Читать онлайн Тернистый путь мечты бесплатно

Выбор сделан

Шел 1938-й год. В один из майских дней в Каховскую среднюю школу № 2 имени Серго Орджоникидзе пришел майор – военный комиссар района. Пришел, чтобы пригласить ребят-старшеклассников продолжить свою учебу в военных училищах страны. Майор весьма красноречиво рассказывал им о Красной Армии, ее ратных делах и буднях, о боевой подготовке командиров; о патриотизме, военной романтике и героизме. Не забыл он упомянуть и о прекрасной военной форме, которая, подчеркнул он, улыбаясь, так нравится девушкам…

Майора можно было понять: до того как зайти в восьмой класс, в котором учился и герой нашей книги Ваня Красновский, он уже пробовал свое красноречие и в девятом, и в десятом – и везде безрезультатно. Желающих променять беспечную детскую «вольницу» на казарменный порядок и дисциплину (а именно это прежде всего удерживало юношей) пока не нашлось. А ведь ему (и майор не скрывал этого) надо было «выполнить спущенный райвоенкомату план направления в училища абитуриентов».

Слушая майора, большинство одноклассников, да и сам майор, с надеждой посматривали на рослого Абрашу Карлина, на более старших одноклассников – Павла Земнухина, Ивана Радченко, Дмитрия Скугарева. На Красновского же никто не смотрел. Да и сам он, даже мысленно, не решался «примерить» к своей фигуре военную форму. Был он неброским, худеньким и небольшого роста. Таких, по ученическим представлениям, в военные училища, «на командиров», не берут.

Не останавливал своего наблюдательного взора на нем и майор – Красновский его не интересовал. А вот Красновскому было жаль майора. Так старательно и популярно описывал он прелести командирской службы, так искренне просил ребят откликнуться на его призыв, – и так безразличны были они ко всем его, казалось бы, весьма убедительным и понятным доводам.

– Да что же это у вас за школа такая? – удивлялся майор. – «Ни одного желающего стать военным командиром. Из других школ старшеклассники сами пишут и приходят в военкомат, просят направить их в военные училища. А вас даже уговорить нельзя?».

А действительно, чем объяснить такое положение?

Однозначного ответа на этот вопрос дать нельзя. Вероятно, главной причиной подобного отношения к майорским призывам являлась слабость военной подготовки школьников, которая в этой школе просто не проводилась в то время. Не удивительно, что даже ее выпускники имели весьма поверхностное представление о многих вопросах армейской жизни, учебы в военных училищах в частности. Почти полным профаном в этих вопросах считал себя и Ваня Красновский. Ни в седьмом классе Новодроковской сельской школы, ни в названном классе Каховской школы никаких сведений по всем этим вопросам он не получал. Негативная реакция восьмиклассников на беседу майора объяснялась также и тем, что многие из них в свои детские годы и не стремились пока к учебе в военных училищах. Сказалась в какой-то мере и специфика контингента учащихся данной школы.

Все дело в том, что в Каховке было две средних школы: № 1 имени Николая Островского с украинским языком преподавания и № 2 имени Серго Орджоникидзе, в которую поступали все, кто желал учиться на русском языке. Впрочем, право обучения на русском языке СШ № 2 получила недавно, года два назад. В прошлом она была чуть ли не единственной в стране еврейской школой. Не случайно большинство ее старшеклассников еврейской национальности. Чего греха таить, не многие из мальчишек этой школы стремились облачиться, даже в очень красивую, как утверждал майор, военную форму, тем более после восьмого класса. Да если бы они и пожелали это сделать, едва ли одобрили их решение родители, которых вполне устраивала спокойная цивильная жизнь их детей. Для многих из них все возвышенно героическое в данное время заключалось разве что в мажорной светловской песне о Каховке:

Гремели атаки и пули звенели

И ровно строчил пулемет…

И девушка наша в походной шинели

Горящей Каховкой идет.

Хотя и в ней больше всего им импонировал рефрен: «Мы – мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути». Видно, сгущавшиеся в то время над Европой и над всем миром тучи войны тревожили пока еще немногих каховчан и воспринимались ими как нечто отдаленное, мело их касающееся. Да и зачем нужна была их детям эта самая «военная романтика»? Многих из них вполне устраивала мирная жизнь каховского обывателя. Рыбы в днепровских лиманах много, всякой птицей-дичью знаменитый каховский базар завален сполна; виноград, арбузы, дыни, разные другие фрукты-овощи им регулярно привозят и продают по дешевке щедрые колхозники Херсонщины. Были бы деньги. А деньги у большинства каховчан водились: одни неплохо зарабатывали; другие имели приличное подсобное хозяйство с садом, огородом; третьи промышляли разными ремеслами и т.п. Для взрослых здесь – сытая безбедная жизнь; для детворы – приволье; много солнца и тепла, прекрасные речные просторы, рыбалка. Наконец, нерешительность многих ребят объяснялась и тем, что они не приучены были принимать самостоятельные решения. Майор же требовал от них сделать это сейчас, не откладывая на потом.

Наблюдая за усердием майора и негативной реакцией своих одноклассников, Красновский, пожалуй, впервые в своей жизни задумался о собственной роли и месте в обществе: «А действительно, кому же защищать Родину, если все будут так старательно держаться за мамкины юбки?». Беспокоила его и другая, не менее серьезная, самоутверждающая мысль «Хватит неустроенной сиротской жизни в качестве нахлебника у сестры: у нее и своих четыре рта!». Волновало, наконец, и чисто юношеское самолюбие: «Что же я не одолею программу военного училища? Другие же справляются с нею! Чем я хуже их? Строг порядок и дисциплина в училище? Так это же – лучше, чем разболтанность и распущенность!».

От всех этих мыслей потеплело на душе у Красновского. Появилась уверенность в самом себе, желание рискнуть. Как бы ища поддержки своим намерениям, он посмотрел в сторону своих друзей – Шуры и Бодары. Девочки понимающе улыбнулись ему. Правда, сосед по парте, Нюма Шахнович, заметив намерение Вани поднять руку, предостерег: «Брось! Не для тебя это!». Но возражение друга лишь укрепило его решимость. Он смело встал за партой.

Майор не сразу заметил его. Да и разговаривал он, обращаясь преимущественно к Павлу Земнухину, Ивану Радченко, Абраше Карлину и Мите Скугареву. И поэтому вставшего из-за парты Ваню он заметил лишь тогда, когда Беба Шульман, Абраша Грибун и другие шумно среагировали насмешливой репликой: «О! Иван хочет быть красным командиром?». Этот дружный иронический хор не смутил его, и он продолжал стоять.

– Вы? – удивился и майор, явно не веря своим глазам. Да и было чему удивляться, взглянув на этого щуплого, болезненного вида подростка. – «Это что еще за явление? – неприязненно подумал про себя майор. Ему бы еще в ляльки играть! Но ведь план набора трещит, – возьмешь кого угодно. Пусть, – согласился он. – Для массовости набора сойдет. На безрыбье, как говорится, и рак – рыба».

– Н-ну, хо-ро-шо-о, – сказал он как-то нерешительно, вызвав новую волну насмешливых реплик все тех же зубоскалов.

Это возмутило Бодару. Резко встав из-за парты и, встряхнув своей красивой головой, увенчанной пышной каштановой косой, она гневно осадила развеселившихся насмешников:

– Чего раскудахтались! Стыдно, что у самих не хватило смелости? Эх вы, трусы! А еще мужчинами называетесь!

Ее поддержала Шура. Все притихли. Майор оценил ситуацию и более уважительно спросил Ваню:

– Как Ваша фамилия?

– Красновский! – последовал ответ.

В это время зазвонил звонок с урока.

– А ты – решительный. Настоял на своем. Молодец! – похвалил Нюма.

Ваня усмехнулся: только что отговаривал, а теперь – хвалит…

В перерыв майор подошел к Красновскому и спросил, знает ли он, где находится райвоенкомат? Тот ответил, что знает, так как сам живет рядом с военкоматом, у дяди, на больничном дворе.

– Хорошо, – сказал майор и обратился к нему по-военному: «Товарищ Красновский! Приходите завтра к 9.00 в военкомат. Там и поговорим. Я попрошу директора школы, чтобы он отпустил Вас с первых уроков.

– Спасибо, товарищ майор. Приду.

– Не забудьте: в 9.00, – уточнил еще раз военком.

Впрочем, большинство одноклассников, кажется, не приняли всерьез решение Красновского. А Абраша Грибун даже вызывающе съязвил по этому поводу: «Ни рожи, ни кожи, а наш Иван в командиры хочет быть гожий!».

В назначенное время Ваня Красновский пришел в райвоенкомат. В большой, просторной комнате, куда направил его дежурный, у столов толпилось свыше двух десятков юношей. Ваня среди них выглядел просто «недозрелым» подростком. Ребята читали набранные типографским шрифтом объявления о приеме в военные училища. Одни из них толпились группками, живо что-то обсуждая; другие самостоятельно рассматривали разные объявления. Все словно священнодействовали. Оно и понятно – решалось их будущее!

Подойдя к одному из столиков, Красновский стал читать лежащие на нем объявления. На одном из них его внимание остановилось. От него повеяло чем-то давно знакомым. На фоне черного шрифта выделялись слова, набранные красными буквами: «Харьковское военное училище красных старшин». Цепкая детская память подсказала, как когда-то мама с гордостью говорила ему о том, что не всегда они были такими бедными и нищими, что и в их роду были уважаемые люди! При этом она называла его костеничанского прадеда – Кондрата Голенка, выполнявшего в свое время обязанности волостного старшины и церковного старосты. Оба эти понятия ассоциировались в его непросвещенном ребячьем представлении как нечто единое и, безусловно, весьма важное и особо значимое. Ваня несколько даже растерялся от такого открытия:

– Вот тебе и на, – удивился он. – Мама говорила, что добиться такой чести могут только самые грамотные и особо уважаемые люди. А тут пожалуйста: «Приглашаем в училище красных старшин!». Вот удивится и обрадуется мама, если я поступлю в это училище! Это и его не на шутку обрадовало.

– Ну, выбрал? – прервал его мысли чернобровый крепыш, подошедший к нему с каким-то объявлением о приеме в руках.

– Выбрал! – удовлетворенно ответил ему Красновский, обрадованный возможности поделиться своим решением.

– Что?

– Вот: «Харьковское училище красных старшин»!

– Дурак, – не разделил его восторга собеседник.

– Это почему же? – обиделся Красновский.

– Потому. Зачем тебе это училище? Надо идти в училище, которое готовит лейтенантов. А ты – «красный старшина!», – передразнил он его.

Приятель, видимо, догадался, что Красновский – полный профан в воинских званиях и потому стал его «просвещать», заключив для убедительности весьма весомым, по его мнению, доводом:

– Пойми ты: старшина подчиняется лейтенанту; зато лейтенант никогда ему не подчиняется.

Читая об этом сейчас, трудно поверить в подобные военные «познания» сельских ребят тех далеких довоенных лет. И все же – это реальный факт. Вероятно, объяснить его можно тем, что соответствующие воинские звания младшего, среднего, старшего и высшего командного состава Красной Армии впервые введены в нашей стране лишь в 1935 году согласно постановлению ЦИК и СНК СССР от 22-го сентября этого года. Иначе говоря, незадолго до поступления Красновского в военное училище. Потому и многие семи-восьмиклассники могли и не знать этих тонкостей начальствующей иерархии Советских Вооруженных Сил той поры. Потому и приятель Красновского для подтверждения своих объяснений поспешил обратиться к военкому:

– Товарищ майор! Можно Вас спросить?

– Слушаю Вас.

– Объясните, пожалуйста, кто важнее по должности: лейтенант или старшина? Вот он, – указал собеседник на Красновского, – доказывает, что старшина – выше. А я думаю, что лейтенант.

Майор улыбнулся. Видимо, вспомнил вчерашний разговор в школе и реакцию одноклассников Красновского. Но на вопрос ответил обстоятельно. После этого Красновский проникся уважением к своему более осведомленному приятелю и решил не расставаться с ним.

– А ты в какое училище собираешься пойти? – спросил он его.

– Вот: Саратовское танковое училище. Готовит лейтенантов.

– Тогда и я с тобой. Можно?

Давай! – согласился тот, – Веселее будет…

В это время всех их позвали к военкому на беседу и для последующего оформления соответствующих документов.

В конце учебного года все абитуриенты были приглашены еще раз в райвоенкомат. Наши друзья выехали в Саратов. К сожалению, приятель Красновского в училище не поступил – не сдал экзамены. А вот с нашим героем приключилась история, которая заслуживает особого внимания.

Огорчения с приятным решением

Зачислению в училище предшествовал ряд серьёзных испытаний, необычных для таких мальчишек, как Красновский. Надо было проходить какие-то мандатную и медицинскую комиссии, отвечать на множество всевозможных вопросов, выполнять ряд других, положенных при этом формальностей. Однако и это все позади. Правда, о результатах экзаменов и выводах названных комиссий им ничего не сообщили. Больше того, после всей этой тревожной работы часть абитуриентов посадили на транспортные машины и повезли в лагерь с пугающим названием «Разбойщина», что под Саратовом. Заставили рыть котлован. Зачем это делалось? Они также ничего не знали. На вопросы любопытных следовали ответы организаторов поездки: «В армии выполняют приказы, а не занимаются посторонними расспросами».

«Нужно, значит – нужно», – решил Красновский и, вооружившись лопатой, полез в котлован. Работа с лопатой – дело для него привычное и даже приятное – что-то домашнее напоминает. В труде он рос у матери, тем же занимался у сестры: работал в поле и на огороде, выполнял различные домашние поручения: «Труд красит человека», – не раз говорила ему мама; «трудовая денежка – мозольная», – любила говорить сестра.

Правда, у большинства тех, кто сейчас работал на котловане, особого энтузиазма трудиться не было. Постепенно они бросали лопаты и прекращали работу. А потом кто-то крикнул: «Перекур!» и все вылезли наверх и около часа не спускались обратно, Красновский не курил, а потому и продолжал копаться в котловане.

Сопровождающий группу старшина со смешной фамилией Копеечкин бегал от одной стайки «перекурщиков» к другой, уговаривал их продолжить работу, но никто не соглашался. Здесь Красновский вспомнил объяснение военкома о роли старшины и впервые усомнился в его «всемогуществе». Оказывается, его даже вот эти пацаны не слушаются. Более того, некоторые из них отвечают ему такими словами, что и повторять стыдно. Видя тщетность своих уговоров, старшина, похоже, решил воодушевить ребят личным примером. Спрыгнув в котлован и подобрав одну из брошенных лопат, он стал активно выбрасывать из него грунт. Красновский оживился. Трудовое прилежание в одиночку как бы противопоставляло его тем, кто объявил затянувшийся «перекур». Быть белой вороной ему не хотелось. Сейчас же он надеялся, что вслед за старшиной в котлован спустятся и те, кто все еще «курит». Впрочем, Красновский так и не понял, почему ребята отказываются работать.

Из состояния раздумья его вывел все тот же старшина, больно огрев его лопатой по затылку и шее. Красновский упал. Среди «курящих» прокатился гул возмущения. Пострадавший встал, почесал затылок, стряхнул с себя землю, отошел подальше от старшины и продолжал копать.

Ничего страшного не произошло. Сам виноват. Старшина повернулся выбрасывать землю в другом направлении, а Красновский не заметил этого и случайно попал под замах его лопаты. Старшина извинился. Предложил Красновскому оставить работу. Но ему неудобно было это делать, так как сам старшина продолжал работать. Как раз в это время к котловану подошел майор Краснов, заместитель начальника училища.

– Что у Вас здесь, Копеечкин? Почему люди не работают?

Старшина, стоя навытяжку в котловане, объяснил майору, пожаловавшись на то, что все бросили работу, требуют скорейшей отправки их домой.

– Отправим. Пусть пообедают сначала, – ответил майор и, заметив в котловане Красновского с лопатой, спросил: «А это что за парень?».

Старшина, видимо, чтобы смягчить причиненную боль своему «крестнику», стал его хвалить за прилежание. Красновский поморщился: неприятно, когда тебя незаслуженно нахваливают.

– Ладно. Сам вижу, – прервал его майор. – Сажайте всех на машин и везите на обед. Объявите им, чтобы после обеда получили проездные документы. Выдача документов в Ленинской комнате.

На обратном пути старшина не отходил от Красновского. Вместо кабины сел в кузов бортовой машины, рядом с ним.

– А почему тебя не приняли в училище? – спросил он его, как только машина выехала из расположения лагеря «Разбойщина».

– Как не приняли? – встревожился Красновский.

– Так здесь же все те, кто не принят по разным причинам. Одних отвела мандатная комиссия, другие не прошли по состоянию здоровья, третьи – не сдали вступительных экзаменов. А у тебя что?

– Не знаю, – ответил расстроенный Красновский.

Для него это была новость и к тому же очень неприятная. «Что за причина? – пытался он разгадать ее. – Преподаватели сказали, что с экзаменами у меня хорошо. Почему же не принят?».

За своими мыслями он уже не слушал старшину, хотя тот что-то говорил, о чем-то расспрашивал его.

– А ты очень хочешь учиться в нашем училище?

Не хотел бы, не приехал, – ответил он сердито.

– А на каком-либо музыкальном инструменты ты играешь?

Этот вопрос в данном своем положении Красновский посчитал и вовсе неразумным, а потому горько отшутился:

– В детстве со своим дружком, Сергеем Романенко, делали из дощечек скрипки и балалайки и под их аккомпанемент пели под окнами у односельчан: «Как на кладбище, Митрофановском, отец дочку зарезал свою».

– Я тебя серьезно спрашиваю, – обиделся старшина.

– А я серьезно и отвечаю. А зачем Вам это знать?

– У меня приятель – старшина музыкального взвода училища. Давай я поговорю с ним, а он – с майором Красновым. Тебя определят в музыкальный взвод. Ты там год послужишь, научишься играть на каком-либо инструменте, а в следующем году документы подашь повторно.

«Пожалуй, это – мысль», – подумал про себя Красновский и после некоторой паузы согласился. А что ему оставалось делать? Перелистывая в памяти страницы своей небольшой, но, прямо скажем, безрадостной жизни, он приходил к выводу, что ни к матери, ни к сестре Полине и, тем более, в Каховку, возвращаться нельзя, – засмеют. Да и свежи еще в памяти голодное прозябание у пьяницы – дяди, куда он был определен на постой во время учебы в Каховке, и шнырянье по базару в поисках пищи.

«Вот возьмут ли во взвод? Ведь я действительно ни на одном инструменте играть не умею?».

***

– Вот и приехали, – прервал нелегкие думы Красновского старшина. Значит, будем действовать так, как договорились?

Красновский кивнул головой.

– Хорошо. Тогда после обеда, когда получишь документы, я найду тебя и пойдем в музыкантский взвод. Далеко не уходи.

С этими словами старшина проворно соскочил с машины и подал команду всем, кто возвратился с работы, строиться на обед. Построив группу, он объявил:

– Документы получите после обеда, в Ленинской комнате. Там работает комиссия. На право! В столовую шагом марш!

…Вызывали в алфавитном порядке. Многие, выходя после встречи с членами комиссии, ругались. Пригласили Красновского. Председатель приемной комиссии сообщил, что экзамены он сдал на «хорошо». Однако медицинская комиссия против приема. Прежде чем услышать причину отказа в приеме, Красновский увидел входящего в комнату майора Краснова.

Неизвестно, почему он пришел именно в эти минуты, только появление его, кажется, было весьма своевременным.

Обращаясь к членам комиссии, майор спросил: «Ну, как дела у нашего героя?». По выражению лица «героя» нетрудно было догадаться, что дела его никудышные. Майор спросил председателя комиссии:

– Что у него?

Председатель сообщил, что, во-первых, Красновскому надо еще подрасти – «ему нет и 18 лет», придется подождать годик…

– Не беда, – возразил майор. – Мал золотник, да дорог. Я видел, как он орудовал лопатой. В училище и «подрастет».

– К тому же, у него плохо со здоровьем, – не унимался председатель. – Болен малярией. А это – серьезно.

Почувствовав поддержку, Красновский перешел в наступление.

– Это неверно. Я болел малярией. Сейчас я здоров!

Майор взял его медицинскую карточку, повертел в руках, выругался:

– Хреновина какая-то получается: написано «бол. малярией». А это самое «бол.» читай, как хочешь: то ли «болел» то ли «болен». Найдите данные анализа крови, – обратился он к врачу – члену комиссии.

Врач полистал личное дело Красновского и, найдя нужные анализы прочитал: «Плазмодия малярии в крови не обнаружено».

– Вот так: здоров наш «герой», – удовлетворенно резюмировал майор. – Выписать ему командировочные туда и обратно». Принят. Поздравляю!

Схватив проездные, летел Красновский на крыльях радости по плацу училища и кричал всем знакомым и незнакомым встречным: «Принят! Принят! Принят!».

Так стал Ваня Красновский курсантом Саратовского танкового училища.

ПЕРВЫЙ ПОЦЕЛУЙ

…первый поцелуй любви.

Горе тому, кто его не испытал!

            А. И. Герцен

Нарком обороны СССР распорядился мудро, предоставив возможность выпускникам военного училища воспользоваться причитавшимся им отпуском еще до прибытия их на место постоянной армейской службы. Это позволяло каждому из них не только отдохнуть, но и решить свои личные дела: одним – создать семью и приехать в часть с молодой женой; тем, кто по каким-то причинам еще не обрел своего кумира, – при желании восполнить этот пробел. Ну а тем, кто не стремился ни к тому, ни к другому, – просто порадовать себя, родных и близких встречей с ними. Все выпускники училища были признательны наркому за такую предусмотрительность и родительскую заботу.

Поскольку коварные стрелы Амура не коснулись пока безмятежного сердца Красновского, – он был занят подготовкой к предстоящей встрече со своими родными. Тем более, что осуществить такую встречу в данный момент было значительно проще, чем прежде: его мама и брат Максим переехали из Красного Брянской области на Украину и жили сейчас вместе с его сестрой Полиной и ее семьей.

Из своей первой и, к тому же, весьма солидной получки, Ваня уже купил подарки и гостинцы родственникам и маме с учетом запросов каждого, и теперь предвкушал радость их вручения, чего не мог сделать прежде, в курсантские годы. Уверен был – подарки понравятся всем.

…Встреча в кругу всех родных была у него первой с тех пор, как покинул Брянщину и отправился в пеший поход на Украину. В прошлом году, когда он приезжал к сестре в отпуск, мать и брат жили еще в Брянской области. Не видел он их целых четыре года, так что свидание было долгожданным, потому и особо желанным.

Матрена Ивановна растрогалась и всплакнула на радостях встречи с сыном. Не удержалась от слез и сестра Полина. Удовлетворенно обнял шурина Андрей Григорьевич, муж сестры. Сдержанно пожал руку брат Максим. Племянники, как и подобает детям, шумно обступили дядю Ваню, рассматривая не столько его самого, сколько ладно сидящую на нем удивительно красивую форму танкиста.

Затем состоялось вручение подарков. Сестре и матери – по теплой кофте и шали, которые они охотно стали примерять и хвалить. Поля горячо благодарила Ваню, повторяя: «Совсем братец истратился на подарки». Андрею Григорьевичу Ваня вручил карманные часы. И он любовался их луковкой, трогал брелок, открывал и закрывал крышку, приговаривая: «Вот это уважил шурин! И как раз такие, какие в моей пыльной работе особенно нужны. Ну, спасибо, Ваня. Век не забуду!».

Максим сидел в сторонке, на лавке, ревниво посматривая на то, как брат одаривает всех подарками. Понимал, что он их не получит: Ваня не забудет когда-то учиненную над ним расправу, едва не стоившей ему жизни. Да и сам он, случись такое с ним, никогда не простил бы обидчика. И поэтому, когда Ваня вытащил из вещмешка новенькие хромовые сапоги нужного размера и, поставив перед ним, сказал: «А это – тебе, брат. Носи на здоровье!», Максим был растерян и смущен. Поля заплакала и поспешно вышла из хаты. Позднее, на вопрос Вани: «Чем вызваны твои слезы?», – честно призналась: «Больно было все это видеть. Он тебя за потерянный рубль раздел донага и выбросил из избы на мороз, чуть было жизни не лишил, а ты ему – хромовые сапоги!». «Ладно, сестра, – успокоил ее Ваня. – Надо и прощать уметь. Брат все же он мне».

Чтобы как-то сгладить неловкость данной ситуации, Ваня, не дожидаясь, когда брат возьмет сапоги, стал с шутками, прибаутками раздавать подарки детям. Андрей Григорьевич, которому так же была известна красновская трагедия, поспешно разливал в стаканы водку, зовя всех к столу. Ваня сразу же заявил, что он не пьет, но свой стакан поднял, чокнулся и радостно поздравил всех, поставил его на стол. В последующем никто из родственников к выпивке его не склонял, «Вот и хорошо, – пошутил Андрей Григорьевич, – нам больше достанется». Не выпивал он, кстати сказать, вплоть до войны, когда в обеденное меню фронтовиков стали включать сто грамм «наркомовской». Но и тогда, если выпивал, то – чуть-чуть, тем более, что желающих «выручить» непьющего было немало.

Колхозники и, особенно, друзья детства – Егор Наумченко и Яша Протасов, а также многие бывшие одноклассники, с интересом рассматривали возмужавшего Красновского и ладно сидящий на нем мундир танкиста, задавали ему множество, приличествующих случаю, вопросов, Многие приглашали в гости. На вопросы Красновский отвечал обстоятельно, от приглашений вежливо отказывался. Девушки же, в том числе и те, которые когда-то, свыше двух лет назад, встречали его, бледного и худого, в потрепанном пальтишке и растоптанных лаптях, с восторгом «обстреливали» его сейчас своими лучистыми взорами, одаривая нежными улыбками. Еще бы, ведь сейчас перед ними был не «гадкий утенок», а рослый и красивый, бравый «лебедь» в форме боевого командира Красной Армии, с двумя «кубиками» на петлицах френча, перетянутого новенькими, поскрипывающими ремнями.

Заметив его в окружении бывших насмешниц, Федосья Евсеевна Самусенко («Самусенчиха»), не замедлила отвести душу: «Ну, што я вам казала, пустосмешки, коли вы хихикали, встретив со мною этого хлопца? Вот якие наши брянские ребята!».

Конечно, и Федосья Евсеевна, цыкая когда-то на молоденьких девочек, не предполагала, что этот, в полном смысле «гадкий утенок», может стать таким вот славным «лебедем». Но, отдадим ей должное: именно она, вроде бы предсказала тогда такую метаморфозу. И поэтому сейчас с гордостью подчеркивала свою «причастность» ко всему, что соответствовало данному случаю.

Что касается Вани, то, чего греха таить, ему было приятно и радостно все это слышать, Тем более, что «всего этого» он сумел добиться сам, честно и старательно идя к цели. Впрочем, тем же отличалась и вся его последующая жизнь:

«Трудом,

трудом,

трудом упорным,

Всю жизнь свою

я с боем

брал!», –

скажет он позднее в одном из своих стихотворений,

***

Время отпуска у Красновского было недолгим. Возможно потому и бежало оно так стремительно. Впрочем, на отдых, как известно, всегда не хватает времени. Ну, а если тебе где-то под двадцать, – тем более. А между тем, Ване непременно надо было побывать в Каховке. Встретиться с учителями и бывшими одноклассниками. Правда, закончив в этом году среднюю школу, некоторые из ребят могли куда-то выехать из города, но часть из них он надеялся встретить в Каховке.

Была у него и еще одна, скрытая ото всех, мечта. «Мечта» эта бередила его покой в училище, а еще больше сейчас, когда он находился всего лишь в шестидесяти восьми километрах от нее. «Мечтой» пленилось воображение, она согревала душу молодого человека. И являлась «мечтой» Олимпиада Дашкова. Заметил он ее в прошлом году, когда побывал здесь, закончив первый курс училища. Курсантам после первого года обучения предстояли летне-осенние учения, поэтому в отпуск их отпустили раньше обычного, так что Баня мог встретить всех одноклассников в школе. В это время он и увидел на переменке на школьном дворе девчонку, настолько милую и нежную, что не мог отвести от нее взора. А когда они встретились глазами, оба вспыхнули огненным румянцем и…, похоже, «сгорели». Вероятно, это и было то самое чувство, которое именуют столь трогательно и нежно: «Первая любовь!». Точь в точь как в «Руслане и Людмиле» А. С. Пушкина:

«И я любовь узнал душой

С ее небесною отрадой,

С ее мучительной тоской».

Не встречая эту девушку прежде, Ваня спросил у своего приятеля Нюмы Шахновича:

– Кто эта милая чернобровая красавица с длинной и пышной косой?

Нюма улыбнулся: «А ты разве ее не знаешь? Это же Олимпиада Дашкова, из восьмого класса. В нашей школе первый год. Девочка скромная, гордая, независимая. На нее и многие наши десятиклассники заглядываются. Хочешь, познакомлю?».

– Спасибо, друг. Не надо.

Ваня не любил таких бестактных знакомств и решил сделать это более скромно. Поэтому, когда раздался звонок на урок и все направились в свои классы, он подошел к расписанию занятий. В восьмом классе литература. Учитель Николай Никитич Иванец. Как-то все получилось неожиданно быстро: навстречу ему шел Николай Никитич, с которым они уже встречались сегодня.

– Ну, что, Ваня, общаетесь со своими бывшими одноклассниками?

– Да. Уже видел почти всех… Николай Никитич, – обратился он к учителю, а можно к Вам на урок в восьмой класс? Вы же знаете, как я любил литературу. – явно слукавил Ваня.

– Ну, что ж, пойдемте!

Пропустив Ваню в дверь и поздоровавшись с учениками, Николай Никитич предложил ему сесть за одну из свободных парт, а сам объявил: «У нас сегодня гость бывший наш ученик, а ныне курсант Саратовского танкового училища. Это – один из лучших моих учеников прошлогоднего восьмого класса».

Смущенный похвалой, Ваня сел и сразу же, отыскав глазами Олимпиаду, стал рассматривать ее профиль. Учитель проследовал взглядом за ним, улыбнулся и начал урок. Проверка пройденного строилась на хорошо известной Ване методике: Николай Никитич спрашивал одного из учеников, а дополняли и уточняли его ответ другие. В роли такого «оппонента» в восьмом классе прошлого года выступал он, Ваня; сейчас же Николай Никитич все чаще апеллировал к Дашковой. Кажется, мудрый наставник, разгадав «любовь Красновского к литературе», решил показать ему, что она (не литература, конечно, а та, ради которой Ваня решил «повторить пройденное»), – вполне достойна его внимания. И чтобы позволить ему убедиться в этом, он вызвал Дашкову к доске для самостоятельного ответа. Отвечала она, видимо, безупречно, судя по вниманию одноклассников и одобрению учителя. Ваня же, любуясь Липой, не слышал ее ответа. Его слух включился лишь тогда, когда учитель, похвалив ее за прекрасный ответ, объявил и выставил в классный журнал «отлично». Возвращаясь на место, Олимпиада мельком взглянула в сторону «гостя» и смущенная села на свое место. Все это вызвало у Красновского прилив нежных чувств. Во всяком случае, ничего подобного он никогда не испытывал. В этот миг ему казалось, что у него, как у лермонтовского Демона: «…было все: любовь, страданье, упрек с последнею мольбой… и "прощанье с жизнью молодой… "». С этой минуты в его жизнь входило что-то новое и пока еще непонятное ему.

…Вот какие чувства волновали сейчас Красновского. Ему непременно надо было съездить в Каховку. Если не встретить Олимпиаду, то хотя бы побывать в школе, где он виделся с нею первый раз. Видимо, понимая его состояние, Андрей Григорьевич как-то вечером, за ужином, сказал:

– Наша колхозная машина пойдет завтра утром в Каховку. Тебе, Левонович, не надо съездить туда?

Сестра Поля, упреждая ответ Вани, сердито возразила:

– Пусть отдыхает дома. Зачем ездить по жаре, пыль глотать!

Мама промолчала. Ваня отвел возражения сестры:

– Надо увидеть ребят. Закончив десятилетку, многие из них в этом году разъедутся. Не известно, когда еще увидимся?

– Пускай съездит, – примирила всех мать.

***

Сойдя с машины возле печально знаменитого для него каховского базара, Красновский пересек его с края до края, взглянув на стену навесов, возле которых испытывал когда-то свое «воровское» счастье приобщения к «искусству» карманников, хотя и был изгнан из воровской шайки, как не оправдавший ее доверия. Усмехнулся: «Вот бы удивились сейчас те самые пацаны, с которыми выходил на "задание", если бы встретился с ними». Он даже глазами поискал, не видно ли их где-то? Минуя базар, хотел зайти к Шахновичу – он жил рядом, или в фотографию к отцу Гриши Гуревича, которая находилась здесь же, но решил в первую очередь побывать в школе, а потом уже делать визиты к друзьям – одноклассникам.

Хотя школьники в июле были на каникулах, для учителей и директора школы начиналась очередная «четверть» – ремонт ее помещений и классных комнат. И поэтому он был уверен, что кого-то из них непременно встретит. Так оно и получилось. Первым встретился «Марич» (Марк Григорьевич Гринберг), директор школы. Слегка подслеповатый, он не сразу узнал этого щеголеватого военного.

– Марк Григорьевич, здравствуйте! – поприветствовал его Ваня.

И, видя, как тот пристально рассматривает его, помог вспомнить, – Красновский я. Разве не узнали?

– Красновский! – ответил он утвердительно. – Как же, узнал. Только Вы сейчас такой…, – он подыскивал наиболее подходящее слово для определения и, улыбнувшись сквозь очки, добавил, эффектный, что ли. Узнать Вас не так просто.

Затем он, вместо ответа на приветствие, громко прокричал в раскрытую дверь кабинета:

– Николай Никитич! Николай Никитич! Пойдите-ка посмотрите, кто это к нам пожаловал!

Радостный и довольный, в рабочем халате, надетом поверх рубашки, из одной из классов вышел завуч школы, на ходу вытирая руки платочком. Оказывается, он увидел гостя из окна ремонтируемого помещения.

– Хо-р-рош! Ничего не скажешь, выразил он свое восхищение гостю. Это какое же у Вас звание?

Красновский ответил. Завязался разговор. Следовали один за другим вопросы «Марича» и Николая Никитича. Подходили и другие учителя. Услышав разговор внизу, спустилась со второго этажа «Зиночка». Так называли школьники учительницу химии, Зинаиду Феоктистовну Воробьеву. Она была самой молодой из учителей, да к тому же еще и девушка. Потому и «Зиночка». Взглянув на Красновского, «Зиночка» отметила про себя: «Недурен!». Ваня поклонился ей, но она протянула ему руку и, улыбаясь, заметила: «Ну, да Вы сейчас настоящий молодой человек!». Впрочем, сам «настоящий молодой человек» не был уверен, что она помнит его. Во-первых, потому что преподавала она в их классе только одно полугодие; во-вторых, относился он к ее предмету без особого энтузиазма. А что касается ее приятной внешности и фигуры, то эти прелести в то время у мальчишки не вызывали еще каких-либо эмоций.

«Круги» от приезда «симпатичного военного», бывшего ученика школы, расходились все шире. Стали приходить и некоторые одноклассники. Татьяна Николаевна, жена завуча, услышав веселый шум во дворе школы (а жили они все так же на его территории) подошла и безо всяких церемоний заключила Ваню в объятья. После той «базарной» истории, когда он определен был к ним на временный постой и находился под ее эгидой, Татьяна Николаевна считала Ваню своим, родным. Не скрывал радости от встречи с нею и Красновский. Правда, к Иванцам он хотел зайти особо, чтобы побыть с ними вместе подольше.

Вслед за учителями пришли Нюма Шахнович и Гриша Гуревич, которые попутно прихватили с собой Гроссман Дору. Нюме сказал Гриша, а он узнал от отца, который видел Ваню, когда тот проходил мимо его фотографии. Подходили и другие школьники. Разговор затянулся. Нома, улучив момент, спросил:

– Липу видел?

– Нет. Хотел бы увидеть.

Гриша подслушал разговор:

– К вечеру мы обеспечим тебе встречу с нею…

– Ну, хватит там шептаться! – вмешалась Татьяна Николаевна. – Ване надо покушать, отдохнуть с дороги.

– Он пойдет к нам, – вмешался Нюма. – Родители ждут.

– Извини, Нюма. Я, конечно, приду к вам. Но сейчас хочу побыть с Татьяной Николаевной и Николаем Никитичем. Привет родным!

Татьяна Николаевна, взяв Ваню под руку, попыталась увести его домой. С ними направился и Николай Никитич.

Вы долго будете в Каховке? – спросил Марк Григорьевич.

Несколько дней. Я обязательно еще зайду к Вам, Марк Григорьевич, если разрешите. Передайте от меня привет Чаре Львовне.

– Спасибо. Только заходите-ка Вы ко мне домой. Там и с Чарой Львовной встретитесь.

Ваня поблагодарил директора школы за приглашение, заверив его, что непременно зайдет к ним.

Татьяна Николаевна и Николай Никитич увели Ваню к себе, а Нюма и Гриша «понесли» новость дальше, надеясь к вечеру «организовать» ему встречу с Олимпиадой. Впрочем, заверения друзей были, пожалуй, несколько опрометчивыми. Олимпиада жила у тети в Каховке; ее родители где-то в районе. Так что ее можно было и не найти в городе.

***

Супруги Иванцы, предложив Ване снять френч и помыть руки, усадили его за стол. Татьяна Николаевна налила всем наваристого украинского борща, когда-то так полюбившегося гостю, и показала Николаю Никитичу глазами в сторону буфета. Хозяин робко спросил Ваню:

– А может быть по рюмочке, по случаю встречи?

– Спасибо. Мне не надо. Не пью.

– Молодец, Ваня! – похвалил Учитель. – А ведь я, грешным делом, боялся услышать положительный ответ. Хотя и подумал: хлопец уже взрослый, командир Красной Армии. Может Армия и выпивать научила?

– Что Вы, Николай Никитич, Армия, как и школа, плохому не научат. Тем более, что я не просто боец Красной Армии, а ее командир. Хороши были бы командиры-воспитатели, если бы они увлекались спиртным! Так что увольте.

– Добрые порядки в Вашем училище, – похвалила Татьяна Николаевна.

– Не только в нашем, – уточнил Красновский. – Такой порядок определен уставами Красной Армии и заведен во всех училищах и воинских частях. А в наших танковых войсках тем более. Тут двойная ответственность: и за технику, и за людей, управляющих ею. В том и другом случае нужна трезвая голова…

О многом говорили они еще за столом. А когда обед подошел к концу, Татьяна Николаевна, постелив постель, предложила гостю отдохнуть.

Неблизкая дорога, радость встречи, впечатления дня и, наконец, сытный обед и приятная беседа сделали свое дело: Ваня глубоко и безмятежно уснул. К тому же, окна комнаты, в которой его уложили, были занавешены от солнца и мух, в помещении поддерживалась приятная прохлада. Спал Ваня не менее полутора часов и проснулся уже далеко за полдень. Через закрытую дверь услышал разговор. Среди других голосов узнал голос Нюмы Шахновича.

Когда он оделся и вышел, извиняясь, что заставил ждать, Нюма сказал, что он только пришел, что «все обстоит хорошо» (это сигнал для Вани) и что родители послали его за ним, строго наказав, без него не возвращаться. «Борис в отъезде. Его комната свободна, так что у нас и заночуешь», заключил Нюма.

Красновский попросил милую Татьяну Николаевну уважить просьбу Шахновичей родителей Нюмы, а Николай Николаевич, расшифровав нехитрый код конспирантов «все обстоит хорошо», понял: видимо это что-то из прошлогодней «любви к литературе» и поторопился упредить ответ супруги:

– Конечно, конечно. Мы не будем возражать с Татьяной Николаевной и многозначительно посмотрел в ее сторону. Они поняли друг друга.

– Вы зайдете еще, Ваня? – спросила Татьяна Николаевна.

– Непременно, последовал ответ…

Не успели друзья выйти из квартиры, как Нюма поведал о том, что удалось сделать:

– Был у липиной тетки. К счастью, тетки дома не было. Но нет и Липы в Каховке. Застал девочку, теткину дочку, почти ровесницу Липы. Стал просить, чтобы она любым путем вызвала к вечеру Липу в Каховку. Сказал, что это в интересах Липы.

– Ну, а она?

– Знаешь, что она сказала? Она усмехнулась и как-то буднично просто спросила: «Ваня приехал?». Я был ошеломлен. Ты же говорил, что не переписывался с нею.

– Я и сейчас могу повторить то же. Я даже адреса ее не знаю: ни в Каховке, ни в районе.

– Значит она верила в вашу встречу. Ждала. Жила надеждой.

– И что же ты ответил?

– Сказал правду.

– А она?

– Сказала: «Вечером Липа будет в Каховке. Пусть Ваня ждет ее в скверике возле кинотеатра».

– Спасибо, друг! – пожал Красновский руку Нюмы.

– А теперь, пока у нас есть еще время до вечера, пойдем к нам. Не станешь же ты представляться моим родителям поздно ночью, когда вернешься со свидания. Впрочем, им не придется ждать тебя ночью. Вход в комнату Бориса со двора. Я отдам тебе ключ, и ты придешь тогда, когда тебе удобно будет. Собак во дворе мы не держим.

Действительно, все складывалось хорошо.

***

После душевной и теплой встречи с родителями Нюмы, ребята ушли в город. Походили по главной улице возле кинотеатра, зашли в скверик. Поскольку уже стемнело, выбрали такое место, с которого хорошо просматривался вход в скверик. Как только Липа вошла в него, Нюма ушел, чтобы не мешать встрече, не смущать их. Олимпиада раза два посмотрела назад. «Вероятно, подумал Ваня, пришла не одна. Скорее всего с теткиной дочкой, которая захотела увидеть ее Ваню». Красновский встал со скамейки и пошел навстречу. То ли темно уже было, то ли военная форма так изменила Ваню (да и видела она его лишь один раз, год назад, да и то бегло), но Липа его не узнала. К тому же и она заметно повзрослела, по-девичьи сложилась – южанка все же, и выглядела сейчас более милой, нежной, неотразимо красивой.

– Здравствуй, Липа! – приветствовал ее негромко Ваня. Улыбнулся и первым протянул ей руку.

Дашкова несколько смутилась и покраснела. Даже в полумраке вечера был заметен яркий румянец, обагривший ее лицо. Она протянула ему свою крохотную нежную руку, которая как-то неестественно, словно пугливая птичка, трепыхалась в его ладони. Чтобы как-то унять эту предательскую дрожь, Липа попыталась высвободить свою руку. И опять посмотрела в сторону ворот. Определенно там кто-то наблюдал за ними. И это смущало ее еще больше.

Ваня освободил ее руку, и они пошли рядом в глубь садика, скрываясь под сенью роскошной шелковицы. А затем, обогнув квартал, вышли на главую улицу. Оба молчали, терзаясь своей растерянностью. На поворотах она искоса поглядывала на своего друга, радуясь встрече любуясь его, заметно возмужавшим лицом, статной выправкой и красивой военной формой. Отметила про себя: «Не зря ждала. Он достоин того». Он также уже с первых секунд встречи отметил прекрасные перемены в ней и, поглядывая, любовался ею. А от прикосновения к ее руке, его прошибал какой-то магнетический озноб. Думая каждый о своем, оба они испытывали неловкость от того, что молчали. Смелее оказалась Липа:

– Вы долго будете в Каховке? – спросила она Ваню, произнеся первую за год их негласного знакомства фразу.

– Дня два задержусь, – радостно ответил он, довольный, что наконец-то они заговорили.

И то – хорошо, – улыбнулась девушка.

– Как я рад, Липа, что Вы пришли! – признался Ваня…

Понемногу они разговорились. Олимпиада спрашивала, где его родственники, куда получил назначение после училища? Удивилась и даже как-то обрадовалась, когда он назвал Нарофоминск Московского военного округа.

Ваня спросил, как идут ее школьные дела, чем занята сейчас, как ей удалось приехать так быстро из района в Каховку?

Олимпиада сообщила, что девятый класс закончила на «отлично». Сейчас помогает родителям по дому, в огороде. А приехала быстро потому, что Галка, ее двоюродная сестра, с которой разговаривал Шахнович, позвонила ее отцу на работу. А так как разговаривала она с кем-то из сослуживцев отца, попросила передать ему, чтобы я срочно, сегодня же, приехала в Каховку. Встревоженный отец побежал домой и отправил меня последним автобусом. «Знал бы он, куда и зачем отправлял меня так спешно!», – засмеялась Липа.

Спасибо, что приехали. Я очень рад! – еще раз признался Ваня.

– И я рада. Только уже поздно. Мне надо идти. Тетка строгая. Будет ругать нас с Галкой, если придем поздно.

– Я провожу Вас.

– Не надо. Меня ждет Галка.

– Тогда – до завтра?

– Хорошо. А когда мы встретимся?

– Днем я обещал зайти домой к Маричу. Он приглашал. Ну и, если будет время, встречу кое-кого из ребят. С шахновичами пообщаюсь. Зайду еще к Николаю Никитичу… Если хотите, я никуда не пойду, и мы встретимся утром, чтобы весь день быть вместе?

– Нет, возразила Олимпиада. С утра мне неудобно уходить. Тетка может подумать что-то неладное, насторожится, начнет расспрашивать, выяснять причины. Справляйте лучше все свои дела, а после обеда мы отпросимся у тетки. Скажем, что надо навестить подругу. Думаю, что она возражать не станет.

– Хорошо. Где и когда точно мы встретимся?

– Ждите в скверике на той же скамейке. Приду в три часа дня.

Нежно пожав друг другу руки, они разошлись радостные и довольные.

***

Первые полдня тянулись для милых влюбленных томительно долго. Олимпиаде, не без помощи Галки, удалось притупить бдительность строгой тетки. Помог надуманный предлог о подруге, которая якобы вернулась из Киева и привезла короб новостей. А чтобы не волновать тетку поздним возвращением, слукавили: сказали, что пойдут в кино на последний сеанс. Обманывать, конечно, неприлично, но что сказала бы тетка, если бы узнала, что племянница, не успев закончить девять классов, уже встречается с каким-то военным?! Так что простим юным плутовкам их наивную ложь.

Волновался и рыцарь, дожидаясь своей дамы… Но вот они встретились в условленном месте и, посидев немного на «своей» скамейке, отправились на высокий берег Днепра, который, как утверждает великий кобзарь, всегда «чуден при тихой погоде».

Весь вечер они были вместе. Гуляли по набережной, обнимались, ласкали друг друга. И здесь же, на берегу, в тенистом сквере акаций, под серебристым сиянием Луны он поцеловал ее в губы… Это был первый поцелуй в его жизни! Он вызвал необычное смущение, трепетное волнение сердца и какую-то приятную дрожь во всем теле. Стесняясь своей нескромной решительности, он в то же время боялся обидеть подругу своим неумелым поцелуем. Впрочем, он и не знал толком, так ли надо целовать? Знал только, что ему было необычайно приятно и радостно!

Заметим, кстати, что этот первый в жизни нашего героя поцелуй, произвел на него такое потрясающе нежное и волнительное впечатление, вызвал к жизни такие глубокие и чистые чувства и душевные порывы, что он сразу же, после той незабываемой встречи, написал такие милые и нежные стихи, что даже совершенно не владея искусством и техникой стихосложения, они и до сего времени не подверглись каким-либо правкам и уточнениям. Вот их содержание:

Первый поцелуй

Тихий вечер. Лазурные воды

Золотит, отражаясь Луна.

Юность наша – чудесные годы!

На скамейке вдвоем: я – она.

Робкий шепот. Прижатые плечи

Согревают друг друга теплом

И лихой магнетический трепет

Держит нас в напряженье своем.

Мы притихли, и в милом забвенье,

Дрожь стараясь хоть как-то унять,

Поборов свою робость, смущенье,

Попытались друг друга обнять.

Неумело, порывисто, страстно

В бездну чувств ошалело шагнув,

Заключил я подругу в объятья

И к губам ее нежным прильнул…

О, великое чудо природы

Первый, чистый, святой поцелуй!

Ты как пламя сердечной свободы,

Как бурлящий родник светлых струй.

Ты – один в своем вечном начале –

Сам начало великих начал;

Ты источник любви и печали…

Горе тем, кто тебя не познал!

Каховка,

1940 г.

***

К сожалению, довольно скоро началась Великая Отечественная война советского народа с немецко-фашистскими захватчиками, которая внесла существенные коррективы во взаимоотношения и наших влюбленных, в их клятву о вечной любви и дружбе. И хотя Красновский и сейчас, в канун своего 77-летия, бережно хранит память о Дашковой и трепет влюбленного сердца, обожженного страстью первого поцелуя, – он проживает свою старость в полном одиночестве…

Прав был А. И. Герцен: «горе тому, кто не испытал первый поцелуй!». Но, добавим от себя: еще большее горе тому, для кого он стал и последним страстным поцелуем любви…

ФРОНТОВЫЕ БУДНИ

У ИСТОКОВ ПОБЕДЫ

О первичном воинском звании, месте службы и армейской должности выпускникам 2-го Саратовского танкового училища было объявлено на соответствующем построении. Впрочем, по неофициальным данным, они уже давно знали, что большинство из них будет направлено в Забайкальский военный округ, в Читу, и лишь немногие в Московский военный округ. Получив такую информацию, батальонные острословы сразу же «выстрелили» ею в форме шуточного заклинания: «Чи та – чи не та?», которое затем повторялось почти всеми выпускниками вплоть до объявления приказа Наркома обороны СССР маршала Советского Союза С. К. Тимошенко. Красновский – не исключение. И хотя армейская служба, как известно, везде одинаково почетна, кого же не манила к себе Москва? Впрочем, как выяснилось позднее, ему можно было не волноваться: в столичный военный округ направлялись преимущественно выпускники, закончившие училище на отлично и по 1-му разряду. Он был в числе последних. Но все это позднее, а пока…

Прибыв в отдел кадров дивизии после отпуска, проведенного в кругу родных и близких, и узнав о зачислении его танковым техником второго батальона 27-го танкового полка, Красновский приступил к выполнению своих служебных обязанностей. Конечно, учеба имела мало общего с воинской службой в боевой части. «Беспечные» курсантские будни вспоминались теперь как какая-то «золотая» пора юности, где если и приходилось за что-то отвечать, так только за самого себя. Служба в части как бы поднимала тебя на две-три головы выше той самой «золотой» поры. Здесь, оставаясь все тем же добросовестным, честным и оперативным исполнителем приказов других, ты становишься индивидуальностью, организатором и командиром, отвечающим и за состояние вверенной тебе техники, и за боевой дух, физическое и морально-политическое состояние подчиненных. Ну, а если вспомнить, что Красновский взвалил на свои плечи этот нелегкий груз в неполных девятнадцать, ему можно, пожалуй, посочувствовать. Правда, командование части было удовлетворено его работой. В канун войны, отмечая успехи Красновского в служебных делах, оно назначило его командиром отдельного электротехнического взвода полка.

Короче говоря, армейская служба шла своим чередом. Люди выполняли свои уставные обязанности, проводили тактические занятия, стрельбы и учения, отдыхали, дружили. Молодые командиры ходили на танцы в гарнизонный ДКА, влюблялись, женились. Вот и в субботу 21 июня 1941 года справлял свою свадьбу тезка и приятель Красновского, сослуживец по полку – лейтенант Мазур. На свои торжества командир взвода пригласил не только друзей, но и командиров роты и батальона. Правда, начальство, следуя традициям армейской субординации, зашло лишь поздравить молодоженов, выпить по рюмке вина да крикнуть приличествующее случаю «Горько!», чтобы вернуться затем к исполнению своих служебных обязанностей. Молодежь такая субординация вполне устраивала, обеспечивала им большую раскованность, веселье.

Трудностей в обеспечении продуктами в ту пору не было. В магазинах военторга всего было в достатке. Ну, а если чего-то не хватало, – Москва находилась рядом: можно прикупить. Веселье удалось. Его продолжение намечено было и на воскресенье. По этому случаю на следующее утро все приглашенные нагладили форму, одели белоснежные пикейные рубашки с манишками и темные галстуки, стального цвета френчи; побрились и отправились по знакомому адресу. Пока собирались, шутили, острили, готовясь сесть за свадебный стол, – по гарнизону разнеслись завывающие, леденящие душу сигналы сирены: «Боевая тревога!». Все бросились в казармы, на квартиры. Быстро переоделись в полевую форму и явились в расположение своих частей. Уже по пути в полк узнали страшную весть: ВОЙНА!

Эта весть подтвердилась и на построении полка. Его командир, подполковник Романовский, поставил задачу: расчехлить танки, подготовить моторы к запуску и ждать команду на следование в исходный для марша рубеж в лесу, в нескольких километрах западнее Нарофоминска. Цель: следование на Западный фронт для участия в боевых действиях против немецко-фашистских войск.

Уже к исходу следующего дня дивизия в полном составе вышла на заданный рубеж. Здесь же, в районе ее сосредоточения, прошла молва о том, что в составе их дивизии действует 14-й гаубичный артиллерийский полк, одной из батарей которого командует Яков Джугашвили, сын Сталина. Всем, конечно, приятно было узнать о таком важном однополчанине, захотелось увидеть его. Правда, разговоры об этом гасились командирами подразделений, получившим на то указание сверху, но, как говорится, «дыма без огня не бывает», а «шила в мешке не утаишь». Поэтому молва эта в конечном счете была подтверждена с оговоркой: «Шуметь об этом, по известным причинам, не следует».

Надо сказать, что интерес увидеть сына Сталина подогревался в то время и тем, что в руках Сталина в первые дни войны была сосредоточена вся полнота власти: являясь одновременно и Председателем Государственного Комитета Обороны, и Генеральным Секретарем ЦК ВКПб и Председателем Совета Народных Комиссаров СССР. Воистину – все три ипостаси «тройцы» в едином лице «Всевышнего» – Иосифа Сталина. Прямо-таки «бог-отец, бог-сын и бог-дух святой», который несколько позднее присвоил себе и новые, не менее громкие титулы: «Нарком Обороны СССР», а затем и «Верховный Главнокомандующий Вооруженными Силами СССР».

Не всем желающим удалось увидеть сына Верховного Главнокомандующего. У Красновского была такая возможность. 27-й танковый полк на марше находился в голове колонны дивизии. Поляна, на которой собрал командир дивизии комсостав ее частей и подразделений, была в районе сосредоточения их полка. Зная, что среди собравшихся здесь командиров находится и Яков Джугашвили, танкисты пристально всматривались в их лица, дотошно выпытывая друг у друга: «Где?», «Который?». Каждому хотелось видеть в сыне Сталина чуть ли не портретное сходство с отцом. И только когда им показывали на НЕГО, все несколько разочарованно удивлялись. Перед ними был обычный человек среднего рост слегка смуглолицый, достаточно симпатичный. Полевая форма его была перетянута ремнем с кобурой пистолета «ТТ» на боку, с тремя кубиками и артиллерийской эмблемой на петличках. В общении другими командирами он был прост и вежлив, даже стеснителен. Видимо, встретив его где-то рядом, не зная, кто он, никогда не подумаешь, что это Сын Сталина. Да он и был таким, как все!

Поскольку в дальнейшем направления боевых действий 27-го танкового полка и 14-го гаубичного артиллерийского полка были разные: первый действовал юго-западнее Витебска, в районе Сенно, рек Березка и Западная Двина, а другой – западнее его, в районе Лиозно, – то других подобных встреч не состоялось. Да они и не могли состояться.

14-я танковая дивизия, действовавшая в это время в составе 7-гомеханизированного корпуса, под командованием генерал-майора В. И. Виноградова, входила в 20-ю армию генерал-лейтенанта П.А. Курочкина. Хотя в боевые действия дивизия вступила еще на марше, уничтожая фашистские авиадесанты и испытывая на себе яростные бомбежки гитлеровской авиации, в непосредственные сражения с врагом она вступила в первые дни июля 1941 года. Чтобы хоть частично представить, насколько тяжелы были эти бои, сошлемся на некоторые данные официальных источников. Против войск Западного фронта, как отмечается в книге «Советский Союз в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.», фашистская Германия выставила отборные армии группы «Центр». В их состав входило 12 пехотных, 9 танковых, 6 механизированных дивизий, кавалерийский корпус и механизированная бригада. Вооружение этих соединений состояло из 429 тысяч хорошо подготовленных для боевых действий солдат и офицеров, 1040 танков, более 660 орудий и минометов. А их наступательные действия прикрывал с воздуха 2-й воздушный флот, насчитывающий свыше 1000 самолетов. Маневренность фашистских войск обеспечивали 600 тысяч автомобилей. До 35 дивизий1 увеличилась вражеская армия после взятия Минска, когда ее войска устремились в сделанный ими прорыв, развивая наступление на Витебск, к среднему течению Западной Двины и Днепра, в район сосредоточения нашей 20-й армии, которая уже 2-го июля приняла первый бой.

Что касается боевой мощи Западного фронта, противостоящего гитлеровской армаде, то он имел лишь 27 общевойсковых дивизий, два танковых корпуса (в том числе и 7-й, в который входила 14-я танковая дивизия, в которой воевал Красновский) да одну воздушную армию, укомплектованную на 80 процентов самолетами преимущественно старых конструкций. Отметим при этом, что 40 процентов из них были уничтожены уже в первый день войны, на аэродромах, не взлетая в воздух. Из 120 тысяч автомашин, призванных обеспечить маневренность фронта, большинство было маломощными как по своей маневренности, так и по грузоподъемности. Вот такая картина вырисовывалась на данном фронте.

20-я армия данного фронта, ее соединения и части вели нелегкие бои с превосходящими их по боевой мощи третьей танковой группой врага и другими соединениями группы армий «Центр». Свои наступательно-оборонительные бои 14-я танковая дивизия вела как против 47-го механизированного корпуса гитлеровцев, так и по уничтожению крупного воздушного десанта, высаженного в районе ее боевых действий. Причем, осуществлялось все это под массированной авиационной бомбежкой фашистских стервятников.

Особенно тяжелой была обстановка на участке боевых действий дивизии 5 и 6-го июля. Войскам в эти дни приходилось отражать до пятнадцати атак в день2. И только десятого июля, в связи с полуокружением советских войск немцами юго-восточнее Витебска и с целью предотвращения максимальных потерь, командующий армией отдал приказ на отход ее частей и подразделений на другие позиции.

Именно в ходе этих боев решалась судьба дивизии и входившего в ее состав 14-го гаубичного артиллерийского полка, в составе которого героически сражалась батарея старшего лейтенанта Джугашвили. Вот как описывает один из заключительных эпизодов боев данной батареи Семен Апт, в еженедельнике «Неделя»:

«…6 июля 1941 года третья немецкая танковая груша захватила плацдарм на восточном берегу Западной Двины, в районе Витебска. Среди советских подразделений, попавших в окружение, оказалась батарея Джугашвили. Расстреляв все боеприпасы и патроны, солдаты дрались до последнего, пока батарея не была раздавлена и уничтожена. Чудом уцелевший Яков собрал остатки солдат, распределил между ними найденное на поле боя оружие и повел бойцов в атаку. Он хотел прорваться к своим, но будучи оглушенным разрывом бомб и снарядов, потерял сознание. На 25-й день войны Я. Джугашвили попадает в плен…»3. Это было 16 июля 1941 года под Лиозно, в 40 километрах от Витебска.

Однополчане Якова Джугашвили узнали о его пленении вскоре после того, когда немцам стало известно, кто этот пленник. Узнали по листовкам, которые щедро разбрасывались с фашистских самолетов в районе боевых действий частей и соединений Красной Армии и прежде всего войск Западного фронта. На листовке помещалась фотография старшего лейтенанта с немецкими офицерами, сопровождаемая текстом на русском языке: «Это Яков Джугашвили, старший сын Сталина, командир батареи 14-го гаубичного полка 14-й бронетанковой дивизии, который 16-го июля сдался в плен под Витебском вместе с тысячами других командиров и бойцов…». Дальше следовали слова призыва «последовать его примеру». Конечно, сейчас, когда стало известно, что содержание листовки о якобы добровольной сдаче Якова Джугашвили в плен фальшивка, а помещенная в ней фотография с немецкими офицерами сделана скрытой камерой во время его допроса, все прояснилось. Но и тогда, рассматривая и читая эти, щедро разбрасываемые немцами в прифронтовой полосе, листовки, бойцы и командиры даже тех частей, которые не входили в состав 14-й дивизии, не верили в эти немецкие подделки. Одни из них рвали их на части; другие использовали на махорочные закрутки или для иных нужд, третьи же любовно вырезали изображение сына Сталина и прятали в карман гимнастерки, а листовку рвали на части. Ну а что касается военнослужащих, которые входили в состав названных дивизии и полка, то у них никаких сомнений в порядочности старшего лейтенанта не было. Тем более, что многие из них были свидетелями его героических сражений. Известно было и то, что за проявленное мужество в боях под Витебском Яков Джугашвили был представлен к награждению орденом Боевого Красного Знамени. Так что реакция на эти листовки была одна – полное презрение к подлым фальсификаторам!

Говоря о боевых действиях тех дней, хотелось бы, чтобы при оценке их не только учитывались предшествующие им обстоятельства, но и соблюдалась полнейшая объективность. Мы говорим об этом потому, что отдельные авторы, к сожалению, забывают об этой бесспорной истине. С. Ищенко, например, в статье «Судьба Солдата», опубликованной в газете «Красная звезда» за 14 мая 1988 г., характеризуя боевые действия тех дней, явно передергивает факты. Он пишет, что «… Утром 6-го июля 1941 года почти семьсот наших танков (подчеркнуто автором – И.Н.) вломились в самое основание вражеского клина. Во второй половине дня наступавший противник был остановлен и перешел к обороне. Фельдмаршал фон Клюке срочно переправил в район Витебска две танковые дивизии из группы Гудериана. Воздушному флоту гитлеровцев было приказано основные усилия сосредоточить против наших наступающих корпусов (имеется в виду 7-й и 5-й механизированные корпуса 20-й армии – И.Н.). В дыму и пламени многодневных непрерывных встречных боев и бомбежек механизированные корпуса погибли» (И.Н.).

Не ставя под сомнение динамику развития многодневных наступательно-оборонительных боевых действий, трудно согласиться, например, с множеством танков, которые «задействовал» автор статьи в этом сражении. Действительно, по штатному расписанию довоенного времени дивизия должна была иметь 375 танков и 96 бронеавтомобилей. Однако, в связи с некомплектом танковой техники в канун войны, приказом Наркома обороны СССР штатное количество их, а следовательно и действительная укомплектованность, были сокращены до 217-ти танков. Правда, 14-я танковая дивизия столичного округа имела 270 танков. Но даже при такой укомплектованности танковых дивизий 7 и 5-го корпусов, действовавших на данном фронте, при условии, что все они действовали вместе на одном-единственном участке (что исключается), – такого количества танков никак не набрать. А ведь это – не мелочь, если учитывать исход сражения!

Сомнительна также и категоричность утверждения С. Ищенко о «полной гибели» механизированных корпусов. Как участник этих сражений утверждаю, что все это было далеко не так. Мои сомнения созвучны и с таким солидным официальным источником, как Архив Министерства обороны и краткая хроника «История Великой Отечественной войны 1941-1945 гг.». В последнем из этих документов за 8 июля 1941 года сообщается: «Войска 20-й армии Западного фронта продолжали наступление на Лепель. Закончилось героическое сопротивление (обратим внимание на подчеркнутое! – И.Н.) соединений, окруженных противником в районе Налибокской пущи, Новогрудок, Столбцы. В ходе боев многие части вышли из окружения (И.Н.). Войска, оставшиеся в тылу врага, перешли к партизанским действиям»4.

Там же, в записях за 9 июля, отмечается: «В полосе Западного фронта преступник остановил наступление 20-й армии на лепельском направлении, сам перешел в наступление и своими танковыми соединениями прорвался на северо-западную окраину Витебска. В результате контрударов советских, начавшихся 6 июля, противник понес чувствительные для него потери. Продвижение 3-й танковой группы противника временно было задержано. 7-й и 5-й корпуса, принимавшие участие в контрударах, ценою больших потерь продвинулись на 30-60 км, но под давлением превосходящих сил противника вынуждены были отойди в исходное положение…»5.

Такова реальная действительность! Кажется, это не совсем то, что утверждает С. Ищенко. Действительно, указанные корпуса потерпели поражение в неравных многодневных боях с немецко-фашистской танковой группой, но ведь какой ценой! Нельзя так вольно толковать события Великой Отечественной войны, тем более, когда речь идет о самом трудном и наиболее драматическом периоде боевых действий Красной Армии. Участники этих событий достойны более правдивой, объективной оценки их героических действий!

"УБИТ В РАЙОНЕ ЯРЦЕВО"

Вступив в ожесточенные бои на лепельском направлении прямо с марша, 14-я танковая дивизия помогла командованию 20-й армии приостановить продвижение 3-й танковой группы противника и даже нанести существенный урон ее 47-му механизированному корпусу. 27-й танковый полк, форсировав Западную Двину в районе Бешенковичи, закрепился на ее левом берегу. Немцы, естественно, не могли смириться с таким положением и, введя в бой свежие силы, развернули яростное контрнаступление. Однако лишь 10-го июля, в связи с полуокружением дивизии, она получила приказ командующего армии на отступление. Надо сказать, что отступления наших войск в первые дни войны не всегда соответствовали шаблонам классического определения данного вида боевых действий. В военной литературе отход рассматривается как преднамеренный или вынужденный маневр войск с целью их вывода из невыгодного стратегического положения и создания более подходящих условий для борьбы с врагом. Такое отступление предполагает также прикрытие отходящих частей войсками и авиацией. При этих условиях отступление именуется как «маневр», «перегруппировка сил», «перемещение на новые позиции». Кстати сказать, перегруппировывать было фактически нечего – некоторые роты едва насчитывали до взвода бойцов. Да и отступали в основном пешим ходом. Механизированная дивизия осталась не только без танков, но и без автотранспорта; артиллерия – без пушек; личное оружие бойцов и командиров – без патронов. Не было и никакого прикрытия отступающих с воздуха. Однако и в бегстве с поля боя отступающих нельзя было упрекнуть, если учесть, что они достойно сражались с силами врага. Да и отступая, эти части, вызывая огонь на себя, сковывали боевую активность врага, истребляли его авиадесанты и отряды прорыва. Это не бегство, а вынужденный отход наших войск, теснимых врагом, но много раз превосходящих их по своей мощи; отход в район сосредоточения с целью сохранения личного состава для последующих боевых действий по мере обеспечения его оружием и техникой.

Значительные свои основные потери 27-й танковый полк понес в основном при форсировании реки, осуществляемом под прицельным огнем немецкой артиллерии с противоположного берега, а также в результате массированных бомбовых атак гитлеровской авиации.

Получив приказ командующего армией об отступлении, бойцы и командиры выбрались под покровом ночи из западно-двинской западни и влились в колоны отступающих войск, растянувшихся на многие десятки километров. Основным маршрутом отступления были: Рудня – Смоленск – Ярцево; районом сосредоточения намечен населенный пункт Туманово, что северо-западнее Вязьмы. Там намечалось переформирование и доукомплектование дивизии.

Двигались днем и ночью, без остановок, без сна и отдыха. Фашистов буквально бесило то, что им не удалось истребить отступающие войска не только в местах прорыва, но даже в западно-двинском «мешке». Вот и ожесточились они, совершая бесконечные эшелонированные налеты на растянувшиеся по дорогам отступления пешие и механизированные колонны, сбрасывая на них смертоносный груз, начиненный взрывчаткой и шариками, оснащенными для устрашения сиренами.

Дикое завывание сирен давило на психику, выматывало души, убеляло головы сединой, испещряли лица бойцов морщинами. К сожалению, бывало и такое: даже молодые люди становились на твоих глазах стариками. И все же войска не теряли самообладания. Даже в таком, казалось бы, безнадежном состоянии, они громили фашистские десанты, ликвидировали отряды прорыва. Не было среди них ни случаев самоубийства, ни дезертирства, ни попыток скрыться в растянувшихся по обе стороны дороги бесконечных лесных массивах. Единственное, что вызывало у бойцов и командиров обиду и огорчение, так это полная безнаказанность разбойных действий немецкой авиации. С мольбой вглядывались они в голубое небо, надеясь увидеть хоть один советский самолет, но тщетно. Лишь все те же эшелоны, эшелоны, эшелоны немецкой авиации с мерзкой фашистской свастикой на крыльях и фюзеляже.

Ко всему, говорят, можно привыкнуть. Хотя и трудно смириться с ежеминутной угрозой смерти, однако и к яростному пикированию, и к вою сирен и к охающим взрывом бомб, разбрасывающих фонтаны земли и осколков, оставляющих после себя многометровые воронки, – бойцы стали привыкать. Все реже и реже срывались они с мест, выскакивая из машин по команде «Воздух!» или завидя приближение очередных групп гитлеровских стервятников. Чаще всего или, маневрируя, пытались проскочить машиной между разрывами бомб; или, стоя под деревом, определяли направление их падения, чтобы среагировать на разрывы без суеты и паники. Правда, подобные «угадывания» не лишены были риска. Оставшись как-то в один из таких налетов в кабине ремонтной летучки, Красновский был вышвырнут из нее разрывной волной вместе с водителем и дверцей кабины. Определив направление в разрыв бомбы, поправку на силу взрыва он не учел…

Полная безнаказанность немецких воздушных пиратов позволяла им прямо-таки издеваться над отступающими бойцами, гоняться самолетом чуть ли не за каждым, кто пытался найти укрытие в воронке от разорвавшейся бомбы или в углублении под межой. Не раз и Красновский оказывался в роли куропатки, которую пытался подстрелить фашистский стервятник. Засыпало и землей от разорвавшейся бомбы… В общем, приходилось пережить все, что испытывал каждый в подобной ситуации.

Конечно, жестокость гитлеровцев по отношению к отступающим советским бойцам можно было бы и поумерить. Еще великий русский полководец А. В. Суворов заметил: «Победителю приличествует великодушие». И многие полководцы всех времен именно так и поступали. Отвечая гуманизм русских воинов, А. С. Пушкин в стихах «Бородинская годовщина» записал: «В бореньи падший невредим, врага мы в прахе не топтали…».

Но в стихах речь идет о русских войнах, которым всегда были присуши гуманизм и человеколюбие, тем более – к врагу, поверженному. А мы говорим о фашистах, авторах самой ненавистной человечеству расистской теории. К тому же гитлеровские вояки не без основания страшились отступающих советских воинов. Для них они являлись тем боевым отрядом, который хорошо понял, что стóит фронтовое лихо, был достаточно обстрелян и закален в нелегких сражениях первых дней войны: который хорошо рассмотрел звериный оскал фашизма. Поэтому, взяв в руки оружие, сев в новые танки, став у гаубиц и пушек, отступающие бойцы смогут сполна отомстить врагу и за погибших товарищей, и за поруганную честь Отчизны! Нет, не обреченных людей видели фашисты в отступающих советских воинах, а своих мстителей, единственное спасение от которых полное физическое уничтожение. Этим и объяснялась невообразимо изощренная вражеская жестокость.

И все же, как ни тяжела была участь отступающих бойцов и командиров, – не это угнетало и терзало их души. Многие из них сочли бы за благо смерть, лишь бы не видеть огромного и безутешного человеческого горя, беззащитности советских людей, оставляемых ими на произвол немцев в покидаемой территории; осознавая свою полную беспомощность в защите их от врагов. Скоро уже полвека минет с той поры отступления, но и сейчас многие из них, нередко вздрагивая, просыпаются в холодном поту, видя, как наяву слезы и причитания женщин и старух, тревогу и боль невест, укоризненный лепет детей, проклятья стариков:

– Милые, на кого же вы нас покидаете?

– Женишки наши родные, возьмите и нас с собой. Не оставляйте на позор и бесчестие фашистским выродкам!

– Дяденьки, вас же много, не бойтесь немцев!

– А, туды вашу мать: уря-уря, «чужой земли мы не хотим, своей ни пяди не отдадим…». Бежите как оголтелые, оставив фашистам пол-России! Воины-защитнички…

– Сынки, что же будет с нами без вас?!

«Что будет?» они видели позднее, когда возвращались по той же дороге на Запад. Это сожженные дотла деревни, пугающие жуткой тишиной и разрушенными трубами печей; это фашистские «зоны пустыни»; расстрелянные, повешенные, замученные сотни тысяч женщин, детей и стариков; это угнанные в неволю, обесчещенные и опозоренные девушки; навсегда разлученная с родителями и лишенная Родины детвора!

Вот какой была цена этого отступления! Пусть извинит нас читатель за такую обнаженную правду. Но все было именно так! Для тех, кто прошел через все это, эта жизненная правда стала подлинной школой мужества, гражданской и духовной зрелости. Выстоять и не сломиться в такой критической ситуации – тоже подвиг, посильный лишь людям высокой нравственности, вызвавшей к жизни не только глубокое сочувствие и любовь к своему народу, но и сыновью верность, преданность своей прекрасной Отчизне!

***

Отход 14-й танковой дивизии в район Туманово затягивался. Бесконечные оборонительные бои и контратаки, борьба с десантами и варварские бомбежки рвущихся к Смоленску немцев сдерживали маневр отступающих. Немцы же пытались на плечах частей и соединений 20-й армии и других соединений фронта, изрядно потрепанных в витебско-лепельской операции, ворваться в Смоленск, который они считали «воротами на Москву». Потому и ужесточали свои наступательные операции.

По дорогам отступления дивизии, в результате бесконечных бомбежек вражеской авиации, осталось немало подбитой техники, часть которой можно было отремонтировать, вернуть в строй. Заботясь об этом, командир 27-го танкового полка подполковник Романовский вызвал командира отдельного ремонтного (электротехнического) взвода Красновского и приказал ему взять две ремлетучки, отделение бойцов-ремонтников и выехать с ними по маршруту отступления: Туманово – Софоново – Ярцево – Рудня. Цель задания: осмотреть подбитую технику и все, что подлежит восстановлению, отремонтировать на месте или отбуксировать в расположение ремонтно-восстановительного батальона дивизии. Поскольку точно было неизвестно, где находится противник, рекомендовано действовать по обстоятельствам. Сложность задания состояла в том, что двигаться группе Красновского предстояло навстречу отступающим частям и наступления немецко-фашистских войск.

Прижимая свои машины к обочине правой стороны дороги, группа двигалась рывками от налета к налету гитлеровской авиации. При подъезде к Ярцево, им приходилось выслушивать грубую брань командиров отступающих частей, суть которой: «Куда прете? В Ярцево – немцы!». И действительно, активность отступления, а вместе с ним и ярость бомбежек усиливалась. Красновский стал уже подумывать о том, чтобы воспользоваться советом командира полка: «Действовать по обстоятельствам», – развернуть машины обратно.

Правда, как выяснилось позднее, состояла в том, что немцы выбросили несколько авиадесантов в районе Ярцево. Однако советские войска под командованием генерал-лейтенанта К. К. Рокосовского, уничтожая их, сдерживали наступление основных сил гитлеровцев. И все же в этих условиях группе Красновского разумнее было повернуть обратно, чтобы отбуксировать те машины, которые они уже осмотрели и подготовили к буксировке, собираясь сделать это на обратном пути. Он уже хотел дать команду своим водителям развернуть машины обратно, но не успел. Очередной налет и пикирование большой группы немецких бомбардировщиков заставили его подать команду: «Воздух! В укрытие!» и броситься вместе с бойцами в траншею на противоположной стороне дороги. Траншея оказалась заполненной и он, пытаясь пробежать к следующему укрытию, не добежав до него, был отброшен разрывной волной сброшенной бомбы, далеко в сторону. А когда самолет, сбросив свой смертоносный груз, стал удаляться, Красновский вскочил и с гнетущим звоном в ушах, придерживая и волоча правую ногу, бросился через дорогу к своей машине. Осколок бомбы все же слегка полоснул его правое бедро, разорвав одежду. Нога кровила. Остановившийся при налете транспорт опять пришел в движение и он, не успев перебежать дорогу, был сбит грузовой машиной ЗИС-5, кузов которой заполнен людьми. Единственное, что он успел сделать – повернуться навстречу машине и потом упал навзничь, сильно ударившись головой о булыжник. Удар буфером пришелся в нижнюю часть живота. Водитель не сумел вырулить машину на скорости и проутюжил его правую ногу передним и задними колесами. Красновский потерял сознание. Из его раны, носа и ушей шла кровь. В крови была и одежда.

Бойцы увидели своего командира распластанным на дороге, в крови и без признаков жизни. Подоспевшая санитарная машина, возможно, из той самой отступавшей части, подобрала его и повезла в сторону Вязьмы. Развернув свои машины, бойцы ремонтники вернулись в полк, где и доложили командованию, что видели: «…будучи раненым, попал под машину. Раздавлен ею. Подобран санитарной машиной. Увезен в сторону Вязьмы». Этого было достаточно, чтобы в личном деле Красновского за 28 июля 1941 года появилась запись: «Убит в районе Ярцево».

О случившемся было сообщено родным по месту жительства, в Суражский район Брянской области. К счастью, его мать и брат перед войной переехали к его сестре Полине на Украину, в Херсонскую область, и поэтому не могли получить «похоронку». А позднее и те, и другие места были заняты немцами, так что пересылать по новому адресу красновцы не могли. Все обошлось без соответствующих переживаний родственников, поскольку Красновский уже в первые дни освобождения Херсонщины от немцев послал весточку маме и сестре; «похоронку» же красновцы смогли передать им значительно позднее. Сопоставив дату отправления «похоронки» и письма, родственники прореагировали на нее спокойно.

Что же произошло после того, когда Красновского подобрала санитарная машина и «увезла в сторону Вязьмы»?

По рассказу медработников, уже под Вязьмой он пришел в сознание. Они перебинтовали его и отвезли в фронтовой эвакогоспиталь № 1683 г. Вязьмы. Там он попал в руки самого главного эскулапа страны, знаменитого академика Николая Петровича Бурденко, который, осмотрев ранение и перелом, поставил диагноз: «Трещина черепа. Контузия головы. Перелом верхней 1/3 правого бедра». Нога была положена в гипс и после непродолжительного пребывания в эвакогоспитале, он был отправлен на длительное лечение в глубокий тыл, в один из госпиталей Саратова. Того самого Саратова, где лишь год назад закончил он танковое училище. Недолгой была его разлука с городом армейской юности.

Так, в первый месяц войны, на двадцатом году жизни, получил он свое первое ранение и сразу же, как видим, был «похоронен» командованием своей дивизии. Надо сказать, много неприятностей причинит ему в следующем эта «заупокойная» запись в личном деле. Но об этом отдельный разговор.

В Саратове Красновский оказался первым раненым из числа выпускников 2-го танкового училища. Этот факт заслуживает особого внимания.

Находясь в госпитале за несколько кварталов от названного училища, Красновский подумывал побывать в нем при первой же возможности. О своем намерении рассказал лечащему врачу. «Только не сейчас, – ответил тот. – Рано еще об этом думать. Передвигаться на костылях Вам разрешено лишь в пределах своего этажа. Подождите».

Правда, врач не оставил разговор без внимания. Через несколько дней, при очередном обходе, он, заговорщицки улыбаясь, сообщил ему:

– Красновский! Сегодня после «тихого часа» ждите гостей (?).

Больной недоумевал:

– Каких гостей? У меня в Саратове никого нет. Да никто и не знает, что я здесь лечусь.

Врач уклончиво ответил, интригуя его еще больше:

– Значит есть, если собираются прийти.

– Товарищ военврач 3-го ранга, – взмолился Красновский, – не томите душу. Скажите, пожалуйста, кто придет?

Военврач отпираться не стал:

– Ладно. Скажу: ждите начальника Вашего училища полковника Чернова. Не забыли еще его? Узнаете?

– Сам полковник Чернов? Не может быть! А как он узнал, что здесь лечится его бывший курсант?

– Сам, сам, – подзадорил врач. – Я ему сообщил о Вас. Встретить, как подобает! Только с условием: по лестнице не спускаться. Он знает о Вашем состоянии. Поднимется к Вам на этаж.

– Большое Вам спасибо, товарищ военврач! Очень, очень большое!

– Пожалуйста. Встречайтесь и быстрее выздоравливайте…

В назначенное время Красновский был на «боевом посту» возле широкой лестницы. Госпиталь размещался в школе. С волнением заметил и сразу же узнал высокую, грузную фигуру полковника, облачаемого с помощью нянечки в белый халат. Поскольку о визите столь высокого гостя знали уже и другие выздоравливающие, они вышли поглазеть на встречу бывшего курсанта со своим начальником училища.

Красновский отошел от них в центр лестницы, чтобы полковник заметил и выделил его среди других. По мере приближения полковника по ступеням лестницы, а он видел, что гость уже улыбается ему, Красновский заволновался и решил принять стойку «смирно», пытаясь свести костыли вместе. Но костыли подскользнулись и он свалился, подхваченный полковником. Боль резко отдалась в бедро. Смущенного и побледневшего Красновского полковник внес в палату на руках и положил в кровать. Из пакета, выпавшего из рук полковника, по лестнице покатились фрукты. Больные и нянечка бросились их собирать. Сознание Красновский не терял, но лучше бы это случилось, может быть не так стыдно было бы. Короче говоря, оконфузился он перед своим гостем окончательно.

Постепенно смущение прошло. Красновский извинился за неловкость, и они разговорились. Полковник расспрашивал о фронте, о военных действиях, о многом другом. Красновский отвечал скупо, считая чуть ли не себя виновником и в поражении наших войск, и в отступлении и во всем том плохом, что творилось на фронте. Он уже искренне сожалел, что встреча состоялась. Видно и полковник хорошо понимал его душевное состояние. Заканчивая встречу, полковник пригласил его зайти в училище встретиться с курсантами и преподавателями. Однако Красновский, закончив курс лечения, в училище не пошел, а поспешил скорее выехать из Саратова. Не хотелось бередить воспоминаниями свою прежнюю боль.

ИСПЫТАНИЕ РЕЗЕРВОМ

Выписавшись из госпиталя, Красновский прибыл в Москву, в отдел кадров Главного Автобронетанкового управления Наркомата обороны СССР. Откуда его командировали в штаб Степного фронта, находящегося в резерве Ставки Верховного Главнокомандующего. Точного места дислокации штаба фронта ему не сообщили – посоветовали уточнить у военного коменданта железнодорожной станции Воронеж.

Не без труда втиснувшись в теплушку следующего в этом направлении поезда, Красновский доехал до станции Грязи. Загнанный в тупик, их состав надолго застрял на этой станции: в сторону фронта пропускали преимущественно воинские эшелоны. Хотя в Грязи поезд прибыл утром, давно минул полдень и пассажиры, естественно, волновались, томительно дожидаясь его отправления.

Кроме Красновского и нескольких пожилых военнослужащих, направлявшихся на этот же фронт, здесь было немало гражданских лиц, в том числе и бабушка с пяти-шестилетним внуком и миловидной внучкой лет пятнадцати, по имени Шурочка. Бабушка волновалась, охала и неизвестно на кого жаловалась на долгое ожидание. В конце концов ей надоело, и она стала просить пассажиров: «Сходил бы кто-ли начальнику станции. Узнали он, когда же нас отправят?».

Красновский и сам подумывал о том же, не сейчас, побуждаемый бабушкой, он вылез из теплушки и, попросив ее посмотреть за его вещевым мешком, налегая на палочку, с которой не расставался после госпиталя направился в сторону маячившего вдали здания станции. Симпатичная Шурочка, прогуливаясь возле теплушки, слышала просьбу бабушки и, увидя направляющегося к станции лейтенанта, спросила его: «А мне можно с Вами?». Красновский не возражал: вдвоем, да еще с приятной молоденькой девушкой идти, конечно, веселее. Однако он спросил у нее: «А бабушка не возражает?». Шурочка подошла к бабушке, о чем-то спросила ее и догнала своего попутчика с палочкой.

Шли по шпалам – так прямее, постоянно уступая дорогу движущемуся на фронт транспорту. Помещение станции находилось в полутора-двух километрах от тупика и поэтому при их темпе движения пришлось идти около часа. Начальника станции на месте не оказалось, и они пошли к диспетчеру. Пожилой сердитый диспетчер грубо обругал их за то, что «шляются» по шпалам и потребовал возвращаться обратно: «Сейчас отправим Ваш состав. Поторопитесь!». Ускоряя шаг, ходоки торопились обратно. Однако придя на место, состава не нашли. «Он отправлен в сторону Воронежа, – сообщил стрелочник, к которому обратились расстроенные Шурочка и лейтенант. Возвращайтесь на станцию. Там вас отправят другим поездом».

Диспетчер, увидев их, солено обругал, не стесняясь девочки. Шурочка расплакалась. Тот в свою очередь пробурчал: «Тебя, лейтенант, я отправлю сейчас. Бон воинский состав с людьми и техникой. Бежи к нему. С ним и догонишь отправленный поезд. Бежи!».

Красновский стоял, не решаясь оставить Шурочку, которая опять расплакалась.

– Посадите и девочку в этот эшелон, – попросил он диспетчера.

– Не имею права. Эшелон, воинский.

– Ну, а как же ей быть?

– Бежи, говорю тебе! Эшелон отправляется. Девочку посажу в пассажирский. Через полчаса пойдет.

– Вы не обманите нас?

– Сказал – отправлю, значит отправлю. Эшелон трогается. Догоняй. Извинившись перед Шурочкой и попрощавшись с нею, Красновский, удовлетворяясь заверениями диспетчера, вскочил на подножку набиравшего скорость воинского состава. Помахав Шурочке на прощание, он стал пристально всматриваться в стоящие на станции составы, надеясь увидеть свой, возможно задержавшийся где-то на разъезде. Ему непременно надо было найти этот состав, чтобы и бабушку успокоить, и свой вещмешок взять. В мешке кроме сухого пайка и белья находились и некоторые документы. Он ругал себя за то, что разрешил девочке пойти с ним. Сейчас волновались и переживали все: и бабушка с внученком, и Шурочка, и он сам. Скверно получилось…

Забегая вперед, скажем: ни своего состава, ни шурочкиной бабушки, ни вещмешка Красновский не нашел. Позднее ему придется очень пожалеть обо всем случившемся.

***

После долгих поисков в одном из населенных пунктов, под Воронежом, он разыскал штаб Степного фронта. В отделе кадров у него потребовали документы, но при нем оказалось только командировочное предписание ГАБТУ КА. Удостоверение личности затеряно еще при транспортировании его окровавленного после ранения из Ярцево в Вязьму, а справка из госпиталя осталась вместе с другими документами в вещмешке, который путешествует где-то, охраняемый бабушкой. Впрочем, кадровики не стали заниматься Красновским. Поскольку фронт был расформирован, они отправили его в резервный полк начсостава, дислоцируемый в Нарофоминске. Как выяснилось по прибытии к месту дислокации полка, он находился в тех же казармах, где до войны была расквартирована их 14-я танковая дивизия и его 27-й танковый полк.

Нарофоминск в это время был досягаем для немецкой авиации и поэтому по решению того же ГАБТУ КА полк довольно скоро стал поспешно грузиться в железнодорожный эшелон и передислоцировался во Владимир.

Кстати сказать, именно в Нарофоминске Красновский узнал о том, что он «убит» на Западном фронте. Произошло это при следующих обстоятельствах. В полк он прибыл со своей неразлучной палочкой, украшенной замысловатой резьбой. В военном городке Нарофоминска, несмотря на периодические бомбежки города, продолжали жить семьи некоторых военнослужащих и гражданское население, жившее здесь и до войны. Поэтому для него не стала неожиданной встреча, которая произошла уже на следующий день. А было так: прихрамывая, Красновский проходил мимо овощного ларька, всматриваясь в лица стоящих в очередь женщин. Среди них он замети знакомое лицо. Это была Зина, подруга его приятеля Женьки Чернышева, командовавшего, как и он, взводом в 27-м танковом полку. Поскольку Женя был в другом батальоне, он потерял его след на фронте и поэтому обрадовался встрече с Зиной, надеясь разузнать о Чернышеве поподробнее.

Подойти к Зине в очереди Красновский постеснялся. Остановившись в стороне, стал дожидаться, когда она справится с покупками. Последний раз он видел ее в субботу, за несколько часов до войны. Втроем (она, Женя и Красновский) они были вместе на свадьбе у Мазуpa.

Зина посмотрела в его сторону, но быстро отвернулась. Правда, одет был Красновский в какую-то старую, помятую полевую форму с чужого плеча, которую он получил, выписываясь из госпиталя. После ранения и долгого пребывания в госпитале (ну, а как питались в то время в тылу, в том числе и в госпиталях знают все, кто там побывал) он сильно похудел, побледнел, осунулся. И все же он не мог допустить, что Зина не узнает его. Но, похоже, что это так. Зина еще и еще раз посмотрела его сторону и, видя его радостную улыбку, вышла из очереди к нему.

– Вы не Ваня Красновский?

– Да ты что, Зина, не узнала меня? Я, конечно!

– В таком наряде тебя трудно узнать. Да и очень худой ты стал.

– Госпиталь не красит. А я больше трех месяцев провалялся в нем.

– И потом – ведь ты, – она как-то замялась от неловкости, – убит! Этот слух дошел до нас еще в июле месяце.

– Откуда?

– Кто-то из твоих однополчан сообщил. Кажется, Степа Авдейчик. Да, да. Это он приезжал сюда. Он и сказал, что ты и Иван Мазур убиты. Жена Мазура сразу же выехала из Нарофоминска куда-то к маме.

– Выходит, что поторопились похоронить. А как Женька? Что тебе известно о нем?

К сожалению, и Зина ничего о Жене не знала. Так что, поговорив еще немного и рассказав ей кратко о себе, Красновский расстался с ней. Зина пошла по своим хозяйским делам, а он, налегая на палочку, отправился в расположение полка. Скоро полк переехал во Владимир…

Надо сказать, что подготовка к передислокации, погрузка и переезд полка на новое место нарушил нормальный уклад его жизни. Режим дня не выполнялся, учебные занятия не проводились. Даже обязательные прежде построения сейчас практиковались лишь от случая к случаю, да и то лишь когда надо было объявить личному составу какой-либо приказ командира полка или вышестоящего начальства. Дезорганизующая жизнь полка и какая-то неразбериха продолжалась и после переезда во Владимир. Все это усугублялось также скверным питанием. Пользуясь тем, что все резервисты днями предоставлены были сами себе, главной мыслью каждого из них была лишь одна: где поесть? Пустой суп и омлет из яичного порожка, которые ежедневно подавались в полковой столовой, с трудом могли удовлетворить аппетит разве что младенца. Все столовые города были главным объектом внимания начсостава резерва. Но и в них, не имея карточек, трудно было чем-то разживиться. Официантки стали самыми почитаемыми и «любимыми» знакомыми, поскольку через них можно было хоть что-то достать сверх карточной нормы.

В условиях такой неразберихи и безответственности, а точнее – преступной недисциплинированности прежде всего со стороны командования полка, резервистам был преподнесен суровый урок потери бдительности, который принес многим из них немало неприятностей и даже весьма серьезных осложнений по службе.

***

Суть дела состояла в следующем. Еще при переезде из Нарофоминска во Владимир в полк прибыл молодой капитан Герой Советского Союза Ульянов. Появление одного из первых танкистов, награжденных Золотой Звездой Героя Советского Союза. – событие необычное. Тем более, что абсолютное большинство из тех, кто ждал своего направления на фронт, даже еще не видели «живого» Героя Советского Союза. Интерес к нему был особенный. Каждый хотел обмолвиться с ним хотя бы словом. Однако сам Герой не стремился к общению с резервистами. Его контакты ограничивались преимущественно контактами с командованием (особенно начальником штаба) полка. Без конца он приглашался также в различные общественные организации города и области и даже – на заседания Бюро Обкома партии. Так что резервистов даже не обижало некоторое высокомерие Героя – до них ли ему! Одному из первых Героев – все прощалось.

Виделись с ним они редко. Но со слов других слышали, что танковая рота, которой командовал старший лейтенант Ульянов, совершила какой-то дерзкий рейд по тылам врага, нанесла ему значительный ущерб, хотя и сама была основательно потрепана врагом. Подвиг был настолько важным и смелым, что все участники рейда получили правительственные награды, а ее командир был награжден медалью Золотая Звезда Героя, орденом Ленина и получил очередное воинское звание «капитан»! Ходили и другие, еще более героические слухи. А поскольку они исходили преимущественно от командования полка, им верили.

…И вдруг, примерно полмесяца спустя, после переезда во Владимир, резервисты узнали потрясающую весть: их «герой» арестован. Что никакой он не фронтовик, ни капитан и тем более – не «герой», а обычный фашистский лазутчик, засланный в полк резерва начсостава с целью сбора сведений об основных частях и их участии в боевых действиях на фронтах Великой Отечественной войны. Тем более, что многие из этих частей пополнялись командным составом из резервного полка.

Событие это оценивалось как ЧП особой важности. Оно буквально всполошило всех. Резервисты стыдились смотреть друг другу в глаза, переживали, словно каждый из них сам был повинен в случившемся. Да так оно и было, в какой-то мере: ведь и они находились, жили рядом с этим коварным врагом. От ЧП стали расходиться большие круги, приказом начальника ГАБТУ КА командир и начальник штаба были освобождены от своих обязанностей за притупление бдительности. Срочно был отозван из полка и представитель контрразведки СМЕРШ. Лишились своих должностей и многие другие руководящие деятели и в этом полку, и в самом ГАБТУ КА.

Тем же приказом предписывалось новому командиру полка (а им стал полковник С. М. Коган) создать комиссию и провести тщательную проверку подлинности документов всех резервистов: установить их личности, соответствие воинских званий каждого из них. Причем в первую очередь проверялись прибывшие в полк из госпиталя или пересыльных пунктов и считающие себя фронтовиком. В комиссию кроме начальника, штаба (председатель), начальника отдела кадров, входил также новый начальник отдела полковой контрразведки СМЕРШ.

Комиссия приступила к работе немедленно. Поочередно приглашался в штаб полка каждый, у кого не было при себе документа, удостоверяющего его личность или воинское звание. Разговор велся с пристрастием: например, тем, кто не имел удостоверения, подтверждающего его воинское звание, предлагалось немедленно (прямо на комиссии) снять знаки различия (независимо от того, что украшало его петлички «кубики» или «шпалы») и определялся срок «самореабилитации». Одеть их он мог только, когда приходил подтверждающий их документ. Во все концы страны, на все фронта и в госпиталя полетели запросы не только от штаба полка, но и от каждого «разжалованного». Условие было такое: если в определенный комиссией срок воинское звание не подтверждалось, соответствующий материал отправлялся в Управление кадров ГАБТУ КА для последующего направления на фронт в качестве рядового в штрафной батальон. Те, кто попадал в разряд временно «разжалованных», находились под тщательным наблюдением командования полка и контрразведки СМЕРШ. Нетрудно представить психологическое состояние тех, у кого вместо знаков различия на петличках виднелись лишь выцветшие пятна от бывших «кубиков» или «шпал». Многих из них сторонились даже прежние друзья, напуганные примером «капитана Ульянова». Короче говоря, в полку появилась своеобразная каста «подозреваемых».

Поскольку у Красновского, как сказано выше, кроме медицинской справки из госпиталя, не было других документов, и ему пришлось пройти через полковое «чистилище», как окрестили комиссию сами резервисты: пока не подтвердится звание «воентехник 2-го ранга» пришлось очистить от «кубиков» петлички.

Чтобы меньше маячить на глазах однополчан и испытывать позор «разжалования», Красновский попросил грозную комиссию разрешить ему выехать в Москву, в Управление кадров ГАБТУ КА. Расчет был прост: 14-я танковая дивизия до отправления на фронт входила в состав Московского военного округа, поэтому ее архив или какие-то другие документы могут быть в названном управлении. Довод был убедительным, и ему разрешили выехать на неделю за свой счет. Разыскав ГАБТУ КА, а оно находилось на Красной Площади, рядом с собором Василия Блаженного, Красновский стал с утра до вечера дежурить у входа в Управление, надеясь хоть кого-то встретить знакомого, возможно, даже со своей дивизии. Двухдневное «дежурство» оказалось безрезультатным. На третьи сутки его «заметили». Бдительный патруль, стоящий у входа в Управление, обратил внимание на какого-то «подозрительного» человека в военной форме, но без знаков различия, который толкается здесь уже не первый день. Об этом было доложено дежурному по управлению и к Красновскому подошел подполковник с вооруженным бойцом и потребовал документы (у него было временное удостоверение из резервного полка) и объяснения.

Красновский охотно рассказал подполковнику о своих злоключениях и причине вынужденного «дежурства» возле здания Управления. Подполковник к его сообщению отнесся с пониманием и сочувствием и, взглянув на пустые петлички, уточнил некоторые данные (дивизия, полк, батальон, рота). После этого, оставив «подозрительного» на попечение патруля, ушел в здание и предложил подождать, пока он кое-что уточнит.

Довольно скоро он вышел из здания ГАБТУ КА с каким-то интендантом 2-го ранга. В нем Красновский узнал Ермилова, бывшего начальника строевого отдела дивизии. Правда, прежде он носил одну «шпалу». Интендант, разумеется, не мог помнить какого-то лейтенанта из роты, нужна, следовательно, проверка. Оформив на Красновского пропуск, он провел его в здание ГАБТУ. Усадив его в своем кабинете, стал дотошно выяснять у него все, что касалось дивизии, полка, батальона и его роты; звания и фамилии их командиров; места размещения тех и других в военном городке Нарофоминска и прочие мелочи. Красновский охотно отвечал на все вопросы и даже удивился: «Зачем занятому человеку тратить время на такие пустяки?!».

Уточнив все эти вопросы, интендант предложил Красновскому зайти завтра к концу дня в такое-то время, поскольку ему надо было разыскать архив дивизии и установить данные.

Встреча в назначенное время следующего дня озадачила и даже напугала «опального» воентехника 2-го ранга:

– Все, о чем Вы говорили мне вчера, – начал интендант, – верно. Одно только непонятно, почему Вашего личного дела нет в архиве дивизии. Я несколько раз пересмотрел, но не нашел.

– Ну как же так? – стал отчаиваться Красновский. Ведь я действительно служил в 27-м танковом полку 14-й танковой дивизии. С ними выбыл и на Западный фронт. Я могу даже рассказать, где мы сосредотачивались, когда были подняты по тревоге, как следовали, где нас первый раз немцы бомбили. Как же мне быть? – недоумевал, готовый прямо-таки разреветься, Красновский.

– Ладно. Зайдите еще завтра утром, к 9.30. Попробуем боле внимательно разобраться. Мне и самому многое непонятно.

На том и расстались. Совершенно расстроенный Красносвкий вернулся в гостиницу. Спать он не мог. Через два дня кончается срок его командировки в Москву. Если возвратится в полк без подтверждения, – путь один: в рядовые и, возможно даже, в штрафной батальон!

Провалявшись без сна до утра, он вспомнил вдруг Зину: встречу в Нарофоминске и ее удивление: «Как же так? А сообщили, что ты… убит!». Подумал: «А может быть потому и не находят моего личного дела в материалах дивизии, что я еще в июле 1941 года "убит"? А если убит, то как же мое личное дело будет храниться в ее архиве?».

Хотя это предположение утешало мало, но решил рассказать о нем интенданту. Еще задолго до начала рабочего дня пришел к главному входу в ГАБТУ КА, дожидаясь своего «спасителя». Теперь лишь на него надежда. Завидя его, поспешил навстречу. Тот удивился:

– Я же Вам назначил на 9.30. Мне же посмотреть надо.

– Извините, но здесь есть одно обстоятельство. Может быть оно что-то прояснит. И он рассказал о нарофоминской встрече.

– Пожалуй, – подумал вслух интендант. В списках убитых и пропавших без вести я не смотрел. Пойдем-ка в архив!

В архив интендант зашел сам, оставив Красновского в своем отделе. Через полчаса вошел в кабинет, сияя счастливой улыбкой.

– Нашел. Действительно. Ваше личное дело оказалось в другом архиве, в списках убитых. Вот, полюбуйтесь, показал он Красновскому запись в личном деле. Здесь имеется и «юридическое» подтверждение. Читайте!».

Красновский прочитал запись: «Убит в районе Ярцево 28 июля 1941 года».

– Так что с воскресением Вас, товарищ воентехник 2-го ранга! Теперь уже можете одевать свои «кубики» пока я буду оформлять Вам подтверждающие документы. Это законно!

Красновский радостный и довольный объяснил ситуацию при ранении, которая, видимо, и послужила основанием для подобной записи.

– Все хорошо, что хорошо кончается, – мудро подытожил интендант 2-го ранга. – Идите отдохните. Я доложу обстоятельства начальнику Управления и подпишу у него соответствующие документы. Приходите к 17.00. Пропуск заказывать не надо, я вынесу Вам оформленные документы, вместе с выпиской из личного дела.

Получив требуемые документы и сердечно поблагодарив своего доброго спасителя, Красновский выехал во Владимир. Все тревоги остались позади… Что ж, и такое бывает.

***

В полку еще раз встретился с членами комиссии. Поблагодарил их за предоставленную возможность «реабилитировать» себя. Проверив документы, члены комиссии поздравили его и приказали явиться в свою роту и приступить к службе в соответствии с установленным порядком.

***

Новое командование серьезно взялось за укрепление дисциплины и наведение порядка в полку. Хорошо спланирована и организована боевая учеба начсостава, налаживалась идейно-политическая работа. Кроме того, в это же время, в связи с призывом в Красную Армию большой группы начсостава запаса, на полк была возложена переподготовка специалистов данного профиля. Командиром одного из взводов запасников и преподавателем танкового дела был назначен Красновский. Надо сказать, что отношение командования к нему после реабилитации изменилось к лучшему.

Переподготовка начсостава велась по месячной программе. Кроме отечественного танка «Т-34» они изучали немецкие танки «Тигр» и «Пантера», а также английские «Валентайн» и «Матильда». Это было, кажется, первое приобщение Красновского к методике преподавания. Хотя работа эта была не из легких: многие его «учащиеся» были людьми о солидным жизненным и профессиональным опытом, высшим образованием. И ему приходилось иного и серьезно работать над собой, расширять свои знания путем самообразования. Хорошим подспорьем в совершенствовании своей учебно-практической работы явилась также целенаправленная учеба у своих же слушателей, особенно у тех, кто имел непосредственное отношение к танковой технике, тракторной и автомобильной промышленности. Тем более, что среди «курсантов» были специалисты и с таких крупных заводов, как Ленинградский танковый имени С. М. Кирова, Челябинский тракторный, московский автомобильный, с заводов электротехнической промышленности. Так что поучиться было у кого. Как строилась такая «учеба»?

По мнению Красновского, в таких вопросах надо быть честным и чуть-чуть смекалистым. Например, ты неплохо знаешь техническую характеристику того или иного танка, зато характеристику и принцип работы некоторых его узлов и систем знаешь хуже. Однако и выставлять себя профаном в этих вопросах не следует, тем более, что все это надо каждому хорошо знать. Вот здесь можно призвать на помощь находчивость, суть которой разумное сочетание своих знаний со знаниями и практическим опытом других. Изучается, например, тема: «Система электрооборудования танка». Очень сложная для усвоения. Недостаточно глубоко ей владеет и сам преподаватель, но он знает, что среди его слушателей есть, например, Рубин, инженер с завода «Электросила». Кто же, как ни он, лучше других разбирается в системе электрооборудования мотора? Красновский в этом случае давал краткую характеристику его (то, что сам он знает неплохо), а в систему работы отдельных узлов и агрегатов поручал объяснить слушателю, опытному инженеру Рубину. Он охотно, а главное весьма доступно и квалифицированно, разъяснял сложный материал темы занятий. Разумеется, с Рубиным Красновский предварительно договаривался и включал его в объяснение по ходу занятия.

Правда, сначала он стеснялся прибегать к подобным методически приемам, но когда убедился, с каким интересом слушают «курсанты» своего товарища и как не хватает ему самому таких живых конкретных знаний опытного инженера-практика, стал делать это более часто. Для этого он предварительно знакомился со своими слушателями по личным делам в отделе кадров или в личной беседе и договаривался о включении отдельных из них в учебный процесс. Оно и понятно: тому, кто разрабатывает подобные системы, создает и эксплуатирует различные агрегаты и моторы, есть, о чем рассказать. К тому же, если в другой группе слушателей не было подобных рубиных, то обогащенный их знаниями и практическим опытом Красновский и свои занятия проводил на более высоком научно-методическом уровне. Все это помогало ему не только совершенствовать систему подготовки слушателей, но и добиваться хороших успехов в их учебе. Чего, разумеется, не могло не заметить командование резервного полка.

Но, к сожалению, нередко положительные дела в одних вопросах, приобретают отрицательные последствия в других. Так получилось и у Красновского. Командование полка не спешило расставаться с ним. Поэтому многие рапорты с просьбой отправить его на фронт чаще всего оседали в письменном столе командира полка. Да и сам полковник Коган не делал секрета в добром расположении к Красновскому:

– Ты зря атакуешь меня рапортами, успокаивал он его, улыбаясь. Я помню их, как и свои приказы о поощрении тебя за хорошую работу. Но ведь сейчас ты принял очередную группу начсостава запаса. Выпустишь ее и непременно будешь отправлен на фронт. Потерпи еще немного.

Полковник, конечно, хитрил: зачем расставаться с человеком, который и в курс работы вошел, и работает хорошо? Потому и выискивал всевозможные отговорки: то ссылался на указания ГАБТУ КА о таких-то; то говорил, что их затребовали в свою часть командиры, с которыми те воевали до ранения, а то и просто уговаривал: «Куда спешишь? На фронте ты уже был, войну "попробовал" и душой и телом: вон, хромаешь еще! А те, кто отправлен раньше тебя, едут на фронт впервые. Дай же и им "понюхать пороха"». Красновский кипятился и возмущался:

– Потому и прошусь на фронт, что «попробовал» войну. Я в долгу перед ней и за товарищей, оставшихся на Западном фронте; и за свои ранения и контузии. Мне никак нельзя отсиживаться в тылу.

– Хорошо, – успокаивал полковник. – Сделай выпуск группы и поезжай. Возражать не буду. Первая заявка ГАБТУ КА – твоя.

– Это точно? – усомнился Красновский.

– Обещаю. Только рапортов больше не пиши.

Красновский поверил и все внимание сосредоточил на подготовке группы резервистов-запасников. Рапортов больше не писал.

Но вот выпуск сделан. Группа добилась хороших результатов, и начальник штаба потребовал у Красновского фамилии лучших выпускников для поощрения в приказе.

– Вас я тоже включил в приказ, – сообщил он доверительно. – Коган рекомендовал.

Красновский поблагодарил и попросил начштаба напомнить полковнику о его обещании: «Первая заявка – твоя».

– Я напомню, конечно, – ответил тот. – Только поговорить с ним об этом еще раз лучше самому. Тем более, что он обещал.

«Напоминание» полковник встретил весьма агрессивно:

– Обещал сделаю! – грубо оборвал он разговор.

– Но когда же? Ведь только вчера Вы отправили на фронт очередную группу молодых командиров. Сколько же ждать?

– Столько, сколько потребуется. Хватит об этом. Вы – свободны!

Это становилось невыносимым. Полковнику Красновский больше не верил. Решил предпринять что-то иное.

***

После крупного разговора у полковника Красновский вернулся в казарму. Его товарищи по комнате лейтенанты Коля Сазонов и Саша Лихов, видя, что он расстроен, сочувствующе спросили: «Отказал?». Надо сказать, что друзья его были еще в более худшем положении, чем он. Во-первых, потому, что прибыли они в полк раньше его; во-вторых, у Красновского была интересная работа – он командир взвода и преподаватель на курсах начсостава запаса. У них же только и дел, что посещение полковых занятий, изучение (в который раз?!) «Краткого курса истории ВКПб» на политзанятиях да дежурство по полку или в казарме. Только и разнообразили их быт вечерние набеги на столовые города, чтобы с помощью знакомых официанток проглотить где-то без карточек порцию яичного порошка. Этого союзнического дара хоть десять порций съешь, все равно не насытишься. Только из-за этого яичного порошка многие охотно меняли тыл на фронт.

Конечно, в учебные дни друзья не отвлекали Красновского. Знали, что ему сейчас не до них. Но теперь он выпустил группу, а нового заезда пока не было и поэтому они опять были вместе. Не только возмущались тем, что вынуждены болтаться в резерве; не только совершали дерзкие набеги на столовые в поисках яичного порошка, но рассказывали они друг другу самые различные, правдивые и надуманные истории всевозможные приключения и т.п. Однажды Красновский поведал друзьям о том, как будучи еще подростком, он вместе со своими дружками Егором Наумченко и Яшей Протасовым выкрали у местной колхозницы, бабки Ельчихи, ее дочь Таню. Случай этот произошел в колхозе «Червоный робитнык», в Новотроицком районе Херсонской области, куда Ваня Красновский прибыл пешком по шпалам к своей сестре Полине. Суть этой истории не столько уголовной, сколько занимательной, состояла в следующем. Бабка Ельчиха вместе со своей дочерью Таней жила через двор, рядов с Протасовыми. Таня – милая, приятная девочка лет пятнадцати. Ельчиху же ребята называли «бабкой» лишь потому, что она была старше их матерей. Егор и Яшка были первыми детьми своих родителей, Таню же бабка родила то ли в сорок, то ли за сорок, – значит – бабка. Ну, а «Ельчиха» потому, что ее фамилия – Ельцова.

Соседок-подруг у Тани не было. Ей было скучно и поэтому она охотно разделяла компанию мальчишек. Ребята уважали Таню, не обижали ее. Чаще даже защищали, если кто-то из мальчишек дразнил за дружбу с троицей ее рыцарей. Правда, бабка почему-то противилась их дружбе с Таней. Ей запрещала встречаться с мальчишками, а когда они приходили к ней во двор, гнала их прочь и обзывала «сопливыми женихами». Ребятам, конечно, не нравилось такое обращение. Бабку они не любили и старались ответить ей разными кознями одна другой изощреннее. То дверную щеколду привяжут к скобе, и бабка вынуждена была выходить во двор через окно, то заберутся на крышу хаты и забьют печную трубу соломой, да так, что когда бабка затапливала печь, то хата заполнялась дымом. Бабка выбегает на улицу, а мальчишки – тут как тут: «Бабка Ельчиха! А чего это у Вас дым из окон идет? Может быть вороны гнездо свили в трубе?». И тут же предлагают свои услуги: слазить на крышу и посмотреть. Бабка от услуг не отказывается и, видя, как проворно взбираются они на крышу, убеждается, какие это «вороны» свили гнездо в трубе. И пока мальчишки, проклиная скверных ворон, вытаскивают солому из трубы, бабка подыскивает для них «благодарную» лозину из игластой акации и горячо стегает тех, кто не успевает увернуться, норовя достать до мест, расположенных ниже поясницы.

Впрочем, все это лишь усугубляло и до того натянутые взаимоотношения бабки Ельчихи с соседскими мальчишками. И они старались не остаться перед ней в долгу. И отомстили все же, проказники…

***

В селах Украины в теплые летние дни, когда в хате жарко, а комары пока не надоедают по вечерам, – спят во дворе. Вынесут кровать во двор и спят, прикрывшись простынью. Прямо под открытым небом, любуясь звездами. Бабка Ельчиха – не исключение.

И задумали ребят выкрасть ночью Таню у бабки. Чтобы сделать это, надо было как-то отвлечь бабку. Спали они в одной кровати, поэтому надо было, чтобы хоть на миг Таня осталась в кровати одна. И тут их осенило: рядом с Ельцами жил бригадир колхоза Гришка Гармаш. В поле ему приходилось выезжать рано, поэтому свою кобылу оставлял ночевать во дворе. Насыпет ей овса, наложит сена в бистарку, привяжет к колесу и оставляет до утра. Рядом с кобылой крутится и молоденький буланый жеребеночек. И вот ночью, пробравшись во двор Гармаша, они отвязывают кобылу и вместе с жеребеночком загоняют в огород бабки. Близкое пофыркивание кобылы разбудило Ельчиху и она, полагая, что кобыла отвязалась от бистарки, бросилась ловить ее, а поймав, повела во двор Гармаша покрепче привязать к той же бистарке.

Этого времени ребятам было достаточно для того, чтобы реализовать задуманное. Зайдя во двор Ельчихи с другой стороны, они подхватили кровать с Таней и вынесли на улицу. Сначала хотели оставить здесь, но так как бабка была занята с кобылой, решили усложнить операцию с похищением. Через дорогу, напротив хат Ельцов и Гармашей, находился полувысохший колхозный ставок (небольшой пруд). И они, оттащив кровать за греблю ставка, запрятали ее в кустарнике.

Нетрудно представить реакцию Ельчихи, когда она, вернувшись во двор, не нашла на прежнем месте ни кровати, ни Тани. Бабка подняла такой отчаянный крик, что разбудила всех соседей, в том числе и Гармаша. Все они стали искать бабкину пропажу, удивляясь и возмущаясь одновременно. Ребята к этому времени были уже в своих хатах и «спали»: кто на сеновале, кто во дворе, прислушиваясь к шуму, доносившемуся со стороны ельчихиного двора.

Никто, конечно, не догадывался искать кровать в ставку. Поэтому собравшиеся больше шумели и возмущались, чем искали. Найти бабкину пропажу помогли колхозные коровы, которых на рассвете выгнал из загона пастух. Бросившись к ставку на водопой, они, заметя нечто необычное, обступили кровать, на которой продолжала спать Таня, видя, вероятно, самые необычные предрассветные сны. Заметив коровье любопытство, пастух, который уже узнал о Ельчихиной беде, бросился разгонять коров, громко зовя бабку: «Ельчиха! Ельчиха! Вон твоя Таня!».

Все бросились к ставку. Бабка подхватила Таню на руки, завернув в простынь, а мужики потащили вслед «пропавшую» кровать. Кровать Ельчиха попросила занести в хату. Больше она во дворе не спала…

Поскольку история эта произошла в конце лета, то она оказалась последним приключением мальчишек. Красновский осенью поступил в восьмой класс Каховской средней школы имени Серго Орджоникидзе и уехал из колхоза. Переехал куда-то и Яшка Протасов. И Яшка, и Егор позднее погибли на фронте.

Трудно сказать, догадывалась ли бабка Ельчиха о том, чьи это проделки. Скорее всего, догадывалась, но с ребятами больше не конфликтовала. Да и не с кем было…

На лейтенантов – приятелей Красновского рассказанная история произвела особое впечатление. И они не остались к ней безразличными. Дурной пример, как говорят в народе, заразителен. Надо бояться дурных примеров!..

***

…За прилавком владимирского военторга работала Милка, дочь директора магазина. Это имя вполне соответствовало ее ладной и хрупкой какой-то воздушной фигурке, которую венчала смазливая мордашка с большим носиком с горбинкой, бусинками черных глаз с длинными ресничками и задорными ямочками на щеках. Ее юную грудь приятно бугрили нежные сугробики, слегка выбивающиеся в небольшой разрез былой блузки.

Молодых командиров изумляло это милое видение, и они без конца толкались возле ее прилавка, не столько ради покупки, сколько для того, чтобы полюбоваться девушкой, поймать ее искристую улыбку, перекинуться несколькими фразами, а если позволит время, и посудачить.

Впрочем, толкались они, в том числе и наше трио друзей, в магазине до тех пор, пока не появлялся из кабинета ее отец, Артур Львович Синицкий. Директор магазина не одобрял кокетство дочери и ухаживание этих военных шалопаев, которые мешали ей заниматься служебными делами в рабочее время. Старик еврей, похоже, начисто забыл, что даже сын Юпитера и Юноны – Меркурий – античный покровитель торговли у древних землян, не прочь был пофлиртовать, не только со своею возлюбленной, но и в тайне от нее, с другими богинями. Неслучайно, разгневанные ревнивцы-боги, метя этому парфюмерно-тряпичному соблазнителю за любоблудие, нередко встречали его в переулках широких небесных просторов и воздавали по заслугам. Потому, видимо, в последние века этот ловелас не расставался с массивным жезлом в руке, напялив на ноги сандалеты-крылушки, которые позволяли ему проворно покидать покои и обители сладострастных богинь.

Правда, античные богословы и писатели, а также современные толкователи символов пытаются уверить наивного читателя в том, будто сандалетные крылушки Меркурия – это всего лишь символ легкости общения, так необходимого в торговле, но те же древние оракулы и толкователи совсем не исключают, что и в амурных делах эти крылушки для блудливого Меркурия были даже очень кстати.

Вот и у Милки – дочери владимирского военторговского меркурия – Синицкого, видимо, уже утверждалась эта божественная бесинка. Неслучайно она так умело и искренне пользовалась дарованными ей всевышним женскими прелестями и пленительными чарами, заставляя даже боевых командиров терять головы.

Конечно, отца Милки можно было понять: в рабочее время надо трудиться, а не флиртовать. Но что могла сделать эта милая кокетка, если ей приятны были ухаживания этих молодых лейтенантов, а без них просто скучно? Оставалось только общаться с напарницей Любой, но она не любила эту неразумную, вульгарную девицу…

Кстати сказать, Любу буквально бесило подчеркнутое внимание молодых командиров к Милке и почти полное безразличие к ней. Обида и ревность выливались, порой, в оговоры напарницы. Во всяком случае все, что касается характера и слабостей Милки, ее взаимоотношения с родителями и т.п., можно было узнать у Любы, даже не спрашивая ее об этом.

Назойливая осада магазина бездельниками-резервистами возмущала директора, и он не всегда сдерживал себя в эмоциях, выставляя их за дверь. Естественно, грубость и оскорбления не нравились им. А после того, когда в последний раз он выставил их самым бесцеремонным образом страсти накалились до предела. И тут, кажется, у Коли Сазонова, осела коварная мысль:

– А не выкрасть ли нам Милку у старика-еврея?

– К тому же, если верить Любе, – добавил Саша Лихов, – Милка любит поспать, особенно на рассвете. Из-за чего, как жаловалась Люба, она часто опаздывает на работу.

– Директор магазина, – подумал вслух Красновский, – наверняка побежит жаловаться полковнику Когану. Кто же еще способен совершить подобные глупости, как не слоняющиеся без дела военнослужащие-резервисты?!

– А если дознается? Да военным трибуналом нас? Да в рядовые и штрафной батальон? – забеспокоился трусоватый Саша.

– Что касается фронта, – уточнил Красновский, – то это как раз то, чего мы и добиваемся.

– До трибунала дело не дойдет, – добавил рассудительный Коля. – Мы же не собираемся совершать преступление. А за озорство трибунал не судит. Скорее всего Коган попытается замять дело. Хватит полку и истории с «капитаном» Ульяновым. Ну, а чтобы успокоить Синицкого, попытается избавиться от нас – отправит на фронт. Так что можно действовать. Ну что, начнем?

– Надо бы адрес уточнить. Да и побывать возле дома Когана. На месте проще разобраться что к чему.

– Адрес беру на себя, – согласился Саша. Разузнаю у Любы. Мы с нею ладим.

– Смотри, как бы эта самая Люба не заложила нас, предостерег Коля. Действуй более осмотрительно. Не ломись с вопросом в лоб.

Пока друзья прогуливались по улице, Саша возвратился в магазин и выяснил у Любы милкины координаты. Уверял, что сделал это «весьма дипломатично». Люба ничего не подозревает.

На месте обнаружилось, что условия для действий подходящие. Директор жил в собственном доме, в тихом переулке, недалеко от магазина. Похоже, что хозяином он был не очень прилежным: окружающий дом с двух сторон сад и с улицы палисадник под окнами утопали в разросшемся бурьяне. Левая часть сада и огорода выходила к оврагу, который можно было использовать в случае побега при неудавшейся «операции».

Думали, как «брать» Милку? Сначала хотели перехватить ее на пути к дому, когда будет возвращаться вечером из Дома офицеров – день-то был субботний. Рискованно: и похитителей узнает, и на крик могут сбежаться свидетели. Вспомнили Любины жалобы о том, что «Милка поспать любит. Часто на работу опаздывает. Других бы уже судили, а ей все с рук сходит. Сказано, директорская дочь…».

Решили, что брать ее лучше всего в ее же спальне, ночью. Уточнили, наблюдая за домом, расположение комнат. Выяснили, что окно спальни выходит в сад. Обрадовались: лучшего и желать не надо. План был таков: поздней ночью проникнуть в сад, забраться через окно в спальню Милки и, если ничто не помешает, вынести ее из дома, оставив до утра в саду или палисаднике.

Что дальше? А ничего: их устраивало озорство, а не преступление. Уверены были, что и этого достаточно, чтобы наделать шума на весь Владимир. Разумеется, последствия тревожили. Но игра началась!

К ночной операции, намеченной в ночь с субботы на воскресенье, надо было подготовиться. Поэтому вечером, возвратясь в расположение полка, помаячили на глазах дежурных по полку и роте, и пошли в казарму, чтобы немного поспать. После отбоя выскользнули незамеченными через туалетную комнату на первом этаже и оставили незакрытым окно, чтобы тем же путем возвратиться обратно. Сделать это было нетрудно, поскольку в комнате они жили втроем, а сама комната хоти и размещалась на втором этаже, но была крайней у лестничного перекрытия. Дежурному по роте незаметно, когда они выходили и спускались на первый этаж. Да и сам дежурный спокойно сидя у тумбочки, почитывал какую-то книгу. Ему не до них.

Пробравшись к директорскому дому со стороны оврага, они устроили там свой наблюдательный пункт, дожидаясь когда все улягутся спать. Сначала погас свет в комнате родителей; затем, через некоторое время Милка, укладываясь спать, подошла к окну и открыла форточку. Этим она облегчила возможность действий ее похитителей: им не потребовалось выставлять оконное стекло.

Выждав время, пробрались через сад к окну спальни. Заглянули через окно нет ли в комнате другой кровати. Нет. Только Милка, раскинув руки, безмятежно спала, полуприкрытая простыней.

Прислушались. Кругом тихо. В овраге трещат кузнечики. Где-то беззлобно лает собака. Темным саваном укрыла ночь природу. Лишь серпик луны, повисший с противоположной стороны дома, бросает слабый свет, да удивленные звезды, вытаращив глаза, следят за действиями неразумных злоумышленников.

– Ну что, начнем? – шепнул Николай и протянул руку к форточке, чтобы открыть шпингалет. Оказалось, что окно держалось только на верхнем запоре и, повернув его, обе створки легко раскрылись. Присмотрелись вглубь комнаты. Милка все также безмятежно спала.

– Кто полезет? – спросил Николай, входя в роль руководителя задуманной операции.

– Полезай ты, – посоветовал Саша.

– Э, нет! – возразил Коля. – Вот, давайте. – И он, сорвав крупную былинку бурьяна, взял ее рукой снизу. – Чья рука сверху, тот и полезет в спальню за Милкой.

Никто не возражал и, перебирая руками былинку, добирались до ее макушки. Верхней оказалась рука Красновского. Жребий выпал, отказываться нельзя. Окно невысоко от земли. Выжавшись на руках, Красновский сел на подоконник. Перенес ноги в комнату. Осмотрелся. Дверь в комнату родителей закрыта. На цыпочках подошел к кровати девушки. По очертанию прикрытого простыней тела и тихому посапыванию определил положение Милки в кровати. Опустился на колени и попытался подсунуть руки под нежное девичье тело: левую – под ноги, правую – под спину. Прикосновение к девичьему телу (а оно было первым в его жизни) вызвало бешенную дрожь всего собственного тела, сильное сердцебиение. Его буквально лихорадило. Замер, чтобы успокоиться. Милка слегка пошевелилась, но продолжала все также мерно и сладко посапывать.

Немного успокоившись, он стал осторожно приближать ее к себе. Спит. Слегка прижав к груди, попытался встать вместе с нею. Ее веса почти не чувствовал: груз не тяжел и приятен. Опираясь сначала на одну, затем на другую ногу, – встал. Милая ноша что-то промурлыкала во сне. Замер среди комнаты. Постоял, держа ее на руках. Спит. Прикрыв обнаженную часть тела простыней, бережно передал похищенную на руки друзей. Они осторожно приняли ее на свои руки. «Постойте!», – показал им жестом и вернулся к кровати, чтобы взять подушку. Выбравшись из окна, прикрыл его. Чтобы девушка не простыла и была быстро замечена прохожими, решили положить ее под окном комнаты родителей, которые выходили в переулок. Развернув ногами траву и бурьян, постелили подушку и положили Милку, прикрыв тело простыней. Полюбовались ею еще раз и, перебежав сад и огород, скрылись в овраге. Запрятавшись в кустарниках, стали наблюдать, что произойдет дальше.

Летние ночи коротки. Сереет восток. Уже в четвертом часу возле дома директора проходил какой-то мужчина. Заметив что-то белое, остановился. Увиденное его поразило. Стоит, недоумевает, рассматривая спящую красавицу через штакетник. Подошла женщина. Оба удивляются, громко разговаривают. Подходят еще люди. Шум усиливается. Его услышали хозяева дома. В недоумении открывается окно и, увидев невероятное, мгновенно выскакивает в пижаме отец. Подхватив на руки препуганную девушку, уносит ее в дом. Хозяйка подобрала подушку. Публика, все также недоумевая и шумно разговаривая, расходится.

Удовлетворенные произведенным эффектом, лейтенанты, выйдя оврагом на другую улицу, возвращаются в полк. Проникнув в помещение казармы тем же путем, разделись и забрались в свои кровати. До завтрака можно еще поспать, тем более, что сегодня воскресенье и не надо спешить ни на зарядку, ни на построение.

Воскресный день прошел спокойно. Похитители обсуждали все нюанс проведенной операции, говорили о девичьих прелестях Милки.

– Эх, – вздохнул Саша, – зря упустили возможность приласкать Милку. А ведь она красивая, чертовка!

– Смотри, как бы тебя первым не «приласкали» за наши проделки, – заметил Коля. – Еще неизвестно, как поведет себя Люба?! А ведь адрес Милки ты уточнял у Любы.

– Там – капитально. Люба не выдаст!

– Ну, ну, – усомнился Красновский.

Но уже в понедельник утром, после завтрака, тот же Саша, увидел Артура Самойловича, отца Милки, на территории полка, – направлялся в штаб, видимо, к полковнику Когану.

– Держись, братва! Начинается! – взволнованно сообщил Лихов, вбегая в комнату. – Милкин пахан пошел к командиру полка.

– Теперь, действительно, «начинается», – согласился Сазонов. – Коган не даст в обиду директора военторга.

А в городе тем временем круги от ЧП расходились все шире, обрастая разными домыслами и небылицами. Первой в его орбиту была втянута Люба. Уже воскресным утром в дом к Любке пожаловал Артур Львович. Люба жила только с мамой. Отец и старший брат находились на фронте. Визит Артура Львовича удивил и насторожил Любину маму. За год работы дочери в военторге его директор никогда не заходил к ним. Да и зачем было ему заходить? Девочки не дружили и не любили друг друга. Дома же, когда заходила речь о Милке, Люба говорила о ней только плохое.

– Зачем приходил директор? – набросилась мама на Любу, как только тот ушел. – Что-либо натворила? У тебя недостача?

Люба успокоила маму, заверив ее, что ничего она не натворила и недостачи у нее нет. В магазине все в порядке.

– Артур Львович спрашивал: с кем я видела вчера его Милку? Кто заходил к ней в магазин?

– А что случилось? – заволновалась мама.

– Не знаю. Он ничего не сказал.

– Тут что-то не так, – рассудила мудрая мама, и после завтрака ушла в город, на рынок, с явным намерением что-либо узнать. – А вернувшись домой, огорошила Любу «страшной» новостью:

– На базаре говорят, что над дочерью директора военторга кто-то надругался: обесчестил ее и подбросил к дому, прямо в палисадник. Рано утром видели ее голой, в бурьяне под окнами директорского дома. – Говори, настаивала разгневанная мама, – что тебе известно об этом. Не зря же Артур Львович приходил даже домой к нам!

Эти новости не на шутку напугали и Любу. И даже личная неприязнь к Милке отступила под напором рассказанных ужасов на второй план. Сейчас ей даже жаль было Милки. «Да так, – подумала она, и меня могут поймать, раздеть, изнасиловать и подбросить к дому мамы. Позор-то какой!».

Люба вспомнила трех лейтенантов, которых в последний раз выгнал директор из магазина и Сашу (фамилии его она не знала), выяснявшего у нее адрес директорского дома. Все это было только вчера.

– Ты сказала об этом Артуру Львовичу?

– Нет. А зачем?

– Зачем, зачем? Дуреха, – передразнила ее мама. – Если Милку действительно изнасиловали, ты пойдешь как соучастница: адрес давала, знала о лейтенантах и скрыла. Тебя же посадят, дрянь такая. Иди к Артуру Львовичу и сейчас же расскажи ему обо всем, что сказала мне!

– Так я же не знаю их фамилий, – пыталась отказаться Люба.

– Это не твоя забота. Есть кому расследовать, кто из этих мерзавцев Саша, кто Коля, а кто Ваня.

– Сейчас же одевайся, пойдем вместе!..

Короче говоря, уже к исходу воскресенья у директора магазина были примерные представления о тех, кто надругался на его любимой дочерью. Вот почему, дождавшись понедельника, он утром отправился в полк резерва начсостава. Отправился для того, чтобы найти и жестоко отомстить тем, кто оскорбил дочь и его, Синицкого. Артур Львович предлагал свои услуги для опознания лейтенантов, но Коган успокоил его: «Не волнуйся. Разберемся сами. Ты дал такую обстоятельную характеристику предполагаемых злоумышленников, что мне совсем нетрудно их найти! Полковнику не хотелось накалять страсти и тем более выставлять на позор полк, который он не так давно принял и никаких ЧП после «героя» в нем не было. Да и не верил он в то, чтобы кто-то из его подчиненных добровольно решил накинуть на себя трибунальскую петлю. И дураку понятно, что за изнасилование от военного трибунала не уйти. Кроме того, командир полка совсем не желал дурной славы своей части, отчего трудно застраховаться, если эта молва обрастет соответствующими фактами. «Да и Артуру следовало бы понять, подумал Коган, что разгорающийся конфликт, если его не погасить, ничего кроме позора его дочери, и ему – не принесет».

– Понимаешь, Артур, – убеждал он Синицкого, всем нам (и тебе и мне) надо не накалять, а гасить все эти страсти, даже если случилось самое худшее. Кстати, а что Милку действительно изнасиловали?

– Нет. До этого дело, слава богу, не дошло. Но ведь нас с дочерью оскорбили.

– Потому я и обещаю осторожно проверить, кто это сделал, и строго наказать виновных. Ты же, со своей стороны, посоветуй своим продавцам не распространять всякие слухи и небылицы.

С этим они и расстались. Что предпринимал Артур Львович – не знаем. Во всяком случае продавцы военторга и особенно Люба старательно гасили любые разговоры на эту тему. Милку же, видимо, чтобы не травмировать пересудами, родители отправили погостить к тетке, то ли в Москву, то ли в Саратов…

Коган слов на ветер не бросал. Проверку начал с дежурных по полку и роте, которые несли вахту в ночь с субботы на воскресенье. Разумеется, никто из них ничего не видел и не знал. И это была правда. Расследование полковник проводил сам, не доверяя этого щепетильного дела ни начальнику штаба, ни уполномоченному полковой контрразведки СМЕРШ.

По характеристике Синицкого ему нетрудно было определить «трио лейтенантов». Удивился, узнав в их числе фамилию Красновского. Об этом он был более лучшего мнения. Решил поговорить с ними. Первым вызвал Лихова. Тот все отрицал. В его присутствии Коган через адъютанте пригласил Сазонова, наблюдая за поведением Лихова. Тот покраснел. Как только раздался стук в дверь, полковник отпустил Лихова, не дав им переговорить. Отрицал все и Сазонов. Точно также вслед за ним он пригласил Красновского. Расходясь на пороге, тот шепнул: «Я ничего не сказал». Подобная форма дознания была своеобразным психологическим приемом Когана. Он как бы подчеркивал: «Чего врете, сукины дети? Мне же понятно, что это ваших рук работа». Еще когда адъютант командира полка сказал Красновскому «полковник почему-то вызывает вашу троицу: был Лихов, сейчас у него Сазонов, а теперь вот и тебя потребовал разыскать», Красновский понял, что врать бессмысленно. Да и стыдно было говорить неправду человеку, который относился к нему уважительно: и взвод начсостава доверил, и дважды поощрял.

По звонку полковника и приглашению адъютанта зашел в кабинет. Представился. Полковник долго и испытывающе смотрел в глаза Красновскому, прежде чем задать вопрос, не отвечая на приветствие. Спросил:

– Ты где был в ночь с субботы на воскресенье?

– Видимо, спал, – попытался слукавить Красновский и тут же густо покраснел. От обмана почувствовал прилив крови к лицу и ушам и какую-то гадливость. Сам себе неприятным стал.

– Значит, спал? – Все также иронически рассматривая воентехника, повторил свой вопрос Коган. – А если вспомнить точнее?

– Да, что уж вспоминать, товарищ полковник, – ответил он смущаясь. – Был там, где Вы предполагаете.

– С кем?

– Зачем мне называть их фамилии? Вы же с ними только что беседовали. Я виноват и готов понести наказание за свой проступок…

– Проступок говорите? – прервал его сердито полковник. Нет, батенька, – преступление. Артур Львович жаловался, что вы изнасиловали его Милку…

– Это – ложь! – взорвался Красновский. Я согласен, что мы обидели, оскорбили дочь директора военторга своим недостойным поведением. Но обесчестить ее в биологическом смысле этого слова мы и не думали даже. Это гнусная ложь! Мы будем требовать врачебной экспертизы! Если я говорю неправду, можете передать на нас дело в трибунал!

Полковник, конечно, знал, что Красновский говорит правду. Однако он строго прикрикнул на него:

– Ишь, разошелся. Сам натворил, да еще и голос повышает. Это я должен возмущаться тем, что один из лучших моих подчиненных участвует в каком-то гнусном похищении девиц!

– Извините, товарищ полковник, за несдержанность. Но, честное слово, с Милкой мы ничего того, что нам собираются приписать, не делали. Скорее всего, это – глупое озорство.

– Допустим, но ведь и отца, и дочь вы опозорили. А это уже хуже того, что ты называешь «озорством».

– Вот за это я и готов понести наказание.

– Ладно уж, кающаяся Магдалина! Кому это из вас пришло в голову это, как ты говоришь, озорство? С чего вдруг вы решились на него?

– Вообще-то, во всем повинен я, товарищ полковник. Я рассказал товарищам об одной аналогичной истории, происшедшей еще в детстве.

И Красновский рассказал о том, как они когда-то выкрали у бабки Ельчихи Таню вместе с кроватью. Полковника развеселила эта история.

– А причем здесь Артурова Милка?

– Да срамил он нас перед всеми в магазине за то, что вертелись у прилавка его Милки. Вот и решили отомстить ему за оскорбления.

– Да-а-а, – сказал полковник раздумывая. – Если бы не знал я тебя как хорошего командира, как минимум суд чести обеспечил бы всем. Попытаюсь уладить конфликт с Синицким. Только не надумайте еще что-либо вытворить. А то ведь, говорят, у местного протоиерея тоже дочь симпатичная. А вы похитители с опытом. И придется из-за вас не только с военторгом, но и со святой церковью конфликтовать, – засмеялся Коган.

Красновский заверил его, что ничего подобного больше не повторится. Дочь протоиерея Владимирского может спать спокойно. Хватит с нас и дочери директора владимирского военторга.

Конечно, в названный магазин наши герои уже не заходили. И не только потому, что там уже не было очаровательной Милки. Просто не хотели лишний раз дразнить гусей…

***

В определенной степени, хотя и ценой нелегких последствий, друзья своего добились. Когану ничего другого не оставалось, как побыстрее отправить это трио проказников на фронт. И действительно, буквально через несколько дней после названного разговора дежурный по роте передал Красновскому приказ явиться к командиру полка. Сейчас он жил уже в другой комнате. Их расселили, чтобы меньше общались и не делали глупостей. В приемной полковника он встретил и своих друзей по несчастью. Все они недоумевали о причине вызова. Побаиваясь: не потому ли делу?!

Первым в кабинет полковника был приглашен Красновский.

– Ни пуха, ни пера, – напутствовали друзья.

– К черту! – буркнул он в ответ.

Зашел. Доложил. Полковник ответил на приветствие. Предложил сесть. Немножко отлегло от сердца: «Разнос не предвидится».

– Что-то ты давно не заходишь ко мне? И рапорты перестал писать? Почему же так? – улыбнулся полковник.

– Так вы же запретили «надоедать». Да и стыдно за содеянное лишний раз попадать Вам на глаза. А что? Есть новость? Разнарядка на фронт? –обрадовался Красновский, видя веселое расположение полковника.

– Есть, только не уверен, что понравится тебе то, что собираюсь предложить. Впрочем, – напомнил полковник, – за ваши проделки можно было бы пожелать и более худшее. Думаю, то, что припас для вас, – благо для всех троих (?).

– Что касается меня, – сказал Красновский, – то я согласен не все, только бы побыстрее на фронт. За других не берусь судить. Хотя, пожалуй, и они такого же мнения.

– Фронт будет, – ответил полковник, – только надо сначала получить на заводе технику, а уже потом с нею отправляться на фронт.

– Я – готов. Куда и когда ехать?

– Ну, что ж: тогда пойди к начальнику штаба и оформи у него на себя и своих товарищей проездные документы до Горького. Ты назначаешься помощником командира роты по технической части; «твои» лейтенанты – командирами взводов в твою же роту. Так что с повышением тебя!

– Спасибо, товарищ полковник! – поблагодарил вновь назначенный помкомроты. – Только почему ехать надо в Горький? Я – специалист по средним и тяжелым танкам, а в Горьком, как мне известно, нет танковых заводов данного профиля.

– Значит не все тебе известно, – возразил комполка. – Горьковский автомобильный завод специализируется по выпуску танков «Т-70».

– Как, «БМ-2»? – с тревогой воскликнул Красновский.

– Пусть будет «БМ-2», если тебе хочется так его называть, – улыбнулся полковник.

Ни для кого из танкистов, в том числе и для командира танкового полка резерва начсостава, не являлось секретом то, что уже давно легкие танки «Т-70», не без иронии, они назвали обреченно: «БМ-2» – братская могила на двоих. Назвали его потому, что экипаж этой танкетки состоял из двух человек, а броня его была настолько слабая и тонкая, что ее легко пробивала любая пушченка.

«Подложил все же на прощанье нам свинью полковник Коган, подумал Красновский. – И как все обставил! Ай-да, Семен Менделеевич!».

И все же это был фронт, а не бесконечное прозябание в тылу почти целых три месяца. «Что же, – смиренно подумал помкомроты, и на «Т-70» кому-то надо воевать. К тому же мы – провинившиеся».

– Сазонов и Лихов знают уже о Вашем решении?

– Сначала мне надо было поговорить с тобою. Ты все же старший по должности. Они в твоем подчинении. А сейчас и им сообщим. Посиди тут. – Он снял трубку параллельного телефона и приказал направить к нему лейтенантов Сазонова и Лихова.

Лейтенанты поочередно представились полковнику и с тревогой посмотрели на кислое выражение лица Красновского, ожидая беды. Полковник сообщил им то же самое и представил помкомроты. К удивлению Красновского, товарищи улыбнулись. «Значит худшего ждали», – подумал он.

– Ну, что же, товарищ воентехник 2-го ранга, – повторил полковник свой приказ. – Идите и получайте у начальника штаба документы. Надеюсь, что и фронтовые операции вы будете проводить не менее успешно, чем тыловые, – съязвил полковник на прощание. – Успеха всем вам!

– Спасибо! – ответили друзья без особого энтузиазма…

«ХОЧУ В БОЙ ИДТИ КОММУНИСТОМ»

В Горький группа Красновского прибыла в конце 1942 года. Больше месяца пробыли они на заводе, специализируясь на выпуске «легкой кавалерии», как не без иронии называли эти танки сами рабочие. Участие в их сборке и монтаже агрегатов и узлов позволило заместителю командира роты по технической части и командирам взводов более тщательно изучить несложную тему «Т-70», осмыслить основные его неисправности и способы их устранения. Работа на заводе чередовалась с боевой службой и пристрелкой оружия. Все это было настоящим делом, по которому основательно соскучились в резервном полку боевые командиры.

В середине сентября танки и личный состав роты, полностью подготовленные к боевым действиям, были погружены в эшелон и отправлены на фронт. Куда и на какой конкретно узнали позднее. Зима этого года была лютой. Морозы крепчали. Ртутный столбик градусника нередко опускался ниже 360С днем и еще ниже ночью.

Хотя точного места выгрузки известно не было – оно должно быть сообщено комендантом станции разгрузки, а поэтому вся техника должна быть на ходу в любое время суток. Как зампотех роты Красновский вместе с командирами взводов поочередно проверяли ходовое состояние танков, заводили и прогревали моторы. Вся эта работа усложнялась тем, что мороз крепчал, а антифриз в системе питания быстро застывал. Танки заводились только с подогревом. Не расставаясь с паяльной лампой, забыв о технике безопасности, скрючившись в тесноте танка, ползали они по его днищу, коченея от холода. Кстати сказать, именно эта зима «подарила» Красновскому на всю жизнь ревматизм и хронический радикулит, с вытекавшими из них последствиями, сулившими в более позднее время серьезные сердечно-сосудистые и другие заболевания…

Уже на станции Лиски была объявлена готовность № 1. Бойцы догадывались: направляемся на Юго-Западный фронт. Однако пункт выгрузки постоянно менялся. Предположительно назывались Валуйки, Купянск, Синявино; объявлена же выгрузка была в Боровой. С выгрузкой задержались – многие танки не заводились. Приходилось буксиром стаскивать их с платформы. Командир батальона рвал и метал, посылая на головы командиров и особенно их зампотехов проклятья в самой резкой форме.

Чтобы не дразнить фашистскую авиацию, разгружались ночью, что затруднялось и соблюдением светомаскировки, работали без подсвечивания фарами. Все, что заводилось и было на ходу сразу же после выгрузки рассредоточивалось в лесу, рядом со станцией, в направлении Куньи. От техников требовалось оперативно привести в действие «неходовые» танки следовать по маршруту: Кунья – Савинцы – Балаклея, что севернее Изюма. Место сосредоточения батальона, в который входила рота «Т-70», – населенный пункт, юго-западнее Балаклеи. Как не трудно было, все танки были «подняты» на ход и, догнав батальон, к месту назначения следовали вместе.

Свыше двух недель батальон находился в районе дислокации, не принимая участия в боевых действиях. В его состав входили также рота «Т-34» и вторая рота «Т-70». «Тридцатичетверки» радовали «безмешников». С ними дышалось легче, чувствовалось увереннее.

Слышен был отдаленный грохот артиллерийских орудий. Стайками пролетали наши «ястребки». Ночью доносился монотонный гул бомбовозов Авиации Дальнего действия (АДД). Это радовало. Думалось: «Раз в небе наши самолеты, значит мы крепчаем; значит поддержат, защитят».

Фронт находился рядом. Боевые действия батальона могли начаться в любое время. Батальон готовился к ним.

***

В цехе завода, в учебных классах, на стрельбище в Горьком, а затем в эшелоне и на марше от Боровой до Балаклеи, и особенно в районе сосредоточения, рота Красновского действовала успешно. Да иначе и быть не могло: служба есть служба, тем более в условиях фронта. А что касается Красновского и его товарищей, прибывших из резервного полка, то они просто соскучились по настоящей армейской службе, и сейчас каждый из них старался максимально «выложиться», отдать себя ей.

О предстоящих боевых действиях командованию батальона было уже известно, поэтому накануне боя партийное бюро части назначило открытое партийное собрание. Поскольку Красновский не являлся членом ВКПб, он не придал особого значения объявлению – подумал только: «А кто же – член партии в нашем батальоне?». Батальон сформирован недавно и ему, комсомольцу, неизвестно было, кто, кроме комиссара батальона и, вероятно, политрука роты, состоит в ее рядах?».

Гадать не стал, но про себя подумал: «В бою, как правило, коммунисты – в первых рядах». Но здесь же ревниво возразил кому-то: «Ничего. Комсомольцы тоже не подведут!».

И все же это объявление явно взволновало Красновского. Мысль о партии и коммунистах, идущих в первых рядах наступающих, бередила его сознание. И даже на совещании комбата, где давались указания о тщательной подготовке техники к боевым действиям, она перемежевалась со всеми полученными установками и распоряжениями. Чем больше думал он об этом, тем настойчивее стучался в сознании вопрос: «Ну, а я? Могу ли стать коммунистом? Готов ли к такому важному и ответственному решению?». Собственный ответ на этот вопрос не сулил надежды: «Это после владимирских-то проделок – в партию?! Скажи спасибо Когану, – пытался подтвердить он свой негативный вопрос о партийности, – что дело не довел до суда чести! А то неизвестно, сохранил бы ты свои «кубики» на петличках. Нет, брат, довольствуйся тем, что имеешь».

И все же дотошная мысль не выходила из головы. Подумал: «Надо как-то расспросить у политрука роты, кто может быть коммунистом и что он должен сделать, чтобы получить право стать в ряды партии?». Собирался сделать это сегодня, но политрук на глаза не попадался, а у него были еще дела во взводе Лихова. Что-то не ладилось у Саши. Зато у Коли Сафонова был полный порядок. Он радовал Красновского. Не подводил роту. Правда, Сашу они не оставляли в беде – помогали, как могли. Во взводе Лихова он провозился до обеда. А перед обедом туда зашел почему-то старший политрук, комиссар батальона. Красновский как старший по должности доложил ему в устной форме, объяснил, чем занимается рота. Поздоровавшись со всеми, комиссар предложил Красновскому отойти в сторону, подальше от шума моторов. Здесь у них состоялся примерно такой разговор:

– Каково самочувствие и настроение бойцов?

– По-моему, боевое, – ответил Красновский. Дисциплина хорошая. Танки на ходу. Вот у Лихова кое-что надо было подремонтировать. Сейчас и у него все в порядке. Лично я как замкомроты по технической части доволен всем. Претензий нет.

– Хорошие у Вас в роте ребята, – согласился старший политрук. – Большинство – из «обстрелянных». Впрочем, – уточнил он, как бы спохватившись, – и командиры молодцы. Кстати сказать, такое же мнение о роте и у нашего командира батальона. Мы только сегодня об этом говорили.

– Спасибо, товарищ старший политрук. Стараемся, как можем.

– Вы знаете, что у нас послезавтра партсобрание батальона?

– Да. Объявление читал. Но я же не коммунист.

– Ничего. Собрание открытое. Кстати, Вы лично не собираетесь вступать в ряды партии?

Красновский улыбнулся: комиссар словно прочитал его мысли. И пока сам он лишь находился на подступах к вопросу «быть или не быть», за него уже решили его. Неужели все так просто?

– Желание есть. Только ведь я пока ничего не совершил такого, чтобы получить право стать коммунистом, – высказал он свои сомнения. Почему же «ничего»? – возразил комиссар. Успехи роты в боевой и политической подготовке это и Ваши успехи. К тому же и политрук, и командир роты говорят, что Вы хорошо ладите со всеми бойцами и командирами роты. Все Вас уважают. Да и с полка резерва начсостава, откуда Вы прибыли к нам, поступила очень хорошая характеристика. Ну, а как Вы несли свою службу в пути следования эшелона это и мне и командиру батальона хорошо известно. Так что у Вас имеются все основания со спокойной совестью писать заявление о приеме кандидатом в члены ВКПб.

– Спасибо за доверие. Только все это как-то неожиданно. Я и с Уставом партии еще не ознакомился.

– Почему неожиданно? Скоро бой. Так что все очень даже кстати. А что касается Устава партии, то и с Уставом, и с Программой партии за эти два дня Вы постарайтесь познакомиться повнимательнее. Я поручу политруку Вашей роты помочь Вам разобраться в тех вопросах, которые покажутся непонятными, с командиром батальона верим, что и в бою Вы и Ваша рота будут в числе лучших.

Красновский поблагодарил комиссара и согласился подать заявление.

– Вот и хорошо! – одобрил его решение старший политрук. – Тогда пиши заявление. И, достав из планшетки лист бумаги и химический карандаш, он протянул их воентехнику. Тот здесь же, прямо на крыле танка, написал заявление в парторганизацию танкового батальона с просьбой принять его кандидатом в члены ВКПб. Цель этой просьбы была сформулирована весьма лаконично, но выразительно: «Хочу в бой идти коммунистом!».

Разговор с комиссаром состоялся как раз в период весьма успешных боевых действий войск Юго-Западного фронта. В это время была завершена Елецкая наступательная операция наших войск, в ходе которой они заставили врага отступить в западном и северо-западном направлениях; сумели навязать ему тяжелые бои, окружить и разгромить в верховьях реки Сосны 34-ю и 45-ю стрелковые дивизии, а также 34-й армейский корпус немцев. Продвинувшись на 80–100 километров, наши войска заняли Елец и Ефремов, Орехово, Россошное, Шатилово: перерезали дорогу: Москва – Касторное Валуйки (от Волово до Ельца) и вышли на рубеж: Волово – Хомутово – Ливны – Вышнеольшанское.

Настроение у бойцов и командиров было приподнятое. Все обсуждали события последних дней, восторгались героическим действиями наших боевых соединений и прежде всего действиями конников генерал-майора Л. М. Доватора, который, разгромив 78-ю пехотную дивизию немцев в Загорье и Софинихе, вышел в тыл врага в районе озера Тростянского.

Надо все же признать, что довольно скоро восторги сменились тяжелой печалью. Началось с того, что при форсировании реки Руза в районе Толбувино. Палашкино, встретив яростное сопротивление немцев, 19 декабря 1942 года погиб генерал Доватор. Фронтовая обстановка на данном участке боевых действий в это время складывалась примерно так: 3 января 1942 года началась Курско-Обоянская наступательная операция войск Юго-Западного фронта против 6-й армии противника, которая завершилась 26 января. Одновременно с этим 18 января 1944 года началась Барвенковско-Лозовская наступательная операция войск Юго-Западного и Южного фронтов против немецко-фашистских войск 6-й и 17-й армии, 1-й танковой армии и итальянского экспедиционного корпуса. Прорвана оборона между Балаклеей и Артемовском, развивалось наступление в сторону Запорожья с выходом в тыл Донбасс–Таганрог целью отрезать группировке врага путь отхода на Запад. 24 января продолжалось успешное развитие Барвенковско-Лозовской операции по разгрому крупной вражеской группировки. Освобожден город и железно-дорожный узел Барвенкова. К 26 января завершилась Курско-Обоянская операция против 6-й армии, в ходе которой нанесен удар в полосе 70–80 км. Наши части смогли продвинуться на 15–20 км и окружили часть вражеских войск в г. Обоянь. Однако противник нанес энергичный контрудар со стороны Курска и Харькова и оттеснил наши войска в исходное положение. Между тем, развивая боевые действия в ходе Барвенковско-Лозовской операции, войска Юго-Западного фронта освободили город и крупный железнодорожный узел Лозовую. Захватив на правом берегу Северного Донца Изюм-Барвенковский плацдарм, наши войска освободили свыше 400 населенных пунктов и продвинулись на глубину до 90 и по фронту в 110 км, образовав выступ между Балаклеей, Лозовой и Славянском, удобный для последующего удара во фланг Харьков-Донбасской группировки врага. И хотя были разгромлены 3-я дивизия и нанесено поражение 5-й дивизии врага, расширить прорыв нашим войскам не удалось.

Гитлеровское командование перебросило под Харьков к Балаклее несколько свежих дивизий и активизировало свои контрнаступательные действия. Контратаки сопровождались яростными бомбежками, выбрасыванием моторизованных десантов, уничтожением наших частей прорыва. В ожесточенных боях они остановили продвижение на север правофланговых соединений в армии, в состав которой входила 7-я танковая бригада, в танковом батальоне которой воевал Красновский. Батальон размещался в деревне Савинцы, Юго-Западнее Балаклеи, на направлении удара 1-й фашистской танковой армии. Активными контрударами фашисты остановили продвижение наших войск и стабилизировали оборону на этом участке. В начале февраля 1942 года наступление войск Юго-Западного фронта было приостановлено. Именно в этих местах, в условиях яростного напора немецко-фашистских войск, перед боем, Красновский был принят кандидатом в члены КПСС. В этом же бою, сразу после приема партию, воентехник первого ранга Красновский получил второе ранение. А было все так.

В десяти–двенадцати километрах от места сосредоточения батальона, из леса стали выскакивать немецкие мотоциклисты. Полагая, что это – силы высадившегося ночью немецкого десанта, командир батальона доложил обстановку по команде, принял решение: подавить десант мотоциклистов взводом «T-70». «Легковушки», удачно маневрируя, стали теснить мотоциклистов к лесу. Воодушевленные успехом, «Т-70» устремились за ними в лес. Но это была ловушка. Когда танки приблизились к лесу, противник открыл огонь из противотанковых орудий, замаскированных на опушке леса. Наши танки расстреливались в упор. Чтобы предотвратить их полный разгром, на подавление вражеской артиллерии была направлена рота «Т-34», которая огнем и гусеницами смела выброшенный десант, его мотоциклистов и артиллерию. За полем боя наблюдал немецкий «Юнкерс», который поспешно улетел. Батальон, выполнив операцию, занимался своими боевыми буднями: эвакуировал раненых, хоронил убитых, ремонтировал, отбуксировав в укрытие, подбитые танки. В этом бою погиб и лейтенант Лихов.

Надо сказать, что это «зализывание» ран продолжалось недолго. «Юнкерс» прилетал не зря. Уже во второй половине дня район дислокации батальона подвергся яростной бомбежке немецких самолетов. Однако навстречу им взмыли ястребки нашей 8-й воздушной армии, и те вынуждены были, беспорядочно сбросив свой смертоносный груз, уйти в обратном направлении. При бомбежке 7 февраля 1942 года пострадали и люди, преимущественно местное население, и техника. При разрыве бомбы легкое ранение осколками в голову и в правую часть груди, в области седьмого и восьмого ребра получил и Красновский. Дней двадцать пришлось полежать в фронтовом госпитале. Однако и за это недолгое время на фронте произошли значительные события.

Ему стало известно, что его батальон в последующих боях почти полностью был разбит. Комиссар батальона убит, командир – отозван в распоряжение штаба фронта. Ранен один из его приятелей – Коля Сазонов. Не найдя не только своего батальона, но и своей танковой бригады, Красновский выехал в отдел кадров фронта. Кадровик –подполковник, выслушав его и ознакомившись с врачебной справкой о ранении, приказал ему переждать пару дней: «я Вас вызову, – пообещал он, – когда решим вопрос о Вашей дальнейшей службе».

Действительно, дня через два его разыскал связной и передал приказание явиться к помощнику начальника отдела кадров фронта.

– Придется Вам временно оставить фронт, – удивил его сообщением кадровик. – Работа предстоит необычная, добавил он после паузы, достаточно ответственная. Уверен, подобного Вам никогда не доводилось выполнять.

– И что же это такое интригующее? – спросил Красновский.

– Вот читайте! – вместо ответа протянул ему майор командировочное предписание, в котором значилось: «Воентехник 1-го ранга Красновский Иван Леонтьевич командируется в г. Челябинск, на тракторный завод в качестве военного представителя Юго-Западного фронта. Цель командировки: получение и отгрузка для нужд фронта 15 подвижных ремонтных мастерских "ПРМ-2". Срок командировки – 30 дней».

– Действительно, командировка необычная, – согласился Красновский. – Только в командировочном ошибка: я – воентехник 2-го, а не 1-го ранга.

– Как Вы знаете.

– Как, Вы не знаете, что приказом командующего 6-й армии от 9 февраля 1942 года Вам присвоено очередное воинское звание «воентехник 1-го ранга?».

– Впервые слышу. Спасибо за приятную новость, – подумав, он решил, что, «видно это связано с успешными боевыми действиями за 7 февраля, после партийного собрания и приема в ряды ВКПб. Кстати, тогда же и второе ранение было получено».

– Тогда ознакомьтесь с приказом и распишитесь в получении удостоверения и выписки из приказа о присвоении очередного звания, – предложил ему заместитель начальника отдела кадров, пододвинув какую-то разграфленную книгу. – Поздравляю Вас! С Вас причитается, – пошутил майор.

– Поблагодарив за поздравления, Красновский признался, что не имеет ни малейшего представления о том, чем ему заниматься на заводе. Попросил майора ввести его в курс.

– Моя задача, – уклонился тот от ответа, – вручить Вам командировочные документы, – что я и делаю. А с содержанием задания Вас ознакомит заместитель командира бригады по технической части инженер полковник Петрушин. К нему и отправляйтесь. После инструктажа зайдите в бухгалтерию и получите командировочные. Счастливого пути!