Венедикт Ерофеев Москва – Петушки. С комментариями Эдуарда Власова скачать бесплатно fb2 и epub

Надо чтить, повторяю, потемки чужой души, надо смотреть в них, пусть даже там и нет ничего, пусть там дрянь одна — все равно: смотри и чти, смотри и не плюй…Лучшей рецензией на эту книгу были бы благодарные слёзы, но ведь вы же всё поймёте неправильно, вот, мол, как есть женщина, так и льются из неё слёзы по любому поводу, везде мелодраму найдёт и кого оплакивать, будто существовал на свете этот кто-то и было до него хоть кому-нибудь дело. А я ведь никого не оплакиваю, кроме мира в целом, да и не проливаются эти слёзы сочувствия и полного понимания; "желая плакать, не заплакала". Придётся, значит, излиться словами, если не окажется это столь же бесполезно.Тут ведь хочешь - анализируй, хочешь - чувствуй, хочешь - постигай путём сверхчувственного и сверхлогического озарения, и делать это можешь сколь угодно долго, потому что электричка Москва-Петушки конечного пункта не имеет, да и нельзя попасть в Петушки живым, прямо как в рай или в светлое коммунистическое будущее, так что времени у тебя много. Я вот брожу по краешку, в основном чувствуя и сопереживая, и немножко совсем анализируя. Как я понимаю тебя, Веничка! Может, потом, прочитав комментарии критиков, я и устыжусь своего маленького, недалёкого понимания - но пусть! Я не из тех, кто боится чужими умными мыслями замарать своё оригинальное мнение, до такой степени гордыня не одолевает меня. Но всё равно, и сейчас скажу: как я понимаю тебя, Веничка! Им вольно звать твои мысли философией алкоголизма, как будто в бутылке всё дело и как будто ты не объяснил им всё и не расшифровал, а мне так понятен смех ангелов - конечно, они рассмеялись! - и сфинкс был так предсказуем, описываемый тобой через то, чего у него не было, через отрицание описываемый; так неизбежно всё божественное обернулось к тебе дьявольской стороной; и блуждания твои безнадёжные и бесцельные, и мировая скорбь, и отчужденность - всё это так понятно и так невыразимо, и у тебя-то хотя бы ирония есть и целый мир с собственными законами, а у меня ничего совсем, одни эти слёзы, которые не могу пролить, и понимание, которое высказать не могу. Тут в одной из рецензий тебя ангелом назвали, и мне теперь так обидно и жалко, что я не первая это увидела, как будто осталось хоть что-то, что я первая могла бы увидеть в этой книге.Поэму "Москва-Петушки" я сразу же приняла, с первых строк, потому что это опять оно, такое редкое и такое узнаваемое, точное попадание в цель моих книжных исканий. Как же точно подходит тут слово "поэма" - большей частью это настоящее стихотворение в прозе, плавное и ритмичное. Ворох аллюзий, отсылок к текстовой оболочке мира, да ворох же ассоциаций, правомерных и не очень; а кое-где так и сомневаешься, автор ли намекает на какое-то произведение или тебе самому мерещится. Читаешь: "Так думал я. А она — смеялась" - и подозреваешь, что есть тут ссылка на Блока, "В дюнах": "Так думал я, блуждая по границе...", "ещё бежит она - и вся хохочет..." Это всё детали, второстепенная подробность, как в женщине лицо, а о главном я просто не знаю, как говорить и что. Вернувшемуся с работы мужу предложила: "Давай прочитаю тебе самые крутые отрывки" - и вскоре поняла, что читаю практически всё подряд, начиная с авторского уведомления. А когда можно цитировать с любого места и будет равно прекрасно - это ведь что-то да значит.Но ведь не во внешней же стороне дело, а в тех самых безднах и безднах смысла, и вот если бы обсуждать с кем-нибудь понемножку, то многое можно было бы сказать, а вот так, сходу, подвести общий итог в двух словах - этого я не могу. Что ж, опущу глаза и буду молчать...
И если я когда-нибудь умру — а я очень скоро умру, я знаю — умру, так и не приняв этого мира, постигнув его вблизи и издали, снаружи и изнутри постигнув, но не приняв — умру, и Он меня спросит: «Хорошо ли было тебе там? Плохо ли тебе было?» А я буду молчать, опущу глаза и буду молчать, и эта немота знакома всем, кто знает исход многодневного и тяжелого похмелья. Ибо жизнь человеческая не есть ли минутное окосение души? и затмение души тоже. Мы все как бы пьяны, только каждый по-своему, один выпил больше, другой — меньше. И на кого как действует: один смеется в глаза этому миру, а другой плачет на груди этого мира. Одного уже вытошнило, и ему хорошо, а другого только еще начинает тошнить. А я — что я? я много вкусил, а никакого действия, я даже ни разу как следует не рассмеялся, и меня не стошнило ни разу. Я, вкусивший в этом мире столько, что теряю счет и последовательность, — я трезвее всех в этом мире; на меня просто туго действует… «Почему же ты молчишь?» — спросит меня Господь, весь в синих молниях. Ну, что я ему отвечу? Так и буду: молчать, молчать…