Читать онлайн Тень цепного пса. Книга 2 бесплатно

Тень цепного пса. Книга 2.

Глава 1.

Малая гостиная оказалась уютной комнатой с высоким потолком, украшенным лепниной, и большими окнами, за которыми уже сгущались ноябрьские сумерки.

В центре стоял круглый стол, накрытый белой скатертью с вышитыми феями – опять этот герб Озеровых. На столе дымился чайник, рядом – фарфоровые чашки и блюдо с печеньем, от которого пахло ванилью и мёдом.

Но всё моё внимание тут же приковала она – Аграфена Федосеевна Озерова, графиня.

Она стояла у окна, высокая, статная, с прямой спиной, несмотря на возраст. Её седые волосы были уложены в строгую, но элегантную причёску, а тёмно-зелёное платье, простое, но безупречно скроенное, подчёркивало её властный вид. В руке она держала трость с серебряным набалдашником в форме феи, и её пальцы, унизанные тонкими кольцами, слегка постукивали по нему.

Она повернулась, услышав мои шаги, и её лицо – строгое, с резкими чертами и холодными серыми глазами – вдруг смягчилось. В её взгляде вспыхнула такая тёплая радость, что я замер, не ожидая этого.

– Роман, – сказала она, её голос был низким, но тёплым, с лёгкой хрипотцой, как будто она сдерживала эмоции. – Мой мальчик.

Она шагнула ко мне, и я вдруг почувствовал, как её руки – сильные, но мягкие – обняли меня. От неё пахло корицей и крепким черным чаем. Я неловко обнял её в ответ, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. Я не помнил её, но это объятие было таким… родным.

– Бабушка, – выдавил я, отступая на шаг. – Я… тоже рад вас видеть.

Она улыбнулась, и её глаза, всё ещё холодные, как лёд, теперь блестели от чего-то, что я мог бы назвать только любовью.

– Ты вырос, – сказала она, и её голос дрогнул. – Но, как же ты похож на своего отца. Те же волосы, те же глаза. И та же буря внутри.

Я сглотнул, не зная, что ответить. Отец. Его лицо из кошмара – кровь, стекающая по груди, его крик – это воспоминание до сих пор жгло мне мозг. Я хотел спросить о нём, о Софии, о дяде, но слова застряли. Вместо этого я посмотрел на стол. Чайник дымился, и в графине с водой, стоявшем рядом, вдруг закрутился маленький водоворот. Я замер. Вода шевелилась, как живая, отзываясь на моё дыхание, на стук моего сердца.

– Аграфена Федосеевна, – начал я, но голос дрогнул. – Это… нормально?

Она проследила за моим взглядом, и её губы тронула лёгкая улыбка, но глаза остались серьёзными.

– Лакус – место силы, Роман, – сказала она, отпуская мои плечи и шагнув к столу. Её трость с серебряной феей стукнула по полу, и водоворот в графине замер, будто кто-то нажал на кнопку стоп. – Твой дар здесь будет звучать громче.

Я почувствовал, как холодок пробежал по спине. Дар. Вила. Слова Ведогони всё ещё звенели в голове: «Это не дар, а долг». Я хотел спросить, что она имела в виду, но тут за окном, в ноябрьских сумерках, что-то шевельнулось. Тень. Не просто тень от деревьев, а что-то живое, с длинными пальцами, как в моём сне. Я шагнул к окну, но бабушка остановила меня, её рука легла на моё запястье, твёрдая, как железо.

– Не смотри, – сказала она тихо, но в её голосе была сталь. – Ещё не время.

– Что это? – вырвалось у меня, и я почувствовал, как тепло дара в груди стало жаром.

Её глаза сузились, и на миг мне показалось, что она знает больше, чем говорит. Она отпустила моё запястье и повернулась к столу, наливая чай, будто ничего не произошло.

– Садись, Роман, – сказала она, указывая на стул. – Нам есть о чём поговорить. О твоём отце. О Софии. И о том, почему это место зовёт тебя. И да, – она помолчала пару мгновений и продолжила, – мне будет приятно, если ты будешь звать меня бабушкой.

Короткая пауза, грустный взгляд или мне показалось.

– Если ты сможешь.

Я сел и поёрзал на стуле, чувствуя, как деревянная спинка впивается в спину, будто напоминая, что расслабляться рано. Чайник на столе всё ещё дымился, и аромат ванили с мёдом смешивался с чем-то терпким, почти металлическим, что шло от самого дома. Бабушка сидела напротив, её движения были плавными, но точными, как у человека, привыкшего командовать. Она поставила трость у кресла, и серебряная фея на набалдашнике блеснула, поймав свет. Её серые глаза изучали меня, и я невольно поёжился, будто она видела не только меня, но и все мои кошмары.

– Ну, Роман, – начала она, наливая чай в фарфоровую чашку. – Расскажи, как тебе в училище? Как ты там освоился?

Я сжал чашку, тёплую, почти горячую, и посмотрел на неё. Освоился? Слово звучало так, будто я сам выбрал эту казарму с её сыростью, насмешками и комендантом, который смотрел на меня, как на грязь под сапогами.

– Я туда не просился, – буркнул я, и голос вышел резче, чем хотел. – Дядя решил. Сказал, что клану нужны настоящие мужчины, а не мальчики-живописцы, которые тратят деньги на учителей. Вот и отправил меня… учиться.

Последнее слово я почти выплюнул, вспомнив грязь на плацу, крики Лисицына и других кадетов, придирки Крысовского.

Бабушка чуть приподняла бровь, но не перебила. Она откинулась в кресле, её пальцы с кольцами постукивали по подлокотнику, и я заметил, как тень за её спиной шевельнулась. Яр. Его призрачная фигура выскользнула из тени шкафа в углу комнаты, где он прятался с самого моего прихода. Его глаза, горящие, как угли, мелькнули, и он скользнул ближе, растворяясь в тени за креслом бабушки. Я замер, ожидая, что она заметит, но она лишь слегка передёрнула плечами, как будто почувствовала сквозняк. Её взгляд был прикован ко мне, и я понял – она догадывается, что что-то не так, но не подаёт вида.

– Дядя, – повторила она, растягивая гласные, и голос её на секунду стал холодным. – Что ж, он всегда умел… принимать решения. – Она сделала паузу, будто подбирая слова, и отпила глоток чая. – Но расскажи, Роман. Что за училище? Какие уроки? Какие учителя? И… – её глаза чуть сузились, – как ты ладишь с другими кадетами?

Я сглотнул, Яр, затаившийся за креслом, чуть высунулся, его бестелесная ухмылка мелькнула в полумраке, но я постарался не смотреть на него. Не хватало ещё, чтобы бабушка подумала, что я схожу с ума.

– Училище… – мой голос неожиданно дрогнул. – Это не лагерь для героев. Ад, скорее. Утром – плац. Гоняют до седьмого пота, пока в глазах не потемнеет. Потом – классы. Те же алгебра с физикой, но смотрят на нас как на пустое место. А после – военная подготовка. Три часа бега и прыжков в грязи.

Бабушка кивнула, её лицо оставалось спокойным, но в глазах появилось странное выражение… ярости? Я продолжил, чувствуя, как злость, что копилась месяцами, вырывается наружу.

– А кадеты… – я сжал чашку сильнее, и вода в графине снова закрутилась, тонкой струйкой, как будто отзываясь на мой голос. – Большинство думают, что можно тыкать в слабых, издеваться на нами… Лисицын вообще… – я замялся, вспомнив волчонка, его кровь, его скулёж. – Он избил волчонка в лесу. Просто так. Из-за злости на Волкова. Я… я чуть не убил его за это.

Я замолчал, чувствуя, как жар в груди становится сильнее. Вода в графине закрутилась быстрее, и я заметил, как бабушка бросила на неё быстрый взгляд. Её пальцы перестали постукивать, и она наклонилась чуть ближе ко мне.

– А что ты сделал с волчонком? – спросила она, её голос был тихим, но в нём чувствовалась сила, как в натянутой тетиве.

Я сглотнул, вспоминая тот момент в лесу. Мои пальцы, тёплые, как от огня, кровь, что перестала течь, раны волчонка, что затянулись.

– Я… помог ему, – сказал я, опуская глаза. – Он был ранен, но я дотронулся до него, и… раны исчезли. Как будто я… – я замялся, не зная, как объяснить. – Как будто я использовал дар. Но я же не должен был. Не тогда. Не до совершеннолетия.

Бабушка молчала. Тень за её креслом шевельнулась – Яр, этот проклятый призрак, явно наслаждался моментом, но я заметил, как он напрягся, когда бабушка снова передёрнула плечами. Она не смотрела на него, но я был уверен – она чувствует его. Может, не видит, но…

– Дар, – медленно повторила она, и её голос стал тише, почти шёпотом. – Он проснулся рано. Это… необычно. Но случается. – Она сделала паузу, глядя на воду в графине, которая теперь затихла, будто пристыженная, под её взглядом.

– А что до кадетов… ты нашёл друзей? Или только врагов?

Я задумался. Друзей? Игнат, может быть. И вчера, в казарме, он впервые открылся, рассказал о своём страхе перед кланом. А Волков… Волков, который извинился за насмешки. Это было странно, почти нереально, но его глаза тогда были искренними.

– Игнат, – сказал я, наконец. – Он… нормальный. И Волков… он, кажется, не такой уж гад, каким казался. После того, как я наорал на Лисицына за волчонка, он… изменился. Даже поблагодарил. Сказал, что волки для его рода – святое.

Бабушка кивнула, и её губы тронула лёгкая улыбка.

– Волковы, – сказала она, и в её голосе мелькнула тень насмешки. – Да, они чтят своих покровителей. А ты, Роман, похоже, начинаешь находить своё место. Даже среди тех, кто насмехается над тобой.

Я фыркнул, но почувствовал, как щёки горят. Она была права, но признавать это было… неловко. Я отхлебнул чай, горячий, с лёгкой горчинкой, и попытался сменить тему.

– А что… – начал я, но замялся, глядя на её трость, на фею, что блестела в свете люстры. – Что такое вила? Ведогоня сказала, что это мой дар. Но… что это значит?

Бабушка замерла, её пальцы сжали подлокотник кресла. Тень за её спиной – Яр – вдруг исчез, будто почуял, что разговор становится опасным.

– Вила, – сказала она тихо, – это не просто дар, Роман. Это связь. С водой. С силой, что течёт в нашей крови. Но… – она замолчала, её взгляд скользнул к окну, где тени всё ещё шевелились. – Об этом мы поговорим позже. Когда ты будешь готов.

Бабушка откинулась в кресле, её серые глаза впились в меня, как клинки. Чай в её чашке давно остыл, но она не притронулась к нему, только постукивала пальцами по подлокотнику, и этот звук – ровный, как метроном – бил по нервам. Тень за её креслом, где прятался Яр, замерла, будто он тоже почувствовал, как воздух в комнате сгустился. В графине на столе вода снова шевельнулась, закручиваясь в тонкий водоворот, и я понял, что это из-за меня. Мой дар, мой страх, моя злость – всё это будило Лакус, и дом отвечал.

– А теперь, – сказала бабушка, её голос стал строже, холоднее, как зимний ветер над рекой, – я хочу услышать подробный рассказ, как и почему ты попал на Изнанку, а потом в госпиталь. – Она наклонилась чуть ближе, её глаза не отпускали мои. – И постарайся ничего не упустить.

Я сглотнул, горло пересохло. Рассказать? Всё? Потасовку, карцер, тварь на Изнанке, сундук, госпиталь… Я чувствовал, как тепло дара в груди становится жаром, а вода в графине закрутилась быстрее, брызнув на скатерть. Бабушка бросила на неё взгляд, но не шелохнулась, только её пальцы сжали подлокотник сильнее, и вода затихла. Яр, спрятавшийся в тени, чуть высунулся, его глаза блеснули, как у кота, но он молчал, только одобрительно хмыкнул. Даже он, этот треклятый призрак, знал, когда лучше не лезть.

– Это была потасовка, – сказал я, глядя в стол, где в воде отражался свет люстры. – Они напали на меня. Шрам, Сало, Цаплюхины. Лисицын их подговорил. Я дрался, но их было четверо. Я бы не справился, если бы не Соколов. Он… он берсерк. Он разметал их, как котят.

Бабушка молчала, её серые глаза впились в меня, острые, как клинки. Вода в графине снова покрылась рябью.

– На следующий день нас всех вызвали к коменданту, который и назначил нам наказание – карцер. Но… потом позвонил дядя.

Я замолчал, не зная как продолжить, и что сказать, бабушка молчала, внимательно меня изучая.

– И комендант решил отправить нас в Форт, а оттуда на Изнанку. – Быстро выпалил я и приготовился к гневу графини, которая встанет на защиту сына. Но бабушка только прикрыла глаза, сильней сжала подлокотник и кивнула.

– Потом меня отправили в Форт, – продолжил я, и голос стал тише. – Это… вроде испытания. Для тех, кто не дисциплинирован. Сказали, что это наказание, но и шанс доказать, что мы не пустое место.

Яр в тени за креслом шевельнулся, его глаза блеснули, и я услышал его в своей голове: «Ну да, шанс… чуть не сдохли там». Я стиснул зубы, чтобы не огрызнуться вслух. Бабушка снова передёрнула плечами, но взгляд от меня не отвела.

– Изнанка… – выдохнул я, и перед глазами встала та серая пустошь. – Это не мир. Это… как сон, но хуже. Всё серое, будто выцвело. Воздух тяжёлый, пахнет ржавчиной и чем-то… мёртвым. С нами был капитан Ламов и нас шестеро кадетов, и нам нужно было добраться до брошенного наблюдательного пункта, и там забрать какие-то важные вещи, оставшиеся от военных. Первая тварь, что нам попалась Падальщица – мерзкое и опасное животное. Потом нам попадались белки-летяги где больше, где меньше… в самом наблюдательном пункте мы столкнулись и белкой-летягой второго уровня. У меня получилось ее победить и даже достать макр. – протараторил я смущаясь. Как-то неудобно было хвастаться. Яр, совершенно осмелев, высунулся из-за кресла и одобрительно кивал мне. А бабушка, одобрительно улыбнулась и продолжила внимательно слушать.

Я продолжил, чувствуя, как слова подбирать стало легче.

– Потом мы нашли сундук. Старый, деревянный, с резьбой, но, к сожалению, запертый. Обратный путь был хуже. Тварь третьего уровня. Огромная, странная помесь сколопендры и скорпиона. Она выскочила из ниоткуда, и…

Я сжал кулаки, вспоминая хруст костей близнеца Цаплюхина, крик его брата.

– Она чуть не убила нас. Одного из близнецов убила сразу, ранены были почти все. Я… я снова использовал дар. Правда, на долго моей магии не хватило… потом прибыл отряд эвакуации и всех усыпил. Очнулся я уже в госпитале.

Я замолчал, чувствуя, как пот выступает на лбу. Вода в графине закрутилась так сильно, что брызги полетели на скатерть, и я поспешно сжал кулаки, пытаясь её успокоить. Бабушка продолжала внимательно смотреть на меня, и в её глазах мелькнула искра… гордости?

– Госпиталь, – сказала она, и её голос стал тише, почти шёпотом. – Да, я знаю. Лев Миронович навещал тебя там. Он всё выяснил.

Она сделала паузу, её взгляд скользнул к графину, где вода, наконец, затихла.

– Ты молодец, Роман, – сказала она, наконец, и её голос смягчился. – Ты выжил. На Изнанке, в карцере, в этом… училище. Но теперь ты дома. И Лакус поможет тебе понять, кто ты.

Я сидел, всё ещё чувствуя, как сердце колотится, будто после бега по плацу. Слова бабушки – «Ты молодец, Роман» – эхом звучали в голове, но вопросов меньше не стало: Вила, Лакус, дядя… Я хотел спросить обо всём, но её взгляд, тёплый и строгий одновременно, остановил меня. Яр в тени за креслом шевельнулся, его глаза блеснули, и я услышал его: «Ром, не тяни. Расскажи про письма, раз уж начал».

Я немного помедлил. Письма. Да, их нужно отдать. Они важны. Может, даже опасны.

– Аг… – начал я и запнулся. – Бабушка, – голос дрогнул.

Бабушка сделала вид, что не заметила моей оплошности, но едва заметно улыбнулась.

Я откашлялся, сунул руку в карман, и вытащил свёрток.

– Я… нашёл кое-что. В училище. В старом кабинете, в тайнике. Письма. И ещё… – я замялся, бросив взгляд на Яра, который ухмыльнулся в тени. – Ещё письма. Из сундука на Изнанке.

Я положил свёрток на стол, рядом с графином. Бабушка посмотрела на письма, её серые глаза сузились, но она не торопилась их взять.

– Хорошо, Роман, спасибо, – сказала она и, протянув руку, взяла свёрток, но не развязала бечёвку. Вместо этого она аккуратно положила его на край стола, рядом с чайником, как будто это была просто стопка старых счетов.

– Ты сделал правильно, что принёс их. Но… – она посмотрела мне в глаза, и её взгляд стал тёплым, почти материнским. – Это подождёт. Я не видела тебя столько лет, а письма… они никуда не денутся.

Я моргнул, не ожидая такого. Я думал, она тут же начнёт читать, задавать вопросы, но она… отложила их? Вода в графине закрутилась быстрее, отражая моё смятение. Бабушка заметила это, её губы тронула лёгкая улыбка, но она не сказала ничего про воду. Вместо этого она наклонилась чуть ближе, её трость стукнула по полу.

– Ты устал, Роман, – сказала она, и её голос был мягким, но твёрдым, как будто она не предлагала, а приказывала.

– Отдохни. Мы продолжим за ужином. Там и поговорим – о письмах, о твоём даре, о… – она замялась, её взгляд скользнул к окну, где тени шевелились в ноябрьских сумерках, – о том, что ждёт тебя здесь, в Лакусе.

Бабушка поднялась, её движения были плавными. Она указала на дверь, где уже стоял Лев Миронович, молчаливый, как тень. Почему-то именно это определение подходило ему лучше всего.

– Лев Миронович проводит тебя в твою комнату, – сказала она. – Отдохни, Роман.

Глава 2.

Лев Миронович подошёл ближе, его взгляд скользнул по мне, а затем – на мгновение – на бабушкино кресло, в тени которого прятался Яр. Его брови чуть дёрнулись, глаза сузились, как будто он уловил что-то в тени, но не стал задерживаться. Яр замер, его ухмылка пропала, и я услышал его еле слышный шёпот: «Ром, этот дворецкий, похоже, меня чувствует. Осторожно». Я сглотнул, стараясь не выдать себя.

Лев Миронович наклонился и взял мой саквояж, лежавший у ног. Его пальцы, длинные и сухие, сжали ручку, и я заметил, как он чуть помедлил, будто прислушиваясь к чему-то. Фляжка с Банником в моём кармане нагрелась сильнее. Дворецкий выпрямился, его глаза снова скользнули к креслу, но он тут же отвёл взгляд, как будто ничего не заметил.

– Прошу, Роман Александрович, – сказал он, и мне показалось, что в голосе его прозвучала настороженность. – Следуйте за мной.

Лев Миронович шёл впереди, его шаги были размеренными, как тиканье часов, а саквояж в его руке покачивался, будто ничего не весил. Я следовал за ним, чувствуя, как половицы Лакуса поскрипывают под ногами, словно дом шепчет мне что-то на своём языке. Тени от люстр и свечей в коридоре дрожали на стенах, увешанных портретами Озеровых, и их глаза, холодные и цепкие, будто провожали меня.

Яр скользил где-то в тенях за моей спиной – я не видел его, но слышал его шёпот, еле слышный: «Ром, у меня от этого типа мурашки по всей… э-э… невидимой спине. Да и домик этот – тот еще аттракцион с загадками; вход платный: наши нервы». Я едва сдержал желание закатить глаза.

Мы свернули в длинный коридор, и Лев Миронович остановился у тяжёлой дубовой двери, резной, с узором из переплетённых листьев и фей, похожих на ту, что была на бабушкиной трости. Он достал ключ, старый, с потемневшей бронзовой ручкой. Щёлк. Дверь отворилась, и я замер.

– Это что… моя комната? – вырвалось у меня, и голос прозвучал громче, чем я хотел. Я уставился на Льва Мироновича, потом на комнату – просторную, с высоким окном, где сумерки просачивались сквозь тяжёлые шторы. Кровать с тёмным балдахином, письменный стол, шкаф с резными дверцами… у окна стоял мольберт… Мольберт! Деревянный, высокий, новый. Он стоял, словно ждал меня. До училища я жил рисованием – кисть в руке гасила страх, уводила в миры, где не было ни смерти отца, ни пропажи Сергея. Этот мольберт, здесь, в Лакусе… Получается меня здесь знали… Но… я никогда не был в Лакусе. Откуда у меня здесь комната?

Лев Миронович поставил саквояж у порога, его лицо осталось невозмутимым, но в глаза промелькнула легкая улыбка. Он поправил перчатку, будто собираясь с мыслями, и заговорил.

– У всех внуков Аграфены Федосеевны есть свои комнаты в этом доме, Роман Александрович, – сказал он, и в его словах была какая-то твёрдая уверенность, как будто он говорил о незыблемом законе природы. – У вас. У Софии Александровны. И даже… – он замялся, – у Сергея Александровича.

Я моргнул, имя Сергея ударило, как холодный ветер. Сергей. Брат, которого я любил даже больше чем отца, брат, который всегда был рядом. Пропал без вести. Я хотел спросить бывал ли в поместье Сергей, но слова застряли, а жар дара в груди стал острее.

– И… они всегда такие? – спросил я, стараясь не выдать дрожь в голосе. – Комнаты, я имею в виду. Они… всегда готовы?

Лев Миронович кивнул, его пальцы слегка коснулись дверной ручки, будто он проверял, на месте ли она.

– Каждый раз, когда в поместье делают ремонт, комнаты внуков обновляют, – сказал он, и его голос стал тише, почти торжественным. – Аграфена Федосеевна настаивает. Чтобы всё было готово. Чтобы вы, дети, всегда могли вернуться. Лакус – ваш дом, Роман Александрович. Он ждёт вас. Всех вас.

Я сглотнул, чувствуя, как горло пересохло. Комната пахла свежей краской, но под этим запахом было что-то ещё – старое, глубокое, как вода в колодце. Я шагнул внутрь, и половицы скрипнули, будто приветствуя.

Лев Миронович кашлянул, возвращая меня к реальности.

– Располагайтесь, Роман Александрович, – сказал он, отступая к двери. – Ужин будет через два часа. Аграфена Федосеевна будет ждать вас.

Он сделал паузу, его взгляд снова скользнул по комнате.

– Если что-то понадобится, позовите.

Он повернулся и вышел, дверь закрылась с мягким щелчком. Я остался один. Ну, или почти один, потому что Яр уже пытался пристроиться на балдахине кровати. Его призрачная фигура, цеплялась за ткань, как кот за занавеску. Но что-то было не так. Его глаза, обычно горящие насмешкой, были мутными, встревоженными. Он молчал, что для него в подобных обстоятельствах было за гранью.

– Яр, что с тобой? Ты выглядишь… как будто чего-то боишься.

Он дёрнулся, на его лице мелькнула ухмылка, но вышла кривой, неуверенной.

– Всё нормально, Ром, – буркнул он, скользнув по балдахину ближе к потолку, будто хотел спрятаться. – Просто… Этот дом помнит слишком много, Ром. И не всё из этого – добрые сказки. Здесь есть призраки подревнее меня.

Я нахмурился, шагнув к кровати. Его голос был слишком резким, а глаза бегали.

– Яр, хватит вилять. Что не так? – спросил я, и жар дара в груди стал острее.

Он фыркнул, но смех вышел грустным.

– Говорю же, всё нормально, – бросил он, отводя взгляд. – Лакус, Ром, он… живой. Но я справлюсь. Иди, отдыхай. Успеем ещё вляпаться в неприятности.

Я смотрел на балдахин, где Яр всё ещё прятался, его тень дрожала, как дым, а глаза, обычно искрящие насмешкой, были неспокойными.

Я хотел вытрясти из Яра правду, но он вдруг выпрямился, его фигура на балдахине стала чётче, хотя тревога в глазах никуда не делась.

– Слушай, Ром, – сказал он, и его голос был тише обычного, почти серьёзным. – Я тут… полетаю по особняку. Разведаю обстановку. А ты пока… – он хмыкнул, но без привычной язвительности, – возьми книжку что ли, умную, почитай. Не всё же тебе с тварями на Изнанке драться.

– Полетаешь? – переспросил я, нахмурившись. – Яр, ты чего? Что за разведка? Ты что-то чувствуешь?

Он только отмахнулся, его тень дрогнула, как от сквозняка.

– Всё нормально, говорю. Лакус – место странное, надо глянуть, что к чему. А ты много болтаешь, бери книгу, – бросил он и растворился, только ткань балдахина качнулась, а тень в углу комнаты стала гуще.

Я стиснул зубы, чувствуя, как жар дара в груди пульсирует. Яр явно что-то недоговаривал, но спорить с ним бесполезно.

Ладно. Книжка так книжка. Я повернулся к шкафу – старому, с резными дверцами, пахнущему лаком и пылью. Внутри теснились книги, их корешки блестели в свете лампы: потёртая кожа, золотые буквы, названия, от которых веяло чем-то древним. Я провёл пальцем по полке, выбрал одну – «Хроники водных путей», толстую, с выцветшей обложкой, где была вытиснена фея, похожая на ту, что на бабушкиной трости. Умная, значит умная.

Я забрался на кровать, балдахин нависал, как тёмное небо. Я открыл книгу, но буквы плыли перед глазами. Запах бумаги смешивался с запахом комнаты – воском, травами, чем-то живым. Слова о реках и духах воды цепляли, но усталость навалилась. Глаза слипались, книга выскользнула из рук, и я провалился в сон.

Мир вокруг сгустился, как чернила, разлитые в воде. Лакус исчез, кровать подо мной растворилась, и я оказался на берегу реки – чёрной, как смола. Воздух пах сыростью и железом… или кровью… Так же как на Изнанке, но здесь было холоднее, и тени двигались, будто живые.

Передо мной стоял мольберт, тот самый, из комнаты. На холсте – мои старые рисунки, но краски текли, словно кровь, сливаясь в лицо. София. Её глаза, такие же, как в детстве, смотрели на меня, но губы шевелились, произнося слова, которых я не слышал. Я шагнул ближе, хотел коснуться холста, но вода из реки вдруг поднялась, хлынула на берег, закручиваясь вокруг моих ног. Она была ледяной, жгучей, и в ней мелькнула тень – длинная, с когтями, как тварь из моих кошмаров.

– Роман, – прошептала София с холста, и её голос был как эхо в колодце. – Найди его.

– Кого? – выкрикнул я, но вода хлынула сильнее, и мольберт опрокинулся. Холст разорвался, и из него шагнул человек. Дядя. Его лицо было как в моих снах – холодное, с пустыми глазами, и кровь текла из уголка рта. Он держал письма – те, что я отдал бабушке, – и они горели в его руках, пепел падал в воду, а вода кипела, как живая.

– Ты не должен был приходить, – сказал он, и его голос был как скрежет ножа по камню. – Лакус не твой.

Я хотел ответить, но тень из воды рванулась ко мне – когти, зубы, глаза, как угли. Я поднял руки, и дар откликнулся: вода из реки взметнулась, как стена, но она не слушалась, она тянула меня вниз, в чёрную глубину. Я кричал, но голос тонул, и последнее, что я видел, – София на холсте, её слёзы, смешанные с кровью, и дядя, смеющийся в темноте.

Я проснулся, задыхаясь, сжимая покрывало. Кувшин у окна дрожал, вода в нём закручивалась в воронку.

Вот я даже не сомневаюсь, что этот сон был не просто сном.

Я тряхнул головой, пытаясь прогнать видение. На старинных, с бронзовым циферблатом часах, половина пятого. До ужина чуть больше получаса. Я выдохнул, чувствуя, как жар дара в груди затихает.

Я встал, и старые дубовые половицы жалобно скрипнули под ногами, будто жалуясь на вторжение в вековую тишину. Мне нужно было смыть с себя дорожную пыль, остатки сна и въевшееся в кожу напряжение последних дней. В углу, за неприметной дверью, обнаружилась изящная ванная комната. В воздухе здесь витал тонкий, почти призрачный аромат лавандового мыла и старого дерева, а медные краны поблескивали тусклым золотом.

Без Яра тишина казалась неестественной. Обычно он уже вовсю комментировал бы обстановку или плескался бы в раковине, нарушая все законы физики и приличия. Но сейчас его не было, и это беспокоило.

Я сбросил поношенный мундир, и тяжелая ткань с глухим стуком упала на стул. Горячая вода обожгла кожу, заставив вздрогнуть, но почти сразу же это ощущение сменилось благодатным теплом, разгоняющим ледяные зажимы в мышцах. Однако, когда я вышел из душа, передо мной встала прозаичная, но существенная проблема: что надеть?

Я щёлкнул замком саквояжа. Внутри сиротливо лежал мой старый штатский костюм – тот, в котором я когда-то прибыл в училище. Я разложил его на кровати и поморщился. Ткань выглядела ещё более ветхой, чем я помнил: плечи висели мешком, а рукава явно стали коротки. Я взглянул на брошенный мундир. Явиться к ужину в кадетской форме? Я мысленно представил изумлённо приподнятую бровь бабушки и её холодный, проницательный взгляд. Нет. Определённо нет.

Я подошёл к массивному платяному шкафу и без особой надежды распахнул резные створки.

И сердце снова споткнулось.

Внутри висели два безупречных костюма – тёмно-синий и угольно-чёрный, отглаженные так, будто их только что принесли из мастерской. Рядом – белые и голубые рубашки, а на полке – галстуки и даже пара новых туфель. Я коснулся мягкой, дорогой ткани синего пиджака. Всё было моего размера.

Они не просто ждали моего приезда. Они знали, как я вырос. Знали, что мне понадобится.

В этом жесте бабушки и Льва Мироновича было что-то такое, чего я давно не встречал: тихая, деятельная забота, не требующая лишних слов. Так обо мне заботилась только София.

Я одевался не спеша, то и дело бросая взгляд в зеркало. Из амальгамы на меня смотрел парень, которого я почти не узнавал. Больше не забитый кадет, вывалянный в грязи плаца, но еще и не полноценный глава рода. Кто-то между ними. Кто-то, в ком наконец-то проснулся Озеров.

Вода в кувшине на столике тихо дрогнула, пустив по поверхности тонкую рябь, будто салютуя моему новому отражению.

Яр всё ещё не возвращался. Тревога кольнула под сердцем, но я заставил себя выдохнуть и поправил галстук. Призрачный предок всегда появлялся вовремя. Сейчас же мне предстояло другое испытание – ужин, который мог дать ответы на многие вопросы.

Оставалось только дождаться Льва Мироновича.

Ожидание длилось пару минут, когда в дверь тихо, но настойчиво постучали. Я вздрогнул, оторвав взгляд от мольберта, который всё ещё смотрел на меня, как старый друг – молча, с лёгким укором, будто знал то, что я только начинал принимать: к живописи я вернусь не скоро. А может, и вовсе никогда. Дверь отворилась с лёгким скрипом, и на пороге появился Лев Миронович.

– Роман Александрович, – сказал он. – Аграфена Федосеевна ждёт вас к ужину. Прошу.

Я кивнул, поправил галстук и шагнул за ним. Коридор погрузился в полумрак, и лишь трепещущие тени от свечей скользили по стенам, порождая подобие жизни на старинных портретах Озеровых, и я не выдержав, спросил:

– Лев Миронович, а кто это… на портретах?

Дворецкий замедлил шаг, его взгляд скользнул по картинам, и в нём мелькнуло что-то тёплое, почти благоговейное. Он указал на первый портрет – женщину с высокой причёской, в платье, будто сотканном из воды.

– Это Её сиятельство Евдокия Кирилловна Озерова, – начал он, его голос был полон уважения. – Ваша прапрабабушка. Мастер стихии воздуха и слова. Её договоры с кланами и сегодня остаются основой баланса между ними.

Мы двинулись дальше, и он кивнул на мужчину с суровым лицом и тростью, похожей на бабушкину.

– Его сиятельство Фёдор Александрович Озеров, – продолжил Лев Миронович. – Ваш прадед. Его дар был сильным, как река в половодье. Он спас Лакус от пожара в 1873-м, призвав дождь.

– А это Его сиятельство Сергей Валерьянович Озеров, – голос Льва Мироновича стал глубже, в нём зазвучали ноты восхищения и лёгкой печали. – Ваш дед. Мастер скрытых путей и безмолвных договоров. Его дар был тихим, как утренний туман, и неизбежным, как смена времён года. Именно он провёл знаменитые переговоры с Советом Девяти в 1942-м, остановив войну кланов одним лишь намёком и взвешенным словом. Говорят, его молчание было красноречивее любой речи, а решение – твёрже гранита.

Лев Миронович на мгновение замолчал, его взгляд задержался на проницательных глазах человека с портрета.

– Он не вызывал бури и не усмирял пламя, но мог провести корабль сквозь любую бурю, не подняв и волны. Его сила была в предвидении и мудрости.

– А это… – голос Льва Мироновича дрогнул, став тише, – это ваш отец. Александр Сергеевич Озеров.

Он сделал паузу, словно давая мне время вглядеться в знакомые черты.

– Его дар был иным. Не буйным, как у предков, а глубоким, как омут. Он понимал язык воды, чувствовал её боль и раны. Под его рукой засохшие реки начинали снова течь. Его называли Хранителем Равновесия. Он не воевал со стихиями – он договаривался с ними, просил, уговаривал. И они слушались.

Лев Миронович вздохнул, и мне показалось, что в его глазах блеснула старая боль.

– Вы очень на него похожи…

Последний портрет – молодой человек с улыбкой, почти как у Софии. Мой желудок сжался.

– А это… – голос Льва Мироновича сорвался, став тихим и сдавленным. Он взглянул не на меня, а на портрет, словно увидел в нём не изображение, а живого человека. – Сергей Александрович Озеров. Ваш брат.

Он замолчал, и тишина стала густой, тяжёлой.

– Его дар был… ярким. Ярче всех. Он не управлял стихиями – он был самой стихией. Вода слушалась его как дитя, а свет следовал за ним по пятам.

Лев Миронович сделал шаг к портрету, его рука потянулась к рамке, но он остановил себя.

– Он пропал четыре года назад. Искал ответы на вопросы, которые другие боялись задавать. Просто… не вернулся. Но Лакус до сих пор ждёт его.

Он обернулся ко мне, и в его глазах мелькнули невысказанная надежда и старая, неизлечимая боль.

– Он очень вас любил. Всегда говорил, что вы… особенный.

Особенным? Я всегда думал, что я просто младший брат, которого нужно защищать. А оказалось, Сергей видел во мне что-то ещё?

Глава 3.

Столовая была просторной, с длинным столом, накрытым белой скатертью, где серебро и хрусталь сверкали под светом люстры. Бабушка уже сидела во главе стола, а трость с серебряной набалдашником, в виде феи, стояла рядом с креслом, словно страж. Свёрток писем – из тайника училища и с Изнанки – лежал на краю стола, привлекая внимание. Я перехватил быстрый взгляд бабушки, скользнувший по бумагам, но она тут же посмотрела мне в глаза. В её взоре смешались тепло и стальная проницательность.

– Садись, Роман, – сказала она, указывая на кресло напротив. Её голос был мягким, но властным. – Ужин стынет. А нам есть о чём поговорить. Я успела просмотреть письма, пока ты переодевался. Лев принес их мне.

Лев Миронович бесшумно поставил передо мной тарелку с жареной дичью, овощами и ломтем хлеба, пахнущим травами. Я взял вилку, но аппетит пропал – слишком много вопросов хотелось мне задать. Бабушка аккуратно разрезала мясо, её движения были точными, как у хирурга, и я невольно залюбовался.

– Я видела тебя совсем маленьким, – начала она, отложив вилку и глядя мне в глаза. – Младенцем, в колыбели. Ты был таким… хрупким. А теперь – посмотри на себя. Кадет, в десятке лучших. Твой отец был бы горд.

Я сглотнул, её слова грели, но будили боль. Отец. Мама. Обрывки, которые дядя Илья скупился рассказывать, вспыхнули в памяти. Я стиснул вилку.

– Бабушка, – сказал я, глядя на тарелку, где пар от мяса поднимался, как туман с Изнанки. – Почему я не бывал здесь? Почему мы… не виделись?

Она замолчала, её пальцы сжали вилку сильнее:

– Это долгая история, Роман, – сказала она, наконец, и в её голосе мелькнула тень боли. – После твоего рождения… у меня случилась ссора с твоим отцом, Александром. Я любила его, но он… сделал выбор, который я не могла простить.

Я нахмурился, тревога шевельнулась в груди.

– Какая ссора? – спросил я, стараясь не выдать дрожь в голосе.

Бабушка вздохнула, её взгляд скользнул к окну, где в ноябрьских сумерках загорались первые звёзды.

– У меня было два сына, Роман. Твой отец, Александр, и твой дядя, Илья. Но я всегда мечтала о дочери. Глупая мечта, может быть, но такая сильная. Когда Александр женился на твоей маме, Елизавете, – её губы тронула улыбка, и лицо на миг стало мягче, – я полюбила её, как родную. Она была доброй, светлой, с такими же глазами, как у тебя. Когда она родила твоего брата и сестру, я была счастлива. Но врачи сказали, что Елизавете нельзя больше рожать. Её здоровье было слабым, и следующие роды могли её убить.

Я затаил дыхание, её слова ложились тяжёлым грузом. Бабушка продолжала, её голос стал тише:

– Александр настаивал. Говорил, что одного мальчика в клане мало, что Озеровым нужны наследники. Нашёл какого-то коновала, который уверял, что за четыре года организм Елизаветы восстановился. Я умоляла его не рисковать. Но он… не послушал. И случилось то, что случилось. Елизавета умерла во время родов.

Она быстро посмотрела на меня, её глаза блестели.

– Я не виню тебя. Никогда не винила. Но Александра… я не могла простить ему, что он не сберёг её.

Я сглотнул, горло сжалось и воздуха не хватало. Мама. Я знал, что она умерла при родах, но ни отец, ни дядя никогда не рассказывал подробностей. Теперь всё вставало на свои места.

– А потом? – спросил я, почти шёпотом. – После смерти отца?

Она замолчала. Её унизанные кольцами пальцы стиснули набалдашник трости, и серебряная фея хищно блеснула в свете люстры.

– После смерти Александра твой дядя, Илья, стал… регентом клана и опекуном для вас с Софией. Он не запрещал мне видеться с вами, но всегда находил отговорки, препятствующие нашим встречам. То вы заняты учёбой, то заграницей, то ещё что-то. Я писала тебе, Роман, часто писала. Но не получили ни одного ответа.

Она посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнула надежда. Я покачал головой:

– Нет, – сказал я, и голос дрогнул от ярости. – Ни одного. Я не знал, что вы писали, что вы помните обо мне.

Вино в моем бокале вдруг пошло мелкой рябью, хотя рука не дрожала. Темная поверхность жидкости задрожала, отражая мой гнев, и я почувствовал, как Лакус – сам дом – глухо отозвался на этот всплеск, будто по стенам пробежала едва заметная вибрация.

Бабушка нахмурилась, её пальцы сжали трость так, что костяшки побелели, вибрация силы тут же прекратилась.

– Илья, – прошипела она, и в её голосе была сталь, от которой я невольно выпрямился. – Я так и думала. Он всегда был… самонадеянным… Но не волнуйся, Роман. Теперь ты здесь. И я не позволю ему держать тебя вдали от семьи.

Она протянула руку и накрыла мою ладонь. Её пальцы были холодными, но твёрдыми, и тепло её слов переливалось в меня, как солнечный свет наполняет искрящуюся воду в хрустальном графине.

– Ты дома, – сказала она тихо. – И я сделаю всё, чтобы ты знал, кто ты. Озеров. Мой внук. Будущий глава клана.

Я кивнул, не находя слов, и механически отправил в рот кусочек дичи. Вкуса я не почувствовал – вопросы жгли изнутри, перебивая все остальные мысли и ощущения. София, Сергей, дядя… и эти письма. Свёрток лежал на краю стола, притягивая взгляд, словно магнит. Я знал: бабушка уже прочла их. То, как она то и дело косилась на бумаги тяжёлым, озабоченным взглядом, говорило об этом красноречивее любых признаний.

Бабушка отложила вилку. Её пальцы дробью постучали по свёртку. Она смотрела мимо него, но губы её сжались в тонкую, жёсткую линию. Я похолодел: новости были дурными.

– Роман, – начала она. Голос её стал тише, но в нём проступила ледяная сталь. – Письма, что ты принёс… Я прочла их. Всё гораздо серьёзнее, чем я думала.

Я замер, вилка дрогнула в руке.

– Что там? – спросил я, стараясь скрыть тревогу. – Вронские? Порталы? Этот… «прорыв»?

Бабушка коротко кивнула, её глаза сузились, будто она видела что-то за пределами столовой.

– Пойми, Роман, – голос бабушки стал сухим и жестким, как треск ломающегося льда. – Весь наш мир держится на хрупком равновесии. Ты знаешь, как работают Форты. Стабильные порталы на Изнанку – это как прирученные звери. Они позволяют проходить максимум на четвертый уровень Изнанки.

Она сделала паузу, и в её глазах мелькнула тень.

– Да, случаются спонтанные прорывы. Мы все видели, как ужасны твари пятого и шестого уровней. Мы знаем истории о тварях седьмого и восьмого уровня, которые одним своим присутствием превращают города в пепел. Но то, что затеяли Вронские в своих рудниках – это катастрофа.

Она подалась вперед, переходя на шепот:

– Они строят «Золотой мост» – первый в истории стабильный проход на десятый уровень. Они хотят приручить Иерархов Глубины, Роман. Но Изнанка – это не шахта с рудой, это живой голодный организм. Если они откроют эту дверь и не смогут её запереть – а они не смогут – то наш мир не просто захлебнется в монстрах. Этот уровень «схлопнет» реальность. Изнанка поглотит мир вместе со всеми живыми и мертвыми, превратив нас в вечный корм для тех, кто никогда не знал солнечного света.

Я замер, так и не донеся вилку до рта. В училище нам вдалбливали: Изнанка – это раковая опухоль на теле мира. Если она прорвется в реальность, туман поглотит города, а твари, вроде той сколопендры, что убила Цаплюхина, станут нашими соседями.

– Мост? – мой голос прозвучал хрипло. – Бабушка, нам говорили, что это невозможно. Ткань мира слишком плотная, её нельзя пробить без… без согласия самого мира. Если Вронские откроют дверь, её же не получится закрыть? Это же конец всему.

Бабушка стиснула трость, и серебряная фея на набалдашнике блеснула как острие кинжала.

– В теории – невозможно, – отрезала она. – Но Вронские нашли способ «кормить» портал макрами высокой чистоты. Они превращают магию в таран. И ты прав: если мост будет построен, Империя захлебнется в крови за считанные часы.

– Но Совет кланов… – я подался вперед, чувствуя, как внутри всё леденеет. – Неужели они позволят? Это же высшая власть кланов! Они должны были направить туда карателей, как только появились первые слухи. Почему они молчат?

Глаза бабушки сузились, и в них отразился холодный блеск люстры.

– Потому что Совет – это не монолит, Роман. Это змеиный клубок. Чтобы остановить Вронских, нужно единогласное решение, а письма указывают на то, что кто-то из Совета кланов получает свою долю от этих экспериментов. Кто-то очень влиятельный обеспечивает им замалчивание на государственном уровне.

Я сглотнул, чувствуя, как мир из просто опасного превращается в безнадежный. Если те, кто должен защищать мир от Изнанки, сами открывают ей двери, то на кого вообще можно рассчитывать? Заговор? В Совете? В голове мгновенно всплыли записки дяди Ильи – его фразы об «устранении угрозы» и упоминание отца. Неужели он тоже замешан? Я не решился произнести это вслух, но, словно прочитав мои мысли, бабушка очень внимательно посмотрела на меня.

– Ты поступил абсолютно правильно, принеся эти бумаги, – сказала она, и в её голосе прозвучала неприкрытая гордость. – Но теперь ты в центре внимания. Вронские не остановятся, чтобы скрыть свои планы, а ты – Озеров. Я не позволю им тронуть тебя, но ты должен быть готов.

Она протянула руку и сжала мою ладонь, я кивнул, чувствуя, как злость на дядю и тревога за Софию смешиваются с решимостью. Внутри всё ещё бурлило. Дар. Вила. Сундук. Ведогоня. Я хотел рассказать ей всё – о том, как вода в колодце закрутилась под моими руками, о медальоне, карте и кинжале, которые Яр спрятал в училище. Но что-то остановило меня. Может, страх, что она не поверит. Или что поверит, но это изменит её мнение обо мне. Я решил подождать. Хотя бы до завтра.

Внезапно я ощутил знакомое холодное покалывание в затылке, словно кто-то коснулся меня лезвием. Яр.

Его глаза, обычно искрящиеся насмешкой, сейчас блеснули в полумраке, как два осколка льда. Он успел показать мне большой палец: «Всё в порядке». Но его лицо было напряжено, словно он только что обнаружил в этом поместье нечто, над чем ломает голову. Я нахмурился, но Яр уже скользнул глубже в ткань, и портьера поглотила его.

В этот момент дверь скрипнула, и вошёл Лев Миронович, неся серебряный поднос с десертом – яблочным пирогом, пахнущим корицей и мёдом. Он поставил поднос перед нами, поклонился бабушке и отступил к двери. Лицо его осталось невозмутимым, но глаза… они скользили не по нам, а медленно, методично изучали пространство у окна, будто пытались поймать невидимую вибрацию – или тень, затаившуюся за бархатом.

Я напрягся, сжав чашку чуть сильнее, чем нужно. Бабушка, заметив странное поведение дворецкого, слегка наклонила голову.

– Лев Миронович, – сказала она, её голос был тёплым, но с привычной сталью. – Вы что-то хотели сказать?

Взгляд дворецкого снова стремительно метнулся к портьерам, и он чуть прищурился, будто ловил солнечный зайчик. Я почувствовал, как холодный ток пробежал по волосам на затылке. Яр молчал, но я знал, что он рядом, готов к броску. Бабушка же, похоже, ничего не замечала. Она посмотрела на Льва Мироновича с лёгким недоумением.

– Что вы там разглядываете, Лев? – спросила она, постукивая тростью по полу. – Пыль на шторах притаилась?

Дворецкий кашлянул, его лицо на миг стало виноватым, но он быстро взял себя в руки.

– Прошу прощения, Ваше сиятельство, – сказал он, переводя взгляд на меня. – Роман Александрович, позвольте вопрос. Не замечали ли вы чего-то… странного? Шёпота, беспричинного холода, может, предметы двигались сами по себе?

Я замер, чувствуя, как сердце ухнуло вниз. Он знает? О Яре? О баннике? Или… о даре? Я сглотнул, стараясь сохранить невозмутимость.

– Нет, – ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Ничего такого.

Лев Миронович смотрел на меня ещё секунду, потом его рука скользнула к поясу, и в его пальцах блеснул серебряный клинок – тонкий, почти невесомый, но с рунами, которые я узнал бы где угодно. Такие же, как на сундуке.

Мой желудок сжался, а бабушка нахмурилась, явно не понимая, что происходит.

– Прошу прощения, Роман Александрович, – сказал он, его голос стал холоднее, но оставался спокойным. – Похоже, к вам присосалась потусторонняя сущность. Призрачная, возможно, опасная. От неё нужно избавиться. Немедленно.

Я открыл рот, чтобы возразить, но не успел. Воздух в гостиной сгустился, и из тени за портьерой вынырнул Яр. Не привычный насмешливый Яр, а настоящий ураган ярости, с глазами, горящими, как макры. Его призрачная рубашка развевалась, будто под порывом ветра, а голос прогремел так, что чашки на столе задрожали.

– Сущность?! – рявкнул он, зависая перед Львом Мироновичем. – Я не какая-то там сущность, ты, напыщенный лакей! Я дух-охранник! Защитник! А вот кто ты такой – ещё выяснить надо!

Я сидел, как громом поражённый, не зная, что делать. Яр – призрачно-светящийся, орущий, в ярости – это было что-то новенькое.

К моему удивлению, бабушка не выглядела шокированной. Она медленно откинулась в кресле, глаза внимательно изучали Яра, будто видела его уже сотни раз.

Лев Миронович напротив остался невозмутим, только пальцы чуть сильнее сжали клинок.

– Интересно, – спокойно, с легкой насмешкой произнесла бабушка. – Лев, вы его чувствуете. А я его вижу. Дух-охранник, говорите?

Яр, похоже, был не менее удивлён. Он замер, потом медленно повернулся к бабушке, глаза расширились.

– Погодите, вы меня видите? – спросил он тихо, но голос всё ещё дрожал от возмущения. – И этот… – он ткнул пальцем в Льва Мироновича, – он меня почуял? Да что тут вообще творится?!

Он начал кружить вокруг дворецкого, внимательно изучая каждую деталь, а затем, к моему ужасу, наклонился и… понюхал его, словно собака.

Лев Миронович даже не дрогнул. Его глаза сузились, а клинок в руке чуть шевельнулся – и в этом движении была та хладнокровная угроза, от которой замирал любой враг.

– Ну и ну, – пробормотал Яр, отступая на шаг, глаза у него светились. – Да, ты двукров, приятель. Полукровка-вампир. Сила жизни, сила смерти – всё в одном флаконе. Как ты вообще выжил? Двукровы обычно не доживают и до четырнадцати – их разрывает на части эта борьба.

Я чуть не поперхнулся воздухом. Двукров? Лев Миронович – полукровка-вампир?

– В смысле разрывает? – не смог я промолчать.

– В прямом! Ды-ды-щь! И кругом кровь, кости и мозги! – Яр хищно улыбнулся.

Все боги мира, ну что за жуткое создание? Нельзя было не так кроваво описывать. Но! Вампир? В доме? Рядом с бабушкой? Я посмотрел на бабушку, ожидая, что она сейчас точно развеет этого наглого призрака, но она лишь слегка улыбнулась.

– Лев Миронович, – сказала она, явно стараясь скрыть усмешку. – Похоже, наш призрак догадался. Но Роман, – она повернулась ко мне, – почему ты не сказал, что у тебя есть дух-охранник?

Я открыл рот, но тут же его закрыл. Яр, всё ещё круживший вокруг Льва, фыркнул:

– Да он сам толком не знал, что я такое, графиня! Я ж не просто призрак, – я часть Озеровых! А этот, – он снова ткнул в дворецкого, – чуть не проткнул меня своим серебряным зубочисткой!

Лев Миронович, наконец, убрал клинок, его лицо осталось невозмутимым, но я заметил, как уголок его губ чуть дрогнул.

– Прошу прощения, графиня, Роман Александрович, – сказал он, слегка наклонив голову. – Я ошибся. Дух-охранник – редкость, и я принял его за угрозу. Что до моего происхождения, – он посмотрел на Яра, – это нисколько не мешает мне служить роду Озеровых.

Я всё ещё сидел, как пришибленный, пытаясь уложить в голове, что бабушкин дворецкий – полукровка-вампир, а Яр, оказывается, не просто мой надоедливый призрачный друг. Бабушка, похоже, наслаждалась ситуацией, её глаза блестели, как у кошки, наблюдающей за мышами.

– Роман, – сказала она, её голос стал веселым. – У тебя есть ещё что рассказать? Духи, призраки, тайники, письма… Я жду.

Глава 4

Бабушка внимательно посмотрела на меня, потом на Льва Мироновича, который замер у двери, всё ещё с невозмутимым видом, словно обсуждение его вампирской сущности было рядовым событием вроде смены скатерти.

– Лев, – сказала она, и её голос, не потеряв былую сталь, прозвучал устало, но тепло. – Ноябрьский вечер пробирает до костей. Будь добр, принеси нам в гостиную выпить. Мне коньяк «Звёздный шепот», тот, что в погребе в дубовой бочке. И для Романа – бокал красного вина, «Кровь заката», пусть согреется. Отнесёшь в каминный зал.

– Слушаюсь, Ваше сиятельство, – Лев Миронович склонил голову в почтительном поклоне. Его взгляд скользнул по мне, и мне показалось, что в глубине его глаз мелькнуло нечто вроде искреннего, хоть и сдержанного, участия.

Он бесшумно развернулся и вышел, оставив нас в столовой с призраком, парящим под потолком.

– Ну, а мы с тобой, Роман, пойдём греться, – бабушка оперлась на трость и поднялась. – Вечера в ноябре холодные, а камины в Лакусе топят по-настоящему. Там и поговорим спокойно. Обо всём.

Я молча кивнул и последовал за ней. Яр, фыркнув что-то невнятное про «осиновая бочка, это ж ему, мертвяку, самое то», поплыл за нами, его полупрозрачная фигура колыхалась в воздухе, как дым.

Каминный зал оказался небольшим, но невероятно уютным. Воздух здесь пах не воском и древностью, как во всём доме, а старыми книгами, кожей и горящим деревом. Огромное кресло с высокой спинкой стояло прямо напротив камина, где ярко пылали поленья, отбрасывая на стены, заставленные книжными шкафами, длинные, пляшущие тени. Рядом стояло второе кресло, поменьше, но такое же глубокое и, как оказалось, невероятно удобное.

Бабушка жестом указала мне на него, а сама опустилась в своё, положив трость с феей на подлокотник.

Яр, недолго думая, устроился на широкой каминной полке, прямо между бронзовой статуэткой совы и небольшим, в потемневшей раме, портретом молодой женщины с печальными глазами – очень похожей на бабушку. Он уселся по-хозяйски, болтая ноги в опасной близости от огня, и принялся внимательно рассматривать нас обоих, словно мы были самыми интересными экспонатами в комнате.

Вскоре вошёл Лев Миронович с серебряным подносом, на котором стояли два хрустальных бокала: один с тёмно-янтарным коньяком, другой – с густым, рубиновым вином. Он молча поставил поднос на низкий столик между креслами, кивнул и так же бесшумно удалился, оставив нас в компании треска поленьев и молчаливого призрака.

Бабушка взяла свой бокал, покрутила его, вдохнула аромат и сделала небольшой глоток. Я последовал её примеру. Вино оказалось сладким, тёплым и действительно согревающим изнутри.

Она смотрела на огонь, и свет пламени играл на её строгих чертах.

– Ну вот, – тихо начала она, наконец, повернувшись ко мне. – Теперь мы можем говорить совершенно откровенно. Расскажи мне, Роман. Всё, что скрывал. Про воду. Про то, что происходит с тобой. Я чувствую, это важно. И, – она сделала ещё один глоток коньяка, – самое важное. Расскажи мне, кто это?

Яр на камине перестал болтать ногами и замер, внимательно уставившись на меня. Даже он, кажется, понимал значимость момента.

Я глубоко вздохнул, почувствовав, как сладкий вкус вина на языке смешивается с горьковатым привкусом страха и решимости. Подождать до завтра не получилось. Пришло время рассказать всё.

Бабушка сделала ещё один глоток коньяка, её взгляд был прикован ко мне. Яр выглядел непривычно смущённым, почти виноватым. Он не щеголял привычной бравадой, а сидел, скрестив руки, переводя взгляд с меня на бабушку и обратно.

– Ну что, Ром, – начал он тихо, без привычной насмешки, – теперь ты знаешь, что я не просто какой-то приблудный призрак.

Я фыркнул, но без злобы – смех казался странно лёгким после всей этой сумятицы. Бабушка внимательно рассматривала Яра, словно исследовала каждую черты его полупрозрачного облика, каждое колебание света.

– Я могла бы, и догадаться, – произнесла она, наконец, и в её голосе прозвучало не удивление, а скорее… узнавание. – Сила, исходящая от тебя… она родная. Озеровская. Но ни на одном портрете предков я тебя не видела. Кто ты?

Яр спрыгнул с каминной полки и завис перед пламенем, так что свет просвечивал сквозь него, словно через тонкое стекло. Глаза, обычно искрящие весельем, стали серьёзными и печальными.

– Полагаю, мне пора представиться по всем правилам, Ваше сиятельство, – произнёс он, делая неловкий поклон, словно дворянин двухсотлетней давности. – Ярослав Митрофанович Озеров. Далекий родственник… и предок Романа.

Он повернулся ко мне, и его взгляд стал извиняющимся.

– Слушай, Ром, я тебе не всё рассказал. Про себя. И раз уж графиня меня увидела, а её двукровый страж меня почуял, пора открывать карты.

Я замер, чувствуя, как сердце заколотилось чаще. Яр редко говорил так серьёзно.

– Какие карты? – выдохнул я, не отрывая от него взгляда.

Он тихо вздохнул – или сделал вид, что вздохнул, и глаза его блеснули странной печалью.

– Я не случайный дух, прицепившийся к тебе в училище. Я из рода Озеровых, как и ты. Двести лет назад меня отправили учиться в училище. Только вот… там я и погиб. Наёмники. Переворот в клане. Другая ветвь Озеровых рвалась к власти. Они победили, а я… – он развёл руками, – ну, стал тем, кем стал. Духом-охранником, привязанным к месту своей гибели… в ожидании.

Я сидел, пытаясь осмыслить услышанное. Ярослав Озеров. Двести лет. Переворот. Убийство. Мой разум лихорадочно пытался связать это с настоящим.

– Погоди, – голос мой дрогнул. – Та ветвь… они причастны к смерти моего отца? К тому, что дядя Илья…

Яр резко покачал головой, его силуэт колыхнулся.

– Нет, Ром. Та ветвь давно вымерла. Сто лет спустя случился новый переворот – и всё вернулось на круги своя. Твой дед, муж Аграфены Федосеевны, – он кивнул в сторону бабушки, – из той линии, что восстановила законную власть. Они не причастны. Я уверен.

Бабушка слушала молча, её лицо оставалось непроницаемой маской, но глаза сияли живым интересом. Она слушала Яра, словно читала старую, дорогую сердцу книгу, страницы которой давно пылились. Вдруг она улыбнулась:

– Ну, конечно! Портреты! Их рисуют не раньше, чем дар пробудится… Кхм, простите.

Яр горько усмехнулся и сложил руки на груди. Его силуэт на мгновение подернулся серой дымкой, словно старая фотография.

– Портреты, Ваше сиятельство, пишут для тех, кто победил, – глухо отозвался он. – Когда та ветвь, к которой я принадлежал, проиграла, победители не просто забрали власть. Они решили стереть нас из памяти дома. Мой портрет, как и изображения моих родителей, сорвали со стен, изрезали в клочья и сожгли. А тех, кто был менее значим, просто сослали гнить в подвалы, в самые дальние углы архивов, куда не заглядывает даже Лев Миронович. Для рода мы стали позором, о котором велели забыть.

Бабушка медленно опустила взгляд на свою трость, и я увидел, как её губы сжались в узкую линию.

– Так вот почему в архивах за тот период не хватает страниц… – прошептала она, и в её голосе проступило искреннее сожаление. – Я всегда думала, что это пожар или сырость уничтожили хроники двухсотлетней давности. Но это была не стихия. Это была человеческая воля. Попытка переписать историю Лакуса.

Она подняла глаза на Яра, и в них теперь не было ни капли сомнения – только глубокое, вековое признание.

– Прости нас, Ярослав. Род совершил ошибку, предав забвению собственную кровь.

Бабушка смущенно улыбнулась. А я не сдержался:

– Почему ты сразу не рассказал? – спросил я, и в голосе моём прозвучала обида. – В училище, при первой же встрече?

Яр хмыкнул, но звук вышел горьким.

– А ты бы поверил? – сказал он, лениво крутясь в воздухе. – Представь: из стены вылезает призрак и заявляет: «Привет, я твой прапрапрапрадед, давай дружить». Ты бы подумал, что я сошёл с ума… или хуже – порождение Изнанки.

Он помолчал, затем продолжил, уже спокойнее:

– Но теперь… твоя бабушка меня увидела. Всё подтвердилось. Духов-охранников могут чувствовать и видеть только члены рода. Так что, Ром, – он попытался ухмыльнуться, но улыбка вышла неловкой, почти робкой, – поздравляю: теперь ты официально мой кровный родственник. Так что не надейся, что я от тебя отстану в ближайшие пару веков.

– А как… как ты стал духом-охранником? – спросил я, глядя на него. – Все умершие могут так? Или это что-то особенное?

Яр рассмеялся, и смех на этот раз был тёплым, искренним, эхом отзываясь в углах комнаты.

– Нет, Ром, не все. Это не просто «умер и стал призраком». Нужно пройти испытание. Моё было… остаться. Остаться в училище. Ждать. Ждать, пока не появится тот, кто сможет меня увидеть, признать и… забрать домой. Я ждал тебя, парень. Двести лет.

Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые и горькие. Я почувствовал, как у меня что-то сжалось внутри. Двести лет. В холодных стенах училища, среди чужих людей, в одиночестве.

– А если бы я не появился? – тихо спросил я. – Что тогда?

Яр пожал плечами, но его взгляд стал бездонно-печальным.

– Тогда бы я остался там. Ждать. Еще век. Может, два. И, может, растерял бы последние воспоминания о том, кто я. А потом… – он на мгновение отвернулся, глядя в темноту за окном. – Потом я, наверное, стал бы тем самым воющим по ночам привидением, которым пугают непослушных кадетов. Но ты появился. И вот я здесь.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Бабушка медленно подняла свой бокал.

– Двести лет, – произнесла она задумчиво. – Это долгий срок даже призрака. Добро пожаловать домой, Ярослав Митрофанович. Лакус помнит всех своих детей.

Она отпила из бокала, а затем повернулась ко мне. В её глазах читалась твёрдая решимость.

– Завтра, Роман, мы начинаем с самого начала. С твоего дара. С твоей истории. И с нашей. Всё это связано куда теснее, чем я могла предположить. А теперь, – она отставила бокал, – я думаю, вам двоим, есть о чём поговорить наедине.

Она оперлась на трость и поднялась. Её взгляд на мгновение задержался на Яре, и в нём мелькнуло что-то похожее на уважение, прежде чем она вышла из комнаты, оставив нас с моим предком-призраком наедине с треском камина и грузом двухсотлетней истории.

Я не сводил глаз со своего предка, пытаясь осмыслить всё услышанное. Двести лет. Ожидание. Предательство.

– Ну что, – наконец нарушил молчание Яр. Его голос снова приобрёл лёгкий насмешливый оттенок. – Теперь ты знаешь. Я не просто болтливый призрак. Я твое семейное проклятие с отличным чувством юмора, и по совместительству личный дух-охранник.

Я не удержался от улыбки и ответил не сразу, поднялся с кресла и подошёл к камину, протянув руки к теплу. Жар обжёг кожу, но внутри всё ещё было холодно.

– Почему именно мой дух-охранник? – спросил я, глядя на языки пламени. – Почему не София? Не бабушки?

Яр вздохнул – на этот раз звук вышел более натуральным, почти живым.

– Дар, Ром. Всё упирается в дар. Твой… он особенный. Он позволил тебе не только почувствовать меня, но и увидеть. Большинство Озеровых, даже сильных, чувствуют нас, духов-хранителей, как лёгкое беспокойство, шепот за спиной. Ты же… ты увидел меня сразу. Явно. Как будто я и не умирал вовсе.

Он помолчал, а потом добавил тише:

– Да и София… её дар будет другим, когда пробудится. Светлым, жёстким. Как у твоего брата. А мне нужен был кто-то… гибкий. Как вода. Как река, которая точит камень.

– Ты, получается, мой идеальный камень? – Я фыркнул, но в его словах была горькая правда. Мой дар, эта кровь вилы, всегда была чем-то непонятным, почти чужим. А теперь оказалась ключом.

– И что теперь? – спросил я, поворачиваясь к нему. – Ты получил что хотел? Ты дома. Что дальше?

Яр парил неподвижно, его полупрозрачное лицо стало серьёзным.

– Дальше? Дальше – самое интересное, Ром. Тот переворот, что устроили две сотни лет назад… он не был случайным. За ним стояли чужие. Силы, которым не нужны были сильные Озеровы. И мне кажется, – его голос стал почти шёпотом, – что эти же силы снова активизировались. Смерть твоего отца… Пропажа Сергея… Изоляция тебя и Софии… Всё это неспроста.

Лёд пробежал у меня по спине.

– Ты думаешь, это всё связано?

– Я знаю, что это связано, – твёрдо ответил Яр. – Просто не знаю – как именно. Но мы выясним. Теперь, когда мы здесь. Вместе.

Он подплыл ко мне ближе, и его призрачная рука попыталась коснуться моего плеча. Я почувствовал лишь лёгкий холодок.

– Прости, что не сказал сразу, Ром. Боялся спугнуть. Боялся, что не поверишь. Но теперь… теперь мы команда. Да?

Я посмотрел на него – на этого вечного шутника, который провёл два века в одиночестве, храня верность нашему роду. И впервые за долгое время я почувствовал не раздражение, а нечто другое. Почти… родственное чувство.

– Команда, – тихо согласился я. – Значит, завтра начинаем поиски?

– Завтра начинаем поиски, – подтвердил Яр, и его ухмылка, наконец, вернулась на место, широкая и бесстыжая. – А пока советую поспать. Бабушка, я смотрю, дама решительная. Уверен, с завтрашнего утра твоё «обучение» начнётся с новой силой. А тебе, – он многозначительно посмотрел на мои до сих пор подрагивающие руки, – нужны силы. Чтобы не утонуть в потоках семейной истории. Буквально.

С этими словами его фигура стала прозрачнее и растворилась в воздухе, оставив лишь лёгкую рябь в пространстве у камина.

Я остался один. Тишина в комнате снова стала абсолютной, если не считать треска поленьев. Я подошёл к окну и раздвинул тяжёлые портьеры. За стеклом бушевала настоящая ноябрьская ночь – тёмная, ветреная, безлунная. Лакус спал. Но теперь я знал – его сон был обманчив. За этими стенами, в этих портретах и архивах, скрывались ответы. И мы с моим новообретённым призрачным предком собирались их найти.

Я вышел из каминного зала, и тишина коридоров Лакуса показалась мне ещё более гулкой и многослойной после насыщенного вечера. Тени от светильников казались длиннее, а взгляды предков с портретов – более пристальными. Я почти физически чувствовал их на своей спине.

Дверь в мою комнату бесшумно поддалась. Внутри пахло чистым бельём, воском и лёгким ароматом сушёных трав, разложенных где-то в шкафу. Комната была погружена в полумрак, освещённая лишь одним ночником у кровати.

И тут мой взгляд упал на письменный стол.

На тёмном дереве, рядом с недопитой чашкой воды, стояла фляжка. Та самая, с Банником. Я совсем о ней забыл в водовороте событий. Она стояла там, будто её кто-то нарочно поставил на самое видное место – Лев Миронович, должно быть, вынул её из моего саквояжа.

Я подошёл и взял её в руки. Металл был прохладным. Мне стало немного не по себе. Бедный Банник. Просидел в заточении весь вечер, пока я пил вино и разбирался в своих семейных дрязгах.

– Эх, – вздохнул я про себя. – Нехорошо получилось.

С фляжкой в руке я прошёл в ванную. Она была просторной, с массивной чугунной чашей на львиных лапах. Я повернул краны, и с шумом хлынула вода – сперва ледяная, но быстро ставшая обжигающе горячей. Пар моментально начал подниматься, заволакивая зеркало и керамическую плитку, наполняя комнату густым, влажным теплом. Запах старого водопровода, чистой эмали и лавандового мыла напомнил мне о чём-то очень далёком и уютном.

Я дождался, пока ванна наполнится почти до краёв, и выключил воду. Пар висел в воздухе густыми клубами. Идеальные условия.

Вернувшись в комнату, я открутил крышку фляги.

– Выходи, дружище. Прости, что задержался.

Из горлышка, с недовольным шипением, вырвался клубок пара, более густой и плотный, чем тот, что наполнял ванную. Он закружился в воздухе, принимая знакомые очертания – длинная борода, сверкающие глазки.

– Фу-у-х! – просипел Банник, материализуясь прямо передо мной. Его борода, обычно лохматая, казалась слегка помятой. – Наконец-то! Тяжеловато трястись в железной посудине, я тебе скажу. Ни тебе поленца погрызть, ни на каменку прилечь! Совсем занемог!

Он сердито потряс кулачком в мою сторону, но в его глазах читалось скорее обида, чем настоящий гнев.

– И где она?! – потребовал он, озираясь по сторонам. – Где моя тёплая, душевная, деревянная банька? Обещал! «В Лакусе будет», – сказал! Я уже и веник мысленный приготовил!

– Я знаю, знаю, прости, – поднял я руки. – Бани я сегодня не нашёл. День выдался… насыщенным. Но вот, – я кивнул в сторону открытой двери ванной, откуда валил пар, – пока что это лучшее, что я могу предложить. Ванна. Полная. Горячая. Парься хоть до утра.

Банник насторожился, принюхался к запаху пара и влажного камня. Его брови поползли вверх, а глазки заблестели чуть ярче. Он фыркнул, стараясь сохранить обиженный вид, но любопытство уже взяло верх.

– Гм… Ванна… – проворчал он, подплывая к дверному проёму и заглядывая внутрь. – Не банька, конечно. Души там нету, деревянного духу… Но парок… ничего, ничего так парок.

Он обернулся ко мне, стараясь выглядеть строго.

– Ладно уж. Так и быть, принимаю твои извинения. Но с завтрашнего утра – только баня! Слышишь? С первыми же петухами – на поиски!

– С первыми же петухами, – торжественно пообещал я. – Клянусь.

– Ну, смотри у меня! – Банник ещё раз погрозил мне пальцем и тут же, не сдерживаясь больше, с радостным повизгиванием рванул в ванную. Я услышал, как вода в ванне захлюпала, и довольное урчание.

Я улыбнулся, закрыл дверь в ванную, чтобы пар не уходил, и потянулся. Усталость накатывала волной. Сегодняшний день длился вечность.

«Завтра, – подумал я, забираясь под одеяло. – Завтра баня, бабушка, тренировки и какие-нибудь новые семейные тайны».

И под убаюкивающее бульканье и довольное ворчание из-за двери ванной комнаты я, наконец, провалился в глубокий сон.

Глава 5

Утро в Лакусе наступило тихо, словно дом затаил дыхание, приветствуя новый день. Сквозь тяжёлые шторы в спальне пробивались тонкие лучи ноябрьского солнца, и я проснулся с чувством, что впервые за долгое время по-настоящему выспался.

Кровать с балдахином была слишком мягкой по сравнению с казарменной койкой, а тишина – почти пугающей после гула училища. Я лежал, глядя на вышитые звёзды на тёмно-синем покрывале, и пытался собрать мысли. Письма, Яр, покровка-дворецкий, Вронские – всё это кружилось в голове, но главное – дар. Вила. Я знал, что сегодня придётся рассказать бабушке. Скрывать дальше было бессмысленно, особенно после того, как она увидела Яра и приняла его как часть рода.

Я встал и, шагнув в ванную и замер на пороге. Банник явно не терял времени даром: всё горело зеркальным блеском – кафель, хром смесителей, даже дно ванны, на котором не осталось ни намёка на песок или известковый налёт. Воздух был свежим, пахнущим мятой и чем-то хвойным, будто здесь только что проветривали. Ни капли воды на полу, ни намёка на вчерашний пар.

На краю раковины аккуратным треугольником висело чистое, пушистое полотенце, которого там вчера не было. Казалось, даже вода в графине для чистки зубов сменилась на свежую. А Банник молодец!

Сдать ему Яра на обучение… какая хорошая мысль…

Я надел чистую льняную рубашку из тех, что нашёл в шкафу. Она была простой, но удобной, и я невольно подумал, что госпожа Паукова одобрила бы. Яр не показывался, но я чувствовал его присутствие – лёгкое покалывание на затылке. Похоже, он решил не вмешиваться, пока я не поговорю с бабушкой.

В столовой пахло свежим хлебом и кофе. Стол был накрыт на двоих: белая скатерть с вышитыми феями, фарфоровые тарелки, серебряные приборы и корзинка с тёплыми булочками. Аграфена Федосеевна сидела во главе стола, статная и строгая, в тёмно-сером платье с высоким воротом. Её трость стояла рядом, а седые волосы были уложены в безупречную причёску. Но её глаза, когда она посмотрела на меня, светились теплом, которое я не ожидал.

– Доброе утро, Роман, – сказала она, указывая на стул напротив. – Садись. Надеюсь, Лакус позволил тебе отдохнуть?

– Доброе утро, бабушка, – ответил я, садясь. – Спал как дома.

Она улыбнулась, разливая кофе. Её движения были точными, почти ритуальными, и я почувствовал, как нервозность нарастает. Я откашлялся, глядя на булочку, которую взял, но так и не откусил.

– Бабушка, – начал я, чувствуя, как голос дрожит. – Мне нужно вам кое-что рассказать. Это… о том, что происходит со мной.

Она поставила кофейник, её бровь чуть приподнялась, но она не перебивала, только посмотрела на меня с внимательной теплотой.

Я сглотнул, сжимая булочку так, что она чуть не раскрошилась. Яр, где-то в тени, молчал, и я был благодарен ему за это.

– В училище…и на изнанке… – начал я. – Там случилось странное. Вода… она слушается меня. Я исцелил волчонка, просто прикоснувшись к нему. Вода в колодце закрутилась, когда я был рядом. Харват, речной дух, и Ведогоня, водяная дева, сказали, что я… вила.

Бабушка не шевельнулась, но её глаза сузились, будто она пыталась разглядеть что-то глубже. Она постучала пальцами по трости, потом медленно кивнула.

– Вила, – повторила она, её голос был тихим, но твёрдым. – Я подозревала. Твой дед, Сергей Валерьянович, всегда говорил, что наш род особенный. Озеровы поклоняются озёрным феям – не богам, но духам воды, что старше нас. Он верил, что в ком-то из его внуков проснётся сила крови. Крови вил. Это дар-проклятие, Роман. Вилы не знают жалости, они – сама природа. Твоему отцу не хватило этой гибкости, он пытался её подчинить. Ты же должен научиться с ней течь.

Я моргнул, пытаясь уложить это в голове. Сила крови? Не дар, а что-то… большее?

– Что значит… сила крови? – спросил я, чувствуя, как сердце стучит быстрее.

Бабушка откинулась в кресле, её пальцы сжали набалдашник трости, и она заговорила, будто рассказывала старую легенду:

– Давным-давно, Роман, один из наших предков – кто-то говорит, женился, кто-то – был рождён от озёрной феи. Вилы. Их кровь смешалась с нашей, и с тех пор в роду Озеровых иногда рождаются те, в ком эта кровь просыпается. Это не просто дар, как у магов или проклятие, как у берсерков. Это сила, что течёт в венах. Вилам подчиняется вода – они могут лечить и иногда видеть будущее, хотя это редкость. Обычно такой дар проявляется к восемнадцати годам, во время инициации, когда вручают кольцо рода. Но если сила велика, как у тебя, она пробуждается раньше. Твой дед, Сергей Валерьянович, мечтал, что это случится с тобой или Софией. Он чувствовал, что дар Озеровых в ком-то из вас вспыхнет, раз уж у детей наших не случилось. И, похоже, он был прав.

Я сглотнул, чувствуя, как её слова ложатся на плечи тяжёлым, но странно правильным грузом. Вила. Не просто магия, а кровь. Моя кровь. Я подумал о воде, о том, как она откликалась на меня, о тепле, которое я чувствовал, когда исцелял. И о том, что, возможно, однажды увижу озёрную фею – во сне или на инициации.

– Почему мне никто не рассказал? – спросил я, глядя на неё. – Дядя… он знал? А София?

Бабушка нахмурилась, её пальцы стиснули трость чуть сильнее.

– Обычно детям не говорят, пока дар не проявится, – ответила она. – Это традиция. Чтобы не внушать ложных надежд или страхов. Илья… – она замялась, её голос стал холоднее. – Он, возможно, подозревал, но не говорил мне. После смерти твоего отца он стал… скрытным. Но теперь ты здесь, и я помогу тебе понять, что значит быть вилой.

– А что дальше? – спросил я. – С даром… с этой силой?

Бабушка улыбнулась, её глаза блеснули гордостью.

– Мы научим тебя, Роман. Лакус – место силы, как твой колодец в училище. Здесь, в библиотеке, хранятся записи, старые свитки о вилах и озёрных феях, о даре, что течёт в нашей крови. Ты научишься управлять водой, исцелять, а может, и видеть дальше, чем другие – нити судьбы, что скрыты от глаз. Но, – она посмотрела на меня строже, её глаза сверкнули, как лезвия в свете камина, – это опасно. Если Вронские или другие кланы узнают, что в тебе проснулась кровь вил, они могут попытаться использовать тебя. Или хуже – уничтожить, чтобы не дать Озеровым стать сильнее.

Я почувствовал холодок, но кивнул.

– Я буду осторожен, – сказал я. – Обещаю.

В столовую беззвучно вошёл, словно материализовался из воздуха, Лев Миронович. Его осанка была, как всегда, безупречна, но в глазах читалась лёгкая тревога.

– Ваше сиятельство, прошу прощения за беспокойство, – его низкий голос был почти, что механически ровным. – С визитом пожаловал Зябликов Ефим Иванович. Секретарь Совета кланов.

Имя прозвучало как-то странно в образовавшейся тишине. Бабушка не дрогнула, но её пальцы чуть сильнее сжали ручку чашки. Она медленно поставила её на блюдце. Звякнуло хрустально-тонко.

– Прости, Роман, – она повернулась ко мне, и её взгляд стал собранным, отстранённым – взглядом заместителя главы Совета кланов, а не бабушки. – Мне придётся принять его. Дела неотложные. Ты пока можешь заняться всем, что тебе интересно.

Идея пришла мгновенно.

– Я бы хотел пройтись по деревне, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. – Осмотреть окрестности. Размяться после дороги.

Бабушка кивнула, её взгляд на секунду задержался на Льве Мироновиче – быстрый, полный какого-то скрытого смысла.

– Конечно. Постарайся вернуться к обеду и одевайся теплее. Ноябрьский ветер коварен.

Она поднялась из-за стола, расправила безупречные складки своего тёмного платья и вышла из столовой с видом полководца, идущего на войну.

Лев Миронович остался стоять напротив меня.

– Роман Александрович, вам потребуется сопровождение? Или указания, как пройти в деревню?

– Нет, спасибо, – я постарался улыбнуться максимально нейтрально. – Я справлюсь. Хочу просто… побродить один.

Дворецкий склонил голову в почтительном поклоне, но его пронзительный взгляд, казалось, насквозь видел мою ложь.

– Как пожелаете. Деревня внизу по главной дороге. Не заблудитесь.

Я кивнул и вышел из столовой, стараясь не ускорять шаг. Только когда я поднялся по лестнице в свою комнату, я позволил себе выдохнуть. Зябликов. Секретарь Совета. Визит сразу после моего приезда? Это совпадение? Ой, сомневаюсь.

Яр вынырнул из тени кровати.

– Ну что, авантюрист? Куда бежим-то на самом деле? Или, правда, на деревенских девчонок поглазеть захотел?

– Ага, только об этом и думаю с самого утра – буркнул я, натягивая тёплый свитер.

– Серьезно? – глаза Яр расширились до размера среднего блюдца. – Хотя… с утра… – он хихикнул и быстро добавил. – Банника берем? Или оставим жить в твоей ванной? Вот дворецкий обрадуется.

Я улыбнулся, представив, как дворецкий с невозмутимым видом подает Баннику, возлегающему в ванной, белое пушистое полотенце.

***

Я вышел за ворота Лакуса и замер, сердце стукнуло. Озеровка раскинулась внизу, у подножия холма, живая и ухоженная. Не унылая деревушка, как те, что мелькали в окне поезда по дороге из училища. Крепкие дома с черепичными крышами, дымок из труб, занавески за стёклами, хвойники на крыльцах. Школа с высокими окнами и новая амбулатория блестели чистотой. Улицы вымощены, без грязи.

Озеровы не просто владели землёй – они её берегли. Здесь не было запустения, только порядок и труд. Я почувствовал гордость за семью, за долг, который они несли даже в скорби. По этой деревне хотелось идти с поднятой головой.

Я спускался по дороге, мысленно составляя план. В затылке привычно закололо, и раздался знакомый, чуть насмешливый голос.

– Ну что, напарник, куда держим путь? Или будем бродить наугад, как слепые котята? – Поинтересовался Яр, невидимой тенью плывя где-то рядом.

– Река, – мысленно ответил я, бросая взгляд на ряд домов, выстроившихся вдоль неширокой, но чистой речушки, поблёскивающей в конце улицы. – Мы Баннику обещали реку. Значит, искать нужно среди этих домов, что стоят у воды.

– О, логично! – послышался одобрительный свист. – Значит, будем заглядывать в каждую баньку и громко спрашивать: «Ау, свободна ли парная для одного малоразговорчивого духа водяного типа?»

Я чуть не споткнулся, сдерживая улыбку.

– Яр, давай серьёзнее. Нужно найти подходящее, добротное место. Тихо. И незаметно.

– Незаметно, говоришь? – Яр фыркнул. – А как же наш пассажир? Он там, во фляге, ничего не видит. Мы будем ему мысленно транслировать: «Вот, Банник, смотри, какая хатка ладная, с черепичной крышей! Романтичный антураж!»

Я замер на месте. Гадство. Я и правда, об этом не подумал. Как Банник будет выбирать себе новый дом, не видя его? Таскать его во фляге по всем баням и каждый раз выпускать для осмотра? Это уже не выглядело тихим и незаметным предприятием.

– Точно, – мысленно выругался я. – Не продумал.

– Зато я продумал! – тут же оживился Яр. – Варианта два: либо мы находим идеальную баню с первого раза (на что шансы, прости, невелики), либо… мы ищем не баню, а человека.

– Человека? – нахмурился я.

– Ну да! Какого-нибудь старого любителя попариться, который свою баньку любит и холит, но сил содержать уже не имеет. Который будет только рад такому «чуду» – внезапно ожившей баньке, в которой идеальный порядок наводится сам собой. С ним можно и договориться. И Баннику компания, и тебе спокойнее. Не находишь?

Я задумался, глядя на дымок из труб. Идея была… не лишена смысла. Куда проще найти одного понимающего человека, чем искать идеальную баню.

– Хотя, – продолжил Яр, хихикая. – Можем взять ведро, посадить туда Банника и такой «не привлекающей внимания компанией» отправиться на поиски. Думаю, музыка, типа бравурный марш, будет не лишней.

– Ладно, – согласился я. – Попробуем найти человека. Но это на тот случай, если не повезёт найти подходящий вариант. А пока – ищем хорошенькую баню у реки. Вдруг нам улыбнётся удача?

– Как скажешь, главнокомандующий, – послышался весёлый мысленный вздох. – Тогда вперёд, на поиски пристанища для нашего ворчливого друга! Только, чур, выбирать буду я!

– Само собой, – усмехнулся я мысленно, уже двигаясь дальше по улице к реке. – Только чтобы крыша не текла. Иначе Банник нам её на голову обрушит в первый же ливень.

Я свернул на тропинку, ведущую к воде. Воздух здесь был свежим и влажным, пахло ивовой корой и промытой дождём глиной. Дома здесь стояли чуть поодаль друг от друга, за своими небольшими садами, и у многих из них за заборами виднелись небольшие, аккуратные постройки – явно баньки.

– О, смотри-ка! – Яр материализовался на мгновение у самого уха, указывая эфемерным пальцем на небольшой сруб позади одного из самых нарядных домов. – Вон та, с синей дверью и резным коньком! Красота! Прямо дворец для духа!

Я присмотрелся. Баня и правда выглядела ухоженной, даже нарядной. Из трубы шёл лёгкий дымок, а на крыльце стояли аккуратные вёдра.

– Забудь, – мысленно фыркнул я. – Тут явно кто-то живёт. Нам нужно что-то… поскромнее.

Мы двинулись дальше, вдоль берега. Яр то исчезал, то появлялся снова, комментируя каждое строение.

– Это слишком новое! А здесь крыша кривая! О, смотри, мышиная нора вместо окошка! Баннику понравится аскетика!

Я уже начал отчаиваться, когда тропинка сделала крутой поворот, и за густыми зарослями облепихи открылся вид на небольшой, старый домик. Он стоял чуть в стороне от остальных, почти у самой воды. Окна были заколочены, крыша местами просела, но сам сруб казался ещё крепким. А главное – от него к реке вела узкий, полуразрушенный мосток. Идеальное место для банного духа.

– Вот! – мысленно выдохнул я, останавливаясь. – Смотри, Яр!

Призрак возник перед самым моим лицом, приставив руку к глазам, будто вглядываясь.

– Хм… Вид, конечно, потрёпанный. Но… с потенциалом. Место отличное. Тишина, уединение, речка под боком… Думаю, наш ворчун будет доволен. Что думаешь, предложим ему?

Я уже собирался мысленно ответить, как вдруг почувствовал лёгкий толчок в кармане. Фляжка с Банником дёрнулась и тихо, но настойчиво загудела, словно старая кофемолка.

Похоже, ему уже что-то понравилось. Или не понравилось. С Банником это было угадать сложно.

Я замер, не сводя глаз со старого сруба. Гудение в кармане усиливалось, приобретая нетерпеливый, требовательный оттенок. Казалось, сам дух воды чувствовал близость потенциального дома и торопил меня.

Я медленно, почти не дыша, ступил на скрипучую, подгнившую доску мостков. Они прогнулись под моим весом, но выдержали. Воздух здесь пах сырым деревом, тиной и какой-то древней, застоявшейся тишиной.

– Смотри-ка, – Яр просочился сквозь щель в заколоченном окне и тут же вынырнул обратно. – Внутри пусто, но… чисто. Странно. Ни паутины, ни мышиного помёта. Как будто кто-то незримый поддерживает порядок. Или место уже занято? Ром, тут пахнет не только пылью, но и старой ворожбой. Будь начеку.

Его слова заставили меня насторожиться. Я осторожно толкнул скрипучую дверь. Она не была заперта и с тихим вздохом подалась внутрь.

Помещение было небольшим, тёмным, но, как и сказал Яр, на удивление чистым. В углу стояла каменная печь-каменка, покрытая слоем пыли, но без мусора вокруг. Полки вдоль стен были пустые, но прочные. Сквозь щели в ставнях пробивались лучи света, выхватывая из мрака кружащиеся в воздухе пылинки. И запах… Не затхлости, а… старого дерева, остывшей золы и едва уловимой, водянистой свежести.

Гудение в моём кармане достигло пика и резко прекратилось. Воцарилась звенящая тишина, будто Банник затаился и теперь ждал.

– Ну? – нарушил тишину мысленный голос Яра. – Решай. Оставляем его тут или бежим, пока какой-нибудь местный домовой не явился выяснять отношения?

Я сделал шаг вперёд и вынул из кармана тёплую, вибрировавшую фляжку.

– Похоже, это подходящее место, – прошептал я вслух, и мои слова гулко отозвались в пустом помещении. – Что скажешь, дружище?

Я открутил крышку.

Глава 6

На этот раз пар вырвался не клубком, а одним цельным, плотным потоком. Он не стал сразу формировать привычный облик, а растёкся по бане, заполняя собой пространство, щели в полу, окутывая печь и полки. По комнате прошёл долгий, глубокий вздох, полный удовлетворения, как будто кто-то после долгой дороги наконец-то опустился в удобное кресло.

Воздух затрепетал, заискрился влагой, и из пара у печи начал медленно проявляться знакомый силуэт. Банник материализовался, повернулся ко мне, и на его обычно хмуром лице читалось нечто, поразительно похожее на благодарность.

– Ладно, – мысленно вздохнул Яр. – Кажется, мы только что обустроили личную резиденцию Банника.

Банник медленно обошёл своё новое владение, проводя полупрозрачной рукой по брёвнам сруба, касаясь камня печи. Казалось, он не просто осматривался, а знакомился, впитывая историю этого места. На его обычно хмуром лице появилось редкое выражение – глубокое, почти благоговейное удовлетворение.

Он повернулся ко мне, и его борода, казалось, распушилась от тихого, довольного бульканья, исходящего из его груди.

– Хорошее, – произнёс он, наконец, и его голос, обычно похожий на скрип ржавого насоса, звучал непривычно мягко и глубоко. – Место… хорошее. Сильное. Жить буду. Спасибо, Роман.

Я почувствовал неожиданное облегчение и даже легкую гордость.

– Это я должен сказать тебе спасибо, – ответил я. – За всё. Но… – я немного заколебался, – тут люди рядом. В деревне. Никаких проблем от тебя не будет? Ты же… будешь тут хозяйничать.

Банник фыркнул, и лёгкое облачко пара окутало его лицо.

– Я не нежить лихая. Припугнуть шумом – могу. Пошалить – дело святое. Но зла не держу, – он обвел рукой свою новую обитель. – Место было ничье, заброшенное. Теперь – моё. Стану присматривать, порядок наводить. Ни одна душа не пострадает.

Он заглянул мне в глаза, и в его зрачках-угольках блеснула древняя, как сама земля, мудрость.

– Река близко. Сила течёт вольно. Мне того хватит. Спасибо, что привёз. Обещание ты сдержал, Роман. Истинно сдержал.

Я кивнул, чувствуя, как тяжесть выполненного долга наконец спадает с плеч.

– Ну вот, – раздался в голове ленивый голос Яра. – Цель достигнута, все счастливы, занавес. Теперь можно и честь знать. Пойдем уже отсюда, а то я насквозь пропах старыми вениками и прелью. Еще немного, и мхом порасту прямо в твоем сознании.

Я мысленно послал ему успокаивающий образный подзатыльник, но не мог не согласиться. Задание было выполнено.

– Ладно, – сказал я вслух, делая шаг к выходу. – Обустраивайся. Если что… я неподалёку.

Банник отвернулся, поглощённый каменкой, и лишь махнул рукой – коротко, на прощание. Я вышел на свежий воздух, закрыв за собой скрипучую дверь. Деревянный запах бани смешался с ноябрьским холодом, и я глубоко вдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает. Улица Озеровки лежала передо мной – чистая, с аккуратными домами и дымком ольховых дров.

Я шел обратно, ощущая странное облегчение после разговора с Банником, но идиллия длилась недолго. Дорогу мне преградили.

Из-за угла одного из домов вышли пятеро парней моего возраста. Они выстроились полукругом, их взгляды, тяжёлые, как булыжники, впились в меня. Я замедлил шаг. Воздух между нами натянулся, словно струна, готовая лопнуть от малейшего вдоха.

В голове мгновенно, против моей воли, включился режим тактической оценки, вбитый инструкторами училища до хруста в костях.

Пятеро. Групповое нападение. Центральный – высокий, плечистый, в распахнутой телогрейке, – явно лидер. Стоит устойчиво, вес на передней ноге, кулаки сжаты, но не перенапряжены. Уличный боец. Трое по бокам – массовка, переминаются с ноги на ногу, ищут глазами одобрения вожака. А вот пятый, низкорослый и щуплый, зашёл чуть с фланга. Его рука подозрительно замерла в кармане куртки. Нож? Кастет? Или просто трусость?

Я поправил рукав нового свитера. В их глазах я был «барином», заносчивым наследником, приехавшим топтать их землю дорогими ботинками. Они не видели кадета, который уже полгода спал на жесткой койке и отрабатывал удары до кровавых мозолей. Они видели только мишень.

– Далековато от поместья ушёл, мил человек, – процедил лидер, и его голос был под стать взгляду – шершавый и холодный. – Дорогу потерял? Или ищешь чего?

Я почувствовал, как дар в груди глухо отозвался на угрозу. Вода в канаве неподалеку, затянутая тонкой ледяной коркой, вдруг затрещала, хотя ветра не было. Я выпрямил спину, и привычная кадетская выправка, которую не спрятать даже под гражданской одеждой, заставила их на мгновение замереть.

– Погодой наслаждаюсь, – ответил я ровно, глядя лидеру прямо в переносицу. – И вам советую. Пропустите.

–Ух ты, вежливый какой, – хохотнул тот, что стоял справа, и сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. – А если не пропустим? Штраф выпишешь? Или бабушке пожалуешься?

В затылке привычно закололо.

–Ром, – послышался азартный шепот Яра прямо над ухом. – Ставлю призрачную пуговицу на того рыжего слева: он выглядит так, будто трижды падал с сеновала на голову. А вожак их… хм, у него стойка «пьяного медведя». Не опозорь фамилию, парень. Будешь бить – бей в челюсть, у него там явно дыра в защите.

Я едва заметно качнул головой, запрещая Яру вмешиваться. Это была моя земля. Мой род. И мой первый экзамен вне стен училища.

Я продолжил приближаться, но не стал ускорять шаг. Напротив, я шел медленно и размеренно, позволяя им самим сократить дистанцию. В училище нас учили: если столкновение неизбежно, диктуй врагу место и темп сам.

Коренастый парень лет пятнадцати, с упрямым, по-бычьи выставленным подбородком, преградил мне дорогу.

– Эй, с холма, с кем разговариваем?! – его голос был грубым, он явно работал на публику, стараясь казаться старше. – Куда это ты навострился? В барские хоромы, к теплым одеялам?

Я остановился в двух шагах от него – ровно на дистанции удара, которую он не успеет заблокировать. Внутри всё звенело от напряжения, но внешне я оставался спокоен.

– Домой, – ответил я, глядя ему прямо в переносицу. – А что, есть другие предложения?

– Эй! – выкрикнул тощий паренек за его спиной. – Ты Озеров! Твой дядя наших отцов с рудника вышвырнул! Сказал, шахта убыточная, а потом Вронские её за копейки скупили и своих наняли!

Коренастый сплюнул, не отрывая от меня взгляда:

– А твоя бабка нам милостыню кинула! «Переезжайте, – говорит, – земли дадим, будете на нас горбатиться!» Будто мы нищие!

– Сомневаюсь, что графиня знает такие слова, – отрезал я, чувствуя, как холодная ярость начинает вытеснять заученный в училище расчет. – И уж точно сомневаюсь, что она хотела вас унизить.

Третий, с обветренным лицом и взлохмаченными волосами, добавил мрачно:

– Мой отец каменщиком был, двадцать лет под землёй! А теперь морковку полет. Твоими стараниями, барчук!

На улице резко похолодало. Воздух стал плотным, а иней на окнах соседних домой пополз вверх, превращаясь в причудливые узоры. Я сделал еще шаг вперед, и под ногой что-то звонко хрустнуло. Холодная сила поднялась из глубины, сметая осторожность.

– Хватит, – мой голос прозвучал негромко, но от него по льду под ногами пробежала дрожь.

Я шагнул к «каменщику». Тот побледнел и как-то сжался.

– Мой дядя поступил подло. Но моя бабушка дала вам хлеб, чтобы ваши семьи не голодали. Если ты считаешь честный труд своего отца позором – значит, позор живет в тебе самом.

Я обвел их взглядом, в котором не было ни капли сочувствия.

– Вы презираете землю, которая вас кормит? Считаете себя нищими? Что ж, вы правы. Вы нищие душой, раз превратили мозоли своих родителей в повод для нытья. Убирайтесь. Истинный позор – это стоять здесь и ждать, что мир задолжал вам за сам факт вашего существования.

Они не стали спорить. Они просто расступились.

Я прошел сквозь их строй, направляясь к Лакусу. Их молчание звенело в ушах. Ярость внутри не утихла – она превратилась в горькое, твердое осознание своей правды. И я услышал тихий свист Яра в голове:

– Ну, Ром, – раздался в голове тихий свист Яра. – Это было сильно. Хоть и грубовато, зато по-нашему. Мог бы и в челюсть дать, конечно, но так даже обиднее.

Я не ответил, только шёл вверх по мощёной дороге. Вдруг тень мелькнула у края улицы, за одним из домов. Не Яра – другая, высокая, размытая, как дым. Она не двигалась, не угрожала, а просто стояла, будто наблюдая. Я остановился, вглядываясь, но тень не вызывала страха – только странное чувство, словно кто-то знакомый смотрел издалека. Я моргнул, и она пропала, растворившись. Сердце стукнуло, но я стряхнул наваждение и двинулся дальше.

У ворот Лакуса меня встретил Лев Миронович. Его глаза, острые, как у ястреба, поймали мой взгляд. Он чуть наклонил голову, будто сканируя меня.

– Роман Александрович, – сказал он, его голос был низким, с лёгкой хрипотцой. – Как прогулка?

Я заставил себя улыбнуться, хотя внутри всё ещё бурлило от стычки с парнями. Рассказывать не хотелось.

– Всё хорошо, – ответил я, стараясь звучать небрежно. – Просто прошёлся по деревне.

Он кивнул, но его взгляд задержался на мне чуть дольше, будто он видел больше, чем я говорил. Я кашлянул и поправил манжет свитера:

– Я буду в своей комнате.

***

Кабинет на первом этаже был залит бледным осенним солнцем. Свет падал на тяжёлые дубовые панели, заставляя серебряную фею на набалдашнике трости сиять почти ослепительно. Графиня сидела в глубоком вольтеровском кресле. Перед ней на столе белели раскрытые счета, но взгляд Аграфены Федосеевны был устремлен в окно.

Напротив, в тени высокого книжного шкафа, замер Лев Миронович. Утренний свет был не приятен его бледной, почти фарфоровой коже. В глубине его зрачков затаился едва заметный алый всполох – неизбежная плата за сущность, которая требовала тишины и полумрака.

– Лев Миронович, – нарушила молчание Аграфена, не поворачивая головы. – Я просила вас стать тенью моего внука. Полагаю, двух часов на свежем воздухе вам хватило, чтобы составить портрет. Каковы успехи?

Дворецкий чуть склонил голову. Его сюртук был безупречен: ни одна складка не выдавала того, что он только что бесшумно скользил по крышам, заборам и сараям.

– Согласно полученному указанию, объект Роман Александрович Озеров находился под наблюдением в период его пребывания в деревне Озеровка. Наблюдение проводилось скрытно, с соблюдением дистанции, исключающей обнаружение.

Бабушка шумно выдохнула и прикрыла глаза, но прерывать не стала. Лев Миронович продолжил:

– Объект проследовал к реке, где в течение пятнадцати минут бесцельно перемещался между жилыми домами, не вступая в контакт с местными жителями. Затем объект вошёл в заброшенное строение, расположенное вблизи реки, и находился там, в течение десяти минут. Характер его деятельности в указанном помещении установить не удалось – строение защищено старым магическим фоном.

Если бы в комнате находился Роман, он бы с удивлением услышал, как бабушка скрипнула зубами. Трость в ее руках нервно переместилась от одного подлокотника к другому. Дворецкий тем временем продолжал:

– Далее объект направился через деревню Озеровку в усадьбу Лакус. В ходе перемещения по центральной улице объект столкнулся с группой из пяти лиц мужского пола, предположительно сыновей бывших рабочих рудника, принадлежавшего роду Озеровых. Указанные лица проявили недружелюбное отношение, высказывая обвинения в адрес рода Озеровых, в частности, Ильи Озерова, за закрытие рудника. Также была выражена неудовлетворённость оказанной финансовой и социальной поддержкой, которую они охарактеризовали как «подачку». Из их высказываний можно заключить, что текущие условия жизни вызывают у них недовольство.

Аграфена Федосеевна кашлянула и поморщилась, будто от зубной боли, но промолчала.

– Наблюдение проводилось в строгом соответствии с инструкциями, вмешательство не осуществлялось. Объект продемонстрировал самостоятельность в урегулировании конфликтной ситуации с местными жителями. Физическая сила не применялась, однако объект использовал вербальное подавление.

Аграфена Федосеевна медленно выдохнула:

– Ох, Лев Миронович, эта ваша профессиональная деформация… иногда мне кажется, я слушаю отчет жандармерии.

Дворецкий невинно хлопнул глазами, задумался и, решив, что это был комплимент, ответил легким поклоном.

На губах графини заиграла лёгкая улыбка. Она откинулась в кресле, её пальцы, унизанные тонкими кольцами, мерно застучали по подлокотнику. В серых глазах мелькнула искра гордости:

– Мой мальчик, – прошептала она так тихо, что услышать ее мог только Двукров. – Он не просто Озеров. В нем горит огонь отца… и видна сила матери. Он не побоялся отстаивать правду перед толпой.

Она резко повернулась ко Льву Мироновичу, и взгляд ее снова стал стальным.

– Вы правильно сделали, что не вмешались. Ему нужно привыкать к весу своей фамилии.

Бабушка кивнула, её лицо стало серьёзнее, но гордость за Романа всё ещё теплилась в её глазах.

– Благодарю, Лев Миронович, – сказала она. – Следите дальше. И держите глаза открытыми – Лакус начинает просыпаться.

Дворецкий кивнул и отступил к двери, буквально растворяясь в глубоких тенях кабинета. Аграфена осталась одна, глядя в окно на ноябрьский сад, где среди голых ветвей все ярче светило полуденное солнце.

***

Я поднялся в свою комнату, всё ещё чувствуя на затылке покалывание от той странной тени в деревне. Лакус встретил меня скрипом половиц и запахом воска, а мольберт у окна смотрел, будто ждал, когда я снова возьму кисть. Переодеваясь, я попытался вытряхнуть из головы стычку с парнями и их злые слова, но они цеплялись, как колючки. Яр не появлялся. Я сел на кровать, посмотрел на фляжку, в которой еще утром обитал Банник, и, положив её на тумбочку, пытался понять, что за тень я видел и почему она не пугала меня. Тень… Она была не враждебной. Не такой, как кошмарные видения из сна. Она была… наблюдающей. Странно знакомой. Словно сопровождала меня… Как будто я уже…

Тень. Сопровождение.

Слова сами всплыли из глубин памяти, холодные и чёткие, как выдержка из старого учебника по истории кланов.

«Технология теневого сопровождения».

Сердце ёкнуло. Да. Я читал об этом. Мельком, в какой-то пыльной книге, забытой между трудами по алхимии. Там говорилось об этом кратко, намёками. Элитная имперская служба. Лучшие из лучших. Убийцы, телохранители, шпионы, способные решить любую проблему, оставаясь невидимыми. Их так и звали – Тени. Способность жить в тенях, перемещаться сквозь них, наносить удары из самой тьмы.

И по некоторым данным… все они были вампирами. Беспощадными, идеально контролирующими себя, всецело преданными Империи.

Вампиры.

Ледяная волна прокатилась по спине. Мысль ударила с такой очевидностью, что я чуть не ахнул вслух.

Дворецкий. Лев Миронович.

Его бесшумная походка. Его пронзительный, всё видящий взгляд. Его неестественная, хищная грация. То, как он почуял Яра, когда другие его не видели. Его происхождение, которое он сам подтвердил – полукровка-вампир. Но что, если он не полукровка? Что, если он – чистокровный вампир? И что, если он… Тень?

Логика выстраивалась в безупречную, пугающую цепь.

Бабушка. Она только что вернула своего внука, последнего наследника рода, в эпицентр клановых интриг. Она знает, что ему угрожает опасность. Кого бы она попросила присмотреть за ним? Самого преданного человека. Самого опасного человека в её окружении.

Неужели она попросила Льва Мироновича… быть моей тенью? Следить за каждым моим шагом? Охранять меня от любой угрозы, оставаясь невидимым?

Я поднялся с кровати и подошёл к окну. Теперь каждая колышущаяся тень, каждое движение ветвей казались наполненными скрытым смыслом. Он был там? Сейчас? Следил за мной?

Страха не было. Было странное, леденящее чувство… признательности. Это объясняло всё. То чувство наблюдения, которое не отпускало с самого моего приезда. Та тень в деревне, что вызвала не страх, а смутное ощущение узнавания.

Он охранял меня. Даже когда я сам не знал об этом, не видел, но всегда чувствовал.

– Лев Миронович, – пробормотал я. – Так вот кто ты на самом деле. Не просто дворецкий. Не просто полукровка. Тень на службе моего рода. Но как? Разве и имперской службы уходят?

Глава 7

Воздух в комнате сгустился, затрепетал, и из глубокой тени у резного книжного шкафа, словно сама тьма обрела форму, шагнул Лев Миронович. Он не появился – он проявился, будто всегда был частью этого интерьера, неподвижным стражем в углу. Свет от окна будто обтекал его, не желая освещать. Его лицо, высеченное из бледного мрамора, оставалось абсолютно невозмутимым, словно он пришёл предложить очередной том из библиотеки, а не признаваться в том, что он сверхъестественный имперский агент. Руки в белых перчатках были спокойно сложены за спиной.

– Роман Александрович, – его голос прозвучал ровно, но в нём появилась новая, отточенная как лезвие бритвы, металлическая нотка. – Нам необходимо поговорить.

Я отшатнулся так резко, что спиной ударилась о столбик, поддерживающий балдахин. Где-то над головой раздался тихий, испуганный писк, и Яр бесследно растворился в складках бархата, оставив после себя лишь лёгкую рябь в воздухе. Я уставился на дворецкого, чувствуя, как знакомый жар дара в груди вспыхнул ярко и тревожно, отзываясь на мой невольный испуг.

Лев Миронович заметил моё ошарашенное молчание, мой взгляд, выискивающий хоть намёк на ложь в его чертах. Он позволил себе сделать едва уловимый вздох, почти неслышный шелест.

– Гадство! – прошипел я. – Вы напугали меня до смерти…

– Вы правы в своих догадках, – произнёс он, и его глаза, обычно такие пронзительные, на миг стали отстранёнными, словно он погрузился в воспоминания о далёком прошлом. – Я – Тень. И да, я состоял на службе Империи. Со службы, – он сделал акцент на этих словах, – не уходят. Но… были смягчающие обстоятельства. Одно конкретное обстоятельство…

Я сглотнул ком в горле, не в силах произнести ни слова. Он продолжил, выбирая выражения с непривычной осторожностью, тщательно оттачивая каждую фразу.

– Мы служили с вашим дедом, Сергеем Валерьяновичем. На одном из заданий в приграничных землях… я был серьёзно ранен. Смертельно для моего вида.

Его голос стал тише, приглушённым, и в глубине его зрачков, казалось, мелькнуло отражение того давнего кошмара – когтей, зубов и собственной крови.

– По протоколу, ваш дед должен был меня добить. Сильно раненный вампир, даже полукровка, ведомый слепым инстинктом самосохранения, может потерять контроль. Он… может выпить человека, чтобы исцелиться. А потом, когда жажда, дикая и всепоглощающая, берёт верх… он может выпить всех, кто окажется рядом. К тому же… – он опустил глаза на свои безупречные перчатки, – Тень, испившая человеческой крови, больше не пригодна к службе. Вампир, единожды познавший её истинный вкус, её сладость и силу… уже не сможет пить ничего другого. Он становится угрозой для системы, которую должен защищать.

Я ахнул, невольно сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.

– Но… как тогда?.. Вас же как-то находили для службы? – выдавил я, мозг лихорадочно пытался найти логику. – Вас отлавливали? Как…

Он покачал головой, и в его обычно бесстрастном голосе мелькнула тень давней, застарелой горечи.

– Нет. Нас обращали. Специально. Отбирали самых сильных, самых умных, самых безжалостных. С самого начала кормили только кровью животных, приучая к её вкусу. С полукровками… проще, но ненамного. Их находили младенцами, в приютах, на улицах, и воспитывали такими, как нужно Империи. Холодным оружием. Если, конечно, – его губы тонко дрогнули, – им удавалось выжить в процессе «обучения».

Тишина в комнате повисла, тяжёлая, густая, как смола.

– Но ваш дед, – продолжил он, и его голос стал тихим, шёпот, – чтобы спасти меня, дал мне свою кровь. Очень много крови. А этого… делать категорически нельзя.

В его глазах на мгновение вспыхнул алый ободок, едва заметный в полумраке комнаты и этот взгляд, обычно такой пронзительный и холодный, дрогнул, выдав невыразимую тяжесть того выбора, той жертвы.

– Устанавливается связь. Очень прочная, нерушимая. Приказы… что там приказы… Даже простые желания дарителя крови становятся навязчивыми, нестерпимыми желаниями самого вампира. Они становятся важнее любых приказов Империи, важнее инстинкта самосохранения. Такое нарушение… считается высшей формой предательства. Карается немедленной смертью. Для обоих.

Я затаил дыхание, сердце стучало так громко, что, казалось, его отзвук дрожал в хрустальной ручке комода.

– Но ваш дед и его род были слишком ценным активом для Империи, – сказал Лев Миронович, выпрямляясь во весь свой рост, и в его осанке вновь появилась несгибаемая твёрдость.

– Поэтому было найдено беспрецедентное решение. Меня… подарили ему. Как ценное имущество. Моя служба Империи формально окончена. Теперь я служу только роду Озеровых. Его желания – мои желания. Его воля – мой закон. А сейчас, – его взгляд стал пронзительным, как отточенный стилет, упирающийся мне в горло, – его главное желание, его последняя воля – это ваша безопасность, Роман Александрович. И это для меня теперь важнее любых приказов Империи. Важнее собственной жизни.

Я замер, не в силах вымолвить ни слова. Тени в комнате сгустились, будто заключая нас в кокон этой невероятной исповеди. Яр, всё ещё прячась в складках ткани, не подавал признаков жизни, но я чувствовал на себе тяжесть его незримого взгляда. Лев Миронович стоял передо мной, воплощением ледяной решимости, а его пронзительный взгляд, казалось, пригвоздил меня к полу.

Внезапно балдахин над кроватью дрогнул, и из его складок, словно кот из-под одеяла, выполз Яр. Он устроился на спинке кровати, свесив ноги с небрежностью заправского хулигана, но его глаза, обычно насмешливые, теперь зорко изучали дворецкого.

– Ну-ну, господин дворецкий, – протянул Яр, и в его голосе звенела язвительная нотка. – Тень, говорите? Двукров с имперским прошлым в роли няньки? Скажите на милость… Лев Миронович, а что Роману теперь стоит спать в серебряном ошейнике или вы всё-таки предпочитаете на завтрак обычную овсянку… ну, может, с парой капель первой отрицательной?

Призрак подлетел вплотную, почти касаясь полупрозрачным носом лица Льва. Дворецкий даже не моргнул, но воздух вокруг него заметно похолодел.

– А то зубки-то, небось, чешутся? Смотрите у меня, – Яр оскалился. На миг его черты заострились, облик стал резким, зловещим, а из прорех его рубахи пахнуло могильным хладом. – Если я замечу, что вы задерживаете взгляд на шее моего подопечного дольше положенного, я превращу вашу «тень» в очень дырявое решето.

Я мысленно простонал и отвесил Яру увесистый подзатыльник. В очередной раз я пообещал себе, во что бы то ни стало, найти заклинание, делающее этого невыносимого гада материальным – хотя бы на пять минут. Чтобы просто придушить.

Яр на мгновение перестал скалиться, и его взгляд стал холодным.

– Значит, вы из тех самых ищеек Императора, о которых в мое время шептались по углам? Надеюсь, намордник у вас крепкий, Лев Миронович?

Лев Миронович лишь чуть приподнял бровь. Казалось, тень улыбки промелькнула в уголках его строгих губ.

– Мои гастрономические предпочтения, Ярослав, едва ли представляют для вас интереса, в прочем, как и прочность моего намордника, – его голос был холоден и ровен, как полированный лёд, а в глазах опять мелькнул алый ободок. – Что касается моей службы… Моя задача – защищать, а не участвовать в дискуссиях.

Яр фыркнул, но его глаза сверкнули азартом.

– Защищать? От кого? От Вронских с их порталами в никуда? Или, может, от доброжелателей в Совете, которые уже потирают руки? И как, интересно, вы, одна-единственная Тень, справитесь, если они решат, что наш юный наследник стал слишком любопытным?

Я почувствовал, как жар дара в груди вспыхнул в ответ на его слова. Яр, как всегда, был груб, но прав.

Лев Миронович выпрямился. Воздух вокруг него словно загустел, а тени в углах комнаты стали темнее и чётче.

– Ну почему же одна-единственная? – Лев Миронович едва заметно вскинул бровь в ответ на изумленный взгляд Яра. – А что касается угроз…

Дворецкий заговорил, и каждый звук был отточен, как лезвие скальпеля.

– От любой угрозы: будь то Вронские, Совет или нечто, о чем мы пока даже не догадываемся. Что до моих способностей…

Он сделал легкий, почти незаметный жест рукой. Тень от массивного книжного шкафа на мгновение вырвалась из плоскости, ожила и превратилась в нечто острое, стремительное, напоминающее черный шип. Воздух в комнате на мгновение стал сухим и колючим.

– …Тени не зря считаются лучшими. И я не позволю никому причинить вред Роману Александровичу. Это не подлежит обсуждению.

Лев Миронович склонил голову, и алый отблеск в его глазах погас, уступая место привычной фарфоровой вежливости.

Я сглотнул, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Яр замолчал, но на его лице играла довольная ухмылка – он получил свой ответ, пусть и не совсем тот, которого ждал.

Я смотрел на Льва Мироновича, и страх постепенно сменялся странным, леденящим спокойствием. Он был оружием. Щитом. Наследием моего деда. И это пугало до дрожи… и в то же время завораживало.

Лев Миронович выдержал паузу, дав своим словам и демонстрации силы впечатлить нас в полной мере. Затем его поза вновь стала безупречно-услужливой, а тени успокоились, вернувшись к своим обычным очертаниям.

– Если у вас больше нет… важных… вопросов, – его голос вновь приобрёл бархатисто-невозмутимые интонации идеального дворецкого, – то я готов проводить вас, Роман Александрович, на обед.

Он чуть склонил голову, и его взгляд скользнул мимо меня, в пространство, будто он уже составлял меню в уме.

– К сожалению, Аграфена Федосеевна не сможет составить вам компанию, – продолжил он, и в его интонации появилась лёгкая, едва уловимая тень сожаления. – Она была вынуждена срочно отбыть с визитом к Клестовскому Владимиру Никитовичу. Возникли неотложные вопросы, требующие её личного участия.

Я почувствовал, как лёгкий укол разочарования кольнул меня. После всего услышанного мне отчаянно хотелось увидеть бабушку, попытаться прочитать в её глазах подтверждение или опровержение этой невероятной истории.

Яр, не выдержав, фыркнул с балдахина:

– Клестовские? Опять этот старый хитрый лис свои сети плетёт? Опять им наши восточные поля понадобились? Вот же любители лапки свои к чужому тянуть.

Я ошарашено уставился на Яра, он, что их знает?

Лев Миронович бросил на него краткий, ничего не выражающий взгляд.

– Дела барона Клестовского – его личная головная боль. Моя же задача – проследить, чтобы вы, Роман Александрович, не остались без обеда. Повар приготовил утиные грудки в брусничном соусе, – он произнёс это с таким видом, будто сообщал о величайшем достижении повара. – И, полагаю, после столь насыщенного утра вам требуется подкрепиться.

Он сделал элегантный жест в сторону двери, приглашая следовать за собой. Его предложение прозвучало как мягкий, но не терпящий возражений приказ.

Обед проходил в непривычной тишине. Стол был накрыт с изящной простотой: утиная грудка в рубиновом брусничном соусе, хрустящие овощи и тёплый, ещё дымящийся хлеб. Лев Миронович, застыв у буфета, напоминал скорее статую, чем живого человека, но я чувствовал на себе его неослабевающее внимание. Каждый звон прибора о тарелку отзывался эхом в напряжённой атмосфере.

Внезапно воздух над противоположным стулом задрожал, и прямо за обеденным столом соткался Яр. Он сидел, скрестив ноги в воздухе, а на его лице расцветала блаженная, почти безумная ухмылка.

– Ром, – мысленный шёпот прозвучал как торжествующий вопль. – Ты никогда не поверишь, что я только что нашёл!

Я чуть не поперхнулся сочным куском утки. Кое-как сохранив невозмутимое выражение лица под пристальным взглядом дворецкого, я сердито мысленно зашипел:

– Яр, какого черта? Как ты только что умудрился явиться Льву Мироновичу во всей призрачной красе?

– Ой, ты считаешь меня красавчиком? Что, правда? Как мило! – Яр кокетливо поправил призрачный воротник. – Ну, я не был уверен в результате. Но ты же сам слышал, что твой дед дал этому Двукрову своей крови. А вампиры ведь её не переваривают, они её ассимилируют, делают частью своей сути. Вот я и решил: раз в нём течёт частица Озеровых, я попробую влить капельку сил в свою видимую оболочку. И, о чудо! Двукров меня узрел.

– Ты безумен, – констатировал я, возвращаясь к еде.

– Зато эффективен! – Яр снова захлебнулся восторгом. – Чердак, Ром! Настоящая сокровищница! Там целые залежи! Горы коробок, баулов, ящиков… и сундуков! О, боги, сундуков!

Он блаженно закатил глаза, словно описывая не склад старых вещей, а райские кущи.

– Там их… – он сделал драматическую паузу, – десятки! Деревянные, кованые, с замками и без… Все покрыты пылью веков и просто кричат о том, чтобы их открыли! Мы обязаны всё проверить! Всё перерыть! Это же клад! Настоящий!

Яр, я тебя сейчас вилкой проткну! – мысленно зашипел я, заметив, как Лев Миронович едва заметно повёл бровью.

– Фу! Это не гигиенично! Я же умру от заражения крови! – Призрак картинно схватился за сердце.

Я не удержался и хмыкнул, скрывая улыбку за салфеткой. Лев Миронович, казалось, был полностью поглощён изучением идеальной симметрии столовых приборов, но я кожей чувствовал его внимание.

– Яр, – осторожно мысленно ответил я, отрезая очередной кусочек. – Мы не можем просто так взять и перерыть бабушкины вещи. Это её собственность.

– Какая собственность?! – мысленно взвизгнул Яр. – Это же история, Ром! История твоего рода! Кто знает, что там может быть? Старые карты, дневники, артефакты… Может, даже ответы на некоторые твои вопросы! Мы обязаны! Это наш долг как… э… исследователей!

Он парил над стулом, его энтузиазм был таким заразительным, что я почувствовал, как собственное любопытство начинало пересиливать благоразумие. Десятки сундуков… Что они могли скрывать?

– Ладно, – сдался я, чувствуя, как губы складываются в улыбку. – После обеда. Тихо. И если Лев Миронович нас не остановит.

Яр фыркнул, бросив взгляд на неподвижную фигуру дворецкого.

– Он? Да он, скорее, поможет нам тащить ящики, если прикажет твоя бабушка. Или если в одном из них найдётся угроза для твоей безопасности. Так что вперёд, к приключениям!

Он растворился в воздухе, оставив после себя лишь чувство нетерпеливого ожидания.

Обед, к моему облегчению, закончился без дальнейших потрясений. Лев Миронович, получив моё уверение, что я больше не нуждаюсь в его присутствии, удалился с той же бесшумной грацией, с какой и появился.

Едва дверь в столовую закрылась, как воздух передо мной завихрился, и появился Яр, буквально прыгая от нетерпения.

– Ну что, медлительный смертный? – его голос звенел азартом. – Готов к величайшему археологическому открытию со времён… ну, скажем, моего последнего похода в катакомбы под училищем? Чердак ждёт!

Дверь на чердак была неприметной, затерявшейся в тенистом конце коридора. Старый замок поддался не сразу, издав протестующий скрежет. Я нажал на ручку, ожидая, что дверь распахнется с грохотом, поднимая тучи вековой пыли, но она скользнула внутрь мягко, почти бесшумно.