходит с ума от звуков стрельбы, разрывающихся снарядов, пролетающих самолетов в небе, многоголосого звериного вопля от боли и чьего-то пронзительного крика «У-рра-а-ааа!» перед атакой.

– Думал, что станешь героем, прославишься и будешь применять свои ценные курсантские знания на практике? Я тоже так считал, пока не увидел смерть вживую и не попал в эвакопункт в сороковом году. После этого начал жить здесь и сейчас, перестал себе что-то воображать, и наслаждаюсь каждым днем. Когда молод, считаешь, что впереди целая вечность, полная подвигов и славы, а потом оглядываешься назад и понимаешь, что самые важные победы были одержаны незаметно.

– Иван Матвеевич рассказывал, что страшно было в Первую мировую войну. Появились танки, их гусеницы давили мертвых и живых, стал применяться газ, топились подводные лодки с живыми людьми в закрытых отсеках, солдат убивали со всех сторон – с воздуха, на земле, с воды…

– У каждой войны свои ужасы, – ответил Константин, ненароком поглядывая на верхушки деревьев. – Когда мы с Георгием бились с финнами, был лютый мороз, и единственное, чего мы боялись больше, чем врага, – это обморожения. Иногда нам приносили хлеб. Он был таким деревянным от холода, что ломались ножи. Приходилось ходить к танкистам и греть его на моторе танка. Страшного на войне много, но и хорошего тоже ничуть не меньше. Я приобрел друга в лице Капанадзе, получил деньги, на которые купил Любке пальто, когда вернулся из госпиталя, еще… Подожди. Лебедев наконец-то что-то рассказал?

– Да, но больше про войну, а не про себя. Потом он начал меня успокаивать, гладил по голове, а я еще больше разрыдался. У него руки, как у моего отца. Большие, крепкие и теплые, – всхлипывая продолжал юноша. – Моя мама умерла при родах. Папка скончался, когда мне было около пяти. Он под лед провалился, промерз, заболел, оправиться уже не смог, и за меня взялась бабушка. Властная, своевольная, капризная женщина. Я всегда ее боялся. В военном училище чувствовал себя более свободным, чем с ней… Но она не бросила меня, вырастила, отправила учиться, и за это я ей благодарен.

Константин хотел поддержать Морозова, но, будучи полным сиротой, не знал, какое доброе слово подобрать, потому что понятия не имел, что такое настоящая семья и как в ней строятся отношения, ведь у него самого, кроме названого отца, не было родителей. Поэтому он решил воззвать к чувству долга и сухо сказал:

– Толя, я уже говорил, что это плохая идея – вытеснять страх из головы с помощью алкоголя. Почти вся бригада состоит из курсантов, которые впервые участвуют в войне. Представляешь, если бы они все сейчас напились, как ты, и валялись в сугробах? Если бы все были такими, как ты, ротозеями, что бы сейчас осталось от Москвы? Твой отец бы, наверно, разочаровался, увидев в личном деле сына пометку: «Малодушный, трусливый человек как на войне, так и в мирное время»?

– Э-э-эх! Теперь отец мой покойный уже ничего не скажет, а вот бабушка наверняка проклянет меня, если получит извещение: «Замерз насмерть в сугробе», а не: «Погиб смертью храбрых в бою». Лучше бы я подох на реке под перекрестным огнем пулеметов, – простонал Анатолий и ударил по снегу кулаком, после чего неудачно попытался встать, снова упал и промямлил: – Что за нелепая судьба настигла меня! Лидка, оказывается, помолвлена… Она такая красивая девушка. Молодые мужики смотрели ей вслед и облизывались, как коты. Я к ней с кольцом пришел, а она врала мне в письмах.

– Лидия? – недоуменно переспросил Константин. – Медсестра из медпункта? Это про нее ты пел?

– А ты откуда ее знаешь? – удивился Морозов, сделав изумленные глаза. – Я про нее ничего не говорил! Даже имени!

– Работа командира – знать все о своих подчиненных, – добро улыбнулся Воскресенский и близко-близко подошел к юноше, встав перед ним. – Толя, я сегодня сильно раскипятился. Мне страшно за вас. Я терпеть не могу склоки и ругань, и никогда не хотел следовать политике командования Чернова, Якушева или Краснова, которые делают все, чтобы подчиненные боялись своего начальства больше, чем врага. Даю тебе последний шанс.

Командир отделения протянул ему руку, и Анатолий, не колеблясь ни секунды, страшно крепко ухватился за нее, смог подняться на ноги и прокряхтел:

– Я, наверное, навсегда останусь у тебя в долгу, Костя. Даже не знаю, как отплатить за твое терпение и за все, что ты для меня делаешь.

– Своей добротой не торгую, – тепло ответил сержант и по-дружески улыбнулся.

ГЛАВА 5

19 января 1942 г.

Который день шло кровопролитное сражение Волховского фронта с целью прорвать оборону противника, форсировать реку Волхов в районе Селищенского поселка и занять ряд населенных пунктов на западном берегу. В этот день 2-я Ударная армия, 4-я, 52-я и 59-я армии, начиная с 13 января, утром поднялись в атаку под непрекращающимся снегопадом, а вечером откатились на свои оборонительные позиции. Убитые на Волхове оставались лежать на льду.

Некоторые подразделения были лишены танковой и авиационной поддержки, но, несмотря на это, они продолжали самоотверженно прорывать оборону противника штыками и гранатами, прокладывая себе путь через умирающих сослуживцев и офицеров, рядом с которыми лежали убитые молодые санинструкторы, не успевшие вынести раненых. Личный состав, как мог, хоронил погибших, осуществлял вынос раненых в тыл, не имея времени на их эвакуацию, а утром снова атаковал, потому что приказ был всегда один и тот же – наступать. Само наступление развивалось медленно, в частности, из-за отсутствия дорог в лесистой местности, глубокого снежного покрова, упорного сопротивления противника и того факта, что гитлеровцам удалось укрепить уже разработанную систему фортификационных сооружений, как и предполагал Константин.

К исходу 15 января войска 2-й Ударной армии вели успешные бои в лесу западнее Коломно, затем силы были перегруппированы, чтобы растянуть фланговые 25-ю и 24-ю бригады на широком фронте и усилить ударную группировку, перебросив 57-ю стрелковую бригаду через Коломно на северо-запад для захвата дороги Спасская Полисть – Селищенский поселок.

В тот же день Воскресенский узнал, что после того, как в их роте была проведена большая политическая работа, Георгий подал заявление о вступлении в партию ВКП(б). Он был очень удивлен неожиданным решением своего лучшего друга, но тот только пристально посмотрел на командира из-под густых бровей и лукаво сказал: «Хочу на собственной шкуре понять, что такого в партийном билете и почему ты над ним благоговеешь сильнее, чем над Любкой». Константин тогда подумал, что если Капанадзе чем-то заинтересовался, значит, боль от молчания его близких постепенно утихает и не стоит задевать его заживающие раны своими многочисленными вопросами, поэтому он просто выразил свои искренние поздравления и оставил его в покое.

Утром 19 января Анатолий отличился тем, что заметил, как от одной из разорвавшихся мин загорелись ящики со снарядами, и бросился тушить их, разбросав по снегу, а когда получил похвалу от Воскресенского и командира роты, прямо спросил последнего: «Как скоро я буду представлен к награде?», чем незамедлительно уронил себя и отделение в глазах старшего лейтенанта, который неприязненно цокнул языком и с осуждением посмотрел на Константина. Сержант в тот момент очень расстроился, но виду не подал, и Анатолию, который рисковал жизнью при тушении, замечания не сделал, решив, что лучше иметь репутацию плохого командира, чем остаться без боеприпасов и атаковать врага голыми руками. Более того, очень скоро им с Георгием представился шанс лично доказать старшему лейтенанту Борисову, что он был неправ в своих суждениях об отделении.

Ближе к обеду, когда 57–я стрелковая бригада вместе с 327–й дивизией освобождала Коломно, которое обороняли части 426-го пехотного полка вермахта, друзья одними из первых из своего батальона ворвались в деревню, забросали гранатами несколько блиндажей, убили немецкого офицера и забрали у него сумку с документами, проведя свою операцию настолько слаженно, что со стороны казалось, будто она была отрепетирована ими заранее.

Потеряв около тысячи убитыми в районе Коломно – Красный Поселок, гитлеровцы бежали из деревни. Константин не разделял радости своих сослуживцев от маленькой победы, часто вглядывался в глубь старого, почти непроходимого леса, едва различимого среди вечерних сумерек, и почему-то думал о том, что очень скоро ожесточенность боев только возрастет.

– Сыночек, ты же спас нас, мы не можем уйти! – сказала пожилая женщина, стоявшая среди нескольких человек, окруживших сержанта, которым он помог выбраться из-под заваленного погреба. – Мы кулек собрали, бери! И варежки из козьего пуха тоже возьми! Не отказывайся!

– Матушка, отстаньте, ради бога! – ответил растерянный Воскресенский, вертя головой в поисках бреши в благодарном окружении. – У меня есть варежки! А вам еще по морозу в тыл идти. Детям отдайте.

– Так твои прохудились. Возьми! Это варежки моего сына, но они ему уже ни к чему. Расстреляли его.

– За что?

– Да ни за что! – возгласила девушка лет двадцати, грозно и злобно нахмурившись. – Проклятые гитлеровцы очень боялись партизан и все время пытались найти их среди нас. Говорили, что если погибнет хотя бы один фриц, все население будет уничтожено. В конце концов, когда один из них умер, они начали ходить от дома к дому. Забрали какую-то часть людей, дали им лопаты и заставили за деревней копать общую могилу. Те, кто не погиб от первого выстрела, были похоронены заживо. Некоторые смотрели спокойно, почти отрешенно, будто знали заранее, что их ждет неизбежная участь. Другие же цеплялись руками за землю, стараясь выбраться наружу.

Сержант перевел взгляд на незнакомку и заметил, сколько гнева было в ее глазах, не проронивших ни единой слезинки. За время своей службы он уже насмотрелся на страдания несчастных женщин, наслушался историй из оккупационных деревень, где смерть соседствовала с неведомой силой, заставлявшей людей терпеть, жить и ждать спасения, поэтому он удивлялся только тому, как война, разрушавшая целые семьи, могла легко породнить тех, кто был совершенно незнаком друг с другом.

– Ну… – замялся Константин и почесал затылок, понимая, что жители деревни его просто так не отпустят. – Давайте договоримся – я беру ваши варежки, а вы уходите отсюда. И не пытаетесь откопать своих убитых родственников!

Ночная тьма скрыла следы разрушений, оставив лишь смутные очертания голых ветвей деревьев и силуэты домов. Воскресенский и Капанадзе стояли возле одного из них, согревая дыханием замерзшие пальцы и притопывая ногами, чтобы разогнать кровь. Их тени слегка колебались на снегу, отбрасываемые слабым фонарным светом, скользившим по стенам и углам избы, испещренной следами от пуль.

– Кстати, Костя, для тебя нашлась работа, – сказал Капанадзе командиру отделения, светя солдатским фонариком на документ в своих руках. – Мне нужен твой немецкий.

– Гиб ауф! Хэнде хох! – посмеялся Константин, ткнув хмурого Георгия локтем в бок. – Хватит этого? Хочешь, могу по-фински что-нибудь сказать или отдельные слова перевести. Есть там на нем?

– Ты в плен специально сдаешься, чтобы быстро языки учить?

– Да, – отшутился Воскресенский. – Надоело вами командовать. Замучили так, что спасу нет никакого от вас. Хочу в разведчики податься и в тылу врага работать.

– Тебя же в первый день рассекретят. Ничего не понятно из того, что ты говоришь.

– Это все из-за моего сильного русского акцента, – с гордостью в голосе ответил сержант, затем присмотрелся к тексту на бумаге в руках друга и сказал: – Тут и цифры, и сокращения. В третьем абзаце про ПЗ 4 написано. Похоже на какой-то отчет.

Константин с Георгием были так увлечены изучением немецких документов, что не сразу обратили внимание на скрип открывающейся двери.

– Гм… Здравствуйте, товарищи! – громко произнес твердый, ровный голос.

Воскресенский поднял глаза и, увидев здорового и очень высокого командира роты, похожего на крупного русского крестьянина из обычной деревни, одновременно с Капанадзе быстро выпрямился и по-военному поздоровался с ним.

– Мало того, что первые в деревню ворвались, так еще и немецкого офицера убили, – сказал Борисов, заложив руки за спину и выпятив широкую грудь. – Молодцы! Немецких собак ловко прижали! Пусть знают, что наши солдаты умеют воевать умело и решительно!

– Немецкого офицера убил наш командир отделения! – воскликнул Георгий и быстро сунул Константину в руки документ с сумкой. – Сержант Воскресенский!

– Воскресенский? – переспросил комрот, прищурив один глаз. – Ах, это же из твоего отделения рядовуша боеприпасы потушил. Передай мальчишке, что про его мужество и отвагу я сообщил. Докладывай, что нашел у офицера?

– Документы, – ответил Константин, протягивая Борисову сумку. – У нас… Я имею в виду, у меня не было времени просмотреть все, но некоторые бумаги выглядят как отчеты.

– У переводчиков сегодня прибавится забот, – усмехнувшись сказал командир роты и начал копошиться в содержимом трофея, затем хитро взглянул на сержанта и загадочно произнес: – Константин Романович… Я запомню. Молодец! Побольше бы таких солдатушек-ребятушек, как ты.

– Служу Советскому Союзу, товарищ старший лейтенант! – ответил довольный Воскресенский.

Леонид бросил в руки сержанта пачку берлинских сигарет из немецкой сумки и ушел со своим заместителем в глубь разрушенной деревни.

– Гоша, будешь? – поинтересовался сержант, протягивая другу сигарету.

– Не хочу, они слишком легкие. Если бы комрот тебе офицерский «Казбек» или «Беломорканал» предложил. М-м-м… Я тут вспоминал, как мы давали финским пленным нашу махорку и как они от нее забавно кашляли и чихали. Интересно, будет ли дурно гитлеровцам с нее? Надо нам кого-нибудь схватить, проверить.

– Ты зачем Борисову соврал? – спросил Константин, перебивая Георгия, и жадно затянулся дымом. – Хочешь, чтобы ротный заметил меня и назначил взводным, когда гнида в лице Якушева погибнет?

– Да нет, я просто видел, как Анатолий подвел тебя и каким расстроенным взглядом ты смотрел вслед комроту, поэтому подумал, что было бы неплохо изменить его мнение о тебе. Ведь Борисовское: «Мне это не понравилось!» – сродни смертному приговору, – ответил Капанадзе, поправляя испачканный и развязавшийся бинт на руке, а затем поднял глаза на сержанта и тихонько прибавил: – Ты же для меня прежде всего друг, а не командир. А сколько еще таких подвигов будет у нас с тобой… Ух! Устанем вспоминать на старости лет.

– Да-а… Этот Толя… совсем выжил из ума. Влюбился в медсестру Лидию Григорьевну. Спасая боеприпасы, он, безусловно, совершил благое дело, но желание покрасоваться медалью перед дамой все испортило. Мне не за что было его ругать.

– Лидия? Такая хорошенькая девушка, с вьющимися каштановыми волосами, пухленькая и на Любку похожа? Когда я впервые увидел ее издали, то был так удивлен их сходством.

– Да-да. Она.

– Что ж, если у Морозова мало проблем в жизни, то пусть он еще начнет соревноваться с командиром танкового полка, с которым у девушки роман, – сказал Георгий, мгновенно придав своему лицу суровое выражение и сведя брови к переносице, отчего его лоб покрылся морщинами. – Хм, вырисовываются очень знакомые обстоятельства, не так ли, Константин Романович?

– Ты до сих пор обижен?

– Э-хе-хе, брат… Как я могу обижаться? Мой отец мне часто повторял: «Любовь пройдет, Гошенька, а товарищ на дороге не валяется, его беречь надо». Я следую его словам, а еще стараюсь придерживаться слов Ивана Матвеевича. В жизни бывают положения, когда…

– Надо заставить молчать свое сердце и жить рассудком, – договорил Константин за друга и добродушно усмехнулся.

– Вот-вот. Не бери в голову. Все сложилось как нельзя лучше – она почти твоя жена, а я все еще твой друг, – пробубнил Георгий, освещая солдатским фонариком обгоревшие развалины дома напротив, и тут же сменил тему разговора, спрашивая: – А где остальные? Хотя к чему эти уточнения… Раз ты не носишься в припадке по деревне значит, наши парни живы, верно?

– Верно. Толя и Иван Матвеевич кормят детей своими сухпайками, а Лешка помогает Чернову хоронить его отделение.

– Совсем никто не выжил? – удивился ефрейтор.

– Совсем. Его отделение недоукомплектовали. Я подошел к Саше, а он бегал то к одному побелевшему подчиненному, то к другому и все время выл, не переставая: «Когда же связь будет приведена в порядок, когда же связь будет приведена в порядок!..». Никакого внимания на меня не обратил.

– По правде говоря, разведка и связь… – ответил Капанадзе и нервно откашлялся, поглядывая по сторонам. – Короче говоря, где это видано, чтобы командиры не знали боевой задачи и не знали населенные пункты, на которые идет наступление?

– Разведка? – изумился Воскресенский и тише спросил: – Ты тоже где-то про Ямно узнал? Я слышал, что части не выслали разведку и боевое охранение, потому что думали, что деревня уже взята нашими частями. Гитлеровцы этим воспользовались, подпустили ребят поближе и открыли по ним заградительный огонь. Погибло много людей. Но, к слову, деревню все равно освободили. Там сейчас двадцать третья бригада передала позиции пятьдесят восьмой бригаде, которая собирается немцев окружать в «Красном Ударнике». Командиры говорят, что плацдарм расширился по фронту и в глубину, а противник бежит… Многие нашего комбрига Веденичева несправедливо недолюбливают. Его склонность недооценивать собственные силы и переоценивать силы противника играет нам на руку, поэтому мы и триста двадцать седьмая дивизия с их командиром Антюфеевым взяли Коломно без каких-либо проблем.

– Без проблем? Про минометный и пулеметный огонь со стороны Ульково и Кузино забыл? Два батальона за день потеряли! Хорошо, что наш не успел форсировать Волхов, иначе мы бы тоже там же лежали.

– Ничего я не забыл, но мнения по поводу Веденичева менять не буду, – сказал Константин и, заметив, что Георгий слегка жмурится из-за больной руки, добавил: – Сейчас же иди к медсестрам, пусть они обработают рану. Мне кажется, что чем дальше мы будем продвигаться вглубь леса, тем меньше у нас будет возможностей.

Капанадзе вздрогнул, резко поднял голову и вопросительно посмотрел на Константина, как будто прямо сейчас ожидал от него четких ответов о том, когда и чем закончится их наступление.

– Не знаю! Не спрашивай меня, почему я так решил, – воскликнул сержант, махнув рукой в сторону от своей головы, пытаясь отогнать дурные мысли. – Видимо, еще со времен Зимней войны выработалось какое-то чутье на опасность и засады. Может быть, старое доброе шестое чувство?.. Иногда оно спасало больше жизней, чем самый точный приказ командования.

– Не распространяйся о своих предположениях, сея семена сомнений среди ребят. Иначе, когда случится что-то неприятное, они обязательно обвинят тебя в том, что ты обо всем знал, но не сделал ничего для того, чтобы предотвратить несчастье.

– И не собирался. В конце концов, я понимаю, что нахожусь в таком положении, когда, кроме обязывающей воли командира, я ничего другого проявить не могу. Всем нужна поддержка лидера, а не мои личные рассуждения и стенания, – ответил Константин и грустно поник головой. – Все, Гоша, иди к врачам. Только быстро. Найдешь нас потом.

Капанадзе кивнул, дружески подмигнул сержанту и, что-то бормоча себе под нос, обходя свежие воронки от снарядов, растворился в ночи, а Константин, проводив взглядом своего друга, решил забрать Алексея, который уже должен был закончить помогать Чернову на другом конце деревни.

Во время своего отступления фрицы безжалостно разрушили и сожгли Коломно, оставив после себя пепелище, на котором обугленные остатки домов выглядели как кресты на могилах убитых семей. Каждый раз, когда Константин видел такие силуэты, у него сильно сжималось сердце, потому что ему всегда начинало казаться, что когда-то в уже пустых домах раздавались смех и радостные голоса детей, которые даже представить себе не могли, что их родная деревня может мгновенно превратиться в место мучений и страданий.

Все вокруг, казалось, кричало о нечеловеческих ужасах, которые сеяли немецкие захватчики, и о невыносимой боли, которую приходилось терпеть мирным жителям. Зрелище по сторонам во многом способствовало возникновению у сержанта чувства, которое многие сослуживцы называли «осознанием собственной вины». Когда не успел. Когда опоздал. Когда некого было винить в случившемся, кроме самого себя.

«Время не терпит сожалений, – думал Константин, петляя по разбитой снарядами земле и обходя множество трупов, как солдат, так и мирных жителей на своем пути. – Только сильный, который не хочет кровопролития, может остановить насилие и показать слабому, что у него нет шансов на победу и продолжать борьбу бессмысленно, потому что пока у последнего есть идея, что он может победить, он будет идти до конца. Нужно выжить всем смертям назло, любой ценой добраться до Берлина и остановить врага, где бы он ни прятался».

Последние несколько лет Воскресенский жил в надежде на справедливое возмездие и на то, что окружавший его кошмар однажды закончится и все, разрушенное сначала финскими захватчиками, а теперь и немцами, оживет и снова превратится в прекрасные места, полные счастья и покоя. Но шли годы, а на горизонте не появлялось ни правосудия, ни возмездия, и этому кошмару не было видно конца – очередная война для сержанта только начиналась.

Прежде чем подойти к своему подчиненному, Константин встряхнулся всем телом, словно избавляясь от плохого настроения, похлопал себя по щекам и натянул на лицо широкую улыбку, как маску.

– Константин, как вы? – донесся осипший женский голос за спиной сержанта. – Я так рада видеть вас в добром здравии.

Воскресенский испуганно отскочил в сторону, быстро обернулся и увидел перед собой Лидию, перепачканную кровью спасенных ею солдат. Девушка была бледна, на ее грязном лице не было и следа жизнерадостности и беспечности, присущих молодым людям, а в красных, опухших глазах были только ужас и гнетущая печаль.

– Лиля! Плевать на меня, ты как себя чувствуешь? – ответил сержант, светя солдатским фонариком на знакомую, которая еле стояла на ногах. – Ты вообще спишь? Наше здоровье зависит от твоего здоровья! Твоя профессия хороша тем, что в ней позволено в первую очередь думать о себе.

– Как видите, подалась в санинструкторы. Почти не сплю, – пробурчала девушка, вытерла Константину кровь, текшую из разбитой брови, и смазала рану йодом. – Солдаты сами себя не вылечат и не спасут. Ваш подчиненный Морозов сказал, что рядовой по фамилии Хрусталев ранен, а где его найти не сказал. Хотел меня до него проводить, но я отказалась.

– Алексей не может быть ранен. Вон он у церкви стоит, а до этого помогал выкапывать могилы в промерзлой земле, – ответил Константин, задумался и вдруг воскликнул: – Толя! Хитрый лис! Лиля, ты же ему не дала шанса поухаживать за тобой, вот он, видимо, таким образом решил побольше с тобой времени провести и наговорил на своего товарища.

Девушка вспыхнула от возмущения, ее щеки залились ярким румянцем, глаза сверкнули гневом. Голос прозвучал резко и решительно:

– Скажи своему Толику, что если он хочет нормально общаться со мной, пусть сначала научится вести себя честно и прилично. Иначе никаких разговоров между нами больше не будет!

– А что ты глаза закатываешь? Половина женщин представляют наибольшую опасность для личного состава! Вы сначала делаете кисеты с табаком, рассылаете всевозможные письма с обещаниями нашим подчиненным, а потом разбиваете им сердца, а мы, командиры, ломаем из-за вас головы, думая, как защитить пьяных дураков от их безрассудных поступков во имя незнакомок, которых они никогда в жизни не видели!

– Я ничего Анатолию не обещала! Просто писала слова поддержки и все. Это он придумал себе что-то! Посудите сами, где ваш Толя и мой командир танкового полка?

– Сколько тебе лет, Лиля? – вдруг спросил сержант.

– Двадцать два года.

– А жениху?

– Тридцать восемь.

– Ха! Какая же ты невеста? Просто еще одна полевая жена, – ответил Константин и добродушно улыбнулся своей красивой улыбкой. – Будут тебя подруги с тыла ненавидеть, простые солдаты презирать, а забеременеешь – аттестата лишат. Война закончится – твой Иван вернется обратно к своей супруге, а про тебя забудет.

– Он не женат!

– Уверена? Ты знаешь, я уже прошел через одну войну, и по личному опыту, и по опыту моих товарищей могу сказать, что для того, чтобы почувствовать тепло, поддержку и получить на время фальшивую замену реальной жизни, солдаты встречаются с врачами, с медсестрами, с телефонистками, с радистками, с дамами в деревнях, в общем, с кем угодно, обещая им все, что угодно. Кстати, это работает и в обратную сторону. В конце концов, все мы люди.

– Он офицер! И если пообещал, то обязательно женится. Вы сами-то женаты?

– Я должен был двадцать четвертого июня свадьбу сыграть, но не успел – сначала меня призвали на фронт, а потом и мою невесту. Война закончится, сразу же к ней поеду, – сказал Воскресенский, сведя брови к переносице, и нервного закурил махорку. – Офицеры!.. Что же ты к званию прицепилась, Лиля! Половина из них ни чести, ни совести не имеет, причем в любой армии! У тебя под носом – хороший парень, высокий, красивый, который столько сделал для тебя, а тебе все командира подавай.

– Ничего ваш Толя для меня не сделал.

– Сделал, я видел. Просто не смог довести дело до конца и показать. Парень немного глуповат, но это потому, что он еще не до конца возмужал, – ответил сержант, защищая своего подчиненного, и выпустил изо рта струю дыма. – Но ты уже решила, что права, и не имеет значения, как обстоят дела со стороны. Иди к Алексею, как собиралась, а я докурю и догоню.

Лиля устало прикрыла глаза, глубоко вздохнула и посмотрела на Константина, слегка сжав губы, нахмурив брови, а выражение ее лица стало подчеркнуто отстраненным. Повернувшись и едва заметно пожав плечами, она твердым шагом направилась к зданию церкви, где находился Хрусталев.

«Красивая, но незрелая. Прямо как Толя, – подумал Воскресенский. – С другой стороны, война только началась. Еще сама научится всему. Либо ее саму научат, если не повезет».

Положив подбородок на черенок лопаты, Алексей стоял рядом с разрушенной церковью, от которой остался только алтарь, и задумчиво смотрел на четыре свежие могилы в мерзлой земле.

– Лешка, чего задумался? – спросил сержант, вместе с Лидией рассматривая личные данные жертв, нацарапанные на четырех изогнутых досках, воткнутых в землю вместо крестов. – Долго в одной позе не стой – замерзнешь.

– Да вот… жаль, что нет возможности передать тела специальным командам погребения, – ответил юноша, тоскливо озираясь. – Приходится лично хоронить тех, с кем недавно разделял холодные окопы, спасался от обстрелов, обедал.

– Ни у нас, ни у фрицев сейчас нет времени на похоронные процедуры. Есть возможность сослуживца земле предать, чтобы его звери не поели, – уже хорошо.

– Так оно и есть, но тяжело видеть, что вместо почестей они получили лишь чернозем.

– Это пока. Невзгоды всегда сопутствуют в дальней дороге, но однажды придет день и наши погибшие товарищи, и мы обязательно удостоимся таких почестей, которых до этого момента ни у кого не было.

Хрусталев неопределенно хмыкнул, будто слова командира отделения не прозвучали для него убедительно.

– Как думаете, как быстро и глубоко мы продвинемся вперед? – пролепетала санинструктор, вглядываясь в деревья, слившие воедино в ночном мраке. – Далеко отступила гитлеровская армия, Константин?

– Ситуации на фронте за последний месяц показала, что у них любимая манера – это держаться зубами за опорные пункты. Они обязательно окопаются и начнут нас подрубать, – ответил сержант и принялся вместе с Лидией смотреть в густую темноту, затем повернулся к Хрусталеву и сказал:

– Леша, я вижу, что смерть не является причиной твоего беспокойства. Когда ты помогал мне хоронить Фролова, ты не был таким задумчивым. Скажи, что случилось на этот раз?

– Гм… да… пожалуй, отнекиваться смысла нет, – неохотно ответил Хрусталев и дернул уголком рта. – В общем, пока Чернов искал своего последнего подчиненного, а я копал, Толя подошел к церкви. Он долго наблюдал за мной, а потом задал очень интересный вопрос, на который, по его словам, он давно хотел узнать ответ.

– Спрашивал, можно ли у тебя снова краденное спрятать?

– Что?

– Ну, помнишь, как Толя поссорился с бабкой в Ярославле, а потом стащил у нее с уличных веревок изодранную кофту в подарок кому-то, которую попытался засунуть в твой холщовый мешок?

– Ах, это!.. Помню-помню, – хихикнул в ответ Алексей, внешне становясь менее напряженным. – Старушка тогда знатный скандал подняла. А что до Морозова, то…

Внезапно из глубины леса послышался истошный крик, похожий на детский, который отвлек Алексея, Константина и Лидию от разговора друг с другом.

– Нам нельзя туда идти. Опасно, – сказал Воскресенский, тревожно переглядываясь с товарищами. – Мы не знаем, как далеко отступили гитлеровцы.

– Товарищ сержант, но там же ребенок! – воскликнул запыхавшийся в чрезвычайном волнении Хрусталев, указывая рукой на тьму перед собой. – А раз он так кричит, значит ранен! И Лидия Григорьевна должна пойти с нами, чтобы оказать ему помощь!

– Ты хочешь лечь пятым возле церкви, я не понимаю? – строго спросил Константин.

– Когда вы были ребенком, солдаты спасли вас и не думали, что сильно рискуют своей жизнью.

Воскресенский насупился. Неожиданный упрек подчиненного сильно озадачил его, можно даже сказать, оскорбил. Он вдруг резко втянул воздух, стиснул зубы, а затем, сдерживая свои эмоциональные порывы и сохраняя нерушимое спокойствие, произнес повелительным голосом, напугав Лидию:

– Рядовой Хрусталев! Ты идешь занимать новые огневые позиции. Это приказ!

Алексей посмотрел на сержанта неприятным, растерянным взглядом, затем снова повернул голову в сторону леса, всем своим видом показывая неразрешимую борьбу, которая происходила в его душе. Лицо юноши с нездоровым румянцем не выказывало ни малейших признаков волнения, а выражало лишь упрямство и странную твердость, как будто он уже знал, как поступит.

После паузы курсант тихо и коротко сказал: «Есть, товарищ сержант!», сделал шаг вперед, но резко развернулся и дал деру в глубь густого леса.

– Хрусталев! – заорал Константин и вместе с Лидией рванул за юношей. – Стой, сволочь!

Воскресенский бежал по лесу, спотыкаясь, проваливаясь в сугробы, поднимаясь и снова падая, но ни на секунду не останавливался, чтобы перевести дыхание, и продолжал бежать в направлении далекого крика. Он потерял Алексея из виду и надеялся найти его рядом с ребенком.

Сухие ветки деревьев, попадавшиеся на пути сержанта, царапали ему лицо, а снежинки резали веки и застилали глаза, из-за чего он сильно щурился, пытаясь сохранить хоть подобие видимости, но в какой-то момент Константин все же не заметил траншеи, оставленной гитлеровцами при отступлении, и с размаху упал в нее, выронив в снег сигнальный фонарик.

– Что такого сложного в следовании простому алгоритму «приказ-выполнение»? Надоело! Где этот чертов фонарь? – бормотал командир отделения, стоя на коленях и шаря рукой по снегу вокруг себя в кромешной темноте. – Все, нашел, наконец-то!

Когда он нажал на фиксатор на торцевой части для долговременного светового сигнала, он тут же испуганно выругался и отполз назад, осветив лицо мертвого немца с разбитыми, распухшими, окровавленными губами и заплывшими глазами. И хотя погибшему не могло быть и тридцати лет, Константин заметил, что, как и у многих молодых солдат, на его голове уже были заметны седые пряди.

– Хотел, наверно, погибнуть в крупном сражении? – риторически спросил Воскресенский у трупа, пытаясь перевести дух. – Но ваше командование не обеспечило сплошную линию обороны, и поэтому ты бесславно подох вместе с другими своими товарищами в скоротечной схватке против нашей разведки. Теперь твоя судьба – скрыться под снежной бурей и остаться здесь навечно, потому что все забыли о тебе и никогда отсюда не заберут.

Голова немца упала вниз, словно не под тяжестью снега, а от того, что он согласился со словами сержанта. Константин начал было испытывать легкое сожаление к убитому человеку, представив, каково это – стать никому не нужным и покинутым на чужой земле, но тут же вспомнил слова своего отца, который говорил ему в детстве, что жалость к врагу губит друга, и поэтому он постарался быстро притупить свои непрошеные чувства.

Обыскав мертвеца и не найдя ничего полезного для себя, сержант вылез из окопа, отряхнулся и огляделся.

– Лиля, ты здесь? – тихо спросил Воскресенский, вспомнив про санинструктора, бежавшую какое-то время за ним. – Лиля?.. Я остался совсем один. Что я теперь скажу командирам в Коломно? Оттуда теперь будет только одна дорога – под трибунал! Но разве я заслужил его!?

Откуда-то издалека доносилось эхо выстрелов, глухой рев авиационных двигателей и человеческие крики, которые стихли после оглушительных взрывов снарядов, сопровождавшихся беспорядочной пулеметной очередью. На фронте уже давно не было тишины, и даже мертвые не могли обрести покой, продолжая слушать бесконечные перестрелки вокруг себя.