Читать онлайн Падший ангел Талергофа бесплатно
- Все книги автора: Павел Осипов
Глава
И сражаться Добро не устало,
Но и Зло и не окончило бой.
Русский Мир с Мировым Капиталом —
Дуэлянты Войны Мировой.
ГЛАВА 1
Никто из присутствующих в этой комнате никогда не поверил бы здесь, в последней четверти девятнадцатого столетия, в самом центре просвещенной и передовой Европы, что начало всему происходящему на Земле было положено много-много лет тому назад, и все имело свои причины и не всегда понятные современникам следствия.
В этот чудесный вечер Канцлер с Императором пребывали в отличном настроении в загородной резиденции Императора, весело шутили и улыбались. Вечер обещал быть легким и интересным. Дорогой бильярдный стол, шахматы, тончайшее красное вино и придворные сплетни – что может быть приятнее?
– К вам генерал! – в почтительном поклоне сообщила вошедшая служанка.
– Генерал!? М-м-м, опять этот интриган, опять он что-то затеял. Пригласи его, пожалуйста, – кивнул Император. Тяжелой, но по-армейски отточенной походкой в кабинет Императора зашел некогда славный генерал, ныне коротавший дни в придворных интригах и разборках при власти и, кстати, весьма в этом преуспевший, о чем говорили его многочисленные награды и титулы, сыпавшиеся на него в последнее время один за другим. Поистине, необходимое во все века умение быть нужным «человеком власти» сделало его, с одной стороны, незаменимым и мощным союзником, а с другой стороны – опасным и непредсказуемым соперником. Канцлер ощутил при виде фигуры вошедшего Генерала некоторое внутреннее напряжение.
– Что в столь поздний час, любезный Генерал, привело вас к нам? – Канцлер, несмотря на нахлынувшее внутреннее напряжение, внешне был совершенно спокоен и по-дипломатически холоден.
– Россия! – без предисловий и предварительного обмена придворными любезностями начал Генерал. В этом кабинете можно было говорить напрямую, опытный вояка понимал это прекрасно и не хотел утруждать себя лишними словами.
– Снова этот непокорный северный медведь доставляет нам хлопоты и заставляет нас думать о том, как бы нам соблюсти свои интересы и не разбудить его в темной берлоге? – присоединился к беседе Император.
– Действительно, почему вас так обеспокоила Россия, Генерал? – настороженно спросил Канцлер.
– Я знаю тысячи способов, как разбудить и выманить русского медведя из его берлоги, и не знаю ни одного способа, чтобы загнать его обратно, – произнес Генерал фразу, ставшую впоследствии исторической.
– Браво, браво, Генерал! – восхитился Император.
– И вот сейчас, – продолжил Генерал, – их очередные успехи на южном направлении вызывают сильное беспокойство у ведущих держав. И возмутителен тот факт, что в этот раз они превзошли сами себя – пошли на войну не ради новых завоеваний, не ради новых территорий. Они начали войну, встав на защиту братского славянского народа – для его освобождения от османского ига и создания им отдельного государства, а не для своих собственных интересов. Это создает тревожный прецедент, поскольку ранее такого в мире не бывало!
– Вы точно подметили суть этой северной варварской страны, этого колосса. Но я думаю, что мы, с помощью наших могучих предков и духа наших древних богов, сможем побороть русского медведя. Что вы думаете об этом, Генерал? – поинтересовался Император.
– Да, мы можем его победить, но победа будет недолгой – он всегда поднимает голову обратно. Здесь нужно смотреть в суть этой великой страны, в суть этой удивительной цивилизации, в суть самого явления. Да, Император, – продолжил Генерал, развивая свою мысль, – это историческое явление, ни много ни мало. Я изучал их фольклор, я знаю их историю. У них есть сказание про трех богатырей: Илью Муромца, Добрыню Никитича, Алешу Поповича. О-о! Это очень символичные рассказы. Эти три богатыря – это то, из чего состоит их народ. Они издревле пытались объединять самые разные народы под своим мирным небом. Это цивилизация мира, цивилизация мирного сосуществования. У них тысячи народностей, государь, но все объединены одной идеей, одной целью.
– Что? Что за идея, Генерал, о чем вы?
– Это, знаете… Русская Идея, – осторожно подбирая слова, начал Генерал, – что они несут свет миру, что они избраны Богом, что они третий Рим на Земле, и что все самое светлое и хорошее на Земле принадлежит им и создавалось с их помощью. Эти представления глубоко преступны и очень опасны для нас, ведь они подрывают нашу идею, что германский народ является самым высокоразвитым, самым могущественным и достойным того, чтобы возвышаться над другими.
– Ну, у нас тоже есть интересные философы, – неожиданно вспомнил Канцлер, – полубезумный Фридрих, к примеру, развивает идею сверхчеловека. Я думаю, надо обратить внимание на его работы, его сочинения могут в будущем стать фундаментом идеи превосходства германской расы.
– С русской идеей мы не сможем бороться, – задумчиво продолжил Генерал, – не подорвав их изнутри. Снаружи у нее нет соперников, подтверждением тому вся их тысячелетняя история.
Как и все величайшие империи, они тысячи раз были биты, но ни разу не были сломлены. Это вечный Феникс, восстающий из пепла с каждым разом все более сильным, величественным, могущественным. Проходя через огромные испытания, русские обретают в них новые силы и только увеличивают свое влияние на историю всего человечества.
Кроме того, даже победив, не надейтесь, что, единожды воспользовавшись слабостью России, вы будете получать дивиденды вечно. Русские всегда приходят за своими долгами. И когда они придут, не надейтесь на подписанные вами иезуитские соглашения, якобы вас оправдывающие. Они не стоят той бумаги, на которой написаны. Поэтому с русскими – или играть честно, или вообще не играть, – в заключение произнес Генерал свою очередную историческую фразу.
– Вы как будто влюбились в этого медведя, Генерал, с таким упоением о нем рассказываете! – констатировал Император.
– Мой Император, я изучаю врага: я вживаюсь в его шкуру, я вживаюсь в роль его союзника, я хочу узнать его полностью, я хочу понять его сильные и слабые стороны, его историю, его культуру, его литературу, его народ. Его царей, мой Император, – немного помолчав, добавил Генерал.
– И что же вы видите, Генерал, вживаясь, так сказать, в его сущность? – скептически усмехнулся Император.
– И я вижу, – не заметив сарказма и не обратив внимания на скепсис Императора, продолжал Генерал, – что он вбирает в себя лучшее от каждого народа… Вот эта их… соборность, их идейность, вера в то, что они лучшие, что они несут свет в мир – все это вытравливает все плохое из тех народов, что начинают с ними жить, и они начинают быть такими же. Я знаю немало примеров тех народностей, которые, не будучи исконно русскими, попадая под влияние этой идеи, становятся «русее» любого русского, простите, господа, за каламбур. В истории тому есть немало подтверждений.
– Каких же, позвольте? Вы можете что-то рассказать? – поинтересовался все больше увлеченный разговором Император.
– Да, мой Император, конечно. Так, к примеру, в войнах с Наполеоном начала нынешнего века прославились доблестью и расчетливостью грузинский князь Багратион, и генерал Михаэль Андреас Барклай де Толли с немецко-шотландскими корнями. Первый из них сложил голову в битве при Бородино и стал героем кампании. Владимир Даль наполовину датчанин, наполовину франко-пруссак, стал, ни много ни мало, автором величайшего «Толкового словаря живого великорусского языка» – труда, которому нет аналогов. Потомок эфиопов (арапов) при дворе Петра Великого Александр Пушкин стал поэтом, которого ни до него, ни после не знала русская земля.
Урожденный немец Фабиан Готтлиб Бенджамин фон Беллинсгаузен стал известнейшим российским мореплавателем и путешественником, исследователем нового ледяного материка Земли. Другой обрусевший немец – Адам Иоганн фон Крузенштерн стал также известным мореплавателем в северных и восточных морях, кругосветным путешественником.
Или же другая наша союзница, Екатерина Вторая, урожденная немецкая принцесса София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская, пробыв в России неполных два года и попав под ее очарование, стала могущественной государыней Екатериной Великой, чьи армии покоряли Польшу, усмиряли Австрию, били турок и заложили основы российского могущества и ведущего положения в Европейском сообществе. Не будучи исконно русской, она внесла такой вклад в расцвет России, что любой русский позавидует. В этом феномен, мой Император, в этом удивительный феномен.
– Ну да, Генерал, однако мы отвлеклись: феномен феноменом, но вы же не пришли мне рассказывать, про то, как они велики, интересны и светоносны для мира. Вы же мне пришли рассказать о другом?
– Совершенно верно, мой Император. Так вот, я, изучив их историю, их литературу, скажу следующее. Три богатыря – это символ их вечного возрождения из пепла.
– Это как?
– Отрубите голову Змею Горынычу, и вместо этой головы вырастет две других. На место одного убитого русского встает калмык, удмурт, якут, мариец, чуваш, татарин, башкир и так далее. Так вот, идея моя состоит том чтобы… – и тут Генерал взял многозначительную паузу. – Представьте, что эти три великих богатыря стоят перед нами: Илья Муромец, Добрыня Никитич, Алеша Попович. Как мы можем их победить, если не можем сделать это силой? У меня только один вариант, Император. Мы говорим им:
Да, Илья, ты русский уважаемый богатырь, а вот эти двое кто? Добрыня какой-то, Алеша. Они, слушай, они ведь пришлые, оказывается, ты откуда их вообще взял? Вот ты, Илья, ты – да! Ты просто сильнейший богатырь, ты самый старший, ты должен быть главным. А этот, который Попович что ли. Он чей? Сын попа какого-то? А Добрыня чьих вообще будет? Тоже непонятно кто.
Император раскатисто рассмеялся:
– Хотите сыграть на тщеславии и на одной из древнейших слабостей человеческой натуры – гордыне? Великий Генерал, вы же это имеете в виду?
– Какой интересный поворот! Вы заставите богатырей биться друг с другом вместо того, чтобы они бились с нами! – подхватил Канцлер и задумчиво продолжил. – Ведь ещё мудрые римляне использовали этот способ для удержания своих границ, а наши современники, к слову, отмечают, что Святой Бруно сам не шевельнет и пальцем, чтобы опровергнуть обоих своих противников, он знает более удобный способ избавиться от них, он предоставляет их собственной распре.
– Совершенно верно, господа! – вкрадчиво сказал Генерал и продолжил объяснение. – Наша задача – посеять смуту в их разум, рассеять их идею, сказать, что часть из них достойнее остальных, что они заслуживают большего и не должны подчиняться славянскому братству.
В идеале это должна быть отдельная страна, стоящая между опасным северным медведем и нами. В этом плане наиболее подходящей мне представляется территория плодородных областей Малороссии, иногда их называют Окраиной, то есть Краем Великой России. У них, несомненно, общие корни, но историческое развитие развело их по разным областям и сейчас они вполне могут считать себя самостоятельной национальной единицей.
– Иные называют этот край Галицкой Русью, – вставил Канцлер, – ее история весьма интересна и поучительна. Она берет начало с момента правления князя Даниила Галицкого. Раздоры после его смерти между сыновьями, а также идея о вхождении Галиции в общеполитическое европейское пространство путем разделения между польскими и литовскими князьями послужили началом этого необратимого процесса.
Покрыто мраком неизвестности, кому и как это удалось. Сейчас мы имеем то, что имеем. Они даже называют себя русинами, но их вековое отделение от славянских народов создает нужные условия для их окончательного национального обособления.
– Именно так, господа! – слова Генерала звучали четко, как военный марш. – Каждая нация верит, что она особая, так вот пусть и думают, что они исторически первые, заставим их верить, что русские братья-славяне – не кто иные, как их заклятые соперники, всегда их притесняли и мешали им развиваться. Даже прозвища пообиднее им придумаем или они сами придумают что-нибудь.
– Пусть холопы дерут друг друга за чубы, так господам спокойней живется, – многозначительно вставил Канцлер. – Сама природа человеческая склонна к противопоставлению, разделению и вражде, нужно лишь вовремя задеть нужные струнки.
– То есть мы, как древние латиняне, натравим друг на друга добрых соседей с общими семейными корнями, чтобы нам жилось спокойней? Вы это нам предлагаете, любезный Генерал? – прямо спросил Император.
– Верно, мой Император, верно! Вы совершенно точно уловили мою мысль своим острым государственным умом, – льстиво отметил Генерал, довольный тем, что Император сам озвучил его план. Теперь Император будет эту мысль считать отчасти своей, и это придаст ей дополнительный, столь нужный властный импульс в деле реализации плана.
– Ну, и чтобы начать культурное размежевание этих народов, нужно будет озадачить парочку историков и лингвистов, – подхватил увлеченный Император, уловивший ход мыслей Генерала.
– Divide et impera! – высокопарно закончил Генерал. – Вот что мы поставим во главу угла, вот что мы будем культивировать и взращивать. И когда-нибудь эти ростки дадут всходы. По-другому просто не бывает. Их великую культуру мы задушим великой антикультурой. Великую державу окружим великой антидержавой!
– Да вы славный стратег, Генерал! – восхитился Император, – недаром в армии вас знают как дальновидного и расчетливого полководца.
Генерал торжествующе посмотрел на Императора.
– Мой Император, я отвожу исполнению этого стратегического плана десятки, а может и сотни лет. И я понимаю: сейчас будто бы не момент строить эти планы, но на самом же деле – именно сейчас самое время. Мы посеем зерна, которые взойдут через двадцать-тридцать, а быть может,
и через двести-триста лет. Но сажать их нужно как можно быстрее. Посадим сейчас – через полтора века увидим результат, посадим позже на двадцать лет – все сдвинется на эти двадцать лет. Я призываю запустить процесс как можно быстрее, начать сейчас, чтобы получить результат потом.
– Если нам это удастся, – добавил задумчиво Канцлер, – думаю, этот колосс больше не будет доставлять столько хлопот европейским державам – ведь мы заставим их биться друг с другом на общее благо Европы.
Яркое багровое солнце закатилось спать и оставило
лишь маленькую полоску на горизонте. В резиденции ненадолго повисла холодная гнетущая тишина.
Император заметно загрустил, поежился будто бы от холода, резко обернулся и сказал:
– Конкретные предложения, Генерал? Распишите подробно план, я назначу ответственных и дам поручение казначею.
Было заметно, что Император хочет закончить этот уже надоевший ему разговор. Возможно, виной тому был непо- нятно откуда налетевший колкий ветерок, моментально сделавший гостиную неуютной.
– Думаю, на этот год нужно совсем немного средств, и будем запускать эту идею и… и… и… уже покончим с этим. Развлечений на сегодня достаточно. А на сегодня оставьте меня, господа, – попрощался с гостями Император.
– Благодарю, вы были очень добры, – Генерал откланялся и вышел вон. Канцлер не мешкая также последовал за ним.
– Как низко! Как низко то, что мы собираемся исполь-
зовать подобные способы! Ведь у нас были хорошие отно- шения долгое время: заключали союзы, клялись в вечной
дружбе. Но их могущество чересчур велико. Да, этот старый лис, этот Генерал, он прав, он прав, он чертовски прав! Он видит суть, он понимает. Да, он больше, чем кто-либо знает про них, и он прав, он дьявольски хитер и чертовски прав. Только так, только многолетней ржавчиной мы можем просадить этого исполина и заставить его рассыпаться. Да, да, да, – задумчиво полушепотом бормотал Император, – да, мы сделаем это. Но как же это низко, как мерзко! Но что делать, что делать? Слаб человек, слаб. И именно эту слабость мы используем, – император снова замолчал и долго задумчиво смотрел вдаль.
Да, слаб человек и слаб Илья Муромец, слаб Алеша Попович, слаб Добрыня Никитич. Не во внешней силе дело. Не в силах они будут справиться с этим навалившимся внезапно мороком тщеславия и гордыни, мороком предательства, когда его заставят забыть о братском роде и своих великих предках.
ГЛАВА 2
– Слаб человек, слаб. Греховна его натура, греховны его помыслы, слабо тело. И только
молитвой, духом Господним, да упованием на Господа нашего Иисуса Христа укрепляется он. Мир вам, братья! Да пребудет с нами Господь, да пребудут с нами добро и свет, да пойдемте мы с вами работать, ибо работой ежедневной также очищается тело и укрепляется дух, – так напутствовал паству на ежедневной утренней молитве сельский священник. На этих словах он закончил службу, снял рясу, переоделся в рабочую одежонку и призвал всех к работе.
Люди постепенно разошлись, а к нему подошел дьякон Степан, год назад назначенный в это село.
К слову сказать, Степан происхождения был знатного, дворянского – из семьи обедневшего польского шляхтича Бржезинского, попавшего в немилость при дворе вскоре после рождения Степана из-за темных дел с казначеем государства. До пяти лет жил барчуком, но времени этого почти не помнил.
Вскоре после этого на родовую усадьбу Бржезинских было совершено разбойное нападение, усадьбу сожгли, а из обитателей никого не пощадили. Единственного сына отец Степана незадолго до этого отправил на полгода к сестре во Львов, и, как выяснилось, этим спас ему жизнь.
После гибели семьи возвращаться Степану стало некуда, и тетка отправила его от греха подальше в Станиславский (Иваново-Франковский) монастырь на воспитание к монахам, где он и пребывал в услужении и обучении с шести лет, а после достижения совершеннолетия монахи
определили смышленого послушника в Станиславскую духовную семинарию. Старую семью он помнить не мог, разве что во снах иногда видел роскошный просторный светлый дом, да маменьку с папенькой. И потому о дворянстве своем предпочитал не вспоминать и жил по-простому.
– Батюшка Григорий, давно я так себе мыслю,– вежливо обратился к отцу Григорию Степан, – отчего же мы работаем аки простолюдины, когда мы можем с вами больше о пастве думать и делами церковными заниматься? Отчего нам помощников не взять, да церковь нашу не закрыть. И пусть к нам приходят только по воскресеньям, а в остальное время будем здесь хозяйничать да своими делами церковными заниматься.
– А кто тебе сказал, Степка, что дела церковные от делов земных должны отдельно твориться? Ведь все то, что задумано Господом на земле, на земле и делается. А то, что церковь закрывается от людей, так то Господом не задумано было. То уже местными обитателями-католиками, которые храмы себе богатые понастроили, да кресты большие навесили, это ими придумано, чтобы возвыситься. Польской Католической Церковью окрестили себя, чтобы от народа глубинного дальше отдалиться.
– И потом знаешь, Степка, – продолжал отец Григорий, – эти же вот кресты – католики, они и ходили, бесчинства на земле мусульманской устраивали. Поди ж ты, двое-трое веков, не меньше.
– Батюшка Григорий,так то за гроб Господень война была.
– Ты знаешь, Степка, хоть что можно объяснить, если ты решил возвыситься и что-то сделать. Вот здесь взяли Гроб Господень. Ну, завоевали Иерусалим в первый раз, ну, так окститесь, успокойтесь. Так нет же: и второй, и третий, и пятый, и десятый. Тут, мыслю, объяснение надуманное: закрылись они от народа, бесчинства творили. Понимаешь, дела духовные от земных – они нераздельны. И нету в том Господней воли, чтоб в церквях Бога держать и почитать,а на земле его не поминать, неправильно это. Поэтому мы, священники, должны с народом быть, с народом жить, работать с ним, одну пищу есть, в одних домах обитать. Вот так-то, Степка, на том и живем, и предки наши на том жили, и нам тот завет передали.
– Не верно это, отец Григорий, не хочу я так. Мы особые, мы благодатью Господней облечены, таинства его совершаем, мы избранные, можно сказать. На нас должны смотреть да в ноги падать, почему мы такие, как все!?
– Э-э-э, Степка-Степка, толкую ж я тебе, что не в том благодать, чтобы у тебя в ногах вся паства твоя лежала, а в том, чтоб вся паства с тобой вместе, а ты – с ней. Что паства твоя Господа в своих сердцах держит, и что ты любому помочь можешь: и добрый совет всегда дашь, да и, где надо, плечо свое крепкое подставишь. А кому надо— и тумака заправского отвесишь, чтобы не забывался да не зазнавался, да родителей уважал, да Родину любил. В этом благодать, в этом я Господа вижу, а не в том, чтобы бедные да богатые тебе ноги целовали, да почитали тебя аки божество, императора какого-то! Как ты не понимаешь?!
– Несогласный я с вами, отец Григорий: мы особые и нам и особые почести должны быть. Как иначе нам показать, что благодать Господа на нас снизошла? – не унимался Степан.
– А-ай,дурак ты, Степка! Воттак бы и отвесил тебе леща, да надеюсь, сам поймешь. Господь, он в помыслах твоих, он в делах твоих, в жизни твоей, а не в том, что вокруг тебя будет увиваться вся эта свита. Запомни: Господа во многих больше там – в полях, чем в некоторых, что в храмах службы читают – с крестами да в рясы облаченные, да в храмах золотых закрытые, да людей сторонятся. Вот это пойми, об том и наши предки толковали, так и говорили: народ и церковь едины, и мы с народом нашим одно целое. Только так сила наша никогда не убудет, а будет только преумножаться народами разными и людьми другими. Всем эта идея люба и все ее понимают, всем она на сердце легла.
– Ну, отец Григорий, ну, так у них же, смотрите: и богатства какие, и одеяния, а у нас церковка-то вон чуть стоит, скособочена, того гляди балкой кого-нибудь пришибет.
– Э-э-э, Степка-Степка, балку-то мы наладим, и то правда, напомнил. Надо Силантию-кузнецу сказать, чтобы подбил там гвозди-то, балочку-то на место вставил. А ты пойми суть того, что я тебе толкую: с народом надо быть, с народом, с духом его, с душой, и тогда преумножаться у тебя будет. А богатства, они же, понимаешь, от диавола, нету в них Господа, нету в них ничего от народа и того, что может увеличить нашу с тобой силу.
– О какой силе вы, батюшка, толкуете?
– О силе духовной, о силе нашего народа, о нашем великом славянском братстве и о великом русском триедином государстве, которое нам предки отвоевали от степняков, от крестоносцев, от всевозможных захватчиков и нам с тобой в наследство передали. Но передали не просто для того, чтобы мы тут просто царствовали, а чтобы работали, холили и взращивали на земле веру в царство Божие. На том стояла, стоит и стоять будет земля наша. Вот так-то. А слава наша трудом, потом и кровью ратников наших умножается, а потому работать надо, и работать с народом надо. В народе сила огромная запрятана. А нам ее вытащить оттуда надобно. На то наверх мы с тобой и посажены. Вот так-то. Иди и работай, Степан, да о словах моих подумай.
– И помни, щегол ты, юнец малолетний, – добавил в сердцах отец Григорий, – что русский – это состояние духа, а не национальность. Потому-то русскими и становятся и поляк, и немец, и татарин, и грузин. Те, кто проникся духом этим – духом света, духом святости, богоизбранности, вот кто им проникся, тот и русский. И потому среди русских разных национальностей не счесть. Особый мир это, дух это, состояние души. Ступай же! – закончил отец Григорий и махнул рукой.
ГЛАВА 3
Жаркое полуденное солнце середины июля невыносимо пекло, вздымаясь над вершинами Карпат,
когда по деревне проскрипела бричка, запряженная холеным гнедым в щегольской сбруе.
Она остановилась возле двух фигур в черных простых подрясниках, которые резко выделялись среди остальных работающих крестьян. Из брички вылез господин в высоком цилиндре, встретив которого в присутственном месте и не заметишь – настолько он был невзрачен, сер и неприметен. Увидев его, почему-то сразу хотелось его забыть. Покачиваясь, переминаясь с ноги на ногу, медленно подошел он к двум священникам и окликнул:
– Который из вас будет Степан, как там его, Степан Олексиевич? Извольте на минутку, поговорить.
Степан вопросительно глянул на отца Григория, а Григорий недовольно буркнул:
– Иди, чего уж там, пришли к тебе, да возвращайся скорее. Работы много нонче.
Когда Степан подошел к малозаметному человеку, тот предложил:
– Проедемся? – и жестом пригласил Степана в бричку. Усевшись, они не спеша поехали вдоль поля, где повсюду виднелись согнутые спины работающих крестьян.
– Работу работаете с паствой вашей, отец Степан? – ласково приветствовал Степана неизвестный. Позвольте-с представиться, я состою на службе императора австрийского Франца Иосифа, и зовут меня Йо-о.., впрочем,
называйте меня Агент. Да, Тайный Агент. Прибыл я к вам с порученьицем от Его Высокопреосвященства – главы Польской католической церкви. Заданьице у меня к вам весьма деликатное и потому хотел спросить вас, удобно ли будет вам без вашего наставника, отца Григория, говорить о чем-то, о делах каких-то. Ибо дело сие есть государственной важности, очень деликатное и не для всяких ушей.
Степка задумался на секунду, потом решительно сказал:
– Ну, вопрошайте давайте, коль приехали, я уж потом переговорю с отцом Григорием, если что-то важное, чего уж там, – неожиданно для себя почему-то подражая говору отца Григория, ответил Степан.
Незнакомец внезапно хитро улыбнулся и спросил:
– А нравится ли вам, Степан, под отцом Григорием-то?
Отец Григорий, он ведь строгий, не забалуешь.
Степан внезапно вздрогнул, пытаясь понять, куда клонит незнакомец, и невнятно пробормотал:
– Да что уж там, уж будет уж вам, да как-нибудь уж, привыкнем.
Незнакомец, так же плотоядно и хитро улыбаясь и явно наслаждаясь замешательством Степана, продолжал:
– Мы, Степан Олексиевич, за вами наблюдаем уже несколько лет и знаем, что человек вы достойный, человек вы умный, очень образованный и в своих кругах весомый, однако, мы считаем, очень недооцененный. Ну, позвольте, с вашим-то образованием, с вашими-то родителями, с вашими-то знаниями, красноречием и успехами в науках неужто положено в полях пахать и с мужиками под одной крышей жить. Да не должно такого быть.
Степка пристально сверлил взглядом незнакомца, изучая мельчайшие детали его холеного лица, пытаясь угадать ход мыслей, и медленно покачивал головой, словно ожидая подвоха:
– Ну что же, ну что. Работаем. Что ж. С людьми надо быть. Отец Григорий вот тоже говорит и вся церковь наша. Агент, дьявольски хитро улыбаясь, осознавая свое внутреннее превосходство, а также понимая, что его предложение Степану ложится на благодатную почву, несмотря на все внешние признаки отпирательства, невозмутимо продолжал:
– Ну, помилуйте, Степан Олексиевич, ну вам ли, ну с вашим ли образованием!? Ну вы батюшку-то своего вспомните, отца своего – благородных кровей! Ну, что ж, ну, ошибся в жизни раз, ну, с кем не бывает, ну, отдал вас в семинарию, ну так не с крестьянами ж вам в одном поле горбатиться теперь целый день. Ну как же это ж? Вы же дворянского сословия, не вашей крови дело! – по-прежнему нарочито картинно возмущался Тайный Агент.
Степан замолчал, обдумывая сказанное. Все еще недоверчиво продолжил:
– Ну, положено так, уважаемый. А предлагаете-то вы чего, дело-то в чем состоит? Ну, работаем, работаем, ну, жизнь так сложилась. Так мои родители покойные решили. А куда деваться?
– Так вот, послушайте-с, – впервые таинственно понизил голос Тайный Агент, – дельце есть деликатное и тонкое, в тонкости которого посвятить вас желает сам Его Высокопреосвященство архиепископ Львовский, наместник римско-католической Церкви.
Они желают вас пригласить к себе на званый обед при полном параде. Но дело это секретное, и отцу Георгию говорить про это не велено, поскольку дело сие отца Григория в том числе касается. А поскольку отца Григория знают – твердость силы духа его, непоколебимость слова да характера его, с ним сие дело обсуждению не подлежит, ибо результат его заранее известен, – внезапно на чистейшем русском языке заговорил Агент. – И потому вас лично приглашает к себе архиепископ в четверг пополудни, извольте-ж, часа в три. За вами так же заедут, а вы будьте при параде-с, а отцу Григорию справку справим, что вас вызывают в город по делам церковно-государственным и по приходской нужде. Как к сему отнесетесь?
– Ну, вы, уважаемый, к чему клоните, я не пойму, но раз уж большие люди хотят поговорить, давайте уж сходим. А чего дело касаемо-то? – снова нетерпеливо выпалил Степан, пытаясь все же прощупать почву для будущей малопонятной высокой встречи.
– Отож, Степан Олексиевич, экий же вы нетерпеливый. Я-то вам, конечно, сейчас могу рассказать, что да как, да где. Но ведь из моих уст оно ведь не так звучать будет. Давайте, вот, вам Его Высокопреосвященство все и расскажет. Скажу вам одно только, что ваша миссия – стать основоположником огромного великого дела, которое может целые народы всколыхнуть да государства смести. Ну и, соответственно, большой след в истории оставить. Так что честь вам выпадает немалая, по-вашему, как говорится, размеру да уму-разуму и согласно вашему дворянскому происхождению. Потому к вам и обратились. Так что давайте мы письмецо-то вам оставим, а вы его отцу Григорию передайте и скажите, что в четверг пополудни в районе трех вас ожидают. Письмо – вот здесь, извольте-с получите лично-с в руки-с.
С этими словами Тайный Агент передал конверт Степану. Степан молча его сложил и, находясь в плену своих мыслей, больше в течение поездки не проронил ни слова.
Степана отец Григорий отпустил на удивление легко, лишних вопросов не задавал, бумагу пробежал вскользь:
«Зовут, так зовут, ну, ладно, Степан, давай, просвежись. Вижу я, закисаешь ты здесь, нужно тебе проветриться да немножко на город посмотреть. Давай, езжай, чего думать-гадать. Мне пока об этих делах думать некогда, приедешь расскажешь, все одно узнаю, нечего мне там вникать отдельно».
Степан, облегченно вздохнув, стал собираться. Выбрал лучшее свое платье, до блеска натер обувь и уже два часа с полудня сидел ожидаючи. Отец Григорий поворчал, что от работы он два часа отлынивает, но смирился: ну что ж, поездка, волнуется наверное, – молодой. Ну, да пускай едет. Так за ним заехали в означенный час и забрали.
ГЛАВА 4
В начале времен не было ни земли, ни людей. Все было бесконечность и все было вода. и не было
ни конца, ни края ни у того, ни у другого. И текло оно бес прерывно, нигде не начинаясь, и нигде не заканчиваясь.
И не было тогда ни неба, ни земли, ни моря, ни ангелов, ни архангелов, ни херувимов, ни серафимов, ни рек, ни озер, ни колодцев, ни источников, ни человека, ни гор, ни облаков, ни звезд, ни света, ни зверей, ни птиц. Была лишь тьма и бездна, и чернота.
Не было тогда ни дней, ни ночей, ни месяцев, ни столетий.
Были только Творец и ангел-помощник, которого создал Бог из тени своей. И жили они вместе в мире и согласии. Ангел-помощник звался Сатанаил и было у него второе имя – Эос, или «несущий свет». И был он единственным помощником Творца, ловившим все мысли его и помогавшим Ему во всем.
Всё делал Эос для Господа исправно и безропотно, во всем Ему подчиняясь. Но в какой-то момент задумался о несправедливости своей роли помощника, посчитал себя равным Господу во всех делах творения. И так захотел стать первым.
Решил однажды Господь, что твердь на воде – это хорошо, и сказал Эосу:
– Давай сделаем землю и людей! Тот ответил:
– Давай сделаем, только из чего сделать, ведь вокруг вода?
– Под водой есть глина с песком. Иди нырни и возьми немного! Но до того, как нырнешь,– сказал Господь Эосу,– произнеси: «С Божьей силой и моей». Тогда ты дойдешь до дна океана первозданного и дано тебе будет глины достать. Однако ослушался Эос Господа, посчитав, что и сам справится. Задумал в глубине души первым стать, самолично создать то, что Господь предложил.
Вмиг обратился Сатанаил чудищем морским и нырнул на дно моря, только не сказал «С Божьей силой и моей», а сказал: «С моей силой и Божьей силой». Поэтому он не достиг дна.
Во второй раз он сделал то же самое, те же самые слова сказал – горячо и с верою. Но тщетно! Опять не достиг дна Сатанаил, ослушавшись слова Божьего.
Уже на третий раз, отчаявшись, произнес Сатанаил как сказано было ему: «С Божьей силой и моей», и тогда только он достиг дна и ногтями своими зацепил немного глины с песком. Она и стала началом всей тверди земной.
Эту изначальную материю Господь положил на воду и появилось немного земли. То была первая суша – перворожденная, из воды вышедшая.
И в последний раз нырнул Сатанаил на дно океана первозданного, произнеся как сказано было ему: «С Божьей силой и моей», и вновь достиг дна и кремень в руке левой вынес, а от Господа это решил утаить – слукавил и сказал, что и в этот раз не достиг дна.
Господь узрел обман и твердой рукой взял у Сатанаила кремень. И преломил надвое. И сказал тому: «По заслугам твоим половина камня сего творящего твоя будет!»
Из левой руки дал Сатанаилу половину кремня, себе же правую половину забрал. С тех пор, все что справа, то стороной Господней считается, а все что левое – все от лукавого исходит.
И увидев сделанное, окончательно возгордился Сатанаил, сказал так:
– Сотворю себе престол над звездами и буду подобен Вышнему Творцу.
И решил все содеянное – и до этого, и после – присвоить себе, и единолично стать творцом всему живому и сущему.
Вот, задумав злое и не моргнув глазом, предложил Эос Господу, чтобы они оба легли спать. И решил, когда Господь заснет, спихнуть Его в воду и умертвить Создателя, чтобы остаться одному вовек и прославиться. Как будто бы он один сделал землю.
Господь Всесведущий обо всем этом знал, но все-таки лег и притворился, что заснул. До конца в нем теплилась надежда, что отступит от злого умысла Сатанаил, до конца верил в него Великий Создатель.
Увидел Эос, что заснул Господь, и не отринул помысла злого: встал, поднял осторожно Господа на руки и пошел к воде, чтобы его туда бросить. Идет к воде, а земля пред ним растет, отступает море и становится твердью. Так и не дошел до края воды – везде земля.
Не дойдя до воды, он повернулся в обратную сторону, снова долго шел, но так до края воды не дошел. И там земля прибавилась.
Тогда он повернулся и пошел в третью сторону, и опять не смог дойти до воды. Он положил Господа на землю и сам лег рядом. После того, как он немного поспал, ему пришло в голову, что есть еще четвертая сторона, поэтому взял Господа и понес к воде, и шел долее всего, но опять до нее не дошел.
Тогда Эос разбудил Господа:
– Встань, Господь, чтобы мы благословили землю.
Смотри, насколько она разрослась, пока мы спали!
Господь сказал:
– Когда ты Меня носил на все четыре стороны, дабы бросить Mеня в воду, ты сделал крест Mною, и сим крестом Я благословил землю.
С тех пор Эос не терпит божьего крестного знамения, ибо это знак его унижения пред Благословенным Творцом и свидетельство гордыни его и предательства его.
Сатанаил не догадывался, что Господь все знает и видит, обиделся, рассердился, оставил Бога и убежал от него. Вслед за этим Сатанаил ударил в кремень творящий и высек из него бесчисленную силу бесовскую, помощников своих: демонов и демониц.
Так сотворены были по злому умыслу одного и с Благословения Творца и восток, и запад, и север, и юг.
И остался Господь один, и земля продолжала расти, и разрослась так сильно, что солнце не могло ее покрыть. И стал не один материк, а несколько.
И рассеял Господь землю на них и сказал так:
– Будет земля широка и пространна, и прорастут деревья, и травы, и цветы, горы, и холмы, и источники, и озера, и реки.
И сотворил Господь от земли и зверей, и рыбу в водах, и птиц, летящих по воздуху, и гадов, пресмыкающихся по земле. И сотворил день, и ночь.
И семь небес словом Своим сотворил Господь.
И снова ударил Господь жезлом по камню. И произнес Господь:
– Будете ангелы, по образу моему, сильными, бесплотными и бессмертными, совершайте хотение мое в вышних! И стали серафимы шестикрылые дыханием Бога, а херувимы четырехликие и четырехкрылые – волей, умом и мыслью Бога, а престолы – носителями Божественной Славы. Господства стали созерцателями Промысла Божия, Силы – творцами чудес Господних, а Власти – повелителями стихий. Начала повелевают по Божией воле странами и народами.
И сотворил Бог от крыл огненных Михаила и Гавриила – архангелов Силы Божьей и его Крепости. Первый из них Архистратиг Михаил, начальник сил небесных – крылатый воин в доспехах с огненным мечом карающим и зер- цалом, второй же – с райской ветвью и с зерцалом и свечой, показывающими, что пути Господни непостижимы. И стали нести службу Богу с мечом в одной руке и с горящим пламенем в другой архангел Уриил – огонь Божий, Рафаил – архангел смерти и врачевания, Архангел Селафиил – молитвенник Божий. С венцом как Божьей наградой в правой руке и с бичом во вразумление грешникам в левой возносит хвалу Богу архангел Иегудиил. Архангел Варахиил – Благословение Божие и Милость Его. А Высота Божия определяется Архангелом Иеремиилом с весами, измеряющими грешные и праведные дела.
Громом стал глас Господень, из уст Божиих исходящий, а молния – то копье Господа карающее. А луна – от лица.
А человека тогда еще не было.
ГЛАВА 5
– Ты куда уставился, балбес? – этот приятный звонкий голос и последовавший за ним веселый хохот Степан узнал бы из тысячи. Этот голос окликнул его, когда он задумчиво глядел на Амелию, жену отца Григория.
Амелия была юной девушкой, намного моложе своего мужа. Ее тонкий стан и «породистая» красота сразу бросались в глаза: запоминающаяся внешность, стройная фигура, очень приятные формы делали ее признанной первой красавицей некогда знатного польского рода.
Род, однако, ее угас, земельных наделов не было. После разбора, учиненного австрийским императором, род и вовсе признали податным, а Амелию еще в детстве обручили с мальчиком из знатного галицийского рода дворян Марциновских, который в возрасте двадцати пяти лет внезапно решил стать священником. К слову сказать, всех Марциновских вскоре бесславно выселили в Псковские земли, а Григорий узнавал об их судьбе только раз в году из редких писем.
Григорий на путь священнослужителя встал по призванию, с юных лет проявлял незаурядные качества, и было очевидно, что когда-нибудь он станет главой местной церковной общины.
Супруга отца Григория, чистокровная полячка из старинного шляхетского рода Вельгорских, была его гордостью и слабостью. Он души в ней не чаял, носил на руках, холил, лелеял и боготворил. Амелия была с детства избалована, привыкла жить в роскоши, манеры имела изысканые, но по странной иронии судьба свела её со священником аскетического характера. Помолвку Амелия расторгать не стала, удивительно легко согласившись на этот брак. Поговаривали, что всё из-за несчастной любви к такому же знатному разбитному красавцу, что предпочёл её другой, ну, да история об этом стыдливо умалчивает.
Отец Григорий понимал всю глубину несоответствия двух укладов характера, понимал, что такая разница миров не может мирно сосуществовать. Но по любви ли глубокой, либо по упованию на Господа относился к этому со странным фатализмом, не придавая тому особо большого значения. «Чему быть, того не миновать!» – так он говорил про себя.
На людях же старался вести себя естественно, не обращая внимания на глубокую пропасть, разделяющую эти два мира: аскетизм священнослужителя, слуги народного, и великолепия шляхты, «принцессы польской» – так ее иногда шутливо называли люди. Ей же подобное обращение безумно нравилось, любила она почитание и преклонение перед нею, упивалась им и всегда довольно хмыкала, позволяя окружающим наслаждаться своей красотой.
Амелия, конечно же, замечала робкие взгляды на нее со стороны молодого дьякона Степана и всегда весело хохотала над ним. Особенно если ловила его задумчивые взгляды сквозь нее, как в этот раз, за счет чего ей удавалось сильно смутить Степана. Внимание симпатичного подающего надежды парня, конечно, ей льстило. Остальные мужчины на селе не заглядывались на нее – были заняты своей работой и думали лишь о пропитании.
А молодой и перспективный дьякон, который когда-нибудь мог бы занять место ее мужа, как-то сразу привлек её внимание. Почувствовала она в нем знакомую голубую кровь, повадки знатной фамилии разглядела. Муж, как она считала, после брака недостаточно рьяно стремился к вершинам церковной иерархии. Взгляды Степана, поначалу робкие и застенчивые, затем более смелые и дразнящие, конечно же, вызывали у нее чувство удовлетворения. Ведь она по-прежнему красива, по-прежнему желанна, и по-прежнему может быть объектом мужского внимания и… вожделения!
Степан при отце Григории побаивался оказывать знаки внимания Амелии. Когда же отец Григорий чем-то был сильно занят, что случалось, к слову сказать, довольно часто, Степан, не стесняясь, разглядывал ее.
Мысленно Степан постоянно представлял себя с ней и думал о ней. И ничего не мог поделать со своими греховными мыслями.
В тот жаркий летний день Степан нарочно задержался, надевая свои одежды. Дождался, пока отец Григорий ушел далеко вперед на поле, и, разглядывая стройные ноги Амелии, подошел к ней и взволнованно заговорил с ней.
– Разреши, Амелия, сопроводить тебя. Хоть немножко рядышком пройду и посмотрю на тебя.
– Да что ты, Степан! Зачем это тебе?! Лучше ходи подальше, неровен час, Григорий заметит, не оберешься ты, дуралей, с ним хлопот.
– Нет, Амелия, мочи моей больше нет. На все готов, только чтоб с тобой быть. Разум помутился, потому не могу без тебя, все что хочешь сделаю!
И в тот день почему-то Амелия очень серьезно посмотрела на Степана, оглядела его с головы до ног, приблизилась к нему и сказала:
– Знаешь, Степан, если отец Григорий со мной будет, не видать тебе меня. Помяни мое слово. Пока отец Григорий живой, верная ему буду. Негоже мне с тобой гулять, да лясы точить, так и до греха недалеко. А коли уж не станет отца Григория, так ты можешь меня всю жизнь ждать. Парень ты не промах, может, и твое время придет. Но готов ли ты ждать столько? – сказала, помедлив, Амелия и многозначительно посмотрела на него.
– Знаю, Амелия! Знаю, любовь моя! Знаю и всегда знал это! Поверь, я думал об этом и, не поверишь, наверное, услышали мои молитвы небеса. Все думал я, как сделать. Был у меня разговор с людьми серьезными, и года не пройдет как с тобою будем, Амелия! Только жди меня и верь мне. Буду я с тобой, ради тебя на все пойду и все сделаю. Услышали меня небеса, дали мне шанс. Обязательно с тобой буду!
– Что ты задумал, Степка окаянный?! Пользуешься слабостью моей и удумал не знаю чего. Ты не вздумай отца Григория даже пальцем тронуть. Люб он мне, люб он мне всегда был. Любила я его и люблю. А то, что слаба я и на тебя посмотрела и позволила любоваться мною да наслаждаться, за тот грех сама отвечу. Но в его смерти повинной быть не хочу, не трогай его и не вздумай даже помышлять об этом. Не для того я с ним сочеталась.
Произнеся это, Амелия решительно зашагала прочь, не оглядываясь.
ГЛАВА 6
Когда Бог создал небо, землю, всех животных и все растения, то взял лежащую под ногами животных глину и словом Своим сотворил из неё человека.
Тело первого человека создал Творец из семи частей: от земли – тело, от камней – кости, от моря – кровь, от солнца – глаза, от облака – мысли, от ветра – дыхание, от огня – тепло. И поместил Господь первого человека на небесах. И вдохнул Он в первого человека многое из собственной бесконечной Славы и Мудрости.
И дал ему власть в Раю над всеми птицами и зверьми. Сотворил человека, дабы дивился он величественным деяниям Господа и прославлял имя Божье. И поселил его в Эдеме, райском саду. И новосозданный Человек восхитился чудесам Божьим. Обозрел он всех животных, всех птиц, все растения, изумился и восславил имя великого Создателя.
Потом же, ощутив себя вдруг одиноким, впал в великую тоску. И Бог, видя одиночество его, сказал сам себе: «Нужно создать для Человека нежную подругу, дабы Человек вкушал отрады Рая не в одиночестве».
И соединил Господь лучики солнечной радости с дорожкой лунной скорби и из этого причудливого сочетания в языках пламени сотворил первую женщину Лилиану – создание, сияющее ангельской красотой, что удивительными зелеными глазами покоряло мир вокруг, а глубиной своей чувственности могло сравниться лишь с первозданным океаном.
– Человек, вот тебе подруга жизни – прекрасная Лилиана, – сказал Господь. – Отражайтесь в глазах друг
у друга, сердцами же принадлежите друг другу. Люби Лилиану во все дни жизни твоей. А ты, женщина, будь покорна ему.
Пристально посмотрела Лилиана на Человека и почуяла запах первородной глины и земную тяжесть его поступи, и не нашла его привлекательным. Взглянул на Лилиану Человек, и провалился в нескончаемую бездну красоты, и очаровала она, и повлекла душу его к пропасти, к забвению.
С восхищением безмолвным, чуть дыша, смог он вымолвить:
– Хвала тебе, Господи, ибо создал ты прекраснейшее и совершеннейшее из всех творений своих – венец красоты и чудес во плоти телесной. Всей жизнью своей не смогу принести тебе достаточно благодарности за этот подарок.
Лилиана, услышав эти слова, томно склонила голову к плечу, довольная улыбка мелькнула на ее лице. Проходя мимо озера, увидела она на водной глади дивный огненный облик и залюбовалась им. После она поняла, что это ее отражение, восхитилась собою и возгордилась еще больше прежнего. Восхищенная, долго взирала на образ свой и не могла насытиться.
Чистое небо, солнце и райские сады отражались в зеркале озера. Увидела Лилиана, что солнце не столь горячо, как огонь глаз ее зеленых, и небо не столь глубоко, как бездонны глаза ее. И уверилась она, что она – создание совершеннейшее, Рай же и озеро исполнены сиянием лика ее, и не более, чем отражение ее красоты удивительной. И никого, подобной ей, ни в Раю, ни на земле нет.
Лилиана сидела под Эдемским деревом волшебной красоты. Бледное лунное сияние, отражаясь в озере, освещало её совершенные черты. Сады были наполнены цветами тысячи тысяч видов, источавшими благоухание. Стаи бабочек кружили вокруг Лилианы среди маков и трав. Рощи статных тисов и кипарисов опоясывали озера, где сверкающие рыбы резвились среди кувшинок и лотосов. И Лилиана, опьяненная звездами, уснула на цветочном ковре под чудные звуки полного любовной истомы соловьиного пения.
Долго наблюдал за спящей подругой Человек, не решаясь прервать её сон. Наконец проснулась Лилиана, сладко потянулась и увидела Человека. Сердце Человека неистово стучало и готово было выскочить из груди.
– Прекрасная Лилиана, бесподобная Лилиана, – обратился он к ней, – поведай же мне, что за чувство, неизвестное мне прежде, поселилось в душе моей с того мгновения, когда я впервые увидел тебя? Простираться хочу пред ногами твоими, целовать готов каждую пядь земли, которой ты коснулась. Солнце затмила для меня ты красотой своей и краше звездной россыпи путь к твоим ногам.
Слушала Человека Лилиана, и довольная усмешка мелькала на ее губах.
– Поведай, дивная моя,– с замиранием сердца продолжал Человек, – что это за чувство, от которого, когда я рядом с тобою, Рай становится еще восхитительнее, а жизнь еще сладостнее. Когда же ты вдали от меня, Рай становится пустынным и серым, а жизнь тяжелою и бессмысленною! Тобою лишь полны мечты мои, и нет других мыслей во мне. Живешь ты и в сердце моем, и в мечтах моих.
И холодно, со смехом, Лилиана отвечала:
– Любовь! Человек, это называется любовью.
– Откуда? Откуда ты знаешь?
– Я всегда это знала, Человек. Я соткана из любви и света. И это чувство твое – часть меня.
– Любовь… я думаю, что понимаю, о чем ты… Думаю, это любовь вложила в птичьи голоса нежные нотки ручьев и ветра. Это от любви я чувствую благоухание цветов, чей запах подобен благовонию ладана, когда иду по твоим следам. Это от любви в глазах твоих вижу я звездные дорожки, где мерцают тысячи тысяч звезд. И глаза твои – горящие пламенем тысячи тысяч солнц – прожигают насквозь душу мою. Ни море бушующее, ни горы бескрайние не могут сравниться с любовью моей. Ибо она заполняет весь свет. И ныне мне ведомо, что любовь – душа всего сущего…
– Потому как с первого мига, когда я увидел тебя, – взволнованно продолжил Человек, – сердце мое исполнилось сладостным чувством. Рай с того дня стал для меня в тысячу крат прекраснее, и каждая прожитая минута обрела смысл и прелесть невыразимую…
И поцеловал он страстно возлюбленную, и поцеловал брови и ресницы ее, и руки. Но безучастна к ласкам Человека была Лилиана, об ином размышляла она, о другом в это время думала…
Однажды гуляли Человек с Лилианой у горных подножий, их золотистые вершины со светлым оперением перекрывали одна другую. А внизу колыхались и сверкали изумрудами под ласковым ветерком пестрые цветы и высокие травы, источая благоухание.
Любовалась Лилиана порхающей бабочкой удивительной красоты. Заметил ее взгляд Человек и сказал вдруг:
– Я подарю тебе это летающее чудо природы! – и хотел поймать ее рукой. Бабочка же увернулась и полетела прочь. Раздосадованный Человек побежал за бабочкой и хотел настичь ее, да не смог. Засмеялась весело Лилиана и, легко порхая в воздухе, тоже устремилась за бабочкой. И уж безнадежно отстал вдали Человек, а Лилиана продолжала преследовать порхающую искорку. И вдруг увидела, как бабочка зачарованно летит на яркий огонь.
– Остановись, бабочка, ты же сгоришь, – взмолилась Лилиана.
Но не слышала ее бабочка и села на хвост блестящего гладкого и прекрасного змея, который заманил ее в свою ловушку, ослепив огнем и притянув к себе.
Посмотрел змей в глаза Лилианы, а Лилиана – в глаза змея и на всю глубину ее проник этот взгляд. Почувствовала она, что змей сильнее, умнее и хитрее её. И вмиг поглотил он бабочку на глазах изумленной женщины. И в жар бросило и тут же обдало холодом всю сущность Лилианы.
– Как ты жесток! – смогла лишь прошептать Лилиана, но слова ее утонули в мыслях. А все мысли ее были поглощены стремительным гладким телом змея, которое ей показалось совершенным. В этот миг ей захотелось принадлежать лишь ему. И потеряла сознание Лилиана, и словно во сне привиделось ей, на секунду вдруг показалось, что змей проникает в ее тело, обратившись в ужасного зверя. Но не было страха в её глазах, были лишь вожделение и страсть, радостно смотрела она в огненно-красные глаза зверя. И потому секундой показалась для нее целая вечность. Да и сон ли то был?
И показалось в тот миг Лилиане, будто маленький теплый комок зародился у нее во чреве, постепенно он становился все больше и больше, и, превратившись в пламя, заполнил ее целиком. И был этот миг сладостен и прекрасен, и захотелось ей продлить это мгновение вечно.
– Но кто ты? Отчего я раньше не видела тебя в Раю? —
спросила Лилиана, придя в себя.
Но змей лишь свернулся и, уползая, обронил:
– Меня зовут С-с-с-сатанаил, но не думаю, что тебе знакомо это имя. Спроси у Человека, он что-то да расскажет!
– Увидимся ли мы с тобой? – выдохнула Лилиана разочарованно.
– Шшшш… Ищи меня и найдешь, просите и дано…
И исчез, как испарился, в теплом воздухе побережья, не договорив…
ГЛАВА 7
Проезжая по улицам городка, Степан весело щурился на яркое весеннее солнце и думал, отчего же так скучно в поле работать с крестьянами, спину гнуть, тогда как в городе так весело, так просторно, так интересно: лавочники торгуют, девушки расхаживают в модных платьях, множество людей снует по улицам – одним словом, жизнь кипит. Подумалось ему: «И зачем мне эта крестьянская жизнь? Вот здесь и надо жить».
Пока Степан все это обдумывал да соображал, экипаж подкатил к великолепному особняку где-то на окраине города, где его уже ожидали. Провели Степана в покои, и он уселся на просторный диван. В ожидании разговора Степан не находил себе места на этом огромном диване, украдкой поглядывая вокруг. Обстановку он увидел необычайно богатую и пропитанную высоким военным стилем, что подчеркивали висящие на стенах гостиной ружья и пики.
– Не изволите ли сигары отведать или вина красного, досточтимый Степан Олексиевич? – вывел вдруг Степана из возбужденного состояния низкий, проникающий в самую душу, голос. Степан сразу же встрепенулся, оглянулся и увидел, что к нему обращается господин в идеально сидящем щегольском австрийском военном мундире. «Офицер явно высокого звания», – подумал Степан, в то же время лихорадочно соображая про себя: «Стоп! А где же архиепископ Львовский или как там… Его Высокопреосвященство, или какой он там наместник? Туда ли я попал сдуру? Не случилось бы чего!»
– Что вы, что вы, нельзя нам. Кодекс у нас, я просто тут, я… – неловко замешкался было Степан, размышляя про себя, и не найдя что ответить. Господин в форме, слушая как Степан неуверенно оправдывается, только усмехнулся, демонстративно медленно налил Степану бокал вина, пододвинул к нему сигару.
– Бери, Степан! Не зря же в город вышел, в жизни надо все попробовать. А там, в вашей деревне, и с ума свихнуться можно без таких-то прелестей. Ты и видел-то разве что поле, работу да суровый взгляд отца Григория. Так что, Степан, угощайся, один раз живем, поэтому… – и на полуслове военный прервался, задумчиво глядя на Степана.
Пауза затянулась, Степан не решался на какие-то действия и не шевелился. Офицер смотрел затуманенным взглядом, полуприкрыв глаза, как бы сквозь него, и постепенно Степан почувствовал какую-то свободу, будто тут ему можно все. В какой-то момент Степан неожиданно резко схватил сигару, поджег, резко втянул дым, закашлялся, и, пока военный продолжал молчать, пригубил вино, а затем нетерпеливо, глоток за глотком, осушил бокал. Затем поставил стакан на стол, блаженно улыбнулся, рассмеялся и томно откинулся на диван, широко раскинув руки. Удивительное безудержное веселье и расслабленная истома проникли во все клеточки его тела. Он полулежал на диване и впервые внимательно рассматривал господина в форме.
Офицер продолжал молчать, так же задумчиво глядя сквозь него. Степан ощутил невероятное возбуждение и подъем энергии, схватил бутылку, налил себе еще стакан и с наслаждением выпил и его. После этого Степан замер, до сих пор не в силах поверить, что его день так неожиданно начался.
– А что, Степан, весело ли тебе живется в твоем селе с аскетичным и нудным священником? – так же неожиданно, как и в первый раз, заговорил господин.
Степан удивленно опустил стакан перед собой и стал вслушиваться в каждое слово, внимательно дослушал вопрос и стал торопливо отвечать:
– А что же, ну, а как же? Ну, вот, живем же ж. Здесь же, что скажешь, как все жили, так и мы живем.
Военный только усмехнулся:
– А что, Степан, думаешь и поделать ничего нельзя? Думаешь, так всю жизнь и проживешь? Так и умрешь в глуши? Или все-таки думаешь по-другому? Может, хотелось бы тебе куда-нибудь поближе к центру перебраться, на мир поглядеть, лучшие дома увидеть, да в лучших городах побывать. Вино, опять же, получше попить, да и сигары получше выкурить. Не было ли мыслей у тебя таких, Степан, может и пришло время тебе вериги родительские снять, что скажешь?
Степан замешкался, сначала привычно отрицательно замотал головой, при этом не испустив ни звука. Затем, под влиянием всей обстановки, выпитого алкоголя и полученных глотков запретной свободы, торопливо начал говорить:
– А как же? А что же? А что можно-то? Что вы хотите сказать? Я внимательно слушаю.
Офицер взял паузу, внимательно посмотрел на Степана и сказал:
– Ну что, Степан, вижу есть в тебе возможности к будущему улучшению. Дозволь же, давай поговорим, чего я хочу, чтобы ты сделал, да что ты с этого получишь. Все-таки жизнь, Степан, она одна, так что пей еще вина, Степан, пей. Покури, не скоро тебе еще домой ехать, лошадь ждет, доставит тебя вечером, дружок, так что еще даже отоспаться успеешь.
Тайной покрыто то, о чем говорили весь день военный и Степан, однако же, поздно вечером полупьяного, еле шагающего Степана усадили в бричку, для верности дали в руки подушку, чтобы ему было на что опереться, и помчали его обратно в селение. Всю дорогу Степан то ли спал, полузакрыв глаза, то ли о чем-то напряженно думал, но было понятно, что разговоры с военным были серьезными, с далеко идущими планами. Степан все время что-то обдумывал. Несмотря на хмель, он был очень задумчив, и даже по возвращении буркнул пару слов и пошел к себе не то спать, не то лежать с открытыми глазами.
Всю ночь Степан решал, как жить ему дальше, в какую сторону пойти, к чьему лагерю примкнуть. Что делать ему с предложением Генерала – заманчивым и греховным одновременно, противоположном всему тому, чем он жил ранее. Принятие решения было долгим и мучительным, но натура Степана была податливой, человек он был легко склоняемый, и решение было, увы, предсказуемым. Понял Степан, что сделает он все так, как сказал ему Генерал, и нет у него другой дороги, не сможет он вернуться к прежней жизни, не выдержит он. Такова уж его натура, и не нам, грешным, судить его. Мало ли таких среди нас? Уговорить любого можно – главное, нужную цену назвать.
ГЛАВА 8
Уже под утро, так и не сомкнув глаз, Степан быстро набросал что-то на двух листах и, с утра уже, не дожидаясь расспросов, свез бумаги в город. Вернулся в село ближе к обеду, когда все уже работали в поле, сел возле дома и демонстративно не стал даже переодеваться в рабочее, словно чего-то ждал. Когда вернувшийся на обед отец Григорий с укоризной посмотрел на Степана и начал что-то говорить, Степан не стал слушать, лишь коротко бросил:
– Жду из города вестей, так что не лезь ко мне, отец Григорий.
Как только отец Григорий сел обедать, по селу заскрежетали колеса и во двор заехали две повозки. Из них вылезли солдаты в австрийской форме – человек пять-шесть. Приехавшие спросили у сидевшего во дворе Степки:
– Ты Степан будешь? Который из вас отец Григорий? Степан указал на горницу, где обедал настоятель. Солдаты быстро вошли внутрь, схватили отца Григория и, не дав опомниться, потащили к повозкам. Отец Григорий, не понимая, что происходит, и будучи человеком недюжинной физической силы, отшвырнул одного солдата, сумел выкрутиться и выбежал во двор. Заняв оборонительную позицию, крикнул:
– Кто вы такие? По какому закону пришли сюда и что вам от нас надо? С каких пор австрийцы в дела наши лезут?
Австрийский солдат, который видимо был старшим, подошел и сказал на ломаном русском:
– Отец Григорий, вы арестованы по обвинению в совершении кражи и государственной измене против Его Императорского Величества.
Отец Григорий недоверчиво вскрикнул:
– Я!? Арестован!? Ты что несешь, собака австрийская?! – и тут же получил предательский удар прикладом ружья сзади под колено от одного отменной силы солдата. Моментально подскочил второй и прикладом ударил отца Григория в лоб. Уже теряя сознание, отец Григорий промычал:
– Да что происходит, православные, почто неправда на земле творится? Да кто ж это смог-то такое про меня сказать?! – и упал без чувств.
Австрийский офицер приказал потерявшего сознание отца Григория связать и погрузить в повозку. Затем подошел к молча стоявшему Степану и сказал:
– Вы здесь остается старший священник. Я вам оставлять два зольдат. Они вам помогать, они будут следить порядок. Такой был приказ. Скажите, где мои зольдатен будут жить.
Степан удовлетворенно хмыкнул, в голове пронеслась мысль: «Определенно, Генерал сдержал слово, все прошло как нельзя лучше, и бумага моя оказалась весьма кстати. Даже подумать не мог, что так все быстро может произойти. Определенно, неплохое начало, определенно. Вот что значит интерес политический и машина государственная». С этими мыслями Степан откомандировал солдат в свою комнату, сам же не мешкая тотчас занял светлую горницу отца Григория. Надел лучшее платье и стал готовиться к вечерней службе, где он должен был сказать очень важную речь.