Читать онлайн Фамильяр бесплатно

Все книги автора: Ли Бардуго

Цвет текста

Цвет фона

Шрифт

Leigh Bardugo

The Familiar

Печатается с разрешения литературных агентств New Leaf Literary & Media, Inc и Andrew Nurnberg.

Дизайн обложки Екатерины Климовой.

* * *

Об авторе

Ли Бардуго – автор романов «Девятый дом» и «Одержимый» (бестселлеров по версии New York Times и Sunday Times) и создательница вселенной гришей, в которую входят трилогия «Тень и кость» (экранизирована Netflix), дилогия «Шестерка воронов», дилогия «Король шрамов» и множество других историй. Рассказы Ли Бардуго были опубликованы в нескольких сборниках, включая «Лучшую американскую научную фантастику и фэнтези». Ли живет в Лос-Анджелесе, она – член-корреспондент Колледжа Поли Мюррей Йельского университета.

Отзывы о романах Ли Бардуго

«„Фамильяр“ – роскошно выписанная, замысловатая история о магии и интригах, которая разворачивается на фоне Золотого века Испании. Персонажи Бардуго, как всегда, привлекательны и сложны, и читателей ждет открытие: с таким же талантом писательница запечатлевает и исторический антураж. Роман заворожил меня от и до; это маст-рид для тех, кто хочет привнести в жизнь щепотку магии».
Дебора Харкнесс, автор цикла «Открытие ведьм»

«Это одновременно элегантный и гротескный, потусторонний и приземленный роман… Ироничный, необыкновенный, ни на что не похожий и более всего прочего захватывающий, пугающий триллер».
Washington Post

«Не история, а водоворот… „Девятый дом“ так увлекателен благодаря Алекс. Как и все мы, она с трудом верит в происходящее, так же невинна, скептична и свирепа. В ней есть мягкость и жесткость, она уязвима и в то же время могущественна».
NPR

«Пронзительная и невероятно человечная, эта книга согреет ваше сердце и проберет до костей… „Одержимый“ – один из лучших фэнтези-романов года».
BookPage

«Крепкий сюжет, зачастую пугающая магия, роскошно выписанные сцены и едкий юмор – от этой части цикла невозможно оторваться так же, как и от первой. Читатели будут в восторге».
Publishers Weekly

«Бардуго не чурается мрачных сторон магии и человеческой натуры».
Booklist

«Этот роман – яркий, умный и смешной в самые нужные моменты, но лучшая его часть – сложные персонажи».
Kirkus Reviews

«„Одержимый“ – крепкая, сложно устроенная, головокружительная история, полная многогранных монстров, самодовольных академиков и аферистов любого калибра».
Book of the Month

«Никогда не читала ничего подобного».
Вероника Рот

Моей семье – конверсо, изгнанникам и призракам

Глава 1

Если бы хлеб в тот день не пригорел, это была бы совсем другая история. Если бы сын кухарки не вернулся домой за полночь, если бы сама кухарка, прознав, что он ошивается у той дамы-драматурга, не лежала в постели без сна, волнуясь о сыновней бессмертной душе и оплакивая грядущую участь своих еще не рожденных внуков, если бы она не была так измотана и невнимательна, то хлеб не пригорел бы и последующие бедствия обрушились бы на какую-нибудь другую семью, а не на дом Ордоньо, – на семью, чей дом не стоит на улице Лос Сантос.

Если бы тем самым утром дон Мариус наклонился и чмокнул жену в щеку, прежде чем заняться своими делами, эта история сложилась бы куда благоприятнее. Если бы он назвал донью Валентину «моя дражайшая», «моя голубка», «моя красавица», если бы похвалил ее бирюзовые серьги или букет, который она поставила в коридоре, если бы дон Мариус не отнесся к жене с равнодушием, потому что ему не терпелось отправиться в конюшни Эрнана Саравии разглядывать лошадей, которые были ему не по карману, тогда, возможно, у доньи Валентины не нашлось бы повода спуститься в кухню, и все последующие трагедии утекли бы в сточную канаву и по ней сбежали в море. Тогда никого не ждали бы страдания – ну, разве что из-за миски невкусных мидий.

Донью Валентину вырастили черствые, обделенные душевным теплом родители, которые не испытывали к дочери особых чувств, кроме смутного разочарования ее заурядной внешностью и сомнений, что она удачно выйдет замуж. Так оно и случилось. У дона Мариуса Ордоньо во владении имелись тающий капитал, земли с оливковой рощей, которая отказывалась плодоносить, и ладный, однако скромный дом в довольно приличном районе Мадрида. На лучшее Валентина с ее непримечательным приданым и еще менее примечательным лицом и надеяться не могла. Что же до Мариуса, для него этот союз оказался не первым – его прежняя жена, рыжеволосая богатая наследница, всего через пару дней после свадьбы угодила под карету, которая задавила несчастную насмерть, и супругу ее не досталось ни детей, ни гроша из состояния ее родителей.

В день свадьбы донья Валентина надела фату из золотистого кружева и украсила волосы гребнями слоновой кости. Дон Мариус, взглянув на их отражения в мутноватом зеркале у стены в гостиной его дома, испытал неожиданный прилив вожделения, вызвала коий не то надежда в глазах его избранницы, не то собственный вид сеньора Ордоньо в свадебном облачении. Впрочем, скорее всего, дело было в пьяной вишне, которую он ел все утро, набивая рот и медленно пережевывая ягоды в попытках избежать беседы со своим новоявленным тестем. Ночью же, в приступе страсти, дон Мариус навалился на молодую жену и принялся шептать ей на ухо стихи, однако ему удалось совершить всего пару неловких толчков, а потом на него напало головокружение, и он исторг из себя полупережеванную пьяную вишню прямо на брачное ложе – на постельное белье, которое Валентина собственными руками вышивала несколько месяцев кряду.

В последующие годы Валентина вспоминала ту ночь едва ли не с ностальгией, поскольку пылкость Мариуса, подпитанная пьяной вишней, оказалась единственным его проявлением страсти и вообще какого-либо интереса к Валентине за всю их совместную жизнь. И пусть Валентина, по сути, лишь перебралась из одного дома без любви в другой такой же, это вовсе не значило, что она не чувствовала себя обделенной любовью. Донья Валентина не знала, как подобающе описать томление, которое испытывала, и как его умерить, поэтому днями напролет изводила немногочисленную прислугу придирками и жила в состоянии непреходящей неудовлетворенности.

Вот почему в то утро она спустилась в кухню – и не один раз, а два.

Когда выяснилось, что сын кухарки увлечен дамой-драматургом Китерией Эскарсегой, его мать стала сама не своя, поэтому донья Валентина наведывалась вниз каждое утро. В тот день, спускаясь по лестнице, она ощутила жар, уловила запах пригоревшего хлеба, который ни с чем не спутаешь, и чуть ли не затрепетала от радости – нашелся существенный повод поругаться.

Но в кухне никого не было.

Валентина ждала, потея рядом с пышущим очагом, внутри нее закипал гнев, в голове складывалась длинная отповедь о расточительности, небрежности и дурном нраве кухарки. Но сверху донесся стук в дверь, и Валентина подумала, наверное, кто-то пришел к ее мужу поговорить насчет оливок. А может, им принесли приглашение – маловероятно, но одной лишь надежды на это оказалось достаточно, чтобы Валентина сдвинулась с места. Кроме нее встречать гостей в доме Ордоньо было некому. Муж ясно дал понять: денег нанять больше слуг у них нет, пусть скажет спасибо, что есть кухарка и судомойка, которые помогают ей по дому. Валентине оставалось лишь умерить ярость и протопать обратно наверх, утирая рукавом вспотевшее лицо.

Спускаясь в кухню во второй раз с непрочитанным письмом от отца в рукаве, она услышала, как кухарка плачется на что-то нескладной коренастой девчонке-судомойке, которая воняла сыростью и вечно таскалась по дому, не поднимая взгляда от своих неуклюжих ног.

– Агуэда! – рявкнула Валентина, ворвавшись в кухню; ее голос прямо-таки звенел праведным гневом: – Изволь объяснить – по-твоему, допустимо в очередной раз сжигать хлеб, пуская по ветру состояние моего мужа и мое время?

Кухарка тупо посмотрела на нее опухшими от слез красными глазами – ох уж этот сын-дурень, – а затем перевела взгляд на стол посреди кухни, где в черной посудине дожидался хлеб.

Не успела Валентина посмотреть туда же, как ее бросило в жар – вероятность испытать унижение окатила словно внезапно налетевшая гроза. Хлеб – золотистая подушечка на чугунной кровати – был безупречен: пышный, с глянцевитой поджаристой корочкой, ничуть не опавший и не пригоревший.

Донье Валентине захотелось повертеть в руках хлеб, потыкать в него пальцем, объявить фальшивкой. Она уже видела этот самый каравай каких-то пару минут назад – пригоревший и испорченный, с растрескавшейся коркой от того, что его передержали в печи. И Валентина знала, знала, что это тот же самый хлеб, а не какой-то другой, испеченный ему на замену, потому что и чугунная посудина была та же – со слегка погнутым уголком.

Это невозможно. Она же отошла всего на несколько минут. Они разыгрывают меня, подумала Валентина, глупая кухарка и девчонка-идиотка хотят обдурить меня, ждут, когда я раскричусь и выставлю себя посмешищем. Ну уж нет, не дождутся.

– Хлеб у тебя уже пригорал, – небрежно бросила Валентина, – и я уверена, пригорит еще не раз. Будь любезна, подай нам обед без опозданий.

– Дон Мариус явится домой отобедать, сеньора?

Валентине захотелось отвесить пощечину кухарке с ее наглым лицом.

– Сомневаюсь, – весело ответила она. – Но ко мне в гости придут подруги. Что ты приготовишь?

– Свинину, сеньора. Как вы и просили.

– Нет, – поправила кухарку Валентина. – Я просила перепелку. Свинина – это, конечно, на завтра.

Кухарка вновь уставилась на госпожу своими глазами-угольками.

– Хорошо, сеньора.

Валентина прекрасно знала, что просила свинину. Она всегда планировала обеды и ужины на неделю вперед. Но кухарке нужно было напомнить, что это дом Валентины и она не позволит над собой насмехаться.

Донья Валентина ушла, и Лусия принялась ощипывать перепелку, слушая ворчание кухарки, которая, гремя посудой, перекладывала из котелка рагу из свинины. Брюзжала она знатно, хотя рагу прекрасно сохранилось бы и до завтрашнего обеда. Настроение Агуэды, и без того паршивое, еще больше испортили придирки доньи Валентины. Лусию это, скорее, радовало. Терпеть сердитую Агуэду было проще, чем хандрящую.

И все же недовольство доньи Валентины пропитывало все вокруг, и каждый раз, когда та заходила в кухню, Лусия опасалась, что от желчности госпожи скиснет молоко или испортятся овощи. Тетя Лусии давно предостерегала ее от людей, которые носят всюду свои горести словно тучу; как-то даже рассказала ей историю брошенной любовником Марты де Сан-Карлос – та гуляла по пышным садам Алькасара[1] и плакала, да так долго и горько, что к ней присоединились птицы. С тех пор на протяжении многих лет всякого, кто посещал сады и слышал там птичье пение, охватывала печаль. Так, по крайней мере, сказала тетя Лусии.

Увидев пригоревший хлеб, Лусия не задумываясь провела над ним рукой и пропела слова, которым научила ее тетя: Aboltar kazal, aboltar mazal[2]. «Что сменит вид, то сменит участь». Пропела очень тихо. Слова эти были не совсем испанские, как и сама Лусия – тоже не совсем испанка. Но донья Валентина ни за что не взяла бы ее работать в этом доме – даже в темной, душной кухне без окон, – заметь она хоть намек на еврейское происхождение.

Лусия знала, что нужно вести себя осмотрительно, но трудно было не пойти легким путем, когда все вокруг сулило одни лишь тяготы. Спала она в погребе на полу, на подстилке, сшитой ею из тряпья, с мешком муки вместо подушки. Поднималась до рассвета и выходила в холодный проулок облегчиться, затем возвращалась в дом и разводила огонь в очаге, после чего отправлялась на площадь Аррабаль принести воды из фонтана, где встречалась с другими судомойками, прачками и домохозяйками, обменивалась с ними приветствиями, а потом, наполнив ведра и пристроив их на плечах, шла обратно на улицу Лос Сантос. Вернувшись, Лусия ставила воду на огонь, выбирала жучков из крупы и замешивала тесто для хлеба, если у Агуэды еще не дошли до того руки.

Ходить на рынок было обязанностью кухарки, но с тех пор, как ее сын пал под чарами блистательной дамы-драматурга, этим занималась Лусия: с мешочком монет в кармане она блуждала между лотками, выискивая баранину, головки чеснока и лесные орехи подешевле. Торговалась она плохо, поэтому иногда по дороге домой, оказавшись на безлюдной улочке, легонько встряхивала корзинку, напевала Onde iras, amigos toparas – «куда ни пойдешь, везде друзей найдешь», – и пять яиц превращались в десяток.

Мать Лусии, когда еще была жива, говаривала, что дочь слишком многого хочет, и объясняла это тем, что родила ее в день смерти третьей жены короля. Узнав, что королева скончалась, придворные бросались на стены дворца, и их рыдания разносились по всему городу. Оплакивать мертвых негоже; считалось, что это препятствует чуду воскресения. Но смерть королевы была иным случаем. Город хотел отгоревать ее кончину, и погребальная процессия королевы могла сравниться в зрелищности разве что с процессией в честь ее пасынка Карлоса, усопшего чуть раньше в том же году. Первые крики новорожденной Лусии смешались с воплями мадридцев, скорбящих по своей королеве. «Это сбило тебя с толку, – говорила Лусии Бланка. – Ты решила, что они взывают к тебе, и стала слишком тщеславной».

Как-то раз, несмотря на предостережения тети, Лусия попробовала напеть тот же мотив про друзей над монетами. Мешочек радостно звякнул, но, когда Лусия сунула в него руку, ее кто-то укусил. Из мешочка выскочили и разбежались в стороны двенадцать медных пауков. Лусии пришлось спеть над сыром, капустой и миндалем, чтобы возместить потерянные деньги, но Агуэда, увидев жалкое содержимое корзинки, все равно назвала ее бесполезной дурой. Вот до чего доводит тщеславие.

Тетя Хуалит лишь посмеялась, когда Лусия рассказала ей о произошедшем. «Если мы могли обогатиться с помощью магии, твоя мать умерла бы во дворце, ломящемся от книг, а мне не пришлось бы отдаваться кому ни попадя, чтобы поселиться в этом красивом доме. Радуйся, что отделалась лишь паучьим укусом», – сказала тогда Хуалит.

Тетя учила ее словам по письмам из дальних заморских стран, но мелодии всегда происходили из разума Лусии. Они просто всплывали у нее в голове, приятно вибрируя нотами на языке, когда сахара требовалось вдвое больше, а денег на него не имелось, когда нужно было разжечь огонь, а все угольки потухли, когда хлеб пригорал так, что становился несъедобным. Эти крошечные уловки помогали избегать мелких оплошностей, делали долгие рабочие дни чуть более сносными.

Лусия никак не могла знать, что донья Валентина уже побывала тем утром в кухне, что она уже видела пригоревший хлеб в той самой посудине. Лусия обладала необычными талантами, но проницательность к ним не относилась. Судомойку не посещали видения, она не впадала в экстазы. Не умела видеть очертания будущего в рассыпанной соли. А если бы умела, то не притронулась бы к тому хлебу – куда легче было бы стерпеть ярость доньи Валентины, чем пожинать опасные плоды стремления за собственной выгодой.

Глава 2

Камеристки у Валентины не было, поэтому помогать ей разоблачаться перед сном приходилось судомойке – а еще тушить свечи, протирать окна и плотно закрывать их на ночь, приносить и ставить под кровати ночные вазы. Обычно Валентине удавалось не замечать девчонку. Работала та сносно, выглядела подобающе невзрачно в своем льняном и шерстяном тряпье – в общем, оказалась не из тех, кто привлекает внимание. Валентина наняла ее отчасти по этой самой причине, но, если уж честно, особого выбора у нее не было. Высокого жалованья она предложить не могла, да и трудиться надлежало засучив рукава – прислуги в доме не хватало.

Но сегодня вечером, когда девчонка распустила ей сзади платье и принялась смахивать с подола пыль, Валентина спросила:

– Как тебя зовут?

Она точно знала имя судомойки, но позабыла, поскольку редко обращалась к девчонке.

– Лусия, сеньора, – не поднимая глаз, ответила та.

– У тебя есть кавалер?

Лусия покачала головой:

– Нет, сеньора.

– Жаль.

Валентина ожидала, что девчонка в ответ пробормочет что-то вроде «да, сеньора». Но Лусия, убрав платье в сундук, сказала:

– В жизни женщины случаются вещи и похуже одиночества.

В родительском доме я была куда счастливее. Эта мысль неожиданно всплыла у Валентины в уме – внезапная, захлестывающая горечь. Но, конечно, нет ничего позорнее, чем незамужняя дочь, – нет ничего бесполезнее, чем женщина, у которой ни супруга, ни детей. Интересно, счастлива ли эта девчонка, подумала Валентина – и вопрос чуть не сорвался у нее с языка. Она стиснула зубы, проглотила слова. Какая разница, счастлива ли прислуга, покуда выполняет свои обязанности?

– Вы с кухаркой вздумали поиздеваться надо мной сегодня, так ведь?

– Нет, сеньора.

– Я знаю, что видела, Лусия.

Вот теперь-то девчонка посмотрела на нее, и Валентина испуганно отметила, что глаза у нее насыщенно-карие, почти черные.

– Что вы видели, сеньора? – спросила судомойка – ее темные зрачки походили на блестящие речные голыши.

Валентине стало не себе при мысли о том, что никого кроме них в этой комнате нет, от тишины в доме, от собственной хрупкости. Ей показалось, будто она открыла шкаф и обнаружила там волка.

– Ничего, – выдавила Валентина, устыдившись собственного дрогнувшего голоса. – Я ничего не видела. – Она встала, прошлась по комнате и, удалившись на некоторое расстояние от судомойки, ощутила, как к ней возвращается самообладание. – Очень дерзко ты смотришь.

– Простите, сеньора, – сказала Лусия и вновь потупилась.

– Иди, – сказала Валентина и махнула девчонке, надеясь, что жест вышел небрежным.

Но после того, как Лусия вышла из комнаты, заперла дверь на засов.

Лусии не спалось всю ночь, и на следующий она день решила не рисковать. Дождалась, пока вода закипит сама, и не пропела ни словечка, чтобы ускорить дело. Натаскала дров для очага, не издав ни звука, дабы облегчить себе ношу. Она вообще едва дышала, пока не вышла на улицу и не заспешила к церкви Сан Хинес. С тех пор как случилась та история с хлебом, донья Валентина не сводила с нее взгляда. О магии она не догадывалась, думала, что Лусия с кухаркой решили над ней подшутить.

Но проследить за Лусией на улице она не могла. Для женщины ее положения было недопустимо выходить из дома без сопровождения мужа, отца или священника. До Лусии долетали слухи о богатых дамах, которые ломали кости, выпадая из окон собственных жилищ, а одна из них даже погибла – высунулась слишком далеко в попытках рассмотреть хоть что-нибудь новое на горизонте. В моменты усталости или когда тянуло спину, Лусия, бывало, развлекалась, вопрошая сама себя: предпочла бы она днями напролет вышивать, сидя на мягкой подушке, но видеть мир лишь в пределах оконной створки? Или лучше еще разок прогуляться к колодцу? С пустыми ведрами выбор был очевиден. С полными – уже нет.

Отходя от дома, Лусия чувствовала затылком взгляд доньи Валентины, наблюдавшей за ней в окно верхнего этажа, но решила не оборачиваться и споро, как могла, зашагала в сторону Сан Хинес – ноги сами несли ее по знакомым пыльным переулкам.

Тетя наставляла Лусию: нужно каждый день показываться в церкви. Однако, заходя в темный неф, Лусия думала о матери, погребенной где-то тут, у нее под ногами. Рядом с Сан Хинес все время кого-то хоронили: вновь и вновь поднимали и перекладывали каменные плиты, все плотнее утрамбовывая покойников.

Бланка Котадо умерла в лазарете для нищих, ее труп пронесли по улицам вместе с трупами других бедняков, а приходские служители попутно собирали милостыню на отпевание отошедших в мир иной. Лусии, тогда десятилетней, вспомнились слова матери, истинные молитвы, которые ей надлежало твердить, тайное эхо у нее в голове. В эту игру они с матерью играли вдвоем – говорили одно, а думали другое, и отголоски древнееврейского передавались Лусии по наследству как надтреснутые тарелки. Лусия не знала, слышит ли ее Бог, когда она молится в прохладном сумраке Сан Хинес, и понимает ли Он язык, на котором она говорит. Иногда она тревожилась об этом, но сегодня ей хватало иных забот.

Она вышла из церкви с восточной стороны и оказалась в разбитом рядом саду со статуей кормящей Приснодевы. Может, это Руфь, говорил отец, а может, Эсфирь. Но мать Лусии происходила из рода ученых мужей, и она шептала: эти статуи не для нас. Ноги пронесли Лусию по извилистой улочке, которая вывела ее на площадь у Ла Дескальсас, а потом – к кирпичному дому с вырезанной на двери виноградной лозой. Лусия заглядывала сюда раз в пару недель, но была готова приходить хоть каждый день, имейся у нее такая возможность. Она всегда брала собой корзину со свежим бельем на случай, если у кого-то возникнут к ней вопросы – тогда она притворится, что несет его для служанки Хуалит. Но вопросов ни у кого не возникало. Лусия умела быть незаметной.

Однажды она увидела, как из тетиного дома вышел покровитель Хуалит – Виктор де Паредес. Затянутый в черный бархат, он забрался в еще более черный экипаж и словно растворился в пучине тьмы, в закутке ночи, который отказывался уступать место полуденному солнцу. Не желая навлекать на тетю лишние расспросы, Лусия прошагала мимо двери Хуалит, будто направляясь в какое-то другое место, но не удержалась и заглянула в экипаж. Ей удалось различить только сапоги де Паредеса и вжавшегося в угол напротив него худощавого, болезного вида молодого мужчину с ровной сияющей кожей, белесыми волосами цвета голубиной грудки и глазами, блестящими как перламутр. Встретившись с ним взглядом, Лусия испытала странное чувство, как если бы воспарила, оставив башмаки на земле, поэтому заспешила дальше и вернулась, только когда исполнилась уверенности, что экипаж уехал. В то время еще стояла зима, и Лусия поразилась, увидев, что на миндальных деревьях, выглядывающих из-за ограды дома Хуалит, распустились бутоны – на ветвях подрагивали пышные белые цветы.

Сегодня ни миндального цвета, ни чернильно-черного экипажа перед домом не обнаружилось, тетя Хуалит сама открыла Лусии дверь и с улыбкой пригласила войти.

Черный бархат и крахмальное кружево ныне были в моде, и Хуалит завела привычку носить их на выход с тех пор, как стала Каталиной де Кастро де Оро, содержанкой Виктора де Паредеса. Но в собственном доме с элегантным двориком, где журчал фонтан, она носила цветастые шелковые кафтаны, а ее густые темные волосы волнами ниспадали на плечи, источая аромат мелиссы.

Лусия знала: все это – ради нужного впечатления. Мужчины вроде Виктора де Паредеса любили экзотику, и Хуалит пробуждала в своем покровителе интерес даже поболее мелегетского перца, который прибывал в Испанию в утробах его кораблей. Суда де Паредеса никогда не тонули, как бы ни бушевали моря, и столичные жители шептались: это знак, что ему благоволит сам Бог. Но здесь, в этом дворике, де Паредес ворковал, что его талисман удачи – Каталина де Кастро де Оро, и Лусия нередко задавалась вопросом, не приворожила ли каким-то образом Хуалит своего патрона, ведь ее благополучие напрямую зависело от него.

– Что-то не так, – сказала Хуалит, как только закрыла дверь. Словно железными щипцами, она схватила двумя пальцами Лусию за подбородок и уставилась ей в лицо.

– Если отпустишь меня, раскрою тебе эту тайну.

Хуалит фыркнула.

– Говоришь сердито, но я чую страх.

Она махнула Лусии, приглашая ту расположиться на низкой софе в углу дворика, обложенной богато расшитыми подушками. Узоры были отнюдь не мавританские, но достаточно вычурные, чтобы вызывать у де Паредеса ощущение, словно он вкушает запретный плод. Эта обстановка подходила Хуалит. Все в ней было мягким, роскошным – ее медового оттенка кожа, ее сияющие глаза. Лусия часто жалела, что ей не досталась хоть капелька тетиной привлекательности, но Хуалит только цокала языком и говорила: «Ты недостаточно мудра, чтобы извлекать выгоду из красоты, Лусия. Растратишь ее как гроши».

Ана, служанка Хуалит, поставила на низкий столик вино и тарелку с оливками и финиками и легонько потрепала Лусию по плечу, словно любимого питомца. Ана, дородная женщина с седыми косами, уложенными кольцами на затылке, была единственной тетиной прислужницей. Она любила играть в карты и жевать анисовые зерна, но самое главное – Ана не сплетничала.

– С чего ты взяла, что ей можно доверять? – спросила Лусия, когда служанка ушла.

– У нее были сотни возможностей предать меня, но она не воспользовалась ни одной. Если Ана дожидается удобного случая, то умрет раньше, чем сумеет улучить момент. – Хуалит разлила вино по крошечным нефритовым чашечкам и добавила: – Почему ты только сейчас спрашиваешь? И что тебя взволновало? У тебя такая впадина между бровями, словно тебе в лоб пику воткнули.

– Позволь мне пожить здесь, – сама того не ожидая, попросила Лусия. Осень уже вступила в свои права, и листья виноградной лозы, что оплетала колонны во дворике, сменили цвет на ярко-рыжий, иные уже облетели, обнажив серые завитки ростков и отсутствие ягод, которые давно были собраны и отправлены сушиться. – Я не могу вернуться в тот дом.

Испытывать страх и презрение к донье Валентине было противно, но жалеть ее, наблюдать, как она несет свое одинокое бдение у окна в ожидании мужа, едва замечавшего жену, – попросту невыносимо.

– Твой отец никогда не простит мне твою опороченную невинность.

Лусия скривилась.

– Я покину дом Ордоньо с больной спиной, коленями в мозолях и руками, шершавыми, как наждак, зато моя драгоценная невинность останется при мне.

Хуалит лишь усмехнулась.

– Именно.

Лусия испытала соблазн разбить нефритовую чашечку о каменные плиты. Но слишком уж вкусным было вино и слишком она ценила эти полчаса, которые проводила, поедая финики и слушая рассказы Хуалит о жизни королевского двора. Когда мать Лусии умерла, и их семья, и без того пребывавшая в шатком положении, оказалась на грани краха, Лусия понадеялась, что Хуалит разрешит ей работать у себя в доме, но отец, который в то время мыслил достаточно ясно, запретил даже думать об этом. «Начнешь трудиться у грешницы – попрощаешься с собственным целомудрием. И никогда у тебя не будет ни мужа, ни собственного дома».

Лусия не представляла, каким образом она найдет себе пару, если все время напролет вкалывает у Ордоньо, исполняя прихоти доньи Валентины. На рынке она нередко ловила себя на том, что вглядывается в лица мужчин помоложе – да и постарше. Но слишком уж хорошо Лусия умела быть невидимой. Ни мясники, ни торговцы рыбой, ни крестьяне в упор не замечали ее, когда она проходила мимо. Лусии давно перевалило за двадцать, но у нее никогда не было ухажера, ее даже ни разу не целовали – если не считать пьянчугу, который вцепился в нее на рынке и попытался вжаться своей щетинистой мордой Лусии в лицо; она остановила его, крепко пнув в голень.

Лусия многое слышала и видела: мужчин со спущенными штанами и женщин на коленях с задранными юбками в тесных переулках; красавиц в вуалях, проезжающих в экипажах по бульвару Прадо, благородных дам и шлюх, неразличимых в ночи; похабные разговорчики, доносившиеся из-за лотков на площадях. «Какую женщину можно назвать достойной?» – спросил как-то священник группу актеров, зашедших в ментидеро[3]. «Ту, которая умеет управляться с иголкой, – сказал молодой актер, играя на публику. – Или ту, что умеет поддерживать беседу, – продолжил он. – Или ту, которая способна сжать член мужчины внутри себя так, что он узрит Бога!» – вскричал наглец, и посетители зашлись хохотом, а священник возопил, что всем им гореть в аду.

Когда отец дона Мариуса занемог, Лусию привели к старику домой, чтобы помыть его. Ее проводили в спальню, и она застыла у закрывшейся позади нее двери с полным воды тазом, мылом и полотенцем в руках, шепча все молитвы, какие знала, поскольку была уверена, что ее оставили наедине с мертвецом. Она вглядывалась в иссохшее тело, пока не убедилась, что узкая грудь старика вздымается и опадает. Но когда Лусия попыталась омыть его, он схватил ее за руку и положил ту на свой член. Казалось, будто в ладони у нее мышь, мягкая на ощупь и пульсирующая. Старик оказался силен, но Лусия зажала другой рукой ему нос и рот, и он ее отпустил. Она не отнимала ладонь от лица старика, пока его слезящиеся глаза не полезли из орбит. «Еще немного, и я закончу вас мыть, дон Эстебан, так что лежите спокойно, иначе оторву ваш унылый сморчок с корнями». Эти слова его усмирили. Казалось, он был почти доволен.

Таков был весь опыт столкновения Лусии с мужским телом.

– Должно же быть в жизни что-то еще, – сказала она, поставив вино на столик и прикрыв глаза. – Зачем учить меня грамоте, если мне суждено прожить жизнь без единой книги в руках? Зачем учить меня латыни, если даже у попугая больше шансов поговорить на этом языке?

– Одному лишь Богу ведомо наше предназначение, – ответила на это Хуалит. – Съешь-ка еще финик. Хорошо помогает от капризного желудка и от жалости к себе.

Глава 3

Как только девчонка-судомойка ушла в церковь, донья Валентина достала свою маленькую серебряную вилку. Она не очень любила платье, которое держала в руках. Но кроме него у Валентины было только два наряда. Модные фасоны были простыми, аскетичными. Подчеркивали узкую талию – коей Валентина по-прежнему обладала, поскольку ни разу не вынашивала ребенка. А еще платья ныне расшивали жемчугом и самоцветами – коих у Валентины не имелось. Двумя зубцами она подцепила нить и дернула – на месте шва образовалась дыра. Починить такую будет легко – если Валентина окажется не права.

Она толком не знала, зачем так поступила, но ей никак не удавалось выбросить из головы тот хлеб, недоуменное лицо кухарки, вид судомойки, отшатнувшейся от стола. Если это и был розыгрыш, служанки не очень-то веселились. Кухарка, как и всегда, выглядела сердитой и недовольной. Но эта девчонка, ее помощница Лусия, казалась напуганной.

До Валентины долетали сплетни об иллюзиях и чудесах, что свершались при дворе. Лукреции де Леон[4] являлись видения будущего, опальный пророк Пьедрола[5] утверждал, что беседовал с ангелами, а у семьи Мендоса, по слухам, на жалованьи был мудрец, который мог передвигать предметы силой разума. Разумеется, воочию Валентине ничего подобного видеть не доводилось. Она ни разу не получала приглашения в Ла Касилью, не говоря уже об Алькасаре, и вряд ли когда-нибудь получит. Но что, если…

От этого ее «что, если» разило отчаянием, и, склонившись над платьем и надпарывая шов, как птица, которая клюет червей, Валентина ощутила тошноту от отвращения к самой себе. Этот стыд волочился за ней, постоянно нагонял ее, подталкивал к мерзким поступкам.

Едва Лусия вернулась из церкви, Валентина спустилась в кухню. Накричала на кухарку, заявила, что в рисе завелись жучки, и рассыпала его по полу, чтобы судомойке пришлось на коленях подбирать раскатившуюся во все стороны крупу. Потребовала натаскать воды для купания, хотя только накануне принимала ванну, а когда вода выплеснулась через край – отвесила Лусии такую пощечину, что девушка пошатнулась.

У Валентины перехватило дух, ей стало страшно, как если бы поводья выпали из рук, как если бы она вдруг сошла с ума. В тот момент она была способна на что угодно.

– Принеси мне платье, – сварливо потребовала Валентина. – И не мешкай там.

Она бы не удивилась, прорежься у нее в деснах острые клыки, а на пальцах – когти. Она увлеклась, разглядывая свое бледное луноликое отражение в окне, и чуть не забыла про Лусию – судомойка достала из сундука черное бархатное платье и, обнаружив дыру, помедлила. Валентина наблюдала за девчонкой: та покосилась на госпожу и, убедившись, что Валентина сидит к ней спиной, тихонько, еле слышно что-то пропела.

Лусия встряхнула платье и поднесла его госпоже. Валентина приняла его дрожащими руками.

Дыры в шве больше не было.

Встретившись взглядом с доньей Валентиной, Лусия поняла, что совершила чудовищную ошибку. Весь вечер в глазах госпожи сквозила дикость, в их синеве бушевал шторм.

Лусия и Валентина застыли в безмолвии спальни, обе – вцепившись в черное платье, словно собирались сложить его, спрятать куда-то, забыть навсегда.

– Сегодня ты выйдешь к ужину, – сказала Валентина. И облизнула свои бесцветные губы. – После того как подашь десерт, покажешь чудеса.

– У меня не получится. – Иного ответа Лусии в голову не пришло.

– Получится, – возразила Валентина, и на ее лице проступило подобие улыбки. – Ты обязана.

– Я не понимаю, чего вы от меня хотите.

Валентина стиснула запястье Лусии.

– Прекрати, – прошипела госпожа. – Ты починила мне платье. Ты вернула свежесть сгоревшему хлебу. Ты сделаешь, как я велю, или я сегодня же выставлю тебя на улицу. Подумай, каково это – быть женщиной без покровителей, работы и всякой защиты. Подумай как следует, прежде чем снова мне отказать.

В тот миг Лусия была не способна ни думать, ни вообще понимать, что происходит. Она не могла выполнить наказ Валентины. Ее магия – простая забава, обман зрения – не имела никакого особого смысла и, исполненная бедной, но праведной христианкой, не представляла никакой угрозы. Но вдруг кто-то присмотрится поближе? Вдруг кто-нибудь заинтересуется происхождением Лусии, спросит, кем были ее родители, бабушки и дедушки? Со стороны отца в роду были португальцы. Возможно, это немного затруднит поиски истины. Но как же сторона ее матери? Все ее родные по материнской линии давно мертвы, сожжены или погребены, но являют собой все ту же опасность, как если бы они стояли посреди улицы и молились вслух. Скажи, что ты просто глупая девчонка, дурочка, которая запомнила пару магических фраз и произносит их лишь ради забавы. Но что сказать, если донья Валентина захочет узнать, где Лусия услышала эти фразы?

Валентина, похоже, поняла, что у Лусии нет выхода, – она выпустила ее запястье и ласково похлопала по руке.

– Перед тем как выйти к нам, надень чистый фартук. И не горбись так, будто только и ждешь, когда тебя опять ударят.

Остаток дня Лусия провела, выполняя свои обязанности словно в трансе. Она помогла кухарке приготовить салаты, раскатать тесто для пирога, тонко нарезать говяжий язык. Наполнила маленькие миски лавандовой водой для того, чтобы гости могли омыть руки. Тетя Хуалит любила рассказывать о пиршествах у богатых подруг, где подавали сотни яств, а во время перемены блюд перед гостями выступали паяцы и танцоры. Семье Ордоньо по карману были только рыбные пироги, говяжий язык да салат. Лусия отнесла пироги наверх и оставила их на массивном столике в углу столовой. Валентина сама раскладывала угощения.

Вниз по лестнице, вверх по лестнице. Блюда сменялись одно за другим быстрее обычного – знак, что застольная беседа не клеится, и ужин сочтут неудачным. Лусия раскладывала по тарелкам язык, разливала соус по соусникам, слушая, как кухарка бормочет «Эскарсега, Эскарсега, Эскарсега», будто имя дамы-драматурга – какое-то ругательство.

Лусия вспомнила замечание Валентины об осанке и выпрямилась, но отделаться от повадок прислуги было трудно – слишком усердно она себя к ним приучала. Хорошо быть невидимкой. Хорошо быть незаметной. Лусии хотелось одного – сбежать к Хуалит, – но тогда придется признать, какую глупость она натворила. Что я наделала? – спрашивала себя Лусия вновь и вновь. Что мне теперь делать?

Ответом, конечно, было «ничего». Ничего у нее не выйдет. Она просто будет стоять у стола как идиотка, может, обольется чем-то. Стерпит это унижение – как и донья Валентина. Может, госпожа незаметно пнет ее, но может, и сжалится – а может, просто не сумеет найти девчонку в столь же бедственном положении, которая согласится работать за те же гроши. Может, гости просто отправятся домой после того, как отведают десерт. Лусия посмотрела на груши в красивом блюде – алые, напитанные вином. Она прислушалась, надеясь различить скрежет стульев, отодвинутых от стола вставшими гостями, скрип, а затем хлопок входной двери после того, как все распрощаются. Но услышала только голос доньи Валентины, тихий зов, сползший по лестнице в кухню, словно завиток дыма. «Лусия».

Кухарка рассмеялась, увидев, как Лусия завязывает на талии чистый фартук.

– Принарядиться решила?

– Слыхала я, что у Китерии Эскарсеги целых два любовника, и она позволяет им брать себя одновременно, – бросила ей в ответ Лусия и испытала краткий прилив злорадства, потому что у кухарки отвисла челюсть. Лусия взяла серебряное блюдо с грушами и вышла.

Пойду к тете Хуалит, думала она, поднимаясь по лестнице. Отправлюсь пешком в Толедо и начну там новую жизнь. Она станет попрошайкой, как отец. Вот только для женщины это куда более опасная участь.

– Лусия подаст десерт, – объявила донья Валентина, когда судомойка внесла груши в столовую.

На буфете, обеденном столе, камине полыхали свечи. В домах дворян это было обычным делом, но Лусия знала, что после таких расходов им предстоит неделю питаться одним хлебом да сардинами. У ссутулившегося во главе стола дона Мариуса вид был хмурый и скучающий.

Лусия медленно обошла застолье, неловко придерживая блюдо с грушами на локте и громоздкую ложку в руке; тишина была почти осязаемой: ни оживленного разговора, ни смеха. Лусия чувствовала на себе назойливый взгляд Валентины, гости же намеренно ее игнорировали – сегодня их было всего двое: дон Густаво и его обвешанная украшениями жена.

Выложив из блюда последнюю грушу, Лусия развернулась и, путаясь в собственных ногах, торопливо направилась к двери.

– Лусия! – резко окликнула Валентина.

Лусия застыла с серебряным блюдом в руках.

– С ней что-то не так? – шепотом спросила гостья; ее жемчуга мерцали словно рябь на большой воде.

– Поставь блюдо и подойди к нам, – велела Валентина звонким жизнерадостным голосом. – Лусия кое-что нам покажет – небольшое развлечение для наших гостей.

Услышав это, жена дона Густаво подалась вперед.

– Она поет? Я так люблю вильянсико[6]. По утрам эти песни доносятся с рынка.

Дон Мариус поерзал на стуле.

Донья Валентина достала из кармана пригоревшую булочку и положила ее на стол. Казалось, словно кто-то забросил булыжник в окно, и тот приземлился между дорогих хрустальных бокалов и старомодных металлических подносов.

Дон Мариус недобро усмехнулся.

– Ты с ума сошла?

– Это какой-то трюк? – спросил дон Густаво, поглаживая бороду. – В Кордове я видел девчонку, способную уместить во рту целый апельсин.

Услышав такую непристойность, донья Валентина поджала губы – никак иначе проявить недовольство она не могла.

– Лусия, – поторопила она.

В глубине души Лусии безрассудно хотелось дотронуться до булочки, исправить ее, вернуть аппетитный вид, но девушка прижала руки к бокам. Интересно, дождется ли Валентина утра или выкинет ее на улицу прямо в ночь? Если второе, то примет ли ее Хуалит? Не двигайся, сказала себе Лусия. Будь никем. Пожелай она хорошенько, наверняка смогла бы постепенно слиться с одной из каменных стен.

– Ну? – сказал дон Густаво.

– Ну? – повторил дон Мариус.

Донья Валентина дотянулась до Лусии и крепко ущипнула ее за руку. Но Лусия не поддалась.

– Да отправь ты ее обратно на кухню, – сказал дон Мариус. – Уже поздно.

– Вовсе не поздно, – возразила Валентина.

Не поднимая взгляда от стола, от пригоревшей булочки и свечей, Лусия уловила в голосе Валентины тоску. Званый ужин не должен заканчиваться так рано. Подобный провал – вина хозяев дома, и, если об этом прознают, приглашений для них (или от них) станет куда меньше. Валентина так и будет сидеть у окна, и они с доном Мариусом так и будут ужинать вдвоем. Но Лусии это никак не касалось.

Дон Густаво тяжко вздохнул и отодвинулся от стола.

– Пожалуй, пора нам…

– Лусия нам кое-что покажет. – Валентина стояла на своем.

– Да что с тобой не так? – прорычал дон Мариус. – Ты позоришь меня и мой дом.

– Я всего лишь хотела…

– Нет бремени тяжелее, чем глупая жена. Приношу вам извинения, дорогие друзья, дон Густаво.

– Прошу, – взмолилась Валентина, – я… Если бы вы только видели…

– А она все никак не умолкнет.

Дон Густаво рассмеялся.

– Как там говорили поэты? Господь даровал женщинам красоту, чтобы соблазнять мужчин, а дар речи – чтобы лишать их рассудка.

Лусия не собиралась поднимать взгляд. Не желала видеть блеск слез в глазах Валентины, ухмылку женщины в жемчугах, самодовольных краснолицых дона Мариуса и дона Густаво. И мысли не держала взять бокал венецианского стекла – безупречный, прозрачный, как капля дождя, – из набора, подаренного Ордоньо на свадьбу; донья Валентина доставала эти бокалы только по особому поводу.

Лусия разбила бокал об стол.

В комнате воцарилось безмолвие. Гости уставились на нее. Женщина в жемчугах поднесла ладонь ко рту.

Лусия почувствовала себя так, будто взмыла к потолку, миновала крышу и поднялась в ночное небо, будто руки ее потеряли форму, выгнулись и превратились в крылья. Валентина узнала бы чувство, которое наполнило кровь Лусии, эту дикую и жуткую силу, то же безумие, которое вынудило ее саму рассыпать рис и дать Лусии пощечину. Я способна на что угодно.

Лусия захлопала в ладоши – громко и быстро, маскируя слова песенки, которую напевала, ее стремительный, бодрый мотив. Она развела руки над осколками разбитого бокала, те взметнулись, словно лепестки цветов, поднятые неощутимым ветерком, и образовали розетку; едва слышный «дзынь!» – и бокал вновь стал целым.

Гости ахнули. Валентина испустила радостное «Ух!»

– Хвала Господу! – вскричал дон Густаво.

– Чудеса! – произнесла его жена.

Дон Мариус застыл с открытым ртом.

Лусия взглянула на свое отражение в бокале – все том же, но уже другом, одновременно испорченном и безупречном.

Глава 4

Лусии не спалось. Она лежала на земляном полу погреба и разглядывала полки, банки с соленьями, гирлянды чесночных головок, свиные окорока, похожие на отсеченные конечности. Лусия подумала было зажечь свечу и почитать, но из книг у нее было только руководство Алехо де Венегаса по благочестивому умиранию[7]. Тетя отдала его Лусии в последний визит, и Лусия припрятала книгу за банкой маринованных яиц, к которым никто никогда не притрагивался.

– Можно в следующий раз поэзию? – взмолилась Лусия.

Хуалит только посмеялась.

– Бери что дают и скажи спасибо.

Впрочем, поэзия вряд ли принесла бы ей хоть какое-то утешение. Слезы не шли, пусть поплакать и хотелось. Лусия просто смотрела в темноту, не способная постичь, что натворила. Казалось, будто она стоит у подножия стены и смотрит вверх. И невозможно понять, насколько высока и широка эта стена и какой формы само здание. Дворец это или тюрьма?

Все закончилось, сказала себе Лусия. Дело сделано. Валентина довольствовалась результатом. Наступит утро, и ты проснешься, замесишь хлеб, сходишь на рынок – и на этом все, повторяла Лусия, пока наконец не уснула.

Пришел рассвет, воздух был холоден, на улице ни души – если не считать кошек, крестьян и рыбаков, перекликавшихся друг с другом где-то в районе площади. Лусия, стараясь не думать, подошла к фонтану и наполнила ведра. Рядом с лотками рыботорговцев в своем кресле сидел Лоренцо Ботас. Он проводил там дни напролет: отсчитывал сдачу, заворачивал макрель в бумагу и в конце концов засыпал; тогда сын закидывал его к себе на плечо и уносил домой.

– Дыба, – как-то пояснила ей Агуэда. – Лоренцо подвесили к потолку, а к ногам прикрепили грузы. Потом его сбросили вниз. Уж не знаю, сколько раз. Кости у него больше на место так и не встали.

– За что инквизиторы его арестовали?

– За шутку про Приснодеву. За непристойную шутку. Старик всегда был паскудником. Если бы покаялся чуть раньше, наверное, до сих пор ходил бы на своих двоих.

Шагая домой, Лусия старалась не думать о выбитых из суставов костях старика. Она – не девчонка в чистом фартуке возле стола, движимая жалостью, злостью или еще чем-то, столь же бесполезным. Тот вечер – лишь сон, бокал – не бокал, а мыльный пузырь, рожденный и уничтоженный единым выдохом. Если просто отгонять мысли о случившемся, то, может, выяснится, что ничего и не было.

Лусия оберегала эту пустоту в голове, как тот самый мыльный пузырь, окажись он у нее в руках. Она думала только о муке и воде, о замешивании теста, о жаре, исходящем из очага, о пергаментной шелухе луковиц, выскальзывающих из рук, о пахучем соке, которым истекала их разрезанная плоть. Лусия отметила появление Агуэды в дверях кухни, грохот посуды и черпаков, когда та принялась за свой ежедневный труд. Сегодня ворчание кухарки успокаивало. Лусия не желала замечать, что этим утром донья Валентина так и не спустилась их обругать. Не желала ничего слышать – но тут во входную дверь постучали, и звук эхом разнесся по комнатам этажом выше.

В дом Ордоньо посетители захаживали редко, а уж в такую рань – вообще никогда.

Через двадцать минут стук раздался снова – в дверь внезапно забарабанили, будто на пороге загремели копыта. Лусия зашипела – нож соскользнул с чеснока и вонзился ей в палец.

– Идиотка! – Агуэда ударила Лусию по руке деревянной ложкой. – Хватит заливать кровью овощи.

Лусия замотала палец тряпкой и вернулась к работе. Агуэда принялась напевать, словно кровавое жертвоприношение Лусии подняло ей настроение.

Железный дверной молоточек стучал и стучал. Все утро напролет.

Агуэда поцокала языком.

– Да что там творится-то? Поди, умер кто?

Возможно, подумала Лусия. Возможно.

– Лусия. – Голос Валентины змеей заполз в кухню. Сегодня ее шаги звучали легко, как если бы она спускалась пританцовывая, и щеки у госпожи сияли даже в тускло освещенной кухне. – Пойдем со мной.

Валентина привела судомойку в свою опочивальню на втором этаже. Впервые в жизни она испытывала удовольствие от предвкушения. Ухаживания Мариуса были недолгими и безрадостными, приготовления к свадьбе – сродни деловым хлопотам. Она покинула родительский дом без всякой помпы – будто шкаф передвинули от одной стены к другой. Но сегодня Валентина чувствовала вдохновение, приподнятое настроение. Голова шла кругом – это ощущение было ей внове, и она решила, что такое же, наверное, испытываешь при настоящем опьянении (коего она доселе не знавала).

– Смотри! – сказала Валентина и обвела рукой туалетный столик, заваленный сложенными записочками, как снегом.

Судомойка безмолвно уставилась на дары судьбы, как девчонка, которая в жизни не пробовала сластей и вдруг увидела на пиршестве торт.

– Это приглашения, – пояснила Валентина.

– Я понимаю. Как вы прокормите столько гостей?

Валентине захотелось ударить девчонку. Наверное, стоило бы. Но она огорченно осознала, что в нынешней ситуации это будет глупо. Я не боюсь, сказала себе Валентина. Просто нужно проявить осторожность, какую проявляешь в обращении с дорогим кружевом или брошью искусной выделки.

По крайней мере, можно прогнать ее с глаз долой.

– Ладно. Ступай обратно на кухню и сиди там себе у вертела.

Лусия ушла, будто ничего иного и не хотела. Валентина подивилась, зачем вообще привела сюда тупоголовую девчонку. Не знавшая доселе такого возбуждения, она не поняла, откуда взялся этот порыв одарить кого-то тем же восторгом, это невольное желание приумножить собственную радость, поделиться ею, как напитком. Валентина принялась собирать приглашения – они ложились ей в руки, как маленькие белые голубки. Их сердечки пульсировали перспективами. Муньос. Агилар. Лоранс. Ольмеда. Достойные фамилии – если не сказать превосходные. Всяко лучше, чем у нее. Эти люди пригласили Валентину в гости лишь потому, что знали: она обязана ответить им тем же, позвать к себе домой, где они смогут узреть чудо. У Валентины не было ни увесистых серебряных подсвечников, ни приличных музыкантов для услаждения гостей. Она не могла попотчевать их фазаном или персиками в шафране. У нее была только Лусия – упрямая и смурная.

Упрямая и смурная, пропахшая сыростью и одетая так плохо, что это неизбежно испортит впечатление об их доме. Валентина бросилась к сундуку. Благородная дама отдала бы Лусии одно из своих старых платьев. Но у Валентины не было лишних нарядов. Печальная истина заключалась в том, что Лусия все сказала верно. Валентина понятия не имела, как прокормит всех этих людей, решись она на ответное гостеприимство. А если она не может принять их у себя, значит, и приглашения от них тоже принимать нельзя. Все ее драгоценные голубки разлетятся прочь.

– Я возьму в долг. – На пороге опочивальни стоял Мариус. Валентина так испугалась, что нечаянно выпустила крышку сундука и ушибла пальцы – и еле сдержала возглас боли. Она спрятала руки за спину и поняла, что не помнит, когда в последний раз видела мужа в дверях собственных покоев. – Мы подадим гостям мясо, – добавил Мариус.

Валентина коротко присела в реверансе.

– Хорошо, что все так вышло, – сказал муж.

Валентина разрывалась между радостью от его похвалы и острым желанием закричать, что «все» не просто «так вышло». То была не божественная длань, что передвигает звезды и проливает на город дождь. То была она, Валентина; это она не ошиблась в своих подозрениях, это она вынудила девчонку проявить свой дар и, возможно, переменить их судьбы. Богохульственны ли подобные мысли? Грех гордыни был незнаком Валентине, как и возбуждение.

– Она не отличается умом, – сказала Валентина.

– Как и красотой, – согласился Мариус. – Но, возможно, ей это ни к чему.

Валентина еле сдержала порыв взглянуть в зеркало – на свое заурядное лицо. Она надеялась, что Мариус прав, что в жизни главное не красота, а сила воли.

В последующие недели Лусия бесконечно задавалась вопросом, как дону Мариусу удалось расплатиться за свечи, прибывавшие со связанными фитилями и похожие на снопы пшеницы, за баранину, свинину и рыбу для пятничных пиршеств, за сладкие вина и бумажные свертки с пряностями. Лусия ходила вверх и вниз по лестнице, дивясь тому, как быстро разлетелись слухи, радуясь вечерам, когда донья Валентина и дон Мариус ужинали у друзей, а не дома.

Шепотки идальго донеслись и до слуг, и вскоре заговорили в прачечных и на рынках. Донья Валентина держит у себя под кровом служанку, которая творит чудеса. А что за чудеса-то – настоящие прям? Ну, сложно сказать. Может, просто фокусы – но фокусы годные. Ради того, чтобы увидеть эдакое зрелище, можно вечерок потерпеть дона Мариуса, который выпьет все ваше вино, и унылую беседу с доньей Валентиной, правда? Гости приходили в дон Ордоньо и ели то, что подавала им Валентина, – любое пресное рагу из мясных обрезков. Они стоически сносили едва теплую похлебку и едва теплящиеся разговоры, а потом донья Валентина, извинившись, уходила за судомойкой, и их муки заканчивались.

Каждый подобный вечер Лусия выносила фрукты на десерт, а затем одной из гостий Валентины передавали вытянутый бокал радужного стекла, мерцающий в сиянии свечей. Гостья с озорным видом принимала его, а затем, иногда с нервной бравадой из-за некоторого кощунства, иногда с уверенностью игрока, открывающего козырь, разбивала бокал об пол. Остальные взвизгивали и вздрагивали будто бы от испуга. Но откуда столько удивления, если расколотый бокал был неотъемлемой частью представления? Лусия задавалась этим вопросом, но вслух его не произносила. Каждый подобный вечер она хлопала в ладоши или топала, чтобы скрыть слова, которые бормотала. Мотив слетал с ее губ, как искры, подхваченные сквозняком. Осколки стекла кружились и соединялись друг с другом, и бокал вновь становился целым.

Каждый подобный вечер гости ахали и восторженно голосили.

– Как это происходит? – вопрошали они. – В чем здесь фокус?

– Ну-ну, – говорил дон Мариус, одаривал Лусию ослепительной улыбкой, словно любящий отец, и барабанил пальцами по столу, будто отбивая ритм для мелодии. – Ее секрет принадлежит только ей.

– Она немая? – как-то раз спросила гостья. Жемчужины у нее в серьгах были величиной с перепелиное яйцо.

– Служанка, лишенная дара речи? – поддакнул ее муж. – Господи, всем бы нам так везло.

– Ты немая, Лусия? – спросил дон Мариус ласковым тоном, словно щедрый мужчина, всегда готовый одарить подопечную. Впервые он обратился к ней с чем-то, отличным от приказа, и впервые же назвал ее по имени.

Лусия не подняла глаз, но представила, как Валентина нервно теребит салфетку, лежащую на коленях, выкручивает ткань, будто руки Лусии – дабы заставить ее заговорить, дабы уберечь себя от позора, дабы задобрить дона Мариуса – что вообще-то казалось невозможным.

– Нет, сеньор, – ответила Лусия. – Мне просто нечего рассказать.

Рассказать она могла много чего. О постном рагу, о тех жемчужных серьгах, о цене соли и о неприятном открытии: даже магия может стать в тягость. Но ничего подобного от нее не ждали.

– А вот меня это не останавливает! – пробасил гость, и все вокруг взревели от смеха.

Умей я совершать настоящие чудеса, вы бы так беззаботно не смеялись, подумала Лусия.

Позже вечером она разобрала прическу госпожи – косы были такие тугие, что лицо Валентины словно обвисло, когда Лусия их распустила. Она принялась расчесывать прядь за прядью; волосы у хозяйки были невыразительного оттенка – нечто среднее между русыми и темными, вяло текущая река волос.

– Так не может продолжаться, – сказала Лусия, не нарушая ритма расчесывания, удивляясь и радуясь тому, как основательно прозвучали эти слова.

Валентина схватила Лусию за запястье. У состоятельных дам таких рук не бывало. Слишком много всего Валентине приходилось делать по дому, и мягкостью ее ладони не отличались.

– Может – или я выкину тебя на улицу.

Но хватка у Валентины была как у женщины, которая цепляется за влажную веревку, боясь выпустить ту из рук и пропасть в море. Которая смотрит, как набитый гостями корабль – светящийся галеон, полный сплетен и удовольствий, – уплывает вдаль.

Лусия встретилась с Валентиной взглядом в зеркале.

– Что-то я сомневаюсь.

– Чего ты хочешь?

– Денег.

– У меня нет денег.

– Тогда у меня нет чудес.

Валентина вынула из левой мочки серьгу с круглой жемчужиной. Та даже отдаленно не походила на желтоватые глянцевитые капли, что висели в ушах у ее гостьи. Однако это была единственная жемчужина, которую Лусия вообще держала в руках.

Конечно, толку от жемчужины было мало. Попытайся Лусия продать украшение, ее обвинят в воровстве. И все же, засыпая на полу в погребе, она сжимала серьгу – свое личное сокровище – в руке, словно луну, которую достала с неба, пусть даже такое и невозможно.

Глава 5

Лишь через десять дней Лусии позволили сходить на мессу.

Донья Валентина изобретала сотни неотложных поручений, которые препятствовали выходу Лусии из дома.

– Можешь сходить в церковь в следующее воскресенье, – недовольно заявила госпожа. – Этого всяко достаточно.

Лусия уставилась на только что ощипанную дичь, которую предстояло зажарить к сегодняшнему званому ужину. Было нечто укоризненное в наготе этих бледных пупырчатых телец. Пальцы все еще ныли от выдергивания перьев.

– На кону моя душа, – сказала Лусия, понизив голос, словно подслушать их мог сам дьявол. – Этого явно достаточно.

Лусия знала, что ради места за нужным столом Валентина не моргнув глазом обречет ее на вечные муки, но для Лусии было опасно не появляться в церкви, не причащаться и не исповедоваться. Она наблюдала за Валентиной в тусклом свете кухни, за тем, как госпожа пытается нащупать тонкую грань между мелкими чудесами и преступным ведьмовством.

– Агуэда… – начала было Валентина.

– Я хожу на мессу в церковь Сан Себастьян, – сказала кухарка.

– Но…

Валентина осеклась – тесак Агуэды, которым та решительными ударами отрубала головы дичи, четко передавал сообщение: я кухарка, а не дуэнья.

– Что ж, ладно, – сказала Валентина. – Но давай без проволочек. Буду ждать тебя обратно через час. Не понимаю, как можно столько времени исповедоваться, если тебе и покаяться-то не в чем.

Меня занимают убийственные мысли, хотела сказать Лусия, но все же сдержалась. За час она никак не успеет дойти до Хуалит и вернуться, но в церковь точно нужно наведаться. Хоть ноги отдохнут, пока она будет молиться на коленях.

Гадая, почему Валентина так твердо настроена не выпускать ее из дома, Лусия свернула на улицу, что вела к церкви Сан Хинес, и перед ней возник мужчина в бархате и мехах.

– Сеньорита?

– Приберегите монеты, сеньор. Я добродетельная женщина, – громко возмутилась Лусия, порадовавшись тому, что вокруг достаточно прохожих. Состоятельный мужчина обращается к служанке только с одной целью.

– Сеньорита Котадо, я служу в доме Ольмеда, и госпожа поручила мне узнать, не захотите ли вы сменить нанимателя. Она готова предложить вам лучшее жалованье и жилье.

Лусия замедлила шаг.

– Вы предлагаете мне работу?

– Моя госпожа предлагает.

– Это уважаемый дом?

– Весьма уважаемый.

– Я подумаю, – сказала Лусия, и прозвучало это странно, потому что ей хотелось прокричать «согласна!».

На соседней улице она увидела телегу – ту загружали вещами и мебелью. Все остальное просто выкидывали на обочину. Лусия подивилась, не умер ли кто, но затем поняла, что дом опустошают люди альгвасила инквизиции[8]. Они разрубили топором крышку сундука, запертого на замок; прохожие, опустив головы, спешили мимо, не желая попадаться трибуналу на глаза.

– Книги и документы, – сказал один из орудовавших в доме, и сундук с возможными уликами для суда погрузили в телегу.

Будь благодарна, твердила себе Лусия, сначала сидя, потом стоя на коленях в узком ряду церкви Сан Хинес. Подумай о доме Ольмеда. О новой работе в семье побогаче, о жалованье повыше. Она нащупала в кармане жемчужину. Может быть, Господь направляет ее на этот путь.

Лусия подумала о книгах, которые люди альгвасила погрузили в телегу. Как с ними поступят? И как поступят с человеком, который собирал их, бережно укладывал в сундук, – с тем, кто, возможно, больше никогда не вернется домой? Будут пытать, приговорят к каторге или тюремному заключению, отправят в ссылку, монастырь или на смерть. Все это страшно. Все это вероятно. Но встретить в Мадриде печальную участь можно было сотней разных способов, и далеко не все из них имели отношение к инквизиции.

Бланка Котадо умерла в лазарете для нищих до того, как Лусия и ее отец сумели разыскать и забрать ее. Лусии не хотелось сейчас думать о матери, гадать, кто омывал ее тело и протестовал ли ее дух против молитв, что читали над покойницей. Левеят хамейт[9], шептал отец, бредя за своей любимой, когда ее, обернутую в льняной саван, будто муху, спеленатую пауком, несли вместе с остальными нищими из лазарета в церковь.

Левеят хамейт. Мицва. Мицва. Отец рвал на себе рубашку, его голос становился все громче, пока напуганная Лусия не оттянула его в сторону. Молчи, умоляла, упрекала она его, не в силах сдержать слез. Молчи, иначе заберут и тебя. Лусия была слишком юна и не понимала, что происходит. Знала лишь, что тело матери забрали священники и что, если отец не прекратит причитать, кто-нибудь его услышит; пойдут слухи, наговоры, которые в конце концов достигнут ушей инквизиторов.

Лусия отмахнулась от этого воспоминания. Тяжко было не столько от горя, сколько от стыда, который она ощутила, вспомнив, как отец съежился у стены, как блестели его глаза, как губы бормотали запретные фразы. Я так свою жизнь не закончу. Ни подобно матери, погребенной где-то под камнями возле церкви, ни подобно отцу, брошенному в безымянную могилу. Лусия нащупала в душе нить надежды, которая всего пару минут назад так ее манила.

– Дом Ольмеда, – шептала она себе, шагая к выходу из церкви.

Чья-то рука сомкнулась у нее на запястье, словно клещи.

– Надеюсь, ты довольна собой, milagrera[10].

– Хуалит?

Тетя угрожающе зашипела и затащила Лусию в часовню, которая обычно была заперта на железный замок. Над алтарем возвышалось огромное распятие, слева – Приснодева, справа – Иоанн Креститель, оба – в окружении святых и мучеников. Хуалит была в одеянии Каталины де Кастро де Оро – закутана в длинную черную накидку из бархата. На фоне белой горгеры – пышного оборчатого воротника – ее лицо с острым подбородком казалось мерцающей жемчужиной, а буйные кудри каким-то образом были уложены в аккуратную прическу.

– Все идальго и кабальеро Мадрида только о тебе и судачат, – свирепо зашептала Хуалит. – Что за безумие тобой овладело, раз ты решилась на эту игру?

Лусия выдернула руку из тетиной хватки.

– Я пытаюсь немного подзаработать, как-то улучшить свое положение. Вот и все. Госпожа из дома Ольмеда предлагает мне перейти к ней на службу.

Хуалит прыснула от смеха.

– Та хмурая карга? Ты способна найти себе госпожу получше, чем Витория Ольмеда.

– Ночевать не на земляном полу всяко лучше, разве нет?

– Если в твоих чудесах есть хоть намек на кощунство, инквизиторы схватят тебя и отправят в Толедо на суд.

– А как еще мне пробиться в этом мире? Ты и сама не раз говорила, что я далеко не красавица. Талантов мне не досталось, но это небольшое…

Хуалит воспользовалась заминкой Лусии.

– Ну и как ты это называешь, Лусия? Думаешь притвориться, будто ангелы говорят с тобой, полукровкой? В Риме уже ратуют за то, чтобы положить конец изучению астрологии и волхованию. – Тетя покосилась на алтарь, словно подозревала, что подслушивать могут даже святые. – Чудесами владеет церковь. Не судомойки и не уличные пророки. Ты не блаженная, которая творит добрые дела.

Лусия ощутила отчаянную злость, комком засевшую в горле, – боль, которая, если не сдержаться, превратится в горькие слезы и выставит ее ребенком. Лусия сделала глубокий вдох, стараясь заглотить кислую смесь паники, ярости и чего-то безымянного, похожего на птичку, что заблудилась между балками крыши, выискивая путь наружу из здания.

– Я не могу больше работать как раньше, – выдавила Лусия. – Спина и так болит оттого, что я ношу воду, стираю и перетаскиваю полные корзины яблок. Я состарюсь до того, как успею побыть молодой.

– Для нас, женщин, есть участи и похуже.

Для нас, женщин. Можно подумать, у них есть что-то общее. Дело не только в положении и удобствах. Хуалит и Лусия – неухоженная болонка с шелковистой шерстью и бродячая псина, что откапывает себе еду в груде мусора. Они даже к одному виду существ не принадлежали. Лусия жила как крыса, и выбор для нее выглядел так: прятаться и дальше – или пойти на риск смерти. Сколько раз она жаловалась Хуалит на тяжесть своего положения? Но ничего не менялось; ей не предлагали ни жемчуга, ни работу у благородных дам, пока Лусия не решилась выползти из кухни и показаться людям.

– По-твоему, есть участи и похуже, тетя. А по-моему, быстрая смерть лучше медленной.

Хуалит закатила глаза.

– От грубой работы не помрешь. Думаешь, ты все знаешь о тяготах, но у мужчин есть дар бесконечно находить новые способы приносить женщинам страдания. Если тебе не вменят ведьмовство, то заклеймят жидовкой. Ты сама ведешь себя на костер, насвистывая по пути песенку.

– Конверсо[11] – не то же самое, что жидовка.

Вот теперь лицо Хуалит напряглось.

– Местные разницы не знают. Никогда об этом не забывай. Думаешь, если нас окунули в воду и священник прошептал нужные слова, мы теперь в их глаза истинные христианки? Мы для них – яд. Тот, который им пришлось заглотить и который теперь ест их изнутри. Ты показала свои маленькие фокусы. На этом и закончим.

– Ты за меня переживаешь или за себя?

– В моем сердце достаточно места для нас обеих.

– Никто не знает, что я твоя племянница.

– Сколько вопросов успеют задать инквизиторы, прежде чем ты сообщишь им, кто я и где живу? Прежде чем они узнают, что твоя кровь замарана еврейскими корнями? Ты не понимаешь, к чему все идет? Ты совсем растеряла страх, Лусия?

Страх был на месте, живее всех живых, он будил Лусию по ночам, словно пищащий младенец. Разумеется, она боялась. Но ни о чем не жалела. Особенно теперь, когда ей открылась возможность выгадать что-то по-настоящему ценное. Отец и мать исчезли с лица земли, как если бы та их проглотила, как если бы они и не существовали на этом свете, никем не замеченные, никем не воспетые, оплаканные лишь Лусией и Хуалит. Уж лучше жить в страхе, чем в гложущем недовольстве. Лучше набраться отваги и пойти этим новым путем, чем и дальше уныло брести по дороге, которую выбрали за нее. Хоть ландшафт немного сменится.

Лусия достала из кармана жемчужину Валентины и показала ее тете.

– Сможешь ее продать?

Хуалит взяла серьгу и поднесла ее к свету.

– Ну надо же, ты и впрямь работаешь на бедняков. Это дешевка.

– То есть не сможешь?

– Это дешевка, но все-таки жемчуг. Ты ведь не украла ее? Краденое я продавать не буду. Даже у моих друзей есть принципы.

– Это подарок.

– Кажется, ты хотела сказать «взятка».

– Зависит от того, у кого спрашиваешь, – парировала Лусия.

– И как ты поступишь с деньгами?

– Пока не знаю.

– Разумеется, не знаешь.

– Куплю берет со страусиными перьями.

– С тем же успехом можешь сразу деньги в реку выбросить.

– Тогда довольны будут и рыбы, и я.

– Но недолго.

– А кому из нас отмерено долго?

– Какую рассудительность придала тебе новообретенная слава. – Хуалит убрала серьгу в карман. – Ради тебя я продам ее – и за хорошие деньги, но никаких больше чудес.

Лусия промолчала. Она не станет лгать на глазах у Приснодевы и прочих святых.

Хуалит тяжко вздохнула.

– Обними меня, Лусия. Быстрее, пока никто не видит. И не хмурься так. Это состарит тебя куда быстрее любых невзгод.

Лусия покорно приникла к тете. Волосы Хуалит пахли миндалем, и, отстранившись, Лусия ожидала увидеть улыбку на тетином лице. Но выражение у той было странное, непонятное. Хуалит чуть прищурилась, как если бы тревожилась из-за расходов на хозяйство или сердилась из-за неудачного покроя платья.

– Никаких больше чудес, – повторила тетя.

Еще парочку – и все, безмолвно возразила ей Лусия. Чтобы хватило на вторую жемчужину, на шанс устроиться в дом к Витории Ольмеде. Желать для себя лучшей участи не запрещено. Даже если и так, Лусия все равно нашла бы способ добиться своего.

Много позже Лусия осознает: когда речь заходит о владении чем-то ценным, нет предела мечтам о чем-то лучшем. И, вспомнив путь, который лежал тогда перед ней, она поймет, как же ошибалась в своих представлениях о том, куда он ее заведет.

Но сегодня Лусия лишь улыбнулась тете и сказала:

– Рано или поздно мои фокусы им надоедят, и я вернусь к унылой жизни прислуги.

– Если тебе повезет, – сказала Хуалит. И легонько подтолкнула Лусию к выходу. – А наша семья везением никогда не отличалась.

Глава 6

Вернувшись домой, Лусия помогла Агуэде выбрать свинцовую дробь из дичи. Затолкала зубчики чеснока птице под кожу, начинила мягкое нутро смородиной и обрезками свинины, перевязала ноги и насадила ее на железный вертел – такой тяжелый, что им с Агуэдой пришлось поднимать его вдвоем. Затем Агуэда принялась процеживать вязкий гранатовый сироп для соуса, а Лусия – медленно крутить вертел, установленный достаточно высоко, чтобы дичь пропеклась, но не пригорела. Лицо у Лусии раскраснелось и блестело от жара очага. Вскоре дичь предстоит обмазать медом и вином, чтобы корочка подрумянилась и угощение обрело аппетитный вид.

Продолжить чтение

Другие книги автора

Шестерка воронов

Продажное королевство