Читать онлайн Край Галактики. Реверс бесплатно

Коридоры, в которые наша группа вошла после этой политинформации, решительно отличались от зала пробуждения. То не было пространство, рассчитанное на бездумное скопление сотен тел. Здесь архитектура сжалась до размеров одной человеческой единицы. Коридор требовал дисциплины. Иди, поворачивай, останавливайся и не мешай соседу. Свет сочился узкими, кинжальными полосами вдоль стен – ровный, бестеневой, лишённый всякого источника. Он не давал ощущения времени, лишь голую функциональность. Чтобы двуногое имущество не врезалось лбом в переборку и не потерялось по дороге.

Я держался особняком, чуть в стороне от основного потока. В толпе хуже видно, сложнее дышать, а главное – толпа имеет пренеприятнейшее свойство за секунду превращаться в обезумевшее стадо. Здесь пока никто не бежал, но я слышал, как этот многоголовый организм дышит, как судорожно сглатывает слюну и пытается шептаться, словно этот сиплый шёпот способен отменить чудовищную реальность.

Ноги меня уже слушались сносно, но холод по-прежнему сидел под кожей, ровный и настойчивый. Окружающая температура воздуха градусов пятнадцать-шестнадцать, по моим ощущениям. Не смертельно, конечно. Именно поэтому и гадко. Смертельный холод сразу становится проблемой, требующей решения, а этот просто превращается в фон, который делает тебя покорным и вялым.

Шли мы недолго, но маршрут был выстроен с иезуитской хитростью, дабы каждый успел уяснить одну простую истину, что здесь нет понятия «куда». Здесь есть только «маршрут». Повороты повторялись одинаковыми, штампованными секциями. Вот гладкая панель, здесь микроскопический шов, за ним тонкая линия света, снова панель. Никаких табличек на человеческом языке. Никаких «Вход», «Выход» или «Осторожно, злая собака». Если рабу нужно что-то знать, ему покажут пальцем. Если не нужно – он останется в блаженном неведении.

Коль шагал в авангарде, не удосуживаясь оглядываться. Я сверлил взглядом его широченную спину, обтянутую синей тканью, которая резким пятном выделялась на фоне серых стен. Двигался он так, будто не он нас ведёт, а сама Система влечёт его на невидимом поводке. Формально живой, но по сути – такой же механизм, как и та светящаяся навигационная полоса на полу, только с клыками.

Люди вокруг тихо гудели. Кто-то пытался острить, но шутки выходили сухими, ломкими, как старый сухарь. Кто-то канючил, вопрошая, куда нас ведут или что ему нужна добавка воды. Другой твердил мантру, что «это сон», но в голосе его не было и тени веры. Я слушал, но не включался в этот хор. Из досужой болтовни сейчас ничего полезного не выудишь. Пользу здесь принесёт только то, что можно потрогать, измерить, запомнить и, при случае, использовать как оружие.

Когда мы свернули в очередную кишку коридора, световая линия на полу на миг ожила под ногами идущих впереди и скользнула дальше, подтверждая правильность курса. Я поймал себя на глухом раздражении от этой навязчивой заботы. Нас вели так, будто мы не способны понять простейшее указание. Следовательно, нас держали за идиотов. Обидно, но познавательно.

Ещё один поворот, и пространство внезапно распухло. Это был не зал, но уже и не коридор. Нечто вроде распределительного узла. Широкий проспект, от которого веером разбегались ответвления. По обе стороны высились гладкие модули, сложенные в два яруса. Картина чем-то напоминала капсульную гостиницу, только напрочь лишённую уюта. Здесь не было и намёка на гостеприимство. Здесь царил принцип экономии и функциональности. Разместить, законсервировать, не тратить лишнего джоуля энергии.

Я притормозил на секунду, дабы оценить диспозицию.

Модули тянулись бесконечными рядами, как соты в улье механических пчёл. Каждый представлял собой прямоугольную нишу с глухой створкой. У некоторых створки были приоткрыты, и я разглядел внутри узкую койку, матовую поверхность стен, короткую световую панель и небольшой блок у входа. Всё. Ни окна с видом на сад, ни личных вещей, ни даже намёка на индивидуальность. Пенал для хранения биологической единицы.

Люди замялись, и это замешательство было предсказуемо. После сумрачного зала, где теряешься в масштабе, здесь теряешься в тесноте. Человеческая психика не любит, когда её швыряют из одной крайности в другую без предупреждения.

Коль остановился в центре композиции и наконец соизволил повернуться к нам лицом. Его физиономия – пятачок, клыки, маленькие, проницательные глазки – уже не вызывала оторопи. Сюрпризом стала та ледяная упорядоченность, что звучала в его голосе. Он читал нам инструкцию по эксплуатации, словно мы были партией тостеров.

– Жилые ячейки, – бросил он коротко. – Каждому назначена персональная. Смотрите на руку. Там метка.

Я опустил взгляд на своё запястье.

Тонкая, тёмная полоса, похожая на свежий шрам от лазера или след от штрих-кода. Я провёл по ней большим пальцем – не стирается. Не краска. Скорее, вживлённый под кожу интерфейс, клеймо, которое считывается местной техникой. Меня пронумеровали, как скот.

Рядом кто-то вскинул руку и уставился на запястье с таким видом, будто надеялся прочесть там оправдательный приговор. Несколько человек загомонили, перебивая друг друга, но Коль даже не повысил тона. Он просто выждал, пока они выдохнутся, как сдувается проколотый мяч.

– Ячейка открывается по метке, – продолжил он. – Не лезьте в чужую. Не вскрывайте панели. Не пытайтесь «разобраться», как это устроено. Здесь всё работает так, как нужно Империи, а не вашему любопытству. Вам надлежит жить и учиться. Всё остальное – лишнее.

Слово «лишнее» он произнёс так весомо, что смысл дошёл до самых тугодумов без дополнительных пояснений.

Я шагнул к ближайшему ряду и остановился у первой же ниши, исключительно ради эксперимента. Поднёс запястье к маленькому тёмному прямоугольнику у створки. Никаких экранов, никаких кнопок. Внутри чёрного квадрата мигнул едва заметный холодный огонёк.

– Эй… это моя? – спросила рядом девица, та самая, что донимала меня вопросами раньше.

Её голубая кожа делала белки глаз неестественно яркими, и от этого взгляд казался совсем безумным.

– Проверь метку, – ответил я ровно. – И не лезь в чужую нору.

Она закивала, часто и испуганно, как китайский болванчик, и побрела вдоль ряда, прижимая запястье к груди второй рукой, словно боялась, что клеймо украдут.

Слева какой-то умник попробовал вскрыть нишу грубой силой, игнорируя метку. Створка даже не шелохнулась. Человек выругался сквозь зубы и налёг плечом. Послышались тяжёлые шаги Коля.

– Для особо одарённых, – пророкотал надзиратель. – В чужую ячейку вы не войдёте. Если будете ломать казённое имущество, вы отправитесь туда, где вам найдут применение гораздо быстрее, чем вы рассчитываете.

Уточнять адрес он не стал. И без того мороз по коже продрал.

Клоны начали разбредаться. Стадо распадалось на отдельные атомы, и от этого дышать стало чуть легче. Когда ты один, ты несёшь ответственность только за собственную шкуру. Когда в толпе – ты заложник чужой паники.

Я искал свою ячейку методом научного тыка, не пытаясь вычислить алгоритм нумерации. Система сама подскажет, когда сочтёт нужным. Я просто двигался вдоль ряда, поднося руку к датчикам, пока одна створка не соизволила признать во мне хозяина.

Она откликнулась на третьей попытке.

Внутри меня ждало то же самое унылое зрелище: койка, панель, ниша. Стандарт. Унификация. Единственное отличие – на боковой стене я заметил маленький, слегка утопленный прямоугольник, намекающий на наличие интерфейса. Не экран в привычном, земном понимании, а скорее зона проекции или сенсорный участок. Мой персональный угол в галактическом бараке.

Створка бесшумно поползла вверх.

Механика была до того мягкой, маслянистой, без единого скрипа, будто металла там и в помине не было. Я сунул нос внутрь.

Капсула была рассчитана строго на одного. Узкая койка, плотная, застеленная чем-то вроде тонкого мата. Под головой – утолщение, имитирующее подушку. Слева – гладкая панель с едва различимыми швами, которые могли скрывать шкафчики или просто служить декором. В ногах – ниша под обувь или ветошь. Вдоль потолка тянулась световая полоса, вспыхнувшая при открытии. Воздух внутри показался чуть теплее, чем в коридоре, но это была, скорее, иллюзия замкнутого объёма.

Запахов не было. Абсолютно. Ни ароматов пластика, ни оттенков металла, ни даже вони антисептической химии. Так же как и у одежды в зале. Стерильная, вакуумная пустота. Запах небытия.

Я прикрыл створку ладонью, не до конца, просто, чтобы ощутить сопротивление. Она послушно замерла и снова поползла вверх, стоило мне убрать руку. Значит, датчики исправны, защита от продавливания имеется. Логично. Империи не нужны травмированные рабы, которые снизят свой ресурс ещё до начала эксплуатации.

Я скользнул в чрево капсулы осторожно, без лишних телодвижений, словно забирался в кабину незнакомого и, возможно, заминированного летательного аппарата. Пространство внутри оказалось тесным, но не давящим. Оно давило иным – своим утилитарным смыслом: «ты здесь временно, ты здесь потому, что так надо, и твоё мнение никого не интересует». Опустившись на край узкой койки, я обратился в слух.

Снаружи, в коридоре, ещё не стихла возня. До меня доносились шарканье подошв, обрывки фраз, короткие, рубленые команды. Где-то в отдалении Коль рыкнул на кого-то, кто имел наглость перегородить проход. Голос надзирателя не гремел, но прорезал пространство, как сигнал по системе оповещения. Не исключено, что именно через неё он и вещал, встроенный в эту механическую преисподнюю.

Я перевёл взгляд на панель, расположенную под рукой.

Там угадывались тончайшие линии – намёк на скрытые ёмкости. Проведя пальцами по гладкой поверхности, я нащупал едва заметный выступ. Лёгкое нажатие – и панель отозвалась деликатным щелчком, открыв узкий пенал. Внутри обнаружился комплект сменной серой робы, сложенный с армейской педантичностью, и небольшой пакет, напоминающий индивидуальный гигиенический набор. Вскрывать его сейчас я не стал. Не из страха. Просто это не горело. Сейчас горело другое – необходимость закрепиться на этом пятачке реальности и не дать рассудку расползтись по швам.

Жажда, будь она неладна, вновь заявила о себе. Она и не думала уходить, как ни старайся переключить внимание. Во рту пересохло так, словно я всю ночь дышал через марлевую повязку в пустыне. Память услужливо подкинула слова Коля о том, что на сутки положены три бутылки воды, три пищевых таблетки, которые следует получать в автоматах. Значит, здесь, в этом пенале, крана с водой не предусмотрено. Задача упрощается до примитива. Мне нужно дожить до следующей команды, не сдохнув от обезвоживания.

Выбравшись из своего убежища и оставив створку гостеприимно распахнутой, я оглядел ряд. Публика занималась тем же, чем и я. Кто-то нырял в ячейку и тут же выскакивал обратно, проверяя, не захлопнется ли мышеловка. Кто-то валился на койку, не глядя, с отчаянной надеждой проснуться в своей постели. Кто-то сидел у входа, уставившись остекленевшим взглядом в стену напротив.

Я поймал взгляд уже приметившегося юноши. Он стоял у своей норы, судорожно вцепившись ладонью в край створки, словно боялся, что её конфискуют за долги.

– Нашёл? – спросил он сипло.

– Да, – кивнул я. – Не трогай лишнего. Живи строго по инструкции. Шаг влево, шаг вправо – попытка к бегству.

Он кивнул, жадно впитывая мои слова. Ему, как воздух, нужны были простые, понятные алгоритмы действий. Я ему их дал.

Коль, тем временем, совершал обход своих владений, проверяя, как рассосалась основная масса клонов. Внутрь ячеек он не заглядывал – много чести. Ему достаточно было видеть, что койко-места заняты. У одного из модулей он притормозил. Там какой-то умник продолжал ковырять панель ногтем. Коль бросил короткую, как выстрел, фразу, и вандализм мгновенно прекратился. На миг мне показалось, что вокруг стало тише. Не оттого, что проснулась совесть или дисциплина. Просто страх занял своё законное место в иерархии чувств.

Когда процедура распределения завершилась, световые полосы в проходе налились яркостью. Сигнал того, что этап пройден, готовьтесь к следующему акту марлезонского балета.

И сигнал не заставил себя ждать.

Голос, тот самый, что ранее вещал о маршруте, прозвучал вновь. Мягкий, ровный, стерильный до тошноты.

– Граждане с ограниченными правами. Занять жилые ячейки. Режим сна через десять минут. Повторяю: режим сна через десять минут.

Кто-то нервно хихикнул, но смешок тотчас оборвался, подавившись тишиной. Никому не хотелось выяснять на собственной шкуре, что подразумевает местная администрация под «режимом сна». Я тоже не горел желанием экспериментировать.

Я вернулся в свою капсулу и забрался на койку уже без лишних раздумий. Поверхность была прохладной, но этот холод отличался от могильного холода столов в зале пробуждения.

Внутри царила тишина. Створка пока оставалась поднятой, но я нутром чуял, что она опустится. Сама или с чьей-то помощью – неважно.

Отыскав взглядом тот самый утопленный прямоугольник на стене, я коснулся его подушечкой пальца. Никакой реакции. Я задержал палец дольше. На миг поверхность потеплела, ответив едва уловимой вибрацией. И вдруг на стене, прямо перед моим носом, вспыхнула тонкая строка, словно свет пробился сквозь толщу материала.

Успел выхватить лишь два слова.

«Режим… сон».

Затем надпись растаяла.

Это было не меню с вариантами «да/нет». Это был приказ. Капсула не спрашивала моего согласия. Она просто констатировала факт.

Я лёг, вытянул ноги, поерзал, ища положение, в котором плечи не упирались бы в стенки. Пространство было спроектировано так, чтобы обитатель лежал смирно, по стойке «смирно». Чтобы не ворочался. Чтобы не занимал лишнего кубического сантиметра. Даже здесь, в спальном гробу, экономили на свободе.

Снова сглотнул всухую. Слюны не было и в помине. Жажда драла горло кошачьими когтями. На секунду мелькнула шальная мысль – вскочить, выбежать, найти автомат с водой. Но я усилием воли задавил этот порыв. Если отбой через десять минут, автоматы никуда не убегут. А если и убегут – суета сейчас всё равно лишена смысла.

Снаружи шаги затихали. Становились реже, глуше. И наконец, стихли вовсе.

Створка поползла вниз – плавно, беззвучно, отрезая меня от мира. Щелчок – и вход перекрыт. Световая полоса под потолком капсулы притухла, погрузив меня в мягкий полумрак. Воздух стал плотнее, осязаемее. Приступа удушья не последовало – вентиляция, слава богу, функционировала исправно. Просто в замкнутом объёме тело всегда начинает прислушиваться к собственному дыханию с удвоенным вниманием.

Я лежал, сверля взглядом темноту. Мысль о том, что я умер и очнулся в этом технократическом чистилище, снова попыталась поднять свою уродливую голову, но я прихлопнул её привычной мантрой. Пока у меня есть задачи, я жив. Задачи просты до безобразия. Не сломаться. Не рехнуться. Дожить до утра. Добыть воду. Понять правила игры. А там – война план покажет.

Я смежил веки, но сон, подлец, не шёл. Тело ныло от усталости, но мозг, перевозбуждённый, цеплялся за контроль. Он, как заезженная пластинка, прокручивал картины минувшего дня: зал, ряды столов, синюшные тела. Пытался найти логику, закономерность, ибо закономерность – это уже почти инструмент, почти оружие.

Где-то на периферии сознания всплыло имя.

Тимофей.

Тима.

Я не видел его здесь. Не слышал его голоса. Не нашёл его в толпе. Значит, либо он не проснулся вовсе, либо не попал в эту партию. Оба варианта были одинаково паршивы. Но оба пока оставались лишь гипотезами. Я заставил себя отложить эту мысль в долгий ящик. Сейчас это не задача. Это просто боль, а боль мешает работать.

Сон навалился внезапно, как будто кто-то дёрнул рубильник.

Я провалился в черноту, не успев даже удивиться.

И так же внезапно меня вышвырнуло обратно.

Звук. Не громкий, но настойчивый. Ровный, металлически-спокойный, специально откалиброванный так, чтобы не оставлять человеку права на эмоции или промедление.

– Гражданин с ограниченными правами. Подъём.

Глава 5

Секунда – и мозг включился рывком, будто меня хлестнули по щеке мокрой тряпкой. Я распахнул глаза. В капсуле царил полумрак, но световая полоса налилась яркостью, не слепя, а будоража.

– Подъём. Подготовка к обучению. Время – пять минут.

Я сел рывком. Тело налилось тяжестью, словно я спал не несколько часов, а провалялся в летаргии неделю. Но мышцы отозвались. В голове прояснилось, туман рассеялся. Это был и дурной знак, и добрый. Дурной – потому что ясность приносит полное осознание кошмара. Добрый – потому что меня, похоже, не накачали наркотиками до состояния овоща.

Створка поползла вверх сама, повинуясь невидимому сигналу.

Коридор уже наполнился звуками. Капсулы вскрывались одна за другой, как стручки гороха. Люди выбирались наружу. Кто-то бормотал проклятия, кто-то молчал, глядя перед собой остекленевшим взором, но улыбок заметно не было. Я тоже выбрался и встал в проходе, стараясь не мешать движению, устремив взгляд вперёд.

Свет в коридоре горел ярче прежнего. Полосы вдоль стен пульсировали жизнью. Линия на полу вновь проявилась тонкой, бескомпромиссной стрелкой, зовущей вдаль.

Я сделал глубокий вдох. Жажда никуда не делась, она сидела внутри верным псом, напоминая, что тело здесь быстро учится смирению. Я сжал кулак, разжал, проверяя моторику. Руки слушались.

Голос прозвучал снова, на этот раз для всей честной компании.

– Следовать по маршруту. Начало обучения.

Мы двинулись дальше сразу после того, как Коль махнул рукой в сторону жилого блока. Вдоль стены, неподалёку от рядов капсул, выстроилась шеренга автоматов. Низкие, вытянутые, они были врезаны в тело станции так плотно, словно проросли в неё с самого начала времён.

Коль даже не удостоил их приближением. Он просто ткнул толстым пальцем.

– Рацион здесь, – буркнул он. – Вода и пищевые таблетки. Один комплект на сутки. Ни больше, ни меньше.

Взгляд его, тяжёлый, как гидравлический пресс, прошелся по тем, кто уже засуетился, пытаясь протиснуться вперёд.

– Автомат в курсе, сколько вам положено. Получили – отошли. Проверять его щедрость или спорить с железякой не советую.

Первые смельчаки подошли с опаской. Панель оживала, стоило клону приблизиться, и без лишних фанфар выплевывала стандартный набор. Упаковка воды. Плоский контейнер с таблетками. И всё. Индикаторы на автомате гасли мгновенно, будто клона перед ним больше не существовало, будто он стирал его из памяти.

Толпа быстро ухватила суть. Мы потянулись к автоматам, поначалу сдержанно, потом всё увереннее. Кто-то выдохнул, сжав бутылку, словно это был спасательный круг. Кто-то сразу принялся инспектировать упаковку, ожидая подвоха. На лицах читалась простая мысль – раз клонов кормят, значит, списывать в утиль прямо сейчас не собираются. Уже хлеб.

Я по привычке держался на периферии этого людского водоворота. Когда автоматы завершили свою скупую раздачу, стрелки на полу вспыхнули вновь. Ярко, контрастно, безапелляционно. Игнорировать их было невозможно.

– По стрелкам, – скомандовал Коль. – Дальше без суеты. Шагом марш.

И мы пошли.

Зал, из которого мы выходили, остался позади. Я поймал себя на желании обернуться. Не из праздного любопытства, а чтобы удостовериться, что за спиной не притаился сюрприз. Там, где я рос, и там, где служил, сюрпризы редко бывали с бантиками праздничной ленты.

Коридор, в который мы вступили, был выдержан в том же угнетающем стиле. Серый, матовый, ровный до стерильности. Свет лился с потолка безжизненным потоком, не имея ни направления, ни тепла. Он делал лица плоскими, как на фотокарточках в личном деле. Температура держалась в районе пятнадцати-шестнадцати градусов. Ниже зоны комфорта, но чуть выше той черты, за которой начинается неконтролируемая дрожь. Казалось, холод здесь был дозирован так, чтобы не убить тело сразу, но ежесекундно напоминать – мы живём в эконом-режиме. Каждая калория тепла здесь на учёте.

Воздух был сух и прохладен. Жажда застряла в глотке ржавым гвоздем, не желая отступать, хоть я уже и выпил одну бутылку воды, когда запил пищевую таблетку. Я отмечал это уже машинально, как побочный параметр. Вчера это шокировало. Сегодня стало частью среды обитания. Организм – это довольно адаптивный механизм, и он уже начал быстро перестраиваться, приноравливаясь к здешним условиям.

Слева и справа тянулись бесконечные панели из материала, похожего на искусственный камень. Такой делают, чтобы он пережил века и не требовал тряпки уборщицы. Проходя мимо, я коснулся матовой стены ладонью. Холодная, гладкая, безжизненная. Ни пылинки, ни стыка, где мог бы затаиться мусор. Всё рассчитано на вечность функционального использования.

Шаги звучали глухо, словно пол пожирал звук. Это раздражало неимоверно. В пустых помещениях эхо – твой спутник, твой ориентир. Здесь же звук крали, чтобы ты не понимал, сколько вас, как близко идет сосед, как дышит масса. И чтобы лишние разговоры не разжигали страсти.

Впрочем, разговоры всё равно текли ручейками. Обрывки фраз, шепот, всхлипы.

– …контракт… пятьдесят лет…

– …рабство, чистой воды рабство…

– …клоны… ты слышал, это клоны…

– …я умер, ты понимаешь? Я сдох…

– …заткнись, ты всех тут с ума сведёшь…

В голосах сквозило одно и то же. Страх и поиск виноватого, жалкая попытка договориться с реальностью. Никто не видел горизонта этой истории, и от неизвестности людей трясло сильнее, чем от могильного холода.

Я слушал не слова, а интонации. Кто на грани срыва, кто пытается играть в железного человека, кто уже начинает скалить зубы от бессильной злобы. Агрессия – удобная маска, она дарит иллюзию контроля. Но именно она чаще всего провоцирует панику или резню.

Коль шел в авангарде, изредка притормаживая или оглядываясь через плечо. Он не торопился. В его походке сквозила уверенность хозяина псарни. Он смотрел на нас не как на людей, а как на производственный процесс, требующий наладки.

Пару раз кто-то из особо ретивых пытался ускорить шаг, пролезть вперёд, «чтобы побыстрее». Коль даже голоса не повышал. Он просто ронял слова, как камни:

– Назад.

– В строй.

– Ещё раз дернешься – пойдешь последним.

Тон был таков, что клоны подчинялись. Не из уважения, а из нутряного понимания, что этот субъект представляет здесь не свою персону, а ту самую Систему, что рисует стрелки на полу и распахивает двери без спроса.

Коридор выплюнул нас в небольшое помещение. По сравнению с первым залом оно казалось почти камерным, уютным, если бы не давящая атмосфера контроля. Не узкое, но строго очерченное. Здесь не было той пугающей бесконечности. Всё рядом, всё на ладони. В таких загонах проще управлять человеческим стадом.

Вдоль одной стены выстроились одинаковые «входы» – ниши, подсвеченные мертвенным светом. Их было много, штук пятьдесят навскидку. Точный подсчет не имел смысла. Ясно было одно – нас прогоняют через них партиями.

Над нишами мерцали индикаторы. Внутри каждой зияла пустота, с рядами ожидающих прибытия ложементов. Конструкция напоминала технический ангар, уменьшенный и доведенный до абсурдной стерильности. Из глубины доносился мягкий, утробный гул механизмов. Лифты. Подача платформ.

В памяти всплыло земное сравнение – японская автоматическая парковка, про которую я как-то смотрел сюжет. Загоняешь машину на платформу – и она исчезает в недрах здания, в своей ячейке. Только здесь вместо автомобиля должен исчезнуть человек… Ну или клон.

Толпа сбавила ход. Люди начали озираться, судорожно цепляясь взглядом за любую деталь, которую можно было бы истолковать. И в этот момент Коль вновь включил режим воспитателя для коррекционной группы, только без тени улыбки.

– Встали. Ровно. По одному в затылок. Без обгонов. Без суеты. – Он прошелся вдоль строя и ткнул пальцем в пол. – Метки видите? Вот по меткам и встаёте.

На полу и впрямь виднелись отметки. Неяркие, но вполне различимые. Каждая на расстоянии шага от другой. Чтобы двуногие не жались друг к другу, не создавали давку и не лезли поперед батьки в пекло. Простая геометрия для удержания хаоса в узде.

– Ложемент подъедет – заходите. – Коль цедил слова медленно, словно объяснял дебилам. – Легли. Дальше лежите смирно. Никуда не тыкаете, ничего не ломаете, не пытаетесь проверить прочность конструкции. Всё остальное вам объяснит система. Вопросы держите при себе, пока я не дам разрешения.

Кто-то, видимо, из самых любознательных попытался вякнуть, и голос его предательски сорвался:

– А если…

Коль, подобно опытному педагогу в колонии для несовершеннолетних, даже не дал закончить фразу.

– Если будешь мешать остальным, останешься здесь и будешь ожидать, пока меня посетит вдохновение тобой заняться. – Он медленно повернул голову и сверху вниз, как удав на кролика, уставился на смельчака. – Усёк?

Тот судорожно кивнул, закусив губу до белизны.

Я сделал зарубку в памяти. Этот тип держит нас в узде не страхом физической расправы, а пугает задержкой. В этом месте задержка равносильна приговору. Ибо любой, кто выбивается из ритма конвейера, становится заметным. А быть заметным в системе, где ты числишься в графе «расходные материалы», – смерти подобно. Спишут с баланса.

Мы выстроились. Я занял свою позицию на метке, соблюдая дистанцию, как при строевом смотре. Слева и справа люди были натянуты, как струны перед разрывом. У кого-то мелко тряслись руки, у кого-то ходуном ходили губы, шепча нелепые молитвы. Кто-то пытался напустить на себя браваду, но наглость эта была тонкой, ломкой, как стеклянная ёлочная игрушка.

Гул механизмов набрал обороты, и в первой нише из полумрака величаво выплыла платформа с капсулой ложемента. Это сооружение напоминало технологичную капсулу на выдвижном лафете. Не «гроб», как наверняка подумал бы какой-нибудь истеричный обыватель. Скорее, инструмент. Высокоточный станок для фиксации и обработки биоматериала.

Человек, стоявший первым, шагнул вперед на ватных ногах, будто шел на эшафот. Он оглянулся на Коля с собачьей тоской во взгляде, моля о позволении.

– Пошел, – бросил Коль равнодушно.

Клон вступил в пределы машины, ложемент принял его в свое чрево, створки начали смыкаться.

И тут толпа дрогнула. Не от лязга металла, а скорее от удара по психике. Когда на твоих глазах живого человека проглатывает бездушный механизм, древний мозг начинает вопить, что это ловушка и надо спасаться бегством. Даже если рассудок понимает, что бежать некуда, тело рвется прочь.

Кто-то сзади нервно хохотнул. Кто-то прохрипел сдавленно:

– Сука, как в кино…

Коль развернулся с такой звериной резкостью, что смешок захлебнулся в горле.

– Пасти захлопнули.

Он произнес это тихо, почти шепотом. И это стало страшнее любого крика.

– Я вам тут не представление устраиваю, а даю призрачный шанс дожить до следующего часа. Цените, гопы.

Клоны оцепенели.

Я вслушивался в этот монотонный гул и ловил себя на странной мысли о том, что всё здесь заточено под железную дисциплину. Под идеальный порядок. Под бесперебойное прохождение процедур. Значит, таких партий, как наша, здесь прошли легионы. Система отлажена и закалена до булатного звона. Стало быть, шанс выжить имеется, если играть по их правилам и не лезть на рожон.

Ложементы подкатывали один за другим с ритмичностью метронома. В нишах разевались створки, платформа выезжала, жертва заходила, капсула захлопывалась, платформа уползала во тьму. Ритм. Никаких сбоев. Никакой суеты. И это давило пуще прежнего. Когда процесс идет так гладко, ты ощущаешь себя деталью на конвейере.

По толпе вновь пополз шепоток, но теперь он стал глуше, опасливее. Клоны боялись Коля. Боялись безликой Системы. Боялись быть услышанными и отмеченными красным маркером.

И все же кто-то рядом не выдержал напряжения и просипел так, что я расслышал:

– Ты откуда? С Земли?

Другой голос, дрожащий и ломкий, отозвался:

– Не знаю. Я… я вообще… я, кажется, не был человеком.

Фраза «не был человеком» прозвучала так дико и жалко, будто говорящий сам сомневался в своем существовании. Будто он силился вспомнить что-то важное, но память его была стерта ластиком.

Я чуть скосил глаза, чтобы узреть собеседников. Двое – парень и девица. Оба с голубой кожей, как и я, оба с одинаково «идеальными», словно отлитыми по одной форме, телами, оба в казенной серой робе. Если бы не тембр голосов, их можно было бы спутать, как двух оловянных солдатиков. И от этого зрелища внутри снова всё сжалось в тугой узел.

Если они принадлежали к разным расам, то отчего тела их идентичны, как болты? Ответ лежал на поверхности и был неприятен: потому что тела здесь – это стандарт. Унифицированный носитель, болванка. Их проще обслуживать, проще кормить этой гадостью, проще лечить и обучать. И если кто-то «не был человеком», то его личность, его память, его суть нынче заперты в этом стандарте, как джинн в бутылке, только без права на исполнение желаний.

Я поймал себя на желании спросить: «А кем же ты был?» Не из праздного любопытства, а из насущной потребности понять устройство этого мира. Но я промолчал. Во-первых, безопасность превыше всего. Во-вторых, ответ мог оказаться таким, что мой рассудок дал бы трещину. Иногда мозг сам ставит предохранители, дабы не перегореть от перегрузки.

Коль возвышался в центре, контролируя процесс, и реагировал исключительно на децибелы. Пока разговоры текли ручейком, он их игнорировал. Но стоило кому-то повысить голос, он срезал смельчака коротким, как удар хлыста, приказом. Ему не нужно было, чтобы толпа разогревалась. Ему нужно было, чтобы стадо прошло санитарную обработку.

– Следующий, – командовал он. – Следующий.

И изредка добавлял для острастки:

– Не тормози, гоп. Шевлись.

Платформы исчезали в чреве стен, и люди растворялись партиями. Мне чудилось, что процесс идет с неестественной скоростью. Впрочем, возможно, это иллюзия, ибо время здесь лишилось привычных якорей. Ни окон, ни часов, ни смены дня и ночи. Ты существуешь в режиме «здесь и сейчас» и «после команды».

Я думал о Тимофее. Тима. Если он здесь, он тоже топчется в этой очереди. Тоже слышит этот утробный гул. Тоже глядит на ложементы как на орудия пытки. Я силился выхватить из толпы знакомое лицо, но кругом были лишь чужие маски, а память о друге приходила только фантомным ощущением. Чувство локтя. Привычка знать, что тыл прикрыт. Здесь же тылов не было, и прикрывать было некому.

Когда черед дошел до меня, я услышал свой инвентарный номер. Не из динамиков. Из пасти Коля.

Он ткнул пальцем в мою метку, затем указал на нишу, где уже услужливо выдвигалась платформа.

– КГМ-ноль-три-пять-ноль. Пошел.

Я отметил, что он запомнил меня. Или у него перед глазами бегущая строка. Скорее второе. Но звучало это гадко. Когда тебя именуют набором цифр, ты физически ощущаешь, как от тебя отрезают ломоть человеческого естества.

Я шагнул вперед и вступил в нишу.

Ложемент оказался ближе, чем я ожидал. Он выкатился плавно, замер на уровне пола, и я узрел капсулу во всей красе.

Она не походила на гроб, а выглядела как дорогая, высокотехнологичная игрушка, созданная для тела. Внешняя оболочка – гладкая, как яйцо, без швов, без ручек, без единой кнопки. Материал загадочный. Не металл, не пластик в земном понимании. Он поглощал свет, оставаясь безупречно чистым. Словно к нему не липла грязь. Я провел ладонью по краю – холодный, скользкий, лишенный фактуры. И снова – абсолютное отсутствие запаха. Стерильность операционной. Никаких признаков «бытовухи».

Внутри капсулы – формованное ложе. Оно повторяло контуры человеческого тела, но без пошлости, не как дешевый аттракцион в парке. Скорее, как серьезное медицинское оборудование, где важно, чтобы позвоночник лежал по струнке, чтобы шея не затекала, чтобы кровь бежала по жилам без помех. Плотные борта, чтобы тело не болталось при транспортировке. В районе затылка – выемка, подозрительно напоминающая гнездо для подключения.

Глава 6

Я не увидел ни трубок, ни шлема, ни чего-либо, что можно было бы окрестить «интерфейсом». Всё упрятано в недрах конструкции. Это настораживало пуще, чем если бы мне сунули в лицо пучок проводов. Провода, по крайней мере, честны. Здесь же технология работала так, будто не нуждалась в оправданиях перед пользователем.

Коль стоял сбоку, наблюдая за моими изысканиями с видом скучающего палача.

– Лёг, – произнес он ровно. – И не дёргайся. Умник, который вздумает брыкаться, получит дозу седатива и будет пускать слюни сутки. Мне плевать. А вот тебе – нет.

Говорил он буднично. Для него это был просто очередной вторник.

Я смерил взглядом Коля, затем вновь перевёл взор на капсулу. Втянув ноздрями воздух, поморщился. Он был сух, холоден и стерилен, словно в операционной перед трепанацией. Горло саднило, но эта мелкая неприятность уже не могла сбить с толку.

Шагнув в чрево машины, я на мгновение замер, фиксируя в памяти геометрию пространства. Где заканчивается борт, где находится опора, во что можно упереться ладонью в случае если что-нибудь пойдёт не так.

Снаружи доносился монотонный гул, напоминающий жужжание пчелиного роя в металлической трубе. Очередь двигалась. Клоны один за другим исчезали в своих ложементах, точно патроны, загоняемые в магазин. Кто-то бормотал что-то себе под нос, но я уже не вслушивался. Мир сузился до размеров моего пенала.

Я опустился в ложе. Материал, податливый и упругий, тут же принял меня в свои объятия. Не мягко, как пуховая перина, а правильно, инженерно-выверено. Спина легла ровно, поясница получила надёжную опору, плечи вписались в углубления. Могильный холод внешней оболочки здесь не ощущался – внутренние слои держали комфортную температуру тела.

Откинув голову, я почувствовал, как затылок и шея угодили точно в посадочное гнездо. Слишком точно, чтобы списать это на случайность. Пугающая эргономика напоминала капкан.

Коль навис надо мной, заслоняя свет.

– Сейчас система возьмёт тебя, – произнёс он равнодушно, так, наверное, палач обещает приговорённому скорое избавление от земных скорбей. – Вопросы задашь потом, если, конечно, останется чем их формулировать.

Он криво усмехнулся, довольный собственной остротой.

– Спи.

Я промолчал. Не оттого, что исчерпал запас слов, а оттого, что любые диалоги здесь имели ценность, равную нулю.

Я откинулся назад окончательно, доверяясь механизму.

Ложе приняло вес, и в тот же миг по внутренней поверхности саркофага пробежала тонкая змейка индикаторного света. Не яркая, не праздничная – сугубо служебная. В углу вспыхнули литеры и мой инвентарный номер: КГМ-0350. Система уже знала, кто я, даже если я сам отчаянно цеплялся за остатки своего имени.

Створки пришли в движение.

Без рывков, плавно, с неумолимостью могильной плиты. Я рефлекторно успел сделать последний глоток воздуха, пока полоска света не сузилась до толщины лезвия.

И в этот момент сзади, у основания черепа, я ощутил лёгкое, холодное давление. Будто к позвоночнику присосалась ледяная пиявка, нашла контакт и зафиксировалась намертво. Боли не было. Был лишь факт вторжения, от которого по хребту пробежала электрическая дрожь.

Гул станции отрезало, словно ножом.

Остался только я, этот высокотехнологичный гроб и нарастающее ощущение, что сейчас начнётся то самое «погружение», о котором я знал преступно мало.

Створки сомкнулись, и тьма накрыла меня плотной, бархатной крышкой.

* * * * *

Вначале было касание. Холодный поцелуй металла в основание шеи. Не укол, требующий немедленной реакции, а именно фиксация разъёма, соединение плоти и цифры. Я даже не успел осознать географию этого вторжения, ибо картинка перед глазами обнулилась в ту же долю секунды.

Это не походило на угасание лампы или банальное закрытие век. Исчезла сама возможность видеть, само понятие зрительного образа.

Сознание, однако, осталось при мне. Я ощущал своё тело как неопровержимый факт, но лишённый привычных доказательств. Дыхание – было, пульс – имелся, мысль – кое-как ворочалась. А вот слух упразднили, будто звукорежиссёр выкрутил ручку громкости на абсолютный ноль.

Я попытался пошевелить пальцами. Команда ушла в пустоту – я это чётко отследил, – но отклик вернулся с тягучей, ватной задержкой, словно пробивался сквозь толщу воды. Этого, впрочем, хватило, чтобы мозг поставил галочку, что паралича нет. Есть подключение.

Я попытался произнести вслух самое простое, что приходит на ум.

– Эй.

Голос не прозвучал. Я не услышал даже шума выдыхаемого воздуха. Горло не завибрировало, барабанные перепонки остались в безмятежном покое. Слово застряло внутри, как нерождённая мысль, которой запретили стать звуком.

И тут на внутреннем экране, прямо на сетчатке или, быть может, непосредственно в разуме, вспыхнула тонкая фосфоресцирующая линия. Сначала робкая, едва различимая. Затем она окрепла и собралась в строгие строки. Чистые символы, шрифт без засечек, лишённый всякого изящества. Никаких «добро пожаловать», никаких любезностей.

«КГМ-0350»

Чуть ниже:

«Инициализация…»

Я моргнул. Точнее, послал импульс моргнуть. Ощущение действия было, но я не поручился бы, что у меня сейчас вообще имелись веки в их физическом понимании. Интерфейс даже не дрогнул, игнорируя мои потуги.

Я предпринял вторую попытку, вложив в неё больше воли.

– Слышишь меня, железяка?

Ответ пришёл не звуком, а текстом, вспыхнувшим перед взором.

«Канал обратной связи: заблокирован.»

Я задержал дыхание, проверяя, способен ли я ещё на эмоции. Злость вскипела мгновенно, ибо злость – верная спутница бессилия, когда тебя лишают права голоса.

Третья попытка, уже из чистого упрямства, граничащего с отчаянием.

– Открой канал!

«Канал обратной связи: заблокирован.»

Трижды. Ровно. Без вариаций. Бесстрастно.

Я понял, что биться головой об эту стену – занятие для идиотов. Не потому, что я смирился. А потому, что я умею считать ресурсы. Здесь, в этой тьме, единственным моим капиталом оставался самоконтроль, и транжирить его на перепалку с тумбочкой было бы верхом расточительства.

Я выдохнул – медленно, протяжно. Сухая глотка отозвалась так, будто я проглотил горсть песка. Жажда сидела внутри занозой, напоминая о бренности плоти. В иной ситуации я бы уже припал к фляге. Здесь же я мог лишь констатировать факт: организм желает пить. Вердикт: организм перебьётся.

Система, меж тем, продолжала свою бюрократическую мессу.

«Субъект: КГМ-0350»

«Пол: мужской»

«Доступ: подтверждён»

«Синхронизация: активна»

«Проверка памяти: частично заблокирована»

На строке о памяти я споткнулся взглядом. Сам факт блокировки говорил о том, что содержимое моей черепной коробки мне более не принадлежит. Его можно запирать, отпирать, цедить по капле. Выходит, моё драгоценное «я» в этом заведении числится не личностью, а функцией, подлежащей модерации. Неплохо. Значит, я могу частично и полностью разблокировать свою память. Или не могу?

Строки бежали дальше, сухим медицинским отчётом:

«Сердечно-сосудистая система: норма»

«Дыхательная система: норма»

«Опорно-двигательный аппарат: норма»

«Нейроинтерфейс: активен»

«Когнитивные функции: норма»

«Психический статус: норма»

«Тревожность: повышена»

Я позволил себе мысленную усмешку. Тревожность повышена. Какое глубокое наблюдение! Я заперт в гробу, меня именуют инвентарным номером, лишают возможности говорить, а в шее торчит неведомый штырь. Если бы тревожность оставалась в норме, это означало бы одно из двух: либо субъект клинический идиот, либо покойник.

Система, покончив с диагностикой, переключилась в режим ментора. Шрифт укрупнился, паузы стали ритмичнее, словно рассчитанные на вдалбливание информации в тупые головы курсантов.

«Проверка завершена.»

«Базовый курс обучения: загрузка.»

«Режим: обучающий транслятор.»

«Канал обратной связи: недоступен.»

Слово «транслятор» резануло слух, коего у меня не было. Оно подразумевало простую и жестокую истину: «мы будем вещать, а ты будешь внимать».

И тут система вывалила на меня оглавление моей новой жизни.

«Уровень обучения: 10 кругов.»

Десять кругов? Неплохо… Я был уверен, что не был религиозным или даже верующим человеком, но ассоциация с дантовым адом была столь очевидна, что стало не по себе. Список пополз вверх, строка за строкой:

«Круг 1: Определение предрасположенности.»

«Круг 2: Выявление уточнённой предрасположенности.»

«Круг 3: Доступ запрещён.»

«Круг 4: Доступ запрещён.»

«Круг 5: Доступ запрещён.»

«Круг 6: Доступ запрещён.»

«Круг 7: Доступ запрещён.»

«Круг 8: Доступ запрещён.»

«Круг 9: Доступ запрещён.»

«Круг 10: Доступ запрещён.»

Перечень иссяк, и повисла тишина, плотная, осязаемая, давящая на виски. Я ждал пояснений. Сноски. Ремарки. Почему запрещён? Кем наложено вето? Что, чёрт возьми, скрывается за этими запретами?

Но пояснений не последовало. Система, с равнодушием асфальтового катка, перешла к следующему пункту протокола, будто фраза «доступ запрещён» была столь же естественна и благостна, как «доброе утро».

«Пояснение: базовый курс предназначен для запуска процесса обучения».

«Пояснение: дальнейшие круги ограничены настройками администратора станции».

Мне захотелось узнать, что за таинственная персона скрывается за титулом «администратор». Кто дёргает за ниточки в этом кукольном театре? Живой человек из плоти и крови? Бездушный алгоритм, написанный программистом? Или просто должность, кресло, в котором сидит пустота? Впрочем, вопрос застрял в глотке, так и не родившись. Задавать их бесполезно.

Система, не обращая внимания на них, продолжала чеканить строки:

«Инициализация нейрон-линка: активна».

«Синхронизация когнитивных функций: подготовка».

«Состояние тела: подготовлено».

«Состояние тела: усилено и готово к работе».

Фраза об усилении прозвучала с той же будничной интонацией, с какой механик сообщает о замене масла в картере. Я, повинуясь старой привычке лётчика слушать машину, прислушался к собственной оболочке. И, признаться, был озадачен. Тело действительно ощущалось иначе. Мышцы налились какой-то чугунной, уверенной плотностью. Позвоночник выпрямился и лёг так идеально, будто его перебрали позвонок за позвонком, устранив все заводские дефекты. Суставы работали беззвучно и гладко, как смазанные подшипники.

Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, чтобы проверить эту новую силу, но ощущение распирающей мощи было отчетливым и почти пугающим. Меня отремонтировали. Меня улучшили. Но не для моего блага, а для повышения КПД.

Тем временем перед взором возник очередной блок информации, призванный, очевидно, ознакомить меня с распорядком моего нового существования.

«Параметры практики: базовый минимум – 16 часов в сутки».

«Настройки: установлено администратором станции».

«Контроль выполнения: активен».

«При невыполнении: отчёт администратору станции».

«Дальнейшие санкции: определяются администратором станции».

Шестнадцать часов.

Я мысленно присвистнул. Если перевести этот сухой канцелярит на человеческий язык, картина вырисовывалась прелюбопытная. Ты бодрствуешь. Ты пашешь. Ты вгрызаешься в гранит науки или что там они предложат. Ты выжимаешь себя досуха, как лимон. А оставшиеся жалкие крохи времени тебе милостиво даруют, чтобы ты не сдох окончательно и смог завтра снова встать в строй.

Это не обучение, а каторга. Это эксплуатация в дистиллированном виде.

В голове мелькнула простая мысль, что если бы эта программа предназначалась для «спасения человечества» или иной благородной цели, цифры были бы гуманнее. Они были бы гибче. Здесь же оговорок не было, как нет их в приговоре трибунала.

Система, словно уловив моё внутреннее негодование, поспешила добавить ехидное уточнение:

«Дополнение: при желании субъект может находиться в обучающей капсуле дольше базового минимума».

«Ограничение: доступ запрещён».

Выглядело это издевательски. Словно написали строку, а потом топором отрубили объяснение. Что именно запрещено? Почему? Где пределы дозволенного? Ответов не было. Мне скармливали факты, нарезанные крупными ломтями.

Далее последовал блок, касающийся вещей совсем уж приземлённых – того, что я видел в коридоре и ощущал пересохшей глоткой.

«Питание: рацион базового уровня».

«Пищевые таблетки: 3 единицы в сутки».

«Состав: базовый минимум энергии».

«Состав: витамины, минералы, микроэлементы – базовый уровень».

«Гидратация: вода – 3 бутылки в сутки».

Система выдержала паузу, а затем выплюнула строки, которые выглядели как попытка оправдаться, тут же пресеченная цензурой.

«Дополнение: станция предоставляет расширенные варианты питания…»

«Доступ запрещён».

«Дополнение: станция предоставляет расширенные варианты гидратации…»

«Доступ запрещён».

Раздражение, копившееся внутри, вскипело чёрной волной. Здесь уже не было высоких материй и абстракций. Это касалось моего желудка. Грубо, зримо, бесцеремонно.

Три бутылки воды. При такой сухости воздуха и могильном холоде это звучало не как забота, а как дозированная пытка. Не уморить жаждой сразу, но держать на грани, чтобы организм просто не погиб. Чтобы мозг не отвлекался на мечты о свободе, а помнил лишь о глотке воды.

Система продолжила.

«Норма гидратации в стандартном режиме…»

«Доступ запрещён».

«Интервал выдачи воды в стандартном режиме…»

«Доступ запрещён».

Я понял. Мне пытались рассказать «как должно быть по уставу», но невидимая рука Администратора затыкала рот местной Системе. Мне было достаточно самого факта того, что нормальная жизнь где-то существует. Но она от меня спрятана за семью печатями. Значит можно вырваться на свободу и найти её.

Система вновь перешла на официальный, менторский тон.

«Напоминание: попытки вмешательства в работу оборудования не рекомендуются».

«Напоминание: попытки нарушения процедур фиксируются».

«Напоминание: поведение субъекта оценивается».

Последняя фраза резанула слух. Не «карается». Не «пресекается». Оценивается. Стало быть, где-то существует документ, где меня взвешивают и измеряют. Где-то есть шкала, определяющая мою годность или негодность. К чему?

Я решил провести эксперимент. Раз уж мы беседуем через нейро-линк, стало быть, этот «телефон» должен работать в обе стороны. Я сосредоточился, собрав волю в кулак, и мысленно, но чётко скомандовал:

«Открыть справку».

Тишина. Пустота.

Я повторил, вложив в мысль всю свою офицерскую настойчивость:

«Вызов меню».

Ноль реакции. Глухая стена.

Однако через секунду всплыло сообщение, подтверждающее, что меня услышали, поняли, но сочли недостойным ответа.

«Канал обратной связи: заблокирован».

Значит, она слышит. Она всё понимает. Она просто отказывает мне в праве голоса. Я выдохнул, отпуская гнев.

Интерфейс моргнул и погас, уступая место тому, что на современном жаргоне именуется «видеорядом».

Впрочем, никакой художественности там не было и в помине. Тонкие линии, контуры, координатная сетка. Мне демонстрировали схему, чертёж, сухую выжимку реальности.

Появилось обозначение:

«Орбитальная станция: …»

Строка оборвалась, будто кто-то вырвал страницу из книги.

«Доступ запрещён».

Вторая попытка, такая же жалкая:

«Орбитальная станция: идентификатор…»

«Доступ запрещён».

Третья попытка выглядела как гнилой компромисс:

«Орбитальная станция: номер – ####».

Четыре бессмысленных символа вместо имени. И издевательское примечание:

«Примечание: часть данных скрыта настройками администратора станции».

Я отметил это как важный штрих. Система не умела лгать красиво. Она не сглаживала углы. Она показывала обрубок правды и честно ставила штамп: «Скрыто».

Картинка сменилась. Это была не панорама, а интерфейс-плакат, условный макет. Коридоры – линии, блоки – прямоугольники, переходы – стрелки.

Глава 7

Стрелки горели ярче всего. Контрастные, ядовитые, режущие ментальный взор. Я вспомнил те, на полу, что вели нас, как стадо на бойню. Здесь цвет был иной, но суть та же. Нас всех ведут. Выбора нет. Есть только маршрут.

Система сопровождала эту графику скупыми комментариями:

«Субъект находится в обучающем секторе станции».

«Доступ субъекта ограничен».

«Перемещение субъекта осуществляется по направляющим меткам».

«Нарушение маршрута фиксируется».

Макет на секунду приблизился, и я увидел зоны, подсвеченные слабым, тлеющим светом – «активные». Остальное тонуло в серой мгле. Не выключенное, нет. Запертое.

На некоторых закрытых секторах вспыхивали, как предупреждающие знаки на минном поле, надписи:

«Доступ запрещён».

«Доступ запрещён».

«Доступ запрещён».

Это походило на демонстрацию дразнящей недоступности. Мне показывали весь мир, но тут же били по рукам: «Не трогай, не твоё». Уж лучше бы показали только мою камеру. Видеть запертые двери куда мучительнее, чем не знать о них вовсе.

Система двинулась дальше, неумолимая, как паровой каток.

«Назначение обучения: подготовка к колонизации».

Я ждал подробностей. Что за колонизация? Куда нас собираются заслать? На Марс? В другую галактику? В преисподнюю?

Система выдала сухой, обрезанный до полной стерильности блок:

«Колонизация: выполнение задач по заселению, освоению, развитию и удержанию территории».

«Параметры задач зависят от предрасположенности».

«Определение предрасположенности: Круг 1».

Далее она, словно прилежная секретарша, попыталась перечислить направления. И снова с размаху ударилась лбом о стену запрета.

«Профили специализации: …»

«Доступ запрещён».

«Профили специализации: …»

«Доступ запрещён».

Лишь на третий раз она сумела выдавить из себя куцый обрывок информации:

«Профили специализации включают: технические, управленческие, боевые, медицинские, логистические направления».

На слове «боевые» я внутренне подобрался, словно пёс, учуявший запах пороха и палёной шерсти. Романтикой здесь и не пахло. В словаре здешних кукловодов «боевой профиль» вовсе не означал рыцарский турнир или охрану складов с тушёнкой. Это означало, что из тебя намерены выковать молоток, чтобы забивать гвозди в крышку чьего-то гроба. А инструмент… Инструмент не имеет права на мораль, его задача – быть твёрдым и бить точно.

Система, словно подтверждая мои самые мрачные опасения, тут же добавила:

«Подробности профилей: Доступ запрещён».

Иными словами, мне показали красивую этикетку на пустой бутылке. Витрина, за которой скрывается пустота или, что вероятнее, какая-то мерзость. Иначе, какой смысл что-либо скрывать.

Макет станции перед моим мысленным взором вновь претерпел метаморфозу. Теперь передо мной висела схема капсулы в разрезе – той самой, в чреве которой я находился. На чертеже она выглядела стерильно-безупречной, как иллюстрация или блоксхема, где человек – лишь контур, заполняемый функциями.

«Ложемент: активен».

Я мысленно пометил этот термин. Стало быть, всё же ложемент. Не гроб, не ящик, а техническое устройство для фиксации биомассы. Звучит сухо, по-инженерному, без сантиментов.

«Нейрошунт: активен».

А вот это уже ударило конкретикой. Я не видел ни трубок, ни змеящихся проводов, но теперь бездушная машина именовала вещи своими именами. То холодное, чужеродное, что я ощущал в основании черепа, получило название.

«Нейролинк: активен».

«Синхронизация нервной системы: 98.72%».

«Нагрузка: в пределах нормы».

Система выплюнула следующий блок информации, явно составленный для тех, чья психика начала давать трещины:

«Субъект не покидает тело».

«Сознание субъекта сохраняется».

«Погружение осуществляется через нейроинтерфейс».

Я обратил внимание на эту иезуитскую формулировку. Никаких утешений. Сухая констатация факта: не покидает, сохраняется, осуществляется. Словно инструкция к токарному станку, что деталь закреплена, а резец подан. Проблема в том, что я не резец, а деталь. Оставалось только гадать, сколько стружки с меня снимут.

Тут же всплыла ещё одна лексически стерильная строка:

«Вопросы субъекта не обрабатываются. Канал обратной связи: заблокирован».

Будто мне заткнули рот кляпом и вежливо напомнили: «Внимайте молча».

Далее потекли сухие данные. И выглядело это так, словно система, страдающая болтливостью, порывалась выдать государственную тайну, но в последний момент получала по пальцам линейкой.

«Тело субъекта собрано по стандарту…»

«Доступ запрещён».

Вторая попытка пробиться сквозь цензуру:

«Тело субъекта оптимизировано по параметрам…»

«Доступ запрещён».

С третьей попытки ей всё же удалось выдавить дозволенный минимум:

«Оптимизация тела: повышенная выносливость, ускоренное восстановление, повышенная адаптивность».

Но четвёртая строка была безжалостно обрублена на полуслове, как голова на гильотине:

«Происхождение стандарта оптимизации…»

«Доступ запрещён».

Я сделал зарубку в памяти. Не потому, что успел выстроить теорию заговора, а потому что разум, привыкший к анализу, автоматически фиксирует белые пятна на карте. Именно в таких местах, где информация обрывается в пустоту, обычно и прячутся самые жирные черти.

Система, закончив с преамбулой, вернулась к режиму «муштра начинается немедленно».

«Переход к Кругу 1».

«Круг 1: Определение предрасположенности».

«Метод: симуляция».

«Режим: полный нейролинк».

«Длительность: определяется системой».

«Минимум практики: 16 часов в сутки».

Она повторила эту цифру ещё раз, словно ставила сургучную печать на приговоре. Шестнадцать часов. Каторга. Галеры.

«Контроль выполнения: активен».

И тут последовало то, что можно было бы счесть шантажом, будь у машины чувства:

«Невыполнение базового минимума фиксируется как отказ от практики».

«Отказ от практики фиксируется как снижение пригодности».

«Снижение пригодности: отчёт администратору станции».

Логическая цепочка была проста, как удар кирпичом по голове. Не учишься – становишься бракованным изделием. Бракованное изделие оценивается ниже. А с низкосортным товаром, как известно, не церемонятся – его утилизируют. Моя судьба ставилась в прямую зависимость от некоего безликого рейтинга.

Во мне вскипело горячее, почти мальчишеское желание сделать что-нибудь поперек. Плюнуть в этот виртуальный экран, отказаться, взбунтоваться – просто чтобы доказать, что я не шестеренка и не «субъект».

Но я тут же осадил себя. Это – реакция истерички, а не офицера. Система, будь она неладна, сконструирована именно так, чтобы подобные порывы сжирали человека изнутри. Ты тратишь драгоценные силы на демонстрацию гонора, а бесстрастный алгоритм просто переносит твою фамилию в список «проблемных активов».

Я выдохнул, прогоняя гнев. Если в этом аду и существует лазейка, то открывается она не бунтом, а ледяной дисциплиной. Сейчас мне нужно слушать, запоминать, сохранять рассудок в холоде… И делать выводы. Не потому, что я принимаю их правила игры безоговорочно, а потому, что я намерен изучить правила этой игры, чтобы потом, при случае, перевернуть доску.

Интерфейс слегка померк, готовясь сменить декорации. Экран потемнел, и в центре возникла лаконичная надпись:

«Подготовка симуляции…»

«Стабилизация когнитивного фона…»

«Стабилизация…»

Картинка дрогнула, и я ощутил тошнотворный провал внутри, точно в скоростном лифте, у которого оборвался трос. Только падал я не в шахту, а в глубины собственного восприятия.

Система, словно заботливая нянька-отравительница, добавила ещё один блок о питании:

«Рекомендация: поддерживать гидратацию перед практикой».

«Рекомендация: использовать пищевые таблетки согласно норме».

И снова – жалкая попытка расширения информации:

«Дополнение: в стандартном режиме станция предоставляет…»

«Доступ запрещён».

Я уже не злился. Я привыкал к ритму и узору умолчаний. Скрыто, запрещено, ограничено. Это не сбой, это здешняя норма жизни.

Затем перед внутренним взором поплыло то, что должно было послужить «мягким входом». Никаких пасторальных пейзажей или успокаивающей музыки. Сухой и функциональный видеоряд.

Череда изображений, похожих на плакаты по технике безопасности. Схема: человечек в капсуле, нити нейроинтерфейса, подписи.

«Симуляция воспринимается как реальность».

«Боль и страх возможны».

И третья строка, на которой я вновь споткнулся взглядом:

«Смерть в симуляции не является смертью тела».

Система лгала, или, по крайней мере, недоговаривала. Мозг, натренированный на выживание, мгновенно достроил недостающую часть уравнения: смерть в иллюзии не убивает плоть, но она способна вдребезги разнести рассудок. Она может оставить такой рубец страха, что ты уже никогда не будешь прежним. Душу можно искалечить и без физических ран.

Далее последовал краткий блок угроз:

«Нарушение процедур симуляции фиксируется».

«Попытки вмешательства фиксируются».

«Попытки сопротивления фиксируются».

Вывод был прост. Даже сопротивление идет в зачёт. Ты можешь биться, как рыба об лед, но и это станет лишь строчкой в твоей характеристике.

Система вывела финальный аккорд:

«Переход к симуляции: сейчас».

Я почувствовал, как пространство капсулы, само ощущение физического тела, растворилось в небытии. Меня выдернули из реальности и перенесли в точку абсолютного нуля.

Перед глазами, на девственно чистом фоне, вспыхнуло последнее уведомление:

«КГМ-0350».

«Круг 1: старт».

И тут же, словно насмешка мироздания, на мгновение вылезла ошибка, какой-то программный глюк, недошитый лоскут цифровой ткани:

«Доступ запрещён».

Строка мигнула и исчезла, как призрак. Я успел лишь отметить: даже здесь, на пороге их святая святых, система не идеальна. У неё есть швы, есть прорехи. И это давало слабую, безумную надежду.

Из тьмы начала проступать новая реальность, и я понял, что вводная часть окончена. Шутки в сторону.

Я вцепился в единственную мысль, простую и надежную, как парашютное кольцо – смотреть в оба, запоминать всё и не дергаться раньше времени.

«КГМ-0350».

«Круг 1: старт».

Тьма сомкнулась надо мной плотно, душно, словно меня зашили в бархатный мешок, позабыв оставить отверстие для дыхания. Это было не пространство в привычном, земном понимании, где есть верх, низ и линия горизонта. Здесь царило инфернальное Ничто. Стены отсутствовали, потолок растворился, а пол ощущался лишь потому, что пятки не проваливались в бездну. Доверять этой тверди было так же бессмысленно, как доверять клятвам шулера, но выбора мне не предоставили.

Продолжить чтение