Читать онлайн Синие руины. Прибаутки чумы бесплатно

© Александр Остроухов, 2026

ISBN 978-5-0069-1480-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Наступили безмятежные и счастливые времена для города без названия – города, где даже пыль обретает имя, а механические пустоши в союзе со Скользящими блюдут человеческий порядок и законы. Жизнь здесь медленно, но верно расцветала.

Элара. Та самая, что страстно и безоглядно полюбила Алекса. Годы, которые он провёл в мире Майка, пролетели словно пятиминутный сон. Алексу было восемнадцать, а теперь – двадцать три. Этот новый мир был сладок, как вишня на торте, горяч и тепл, как вечное солнце. В нём не знали ни январских стуж, ни февральских вьюг, но при этом он казался бесконечно далёким и заброшенным, словно колодец, забытый на сто лет.

Мир, казалось бы, был отстроен заново. «Зеды»1 больше не несли угрозы, а «мирняки» по-прежнему берегли хрупкую оболочку своей жизни… Всё было легко, просто и душевно. Это напоминало безмятежный полёт птицы в недостижимую даль, где нет места дурным законам, аномалиям, той тупой жестокости и грязи, от которой вянут даже сорняки.

И всё могло бы быть идеально, всё могло сойти на нет. Однако порой даже «нет» оборачивается «да» – особенно когда миры сталкиваются, а в одном из них начинают происходить тревожные аномальные события.

Алекс наслаждался солнцем на острове, утопающем в тихих кристальных водах. Рядом резвились его дети, Элара нежилась на песке, а где-то вдали такие же, как он, люди предавались безмятежному покою, слушая шум прибоя и чувствуя под ногами тёплый песок. Казалось, это предел его мечтаний – остаться в мире, куда он попал по жестокой и нелепой случайности, и забыть, что когда-то он был парнем из другого измерения, к выжившему по имени Майк. За всё это время Алекс почти не изменился.

Но вскоре Сентиликс преобразился. Это были уже не безымянные пустоши, а синие, кристаллами поросшие руины, где каждая смерть служила удобрением для чумы. Никто тогда не мог предвидеть последствий – того разрушения и тех слёз, что стали расплатой за построенный рай. Расплатой, которую пришлось отдать за счастье и умиротворение.

Как же это произошло? Всё началось с того, что в мире Сентиликса блаженство, достижения и власть выродились в обычную жадность. Мастера, возводившие город с его центральным фонтаном, понимали это. А те, кто рядился в одежды честности, тихо подползали, словно змеи, и с невинным взглядом втирались в доверие к добропорядочным гражданам.

Рай не устоял. Он пал, став оплотом разрухи и распада. Природные кристаллы, сама природа сказали «довольно» – и мир захлестнула волна разноцветных кристаллов, чаще всего синих. Сентиликс превратился из прекрасного города с фонтанами в холодные руины, сковавшие тысячи застывших тел. Холодные, синие… Те, кто считал, что всё идёт как надо, видимо, оставались глухи к боли природы. И природа, превратившаяся в кристалл, ответила тем же холодом, чумой и синими кристаллами всему, что способно двигаться. Синий цвет стал клеймом для людей и корпорации «Синтез», виновных перед ней.

Конечно, простые люди были менее всего виноваты. Но навязчивые желания, жажда экспериментов и прогресса в итоге разрушили хрупкий баланс мира, подорвав самое его основание – здоровье природы. «Синтез» пренебрег этим, и результатом стали чудовищные аномалии, разрывающие время и пространство.

И вот теперь, в новой, жестокой и печальной реальности, даже у солнца нет имени. А у него нету имени и подавно.

Что же до Алекса… Его путь ещё не завершён. И впереди не будет легко. Ни для него, ни для Элары, ни для его детей. Увы, прошлого, которого никогда не было, не вернуть…

***

Алекс ворочается, вертится и не может найти удобную позу для сна. Мысли танцуют в его голове под своеобразный саундтрек, заставляя бодрствовать. Но вот Алекс всё же улёгся поудобнее и позволил мыслям не скакать, а парить в свободном полёте, где важны не манёвр и скорость, а плавность, медлительность и изящество.

Элара всегда спит вместе с детьми, и все они – в одной комнате. В той же, где и Алекс. И порой Элару может сильно раздражать его чрезмерное движение, когда он страдает бессонницей.

Ох уж эта реальность, в которой всё произошло молниеносно и незаметно, словно то самое райское счастье, которую стёрли так же быстро. Иногда Алексу кажется, что это невозможно и нереально. Чтобы всё случилось так быстро и просто. Годы текли беспощадно и стремительно, но даже так парень по имени Алекс не ощущал себя взрослее или старше. Всё тот же молодой 18-летний парень, совсем не изменившийся, и в этом явно что-то не так.

В его голове по-прежнему всплывают смутные, но понятные картины прошлого, где нет ни сопливых сентябрей, ни холодных январей. То самое прошлое, которое теперь, кажется, навсегда связывает его с А-12, с тем самым Майком. Их общий путь был таким долгим и одновременно – мгновенным, скоротечным. И всё это: от момента «заземления», когда обвалилось общежитие Алекса, уже в мире безмятежного города без названия, – до острова, где Алекс вместе с Эларой построили свою жизнь. И всё это – так легко, понятно и стремительно. Все эти этапы, когда они с Майком расшифровывали книги, приручали зедов, победили Векса, собрали его бывших рабов в сообщество выживших, а затем… смогли постепенно построить новый мир на осколках старого. И теперь память – не холодные руины, а то, чего они смогли добиться.

У А-12 – зов сердца и сострадание, вера в то, что слабые – не пыль, которую нужно топтать, а те, кто должен жить в счастливом покое, а не в боли и угнетении. Что же до Алекса, то он – та самая жертва, пострадавшая в результате аномалии. Ведь его общежитие обвалилось, когда он уже был в мире города без названия с фонтаном, где вера А-12 – не просто слово, а желание и стремление к тому, чтобы в конце концов всё стало хорошо.

Когда мысли окончательно утихли, паренёк наконец уснул. Его сны ещё никогда не были настолько реалистичными и насыщенными. То ли сознание невероятно усилило ощущения, то ли это была явь, в которой Алекс никогда не хотел бы оказаться.

Он увидел бесконечную стрельбу, стоны и крики отовсюду, пламя и взрывы. Всё это пугало и травмировало его. Алекс, словно призрак, невидимый и неслышимый, стоял посреди этого бардака и наблюдал. Картины начали меняться. Герой стал падать, снижаться куда-то и кричать. Потом видение сменилось снова, и Алекс оказался в тёмном месте, где пила распиливала деревянную поверхность, к которой он и был прибит. Всё было настолько детально и красочно, что молчать уже не оставалось сил. И он закричал. От страха, от ужаса и этой жуткой мистики, то ли явью, то ли нереальностью казавшейся. Как будто глюк.

Эти ужасы, к счастью, закончились. Алекса закрутило, и он увидел комнату, где спали Элара и дети. Но и комната тоже начала кружиться вместе с ним, выворачивая свои стены.

Глаза – сонные, потерянные. Он, Алекс, ровным счётом ничего не понимал. Оглядываясь вокруг, он с ужасом начал осознавать, что ничего не узнаёт. Протёр глаза, всмотрелся – и везде увидел ту самую разруху. Новую, страшную и пустую, которой прежде не было. А ведь ещё мгновение назад здесь была мягкая постель и соседний диван с Эларой и их общими детьми. Теперь же всё это растворилось в тумане, сменившись новой, пугающей и неузнаваемой реальностью.

– Что… – растерянно и тихо выдавил парень. Его сознание отказывалось верить в происходящее. Всё начинается… Снова.

***

Солнце ещё не зашло, но было ясно, что это не ночь, а прекрасный лазурный закат. Алекс стоял так ещё минут пять, переваривая случившееся. Ему определённо не нравилось происходящее, и он явно не понимал, что происходит. И это явно не было тем, чего он хотел.

Постояв, Алекс начал делать маленькие шаги, не зная, куда идти, что это за место и где из него выход. С одной стороны – здание без окон, расписанное граффити. С другой – то же самое, но там отчётливо виднелись синие кристаллы, светившиеся холодным блеском. На траве, на стенах. Кристаллов десять, кристаллов сто. Быстро поняв, что он заперт в маленьком квадратном пространстве, он подошёл к окну, чтобы что-то разглядеть. Темнота. Великая темнота царила внутри. С большим усилием он аккуратно взобрался наверх, пролез через окно и оказался в другом тёмном пространстве, где форму помещения было ужасно трудно разобрать. Особенно в темноте.

Ощупывая стены, он постепенно привыкал к мраку. Тумбочку, кровать, шкаф – всё это Алекс нащупал и едва различил. Осмотрев вещи, он не нашёл ничего, кроме серых книг. Заметив дверь, потянул за ручку. Та не поддавалась. Алекс пребывал в смятении, но не стал долбить или выбивать дверь. Вместо этого решил зайти в соседнюю комнату. Там он увидел множество осколков чего-то разбитого, полуобгоревший диван и одинокую полку, на которой лежал молоток. Казалось, дальше пути нет. Но лезть обратно вниз через окно ему не хотелось.

Заметив, что стена явно в плачевном состоянии, идея пришла сама собой. Взяв молоток, Алекс уверенно и методично начал долбить стену. Выбив и разрушив её, он обрушил перегородку с глухим треском. Удары молотка прозвучали как выстрелы. Молоток Алекс оставил себе в качестве оружия. Медленно и аккуратно он выбрался из обломков в новую комнату. В ней было два кресла, кровать и дверь. Недолго думая, Алекс в быстром темпе открыл дверь, отчётливо понимая, что наделал достаточно шума. Дёрнув за ручку, он вышел и оказался в коридоре.

Остановившись между пролётом наверх, он увидел железную дверь – предположительно, выходную. Но и эта дверь отказалась открываться. Единственный путь вёл не назад, в квадратный двор, откуда он явился, а наверх. Тихо и размеренно паренёк поднялся на второй этаж. Разные двери, и если не все, то многие точно были закрыты. Куда лучше войти, ему было неясно. Попытав удачу, Алекс наткнулся на двухкомнатную квартиру. Что в ней было, его не особо интересовало. Увидев выбитое окно, он спрыгнул вниз на улицу, где пространство было миром, а не тесным квадратом жилого дома. Почувствовав лёгкую боль в ступнях, парень выдавил:

– А-а, чёрт… – И это самое «чёрт», это надругательство над болью и над ситуацией в целом, в которой он, Алекс, ненароком оказался.

Табличка-указатель с надписью «Сентиликс» словно улыбнулась Алексу, когда тот её увидел. Он уверенно попятился в сторону, куда указывала стрелка. Здание за его спиной и приземистые магазинчики рядом с ним начали удаляться.

Дорога. Обыкновенная, чёрная и грязная дорога, разбитая в пух и прах. И теперь лишь она была всем сущим для Алекса. Но, помимо всего прочего, окружность представляла собой мёртвые пустоши, зарастающие синими кристаллами, какие были и на пути, по которому он ступал. Отчаянный, в непонимании и недоумении. Сжимая молоток, этот самый отчаянный делал шаг за шагом в сторону Сентиликса, куда указывала табличка.

Ядовитое солнце на рассвете отчаянно пыталось пробиться сквозь призрачное небо, и казалось, сама реальность превратилась в склеп одиночества, страха и неопределённости для Алекса. Картина была тусклой, мистической и нереальной. Разноцветные кристаллы, в том числе и синие, коих было великое множество, ярко и ослепляюще светились. Продолжая двигаться, он заметил, что дорога становилась всё убийственнее и убийственнее и была усыпана осколками разбитых кристаллических масс.

Всю пройденную дорогу Алекс чувствовал неумолимый холод, который уже, казалось, обжигал ему руки. Голова раскалывалась и давала о себе знать, и Алекс всем нутром понимал, что ближайшей аптеки здесь вряд ли будет. Вновь и вновь, нога за ногой, преодолевая метр за метром, он видел ядовитое свечение всего неба, где солнце вряд ли можно было узнать. Хоть это и выглядело красиво, тем не менее было так неестественно, что складывалось ощущение, будто туда «насрала гадюка». Каждый мимолётный миг пути Алекса – это либо ещё одна дюжина структур синего цвета, либо небольшие холмы с колючими растениями, которые драли кожу хуже любого кактуса. И редко по пути встречались груды какого-нибудь тяжёлого и бронированного транспорта. Настоящие трупы автомобилей, а дорога – как кладбище для таких вещей.

С каждым шагом Алекс ощущал усталость и тяжесть в ногах, и казалось, каждый километр для него отчаянного отнимал не просто силы, а часть той жизни, что сейчас была так хрупка и уязвима. Алекс присел, так как ноги требовали отдыха. Убедившись, что он один, начал отдыхать прямо у края дороги, где было явно почище и не было кристаллических образований.

Его охватили думы о происходящем, о случившемся. Отчаянной душе было трудно осмыслить хоть что-то из того, что приключилось, и найти ответ. На Алекса словно набросился когтистый зверь волнения – то самое, что задаёт вопросы о том, что будет и как жить дальше. Рассуждая вслух и сидя на месте, он провёл минут пять. Алекс задавал как мысленные вопросы, так и произносил их вслух: «Что творится?», «Что к этому привело?», «Останусь ли жив?». Он продолжал что-то говорить, рассуждать и выдвигать версии, как вдруг… рядом начали вырастать кристаллы. Сначала Алекс не увидел этого. Но потом картина становилась всё заметнее. Образования засветились ярче. Алексу это не понравилось, он стал отдаляться от места своего отдыха. Отдаляясь, он продолжил свой путь. С отчаянием, но и с надеждой, которая сейчас была жива, как и одинокий Алекс, двигающийся вперёд.

Сентиликс встретил его молча. Без ответа, без привета. Это была та самая тишина, в которой может прятаться что угодно – от нейтрального до жестоко опасного. Массивы зданий, их плотность, парки – всё это были призрачные руины, охваченные той самой синей «болячкой». Дорога стоила ему ног, которые ныли, болели и «ревели». Но даже этот их рёв заглушался саундтреком серьёзности здешних реалий.

Найдя уединённое место, коих были миллионы, Алекс присел и пожелал остаться никем не замеченным. Искать ответы здесь было невозможно. Особенно для Алекса, который был без опыта и каких-либо знаний.

Это место было таким же, как и миллион других руин, напоминавших памятники прошлого мира. Отдохнув минут десять, Алекс решил осмотреть здание. Везде был разбросан хлам от мебели, большие куски фундамента и штукатурки. Он понимал, что выбитые окна – не всегда хорошо, хоть через них и можно быстро сбежать. Проблема была в том, что какой-нибудь прохиндей мог его увидеть, да и само лазание через осколки сулило раны. Пробежав по комнатам, он не обнаружил ничего полезного. Решив не идти в другие помещения, которые мельком осмотрел, он направился наружу.

Сияние неба по-прежнему оставалось ядовитым и холодным, и никак нельзя было понять, что сейчас: рассвет или вечер уже давно прошёл и скоро ночь. Неизвестный мир шептал Алексу, что он никогда не узнает здесь ни времени суток, ни своего времени, которое может подойти к концу в любой миг.

Ветер щекотал его лицо. Лицо того, кто с молотком идёт в неизвестность. И она случилась. Та самая неприятная неизвестность, которая возникла так же внезапно, как и тот сон, после которого он погрузился в другой мир. Алекс вышел на прямую улицу, и его увидела механическая тварь, заскрежетавшая конечностями. Она любознательно всмотрелась в Алекса, будто анализируя его. Напугавшись не на шутку, парень начал отходить от этого существа, не внушавшего доверия, как вдруг пустошь бросилась за ним в погоню, а он молниеносно начал удирать по улицам. Для него это были догонялки не на жизнь, а на смерть. А для пустоши – погоня за жертвой.

Жертва этих внезапных догонялок влетела в большое здание, прыгнув в окно, проскользнула в открытую дверь, ведущую в коридор. Он убежал в открытый подвал, где тьма стала маской для укрытия. Алекс прижался к холодной стене подвала в углу и судорожно задышал. Пустошь вскочила в то же окно, и, к счастью, не увидела, куда свернул паренёк. Кошки-мышки продолжались. Алекс почувствовал, как страх сжал ему грудь, и, шепча слова, произнёс:

– Ну и ну…

Рядом не просто вырос, а буквально из ниоткуда образовался синий кристалл, который начал светиться. Алекс замолчал, и он явно был этому не рад. Свечение кристалла стало освещать подвальное помещение, и он смог разглядеть мебель, бардак и другие предметы. Сжимая молоток, он медленно подошёл к двери. И вдруг светящаяся структура начала издавать громкие вибрирующие звуки. Алекс явно добился не того. Со скрежетом открыв дверь, он выбежал из здания и, оказавшись на улице, отпятился за угол, где был район из зданий поменьше, гаражи и сараи. Пустошь отреагировала на звук и выбежала в тот подвал, где Алекса уже не было. Кристаллы продолжали вырастать, пока он всё ещё бежал. Прижавшись к стене, он перевёл дух и выровнял дыхание.

Неизвестные движения напугали прижатого к стене паренька. Это была не пустошь, не маньяк и не кто-то ещё, представляющий опасность. Это морщинистый дед с седой бородой, в балахоне, кряхтя, заметил Алекса. Тот на выдохе понял, что опасности нет, драки не будет.

– Ты чего это, отрок? – прошипел старик, привычно пощипывая бороду.

Сконцентрировавшись, прижатый к стене, Алекс заговорил неторопливо, но стараясь увереннее:

– Я спасался от… механоидной твари, что хотела меня загрызть.

Он отошёл от стены, сделав шаг к седобородому. Тот с некоторым пренебрежением посмотрел на него.

– Ох и ах, молодёжь. Вечно вы лезете куда-то… по зонам, в этот Сентиликс. Что вам на Мирняке не сидится? Наслушаетесь баек от второсортных и побежите славу искать, приключения…

Седобородый закончил свою мысль и продолжил щупать бороду, ожидая ответа. Алекс, сделав вдох и выдох, начал говорить как можно понятнее, стараясь внести ясность.

– У меня другая ситуация, дед. Я ищу человека и… спастись хочу. Вы знаете человека по имени Майк? Он также известен как А-12. Что-нибудь знаете?

Дед сморщил лицо от удивления и быстрее зашевелил бородой. Не медля ни секунды, ответил:

– Опасный тип он. Кто-то героя в нём видит, а кто-то – как часть болячки, чумы. Лично я вижу его как опасного.

Алекс не стал объяснять ситуацию, причину своих поисков и то, что он из другого мира. Текущий собеседник вряд ли поверил бы. Поэтому он просто отмахнулся и сказал, что это личное.

– Кстати, вы сами кто?

– Дед я обыкновенный, торговец. Продаю травы, незаражённые кристаллы, помощником учёного в Живой зоне подрабатываю.

– Ох, парень. Ты поосторожней, тут и не такое бродит по Сентиликсу. Всякие кристальники бродят по окрестностям. Ты жопу свою не мажь кровью. Хочешь, подскажу короткий путь до Мирняка?

Паренёк был настойчив в своей цели найти А-12, Майка. На что старик ухмыльнулся и сказал, что тот часто бывает на территории ближе к центру. Показав путь, Алекс поблагодарил старика, который дал ему направление. Старик ушёл, оставив парня, который через мгновение тоже направился в нужную сторону.

Дальше по дороге он, Алекс, встречал разрушенные и неузнаваемые дома, а точнее то, что от них осталось. Пробираясь по окрестностям разрухи, парень затаил в себе надежду, что обязательно найдёт А-12, своего тамошнего друга, который когда-то, до всего этого, был… но был иным. Как и тот мир, который, увы, исчез.

***

Мир – это не шар и не плоскость. Это рана, вырезанная в теле реальности, исполинский колодец, чьи края теряются в выси, недосягаемой для вздоха. На дне его лежит Сентиликс – три биома,2 три слезы на дне чаши. А над ним простирается не-небо. Не-небо – это голографический соблазн, великая и прекрасная ложь. Оно рисует бесконечность, которой нет, усыпает бархатную тьму мнимыми звездами, чтобы те, кто внизу, не сходили с ума от правды стен.

И вот в этой лжи родилась правда, более огненная, чем любая подлинность.

Две из этих ненастоящих звезд – Свет и Тень – влюбились. Их чувство было не слиянием, а войной. Войной вспышек и затмений, войной притяжения и отталкивания. Они швыряли друг в друга кометы ревности и туманности нежности, ослепляли яростью и лечили тишиной. Они сражались так яростно, что их битва стала формой мира, их противостояние – единственной гармонией. Они обнаружили, что без войны друг с другом – нет мира в себе. Без Тени – Свет слепит сам себя, без Света – Тени не существует.

Их рай – это скопление сияющих ран в темноте. Рай, который не может согреть, ибо звезды горят, но не греют. Они – красивейшая пустота, что высится над миром Сентиликса. Их смех – это гул распада атомов в горниле любви, песнь о том, что всё сущее стремится к другому, чтобы либо поглотить, либо быть поглощенным.

А ниже, под этим великим спектаклем, лежит настоящая пустота – сам мир-колодец. Пустота стен, уходящих ввысь. Для одних эти стены – последняя граница, за которой скрывается старый, нетронутый мир, Эдем, обетованная земля. Для других – лишь смерть и ледяное дыхание ничто. Но для немногих эти стены – не тюрьма. Они не держат в неволе. Они – скорлупа, стены ковчега в океане абсолютного холода. Они не лишают свободы, но оберегают последнее дыхание жизни в безжалостной пустоте мироздания.

И пока две звезды-воителя ведут свою вечную битву, смеясь и сжигая себя ради друг друга, а стены молча хранят свою двойственную тайну, – (а где-то там воин А-12 наблюдает за этой проекцией и верит в мир с любовью, где слабых не притесняют и они имеют ценность, не потому что они слабые, а потому что они живые и в них есть свой уникальный вздох, что не теснил мир, но мир так или иначе обвалился в мгновение под кристальной чумой).

***

Они встретились так же неожиданно, как Алекс что попал в весь этот водоворот событий. Майк весь такой в вооружении, Алекс с обычным молотком что выбил стену в том здании для побега. Их встреча не парадокс, не аномалия, не случайность. Просто тверды слова были того старика о том, что А-12 всегда ближе к центру. И так и оказалось. Сложно подумать что было бы, если б именуемого А-12 не было сейчас именно в этом месте. Наверное, Алекс бы ждал его на одном месте, либо продолжил бы искать. И поиски вряд ли бы увенчались успехом.

В воздухе, искажаясь, как дымка над раскаленным песком, проплыл полуневидимый контур дракона, лишь смутная рябь выдавала его присутствие.

Майк, увидев его, хмыкнул и начал говорить. Он был совсем мальчишкой, но его глаза видели слишком многое для семнадцати лет. – Выживший, ты что, суицидом решил заняться? Вернись в Живую Зону, тебя убить кто хочешь тут может.

Алекс стоял в ступоре, глядя на того, кого он когда-то знал лучше себя. Теперь это был не товарищ, а воин в черной одежде с проблесками синего, сжимающий винтовку «Клык Дракона». Он был изменен, чужд, словно выкован заново в горниле этого нового мира.

– Майк… – имя сорвалось с губ Алекса тихо, почти молитвенно. – Это же я. Алекс.

Майк нахмурился, его взгляд стал жестким, отстраненным. – Бредишь. Болен от пустоты, что ли? Или кристальная чума тебя тронула? Не знаю я никакого Алекса. Пойдем, отведу в Живую Зону, там тебя вылечат.

– А что это.. за живая зона? В Живой Зоне я никто! – голос Алекса дрогнул от отчаяния. – Меня там никто не знает. Мы… Мы спасли людей, Майк! Мы воссоединили их в общество! Ты… тебя короновали. После того как мы спасли Роксану… Все думали, она единственная, но потом пришли другие… – тот отчаянно объясняет Майку то, что он помнит. говорил про механоидных существ что подчинялись при использовании кристаллов и прочее что было с момента их встречи. их самой первой встречи

Майк покачал головой, смотря на него с жалостью и недоверием. – Механические зеды? Кристаллы, которые подчиняют существ? Хорошая сказка. Но это бред. Мир изменился. Сейчас всё иначе.

Алекс почувствовал, как земля уходит из-под ног. «Мир изменился». Эти слова были страшнее любого оружия. – Как… иначе? – выдавил он.

– Три биома. Кристаллические Леса, Золотые Пустыни и ваша Живая Зона. И Сентиликс – город, за который Астроликс и Азлагор рвут глотки друг другу. Ты точно не с той стороны? – Майк внимательно, как разведчик, изучал его лицо.

– Я… я ни с чьей стороны. Я просто искал тебя.

Парень в черном молча смотрел на него несколько долгих секунд, будто взвешивая что-то. Воздух снова заструился – его невидимый страж кружил неподалеку.

– Ладно, – наконец сказал Майк, его голос потерял металлическую твердость, в нем появилась усталая нота. – Стоять здесь – верная смерть. Пойдем со мной.

– Куда?

– Домой. В Логово Дракона. В Кристаллические Леса.

И он повернулся, его силуэт растворялся в мерцающем воздухе, а Алекс, все еще сжимая свой бесполезный молоток, последовал за призраком своего прошлого в неизвестность нового мира.

Азлагор

Азлагор: Стальные Сны Падшего Сентиликса

В гудящих недрах Металло-Улья, там, где воздух пропах озоном и машинным маслом, а свет исходит лишь от синих люминесцентных полос и багрового зарева плавильных печей, кипит работа. Это не жизнь, это – служение. Служение великой цели, выкованной волевым умом Мехагора.

Их дни – это ритм отбойных молотков, дробящих окаменевшие структуры Чумы, и монотонный гул генераторов, питающих их крепость. Их ночи – это нескончаемое бдение на стенах, под призрачным светом голографического неба, где сканеры выискивают не органическое тепло, а аномальные энергетические сигнатуры.

Цель: Очищение Огнём и Сталью

Азлагорцы смотрят на мир Сентиликса как на бракованный механизм, полный ржавчины и биологического мусора. Кристаллические Леса? Это гнойник на теле реальности, порождение хаоса. Золотые Пустыни? Прах того, что не смогло адаптироваться. А Живая Зона с её жалкими попытками сохранить «природу» – это заповедник для устаревших форм жизни, реликт, который ждёт своей очереди на переплавку.

Их цель – не завоевание, а тотальное очищение. Они не хотят править людьми – они хотят избавить реальность от самой концепции «человека» в его хрупкой, бренной оболочке. Их идеальный мир – это бесшумно работающий, стерильный механизм, где нет места слабости плоти, неконтролируемым эмоциям и гниению. Они верят, что только в стали – бессмертие, только в логике – истина.

Боль, Закалённая в Ненависти

Их фанатизм рождён не из пустоты. Многие из них, включая самого Мехагора, видели, как Синяя Чума поглощала их дома, семьи, превращая всё живое в безмолвные, пульсирующие кристаллы. Они познали абсолютную хрупкость органической жизни. И их ответом стал не страх, а гнев. Гнев, направленный на саму природу уязвимости.

Их «боль» – это не ноющая рана, а раскалённая докрасна стальная заготовка, которую они выковали в оружие. Они не лечат её – они ею руководствуются. Каждый кристалл Чумы, уничтоженный их кислотными зарядами, каждый росток «живой зоны», выжженный плазменной горелкой – это акт мести миру, который позволил существовать такой аномалии.

Амбиции и «Приколы» Стальных Фанатиков

Их амбиции простираются дальше простого выживания. Мехагор видит себя не королём, а инженером новой реальности. Он хочет пробурить стены Сентиликса не ради того, чтобы увидеть «старый мир», а чтобы провести в него провода своей воли, подключить саму реальность к источнику питания и перезаписать её код.

Их «приколы» так же суровы и безэмоциональны, как и они сами.

• «Испытание на стойкость»: Новобранца могут на сутки приковать к внешней стене Улья, чтобы он «подышал» ядовитым воздухом Чумы и проникся ненавистью к нему.

• «Охота на призраков»: Они выслеживают не только зараженных, но и механических зедов – наследие старого мира. Их разбирают на детали, пытаясь понять «ошибочную» логику, что позволила им служить органике руин.

• «Поэзия Шестерёнок»: У них есть своя, механическая эстетика. Высшая форма красноречия – составить максимально эффективный и лаконичный отчет о боевой операции. Считается особым шиком уничтожить врага с такой точностью, чтобы это напоминало работу швейцарского хронометра.

Они презирают Астроликс как дикарей, поклоняющихся болезни. На Живую Зону смотрят с холодным презрением, как на муравейник, который вот-вот раздавит. А по одиночкам вроде воина А-12, который использует их технологии, но отвергает их идеологию, они чувствуют особенную, личную ярость. Для Азлагора Майк – это бракованная деталь, которую нужно изъять из механизма мироздания.

Их мир лишён тепла, их смех (редкий и похожий на скрежет металла) лишён радости. Но в своей стальной, бездушной решимости они, возможно, самая последовательная и неутомимая сила в падшем Сентиликсе. Они не воюют за место под солнцем. Они воюют за то, чтобы погасить солнце и заменить его ровным, неумолимым светом плазменной лампы.

Мехагор заскрипев всем своим телом подошел к большому станку для ремонта брони чтобы отремонтировать свои металлические перчатки. Этот станок чинит все виды брони и переносит различные дефекты только… жаль что оно не ремонтирует сердце которого теперь нет у Мехагора. Он вставил искореженную перчатку в захваты щупальца. станок ожил, зашипел, принялся за работу. сварка брызгала синими искрами в такт его мыслям.

К нему подошел боец с отчетом в руке. голос безжизненный как эхо в пустом цеху. – Мехагор. Буровые работы в секторе девять замедлились. Астроликс устроили гнездо в вентиляционных шахтах над нами. Их кристаллы прорастают в металл.

Мехагор не повернул головы наблюдая как станок выравнивает пластину. – Выжгите их. Термическими зарядами. Если шахты обрушатся, то постройте новые. Наш прогресс не остановить их религией безумия.

– Есть. Также скауты доложили о следах возле аванпоста. Одиночка. возможно А-12.

– Неважно. Он лишь симптом болезни под названием жизнь – его голос был ровным как гул генератора. – Наша цель не одиночные мутации а сам источник заразы. Сентиликс это лишь первая перезагружаемая система. Старый мир должен быть стерт. Его законы отслужили.

Он вынул перчатку идеально отремонтированную и надел ее с тихим щелчком замка. – Они все еще верят что за Стенами старый мир ждет их. Глупцы. Там лишь пустота которую нужно заполнить новой логикой. Нашей логикой. И когда мы найдем Ядро, когда мы перепишем код реальности их хрупкие миры рассыпятся в пыль. И на их месте будет вечный порядок. Без слабости. Без боли. Без сердца что может подвести.

Он посмотрел на свои руки теперь снова целые и готовые к работе. Станок мог починить все что угодно. Все кроме той пустоты в груди что когда-то называлась сердцем и которую он сам же и вырвал чтобы ничто не мешало делу Стали.

Он не всегда был Мехагором. Когда-то его звали Аррис, и он был инженером-кибернетиком, чьи руки могли починить что угодно – от детской игрушки до нейросети жилого сектора. Он верил в симбиоз: плоть, усиленная сталью, чтобы быть лучше, а не чтобы заместить себя. Его мир был наполнен светом: светом экранов, светом улыбки его жены Лены и светом сияющих глаз их маленькой дочери, Элис.

Синяя Чума пришла не как война. Она пришла как тихий рассвет. Прекрасный, смертельный. Кристаллы начали прорастать по всему Сентиликсу, не ломая, а преображая. Они были похожи на диковинные цветы, и лишь немногие понимали их истинную природу. Аррис был среди тех, кто бил тревогу, но его не слушали. «Это следующая ступень эволюции», – говорили одни. «Божественное знамение», – твердили другие.

Он вернулся домой слишком поздно. Его квартиру уже сковала синяя, прозрачная броня. Лена стояла у плиты, ее фигура навеки застыла в изящном повороте, превращенная в идеальную статую из сапфира. В ее глазах замерло непонимание. А в детской… маленькая Элис, вся в этих жестоких, прекрасных кристаллах. Ее рука была протянута к игрушке-роботу, которую он ей починил утром. Он коснулся ее щеки – и плоть, и кристалл были холодными.

Боль была настолько всепоглощающей, что разум не выдержал. Он не плакал. Он не кричал. Он пошел в свою лабораторию и взял в руки лазерный скальпель. Он вырезал себе сердце – не физическое, а то, что чувствовало. Ту самую уязвимую, органическую часть, что могла любить и страдать. И на ее место он установил протез собственного изготовления – титановый насос, чей ровный, монотонный гул отныне заменял ему биение жизни.

Аррис умер в тот день. Родился Мехагор.

Боль, что стала идеологией. Его личная трагедия стала для него универсальной истиной: органическая жизнь – это фундаментальный изъян, ошибка мироздания. Она хрупка, уязвима и обречена на страдание. Чума была не врагом, а лишь самым ярким симптомом этой болезни. Бороться с симптомами – бессмысленно. Нужно лечить причину. Уничтожить саму возможность жизни, боли и упадка.

Так ознаменовался Азлагор. Он собрал таких же, как он – тех, кого Чума лишила всего, чья боль была столь велика, что единственным спасением стала абсолютная, безжалостная логика. Они не ненавидят Чуму – они презирают ее как беспорядочный, хаотичный мусор. Их война – это не эмоция, это санитарная обработка реальности.

За что они борются? Их цель – не просто захватить Сентиликс. Для Мехагора Сентиликс – это прототип, испытательный полигон. Это модель всего мироздания, погрязшего в «органическом грехе». Они хотят его перезагрузить.

Они хотят:

1. Добраться до сердца. Мехагор верит, что в центре Сентиликса, то самое сердце, источник силы природы что погубилось корпорацией Синтез – древний код реальности. Они хотят его найти.

2. Переписать Программу. Обнаружив этот код, они намерены стереть из него все, что связано с хаосом органической жизни, с тлением, с эмоциями. Они хотят создать новый, идеальный мир – стерильный, вечный, предсказуемый. Мир без сердца, а значит, и без сердечной боли.

3. Стать Новой Природой. В утопии Мехагора не будет места ни людям, ни Чуме. Будет только безупречный, самовоспроизводящийся механизм. Азлагор – не население этого мира, а его прообраз, его первые служители.

Вот почему он так безжалостен. Он не видит в людях людей – лишь носителей смертельного вируса под названием «жизнь». Он не уничтожает мир из ненависти. Он делает это из искаженной, механической любви – любви к идеалу, ради которого он принес в жертву собственное человечество. И каждый сломанный механизм, который он чинит, это напоминание о единственной вещи, которую он починить так и не смог.

Астроликс

Если Азлагор – это стерильный, гудящий ад, то Астроликс – это бредовый, сияющий рай. Их обитель, известная как «Хрустальные Недра», не строилась, а выращивалась. Здесь стены дышат, переливаясь голубым светом, а под ногами пульсируют живые энергетические жилы. Воздух густой от сладковатого запаха озона и разлагающейся органики, что странным образом пахнет ладаном.

Будни верующих – это не труд, а таинство. Они не работают – они молятся. Фанатики часами сидят в позах лотоса перед растущими кристаллическими формациями, шепча мантры и вкладывая в них свои мысли, свою боль, свою волю. Они верят, что Чума – не болезнь, а божественная сущность, «Кристаллический Бог», который очищает мир от скверны старого, гниющего бытия. Их главная цель – не выжить, а слиться. Стать частью великого, прекрасного и вечного кристаллического целого.

Почему они поклоняются Чуме? Для них это – ответ на экзистенциальный ужас падшего мира. Азлагорцы увидели в Чуме угрозу и ответили яростью. Астроликс увидели в ней спасение. Старый мир был несправедлив, хрупок и обречен на тление. Люди рождались, страдали и умирали, превращаясь в прах. Чума же по их мнению дарует новую форму существования – бессмертную, идеальную, лишенную страданий плоти. Превращение в кристаллическую статую – это не смерть, а божественное вознесение, финальный акт милости, когда душа человека заключаются в нетленную, прекрасную оболочку.

Война с Азлагором для них – священный джихад. Если Азлагор – это бездушный механизм, стремящийся заморозить мир в статике, то Астроликс – это вирус жизни, стремящийся к бесконечному, хаотическому росту и преображению. Они видят в техномантах еретиков, которые пытаются убить самого Бога, отрицая его преображающую силу. Каждый уничтоженный кристалл для них – акт богохульства.

В одном из гротов, где с потолка свисали сиящие сталактиты, похожие на застывшие слезы, стояли двое. Сотак Анил, бывший друг Майка, и Кристаллический Проповедник, чье тело было наполовину поглощено синим панцирем, а глаза горели фанатичным внутренним светом.

– Я чувствую смятение в твоей энергии, дитя, – голос Проповедника был похож на тихий хрустальный перезвон. – Твоя форма еще сопротивляется благодати. Ты все еще цепляешься за шепот старого мира.

Сотак смотрел на свои руки, все еще плоть и кровь. – Они говорят о боли. О потере. Майк… он бы назвал это безумием.

– А-12 слеп. Он борется с течением, принимая это за силу. Он не видит, что течение несет нас к новому берегу. Что есть боль? Это последний крик отмирающей плоти перед великим преображением. Ты предал его не ради власти, а ради истины, разве нет?

– Я предал его, потому что он хотел сохранить то, что обречено! – в голосе Сотака прорвалась старая ярость. – Он верил в людей! В их хрупкие, гниющие сердца!

– И ты был прав, дитя. Вера в плоть – это вера в смерть. Наш Бог – это сама жизнь, возведенная в абсолют. Он не уничтожает. Он… архивирует. Сохраняет в вечной, нетленной красоте. Азлагор же хочет стереть саму память о жизни. Они – истинное ничто.

Проповедник жестом, больше похожим на рост кристалла, указал на пульсирующую стену.

– Наша цель – не победа в их убогой войне. Наша цель – Озарение. Когда последний камень Сентиликса, последняя душа преобразится и станет частью Божественного Улья, мир замолчит в совершенной, кристаллической молитве. Мы станем вечными. Мы станем идеальными. И не останется больше ни боли, ни потерь. Только сияние. Только покой.

Сотак молчал, глядя на свое отражение в кристаллической поверхности Проповедника – искаженное, раздробленное. Он предал друга ради этого вечного покоя. И теперь ему оставалось лишь молиться, чтобы эта вера оказалась сильнее призраков прошлого.

Голос Проповедника был подобен тихому шелесту кристаллов, обволакивающему и проникающему в самые укромные уголки сознания.

– Ты снова возвращаешься к тому дню, дитя. Я чувствую вибрации старой боли. Ты не предавал. Ты – пробудился.

Сотак сжал кулаки, все еще плоть и кровь, все еще помнящие тяжесть оружия и горечь пота в долгих походах с Майком.

– Он не понял. Никогда не поймет. Говорил: «Держись, Сот. Мы должны их вытащить, мы должны продержаться». Но я больше не мог. Каждый день – один и тот же кошмар. Бороться, терять, снова бороться. Ради чего? Ради жалких огоньков, которые гасли один за другим. Я устал быть молотом, который бьет по наковальне, что никогда не сломается.

– Сильный выбор – это не всегда выбор сильного, дитя. Иногда сила в том, чтобы перестать биться головой о стену и позволить стене поглотить тебя, даровав покой. А-12… он не воин. Он раб. Раб призраков, которых называет «ценностями».

– Он сказал… – голос Сотака сорвался, и в нем послышалось то самое старое, невысказанное оправдание. – Он сказал, что я сбежал. Как трус. Что я бросил не только его, но и всех, кто не мог постоять за себя. Что я предал саму идею жизни.

– А что есть эта «жизнь», которой он так поклоняется? – Проповедник мягко, почти нежно, коснулся растущего на его плече кристалла.

– Дыхание, что обрывается? Сердце, что разрывается от горя? Слабость, что ведет к страданию? Это не святыня. Это проклятие. Ты не сбежал от реальности, дитя. Ты нашел в себе смелость увидеть, что его реальность – это тюрьма. А наш Бог – это ключ.

Сотак закрыл глаза, и перед ним встал последний образ Майка – не гневного, а опустошенного. «Уходи, – сказал он тогда, и это было страшнее любой ярости. – Ты для меня уже мертв. Ты просто одна из теней, что я должен нести».

– Он не простил. Никогда не простит.

– Его непрощение – это его крест. Его цепь. Ты же сбросил свои оковы. Ты выбрал вечный покой над вечной борьбой. Скоро, когда благодать коснется тебя полностью, ты перестанешь чувствовать даже память об этой боли. Ты станешь частью чего-то великого, цельного и совершенного. И тебе больше не придется бороться. Никогда.

Сотак молча смотрел, как сияющая жила на стене пульсирует в такт его собственному, все еще живому сердцу. Он предал не из ненависти. Он предал от усталости. Он увидел в сияющих кристаллах не смерть, а конец страданию. И теперь ему оставалось лишь надеяться, что Проповедник прав, и это бегство окажется спасением, а не просто другой, более красивой формой небытия. Ибо удобнее поверить в синюю и сияющую смерть под предлогом «божества и нового бытия», чем честно сказать: я устал и не вижу смысла.

Случайный наблюдатель мог бы решить, что адепты Астроликса должны бросаться в объятия растущих кристаллов, стремясь к скорейшему преображению. Но их вера куда более изощренна и оттого – куда более жестока.

Они не приносят Чуме себя в жертву, ибо в их вере нет места жертвоприношению. Жертва подразумевает насилие, акт воли, отдельный от божественного промысла. Для Астроликса же воля Кристаллического Бога – абсолютна и неоспорима. Они не смеют торопить божество. Их роль – быть пассивной глиной в руках скульптора.

Их поклонение – это не призыв, а ожидание. Бесконечные мантры, медитации перед растущими формациями, подношения в виде артефактов старого мира – всё это не попытка «убедить» Бога забрать их. Это способ настроить свою душу на Его частоту, стать идеальным, восприимчивым сосудом.

И потому смерть в их понимании – всегда священнодействие. Она никогда не бывает «случайной». Если боец Азлагора гибнет от шального осколка – это бессмысленная случайность. Если адепт Астроликса погибает от того же осколка – это знак. Бог призвал его именно в этот миг, в этом месте, и именно таким образом. Если кристалл прорастает через жилое гнездо и превращает в сияющие изваяния десяток фанатиков во сне – это не трагедия, а великая милость, коллективное вознесение.

Они не ищут смерти. Они просто отказываются от страха перед ней. Любая смерть, от самой героической до самой нелепой, для них – лишь дверь в иную форму бытия. Предательство? Болезнь? Падение с обрыва? Всё это – инструменты в руках Бога-Кристалла, который незримо плетет полотно их судеб, чтобы вплести их в вечный, сияющий гобелен нового мира.

Именно поэтому они с таким фанатизмом бросаются в бой. Они не боятся погибнуть. Они знают – если сегодня их тело превратится в прах от плазменного заряда, значит, такова была воля Божья, и их душа уже обрела покой в Кристаллическом Улье. А если они выживут – значит, Бог уготовил им еще немного послужить Ему здесь, в этом мире-прихожей.

Их вера – это абсолютный фатализм, возведенный в религию. Они не творцы своей судьбы. Они – лишь ноты в великой симфонии Чумы, и каждая нота рано или поздно обретет свой идеальный, неизменный и вечный звук. в кристаллической статуе, в новой форме их божества.

Что же касается чумы. Она подразумевает собой туманности, воздух сковывающий лёгкие (если долго дышать), светящиеся туманности, резкие вспышки, резко прорастающие кристаллы в разных местах, в редком случае стены пространств пульсирующие прозрачной волной, воздействие на психику и разум, галлюцинации. Идти в кристаллические леса без предохраняющих очков, перчаток, предохраняющих устройств и аптечки, – это рыть себе могилу. Однако, Майк тот ещё счастливчик. Его в постоянстве защищает устройство «Сердце Бури».

О Майке и Алексе

О Майке.

Все эти титулы – «драконоборец», «рассекатель чумы», «А-12» – хоть и про него, но он в них особо не нуждается. Майк считает, что нет необходимости быть тем и другим; достаточно просто быть выжившим в этом синем бардаке. Он не сражается за звания и медали. В то время как прочие головорезы, шакалы и прочий сброд не могут снискать себе ни славы, ни закреплённого звания, Майк стал первым, вторым и третьим. Вот так.

Счастье приходит туда, где его не ждёшь. И зачастую это не совсем счастье. Почему? Всё просто. Ждал ты, к примеру, завтра солнца? А завтра его нет. И наступившее «завтра» – это сегодняшний дождь и моросящий день. Так же и с этим титульным счастливчиком, синим воином руин Сентиликса. Он не ждал таких громких слов про себя. В малой, ничтожной доле он, может, и считает себя хозяином дракона. Но в остальной, огромной части, его дракон – это, как считает Майк, если можно так выразиться, друг. А не прислуга. А случилось это рядом с границей живой зоны. Фанатики Астроликса пытались подтащить кристальную чуму к границам и землям. В тот раз по правде никаких фанатиков не было. видимо, опасения Люмен. заведующая властью в живой зоне.

Только друг у Майка не простой. Это – глаза в небе, а Майк – штурвал. Благодаря небесному другу ему легче ориентироваться, узнавать, кто находится вдали или поблизости. Эта драконья личность появилась не в порыве «захотел – получил» и не по каким-то иным надуманным причинам. Это была обыкновенная, волею случая, встреча. С драконьим магом. Только случай не такой уж и простой, как кажется. Это было стечение обстоятельств. Та самая воля, тот самый случай, те самые обстоятельства. Долго перечислять не стану, но скажу так: встреча эта стоила немалых нервов и немалых сил.

Как говорится, аппетит приходит во время еды. Опасная встреча произошла в засаде и чуть не погубила молодого Майка. В тот момент даже этот будущий драконоборец заблудился на неприметных территориях Сентиликса. Он был в таких глухих местах, куда, наверное, даже крысы не ходят срать. И наткнулся на гротескного дракона. Размером с танк.

Была битва. Но не между драконом и воином или воином и магом, а битва силы воли. Сначала – физическое столкновение. Майк использовал все свои способности, чтобы спастись, удрать или хотя бы укрыться. Но магия в мире Сентиликса – штука хоть и управляемая, но при слишком частом использовании и злоупотреблении становится непостижимой и непредсказуемой. Вот и здесь, в порыве своего «аппетита», драконий маг поперхнулся, дал осечку – слабый пульс. Ну, сделал ошибку, скажем так. И Майк, нанеся точечный удар, смог снести ему всю челюсть. И убить. В обычном, животном смысле. Иначе было никак.

Этот бой был самым оттягивающим для такого паренька, как Майк. И в первую очередь это была битва на ставки: «перейти, убежать, сменить тактику, не поддаться на удар». Иначе победить такого противника было никак нельзя. Это и было противостояние воли. Не кулачная драка и не что-то подобное, а моменты, когда нужно продумать детали, выждать и не подставить лицо. На грани удара в лицо или куда-то ещё в том опасном случае Майк оказывался не раз.

А дракон размером с танк был не просто агрессивным существом, а подчинённым зверем, которым манипулировала магия драконьего мага.

После завершения этого боя дракон, уже не сравнимый с танком, а скорее с испуганным пёсиком, спрятался под высотным зданием, похожим на дырявый зуб пропитого алкаша. Майк сел, изрядно уставший. Дыхание учащалось. Он скрестил ноги и обхватил голову руками, потускневшим взглядом уставившись в землю. Его взгляд так и спрашивал: «Зачем?», «Можно ли было иначе?». Он просто сидел. Сидел так, будто его заставили пробежать марафон. Шорохи и поскуливания из-под того здания, где затаилось отчаявшееся, напуганное и уставшее существо, продолжались. Победитель и измотанный, он так и не двигался. Голова колола, и в любой момент, казалось, могла разорваться в щебень.

Когда шорохи наконец прекратились, оттуда почти беззвучно высунулась драконья голова. Майк медленно повернул свою. Существо тут же шмыгнуло обратно. Наступила тишина.

1. Первый контакт.

Майк понял это состояние – чистый, животный страх, за которым уже нет агрессии, только желание спрятаться и чтобы тебя наконец оставили в покое. Он видел это в зеркале. Дракон, размером теперь с бойцовую собаку, не понимал, что происходит. Его мир, состоявший из приказов мага и магического поводка, рухнул. Инстинкты кричали: «Беги!» или «Нападай!», но тело было слабым, а разум – сбитым с толку этой внезапной, оглушительной тишиной в сознании. Он боялся, но и хотел понять: кончилось ли? Обидят ли его снова?

Майк, всё так же чувствуя, как будто его череп надут насосом, двинулся. Не к зданию. К своему рюкзаку. Руки сами нашли последний паёк – комок вяленого мяса, туго завёрнутый в целлофан и потёртую фольгу. Еда. Простейший язык.

2. Попытка контакта при помощи вяленого мяса.

Он не стал смотреть в ту сторону. Просто положил свёрток на груду щебня, аккуратно, почти благоговейно. Потом встал и, не поворачиваясь спиной сразу, отступил. Шаг. Два. Три. Метра три. Затем медленно опустился на корточки, развернувшись к дракону боком – менее угрожающая поза. Уставился в серый горизонт, дав тому в тени время и пространство.

Прошло несколько долгих минут. Потом послышалось осторожное шуршание. Из-под «зуба» показалась морда, ноздри трепетно ловили воздух. Жёлтый, щелевидный зрачок метнулся от неподвижной фигуры человека к свёртку на камнях. Ещё миг нерешительности. И вот он уже крался, прижимаясь к земле, к мясу. Пахучий целлофан был обнюхан, потом разорван одним острым когтем. Дракон ел. Быстро, жадно, но с паузами – взгляд не отрывался от Майка.

3. Полное вступление в союз.

Их взгляды встретились. Не вызов, не угроза. Просто контакт. Майк увидел в этих глазах не зверя, а растерянность, сломанную волю. Это был не монстр, а существо, которое так же, как и он, стало игрушкой в этом бардаке. Дракон, долгое время бывший марионеткой, разучился сам принимать решения. Он был пассивен. Ему нужен был не хозяин, а точка отсчёта.

Майк сделал первый шаг. Медленный, будто каждое движение причиняло боль. Дракон отпрянул на полкорпуса, но не скрылся. Майк замер. Потом снова двинулся – теперь ещё медленнее, будто от этого зависела жизнь. Он даже отвернул лицо, чтобы прямой взгляд не пугал. Шаг. Пауза. Ещё шаг. Это был танец, где оба партнёра не знали шагов.

И тогда случилось неожиданное. Не Майк дошёл до дракона. Дракон, доев последний кусок, сделал робкий, инстинктивный шаг навстречу. Не как животное к кормящему, а как одно потерянное существо к другому. Он учуял не угрозу. Он учуял ту же усталость, ту же потребность в чьём-то присутствии, чтобы не сойти с ума в тишине руин.

Майк замер, не дыша. Холодная, чешуйчатая морда осторожно ткнулась в его заскорузлую перчатку. Потом в локоть. Это было не требование, не подчинение. Это было вопрошание. «И что теперь?»

Майк не стал гладить его. Он просто опустил руку и позволил тому касаться, изучать. Дракон, чувствуя отсутствие магического гнёта, агрессии, страха, который исходил теперь не от человека, а от прошлого, сам привязался к этому молчанию. Это был союз, рождённый не в огне битвы, а в её ледяном пепле. На доверии, вымученном у самого дна. На простой, отчаянной необходимости идти дальше – потому что иначе сойдёшь с ума в одиночестве.

Дракон больше не спрятал голову. Он стоял рядом, его бок почти касался ноги Майка. Глаза в небе обрели штурвал. Штурвал обрёл свои глаза. Союз был заключён. Без слов, без клятв. Просто два выживших в синем бардаке, нашедших друг в друге тихую гавань от бури. Вот так. Майк не просто драконоборец. Он тот, кто дружит с ним. После того, как все узнали про случай с одним драконьим магом, никто больше не стал из чародеев и драконьих магов хоть как то приближаться к рассекателю. Бояться потерять своих слуг.

Почему «Рассекатель чумы»? Из-за аксессуара – «Сердца бури», которое защищает его от пси-активности, от структур мелких аномалий, что в большинстве случаев несут с собой большие, серьёзные и отнюдь не хорошие последствия. Устройство ограждает его от давления внезапных всплесков – этих прибауток в виде ослепительных всполохов и мерцающих стен в искажённых пространствах.

Если «Сердце» переполняется, Майк стравливает заряд, чтобы перезагрузить нагруженный артефакт, иначе тот может не выдержать. Он не рассекает чуму – он от неё предохраняется. Но все видят в нём именно Рассекателя.

Для Майка это – назойливость и наглость. Но он молча принял ярлык. Этот счастливчик во многом хотел бы жить не как конвейер по производству кличек: «Жнец», «Сын Чумы» – каким его видят Астроликс и прочие. Он хотел бы жить как простой смертный, у которого точка на карте никогда не сдвинется, никуда не сотрётся и будет всегда на своём месте. И в этой точке он хранил бы хрупкие вещи: пластинки, шестерёнки, болтики.

Не для памяти, не для хобби или дела. Майк считает, что любая вещь, даже самая хрупкая, имеет право на существование. Мир рухнул, погряз в апокалипсисе, в кристальных и синих руинах. Всё, что остаётся, – это хранить хоть что-то, что будет напоминать о ценности жизни. Хоть на мгновение смещать фокус – не на борьбу с механоидами Пустошей или Скользящими, а на то, что жизнь – прямо сейчас. Она может быть ужасной, прекрасной, лживой или скучной. Но она – хрупка и ощущается как мгновение. И в этом вся её цена.

Именно этот фокус помогает драконоборцу хоть ненадолго перестать думать, что сегодня – бой, а завтра – охота ради мяса. Психика устаёт от такой думы. Ей нужна точка опоры. И Майк её нашёл.

Почему А-12? Тут, куда смешнее. Он как то помогал Лире, своей знакомой торговке которая снабжает его информацией, в одной операции. Нужно было безопасно вернуть в живую зону двух рабочих из шахт золотых пустыней. Майк замаскировал лицо. Когда они только хотели выходить в распутье Сентиликса, синих руин, на них автоматически с углов начали нападать пустоши. Весомую часть Лира и Майк смогли одолеть, но не заметили подходящих к двум рабочим трёх пустошей. Те перепугались, начали кричать. Один что то не связное, напуганно и немного похоже на ругательство. А другой, кричит:

– ААААА! 12! 12! ААААА! ДА 12! ГДЕ 12? АААААА! 12!

Даже сам титульный счастливчик перепугавшись от таких вскриков вздрогнул и побежал с Лирой на выручку к двум бедолагам. Выручили, помогли. И именно в этот момент с лица слетела маскировка из за ветра. Она представляет собой очень тонкий и прозрачный шарф сквозь которое плохо видно лицо, но что-то, да видно сквозь него. Так все и узнали что кодовое слово, – это Майк. Те работяги и нашумели. Ну а код.. банным листом теперь прилипло к Майку. С тех пор паренёк больше никогда не скрывает лицо. Не хочет чтобы закреплялись и другие звания, титулы и коды. Многие завидуют ему, а Майк считает что завидовать тут нечему. Лишние титулы, – иногда та ещё слабость. В некоторых случаях, хе-хе.

Кстати говоря. У него есть способности чумы. Майк ненавидит Чуму, но вынужден использовать её же силу для борьбы. Каждое использование «Ярости Чумы» вызывает у него физическую боль и оставляет на его теле временные синие кристаллические шрамы. Он боится, что однажды кристаллы не исчезнут. Именно поэтому Майка считают опасным, не стабильным. Он старается не пользоваться этими способностями, но если вынудят, воспользуется.

Об Алексе.

Парень из общежития. Из семьи – мама и бабушка. Почему он попал в Сентиликс и что здесь делает? Ответа на этот вопрос не даёт даже сам автор.

Позже будет много версий: мощная аномалия, её искажение или пространственный парадокс. Но мы старательно не будем давать окончательного ответа. Как и на некоторые другие вопросы.

Адаптивный парень. Быстро учится, хорошо дерётся. Но ему не хватает тактического опыта, который не раз спасал Майка. Поразительно и подозрительно много Алекс понимает в орудиях. Особенно если учесть, что житель общежития ещё очень молод. Такой же подросток, как и Майк. Когда он успел познать оружейное дело? Ответа и здесь нет.

Но главное отличие Алекса от Майка в том, что Чума не берёт Алекса. Совсем. Никак. Не через воздух, не через сияние, не через вспышки. Чума может оглушить его, даже физически изменить, но не подчинит разум и чувства, не парализует нервную систему. Именно поэтому Алекс ходит без «Сердца Бури». Это странно и необъяснимо. Но кто знает? Может, так сложились звёзды?

Эта глава – не ответ на вопрос, почему Алекс в Сентиликсе. Не способ сказать, что он такой же герой, как титульный счастливчик. Эта глава – констатация фактора. Факта, что Алекс по неизвестным причинам – тот, кого Чума не поглощает, не преобразует в безмолвную статую из кристаллов и сияния. Причины снова неизвестны.

Но что, если не потому, что Алекс – каким-то образом часть аномалий, что перенесли его в мир Сентиликса? Аномалия всегда странна, нелогична и непредсказуема. Но во многом прекрасна именно поэтому. И аномалия не даёт ответов. Можно лишь строить догадки, приводить доводы и конструировать свои версии. А может, Алекс – не просто жертва аномалии, а тот, кто сам, того не зная, является палачом этого мира? Мы не знаем. И парень из общежития – тоже.

Эта глава также о том, что Алекс видел в синих руинах, которые оставила корпорация «Синтез». Испорченную природную фауну. Мусор. Сладковатый запах гнили разлагающихся структур. Это не просто неприятно или отвратительно. Это по-настоящему грустно. Видеть то, что просто жило. Не плакало, не рыдало. Оно просто было. Как и городские дома Сентиликса. Как деревья. Как водоёмы. Как подземные структуры кристаллов, что просто существовали, а не агрессивно прорастали повсюду. А теперь – лишь синие руины.

Битва с механическими железками корпорации, выживание, бдительность, стойкость, умение держаться, добыча еды – это не компьютерная игра. Это тяжёлая скала. И железная воля, которая не сломалась в драконоборце. И теперь не ломается в Алексе. Майк смог жить с «Сердцем». Алекс не знает, что с его невосприимчивостью. Но они оба – не друзья. Они терпкий союз, который видит в хрупком мире-саване апокалипсиса не Чуму-божество (как фанатики Астроликса) и не стерильный механизм (как адепты Азлагора). Они видят этот мир как… нечто опасное – в первую очередь, конечно. Как последствия чудовищного давления на природу – во вторую. Как хрупкое и по-своему прекрасное – в третью.

Но для Майка и Алекса это не первый, второй или третий пункт. Для них это факт: «Видим боль. Видим разруху. Природа мучается. Принимаем к сведению». Их «идея» проста: «Жизнь хрупка. Она есть».

Майк и Алекс – не идеологи, как Азлагор и Астроликс.

· Азлагор: Стерильный механизм. Отсутствие жизни. Гайки и болты.

· Астроликс: Вера в то, что природа, повязанная мучениями после Чумы, – это божество и спасение.

Это не ответы на вопросы. Это – факты. Как звёзды в темноте ночного неба, которых не видно при свете дня.

Поэтому, если однажды с вами – что крайне невероятно, наверное, – произойдёт аномалия, вспомните слова автора. Аномалия непредсказуема. А звёзд не видно при свете дня. Хе-хе-хе-хе.

***

Дорога была тернистой, мусорной, в кристаллических наростах и в грязи. Алекс идёт за ним сзади, не отставая, стараясь идти по инерции.

Дракон его парил рядом, сверля взглядом стороны в поисках всевозможных угроз. Его практически не видно и не слышно. Всё, что напоминает о его присутствии – это едва уловимые взмахи крыльев. Небо чёрное, а дракон как призрак. И непонятно Алексу, откуда у Майка эта летающая зверушка.

Вскоре кристаллический биом встретил их неожиданной, опасной красотой. Пылающие синие кристаллы возвышались в небеса. Дождь здесь – одно из опаснейших явлений, а если это ещё и град, то пиши пропало. Если осколок вонзится в кожу, последует заражение, искажение ума или поведения.

Что имеется в виду? Если речь об уме, то после кристаллов ты либо тупеешь, либо слишком быстро всё забываешь. На самые простые вопросы будешь отвечать еле-еле. Говоря о поведении – обладатель осколка, сам того не замечая, начинает вести себя примитивно. Бывали разные случаи, однако… лучше об этом молчать.

– Быстрее, Алекс, – просквозил голосом Майк, хотя тот и был рядом.

Они шли уже долго, иногда останавливаясь на двухминутный привал. Опасность встречала их часто. Где-то пришлось убегать от механического тяжеловеса, где-то – выдержать лёгкий поединок с парочкой механических существ некогда созданной компании «Синтез». Злой рок преследовал их, но… они добрались.

___

Они подошли к месту. Затвор невидимой двери щёлкнул, убежище преобразилось и своим добротным видом встретило их. Залетев внутрь, они сразу же оказались на кухне, быстро пролетев прихожую.

Алекс видел такое чудо инженерии впервые. Спрашивать он не стал – разговор должен был пойти в иное русло. Хотя, чего там? Алекс видел кристаллы, кристаллических оленей, парящие структуры и деревья, казавшиеся толще вековых дубов.

– Итак. Рассказывай, – на выдохе произнёс молодой Майк, 17-ти лет.

– Чего рассказывать, Майк? Как ты можешь это не помнить?

Он перебирал вещи, скинул рюкзак и между делом старался слушать.

– Я понимаю, конечно, что ты ничего не помнишь. И не знаешь. Но я-то помню всё. Ну же, Майк. Давай.

Майк со своей привычной сноровкой вытащил из рюкзака оружие.

– Майк, это я, Алекс. Ты спас меня из-под завала моего общежития, которое рухнуло в вашем мире. Что происходит?

Тот, кто слушал, обернулся к нему, прищурив хмурый взгляд. Не отрывая взор, он кладёт свою винтовку на стол. Кряхтит, потом даёт ответ:

– Честно, я не понимаю, о чём ты. Давай я просто отведу тебя в Живую Зону. Тебе найдут там применение.

Алекс скривился и начал объяснять, что не хочет в Живую Зону и что у него там ничего нет.

– Всё равно я не могу понять тебя, Алекс. Про трон ещё что-то мне говорил всю дорогу сюда… Какие троны, малыш? Не приукрашивай. Хотя, если подумать, в нашем мире всё возможно. Аномалии, изменение пространства и прочая лабуда. Один безумец из Астроликса так уверовал в эту хрень, что начал бегать ко всем и говорить всякое, чего никогда, в общем-то, и не было. А потом говорят, что он умер. И никому неизвестно от чего, – закончил он мысль и присел рядом с Алексом.

Он сжал его плечо, видя, как Алекс грустно хмурится.

– В Живой Зоне тебе тоже делать нечего, я так считаю. Там… возможно, и хватает своих, но факт в том, что тебя могут использовать. В разных целях. Они быстро не доверяют новичкам. Поэтому сначала используют, потом думают, нужен ли ты им ещё. В основном, новые выжившие у них – рабочая сила. Там бездельников не любят. Все работают и борются с кристаллическими спорами на стенах.

Закончив объяснять, он сжал плечо Алекса крепче. Тот молчал, его взгляд прикован к полу. Ему было болезненно от того, что всё произошло так, как он не ожидал.

Майк прекратил сжимать плечо и подошёл к белому железному ящику. Он закинул в рюкзак бинты, какие-то толстые белые таблетки, пакет с листьями. Вероятно, пополнял и перебирал запасы.

Маленький дракон, размером с бойцовскую собаку, выглянул из завесы невидимости. Подойдя к Майку, начал ласкаться. Майк ощутил прикосновения и погладил его, как пёсика. Закончив с вещами, он вернулся к Алексу.

Повисло долгое молчание. Дракон удалился в дальние комнаты логова, растворившись в темноте. Алекс не знал, как дальше объяснять. Но Майк продолжил:

– Послушай, я действительно не знаю, как тебе помочь. Я даже не уверен, правду ли ты говоришь мне. Я помог тебе сейчас, потому что ты безоружный и слабый. Мне не кажется… Я не думаю, я точно знаю и уверен. Живая Зона для тебя не путь. Там тяжёлый надзор и слишком предвзяты к новичкам. А если кто-то из Сентиликса, то тем более.

Слушая это, Алекс прокручивал в голове картины прошлого, которые казались теперь не просто невозможными, а чем-то, чего никогда не было. Он не стал отвечать.

Майк решил встать, вытянуться, потянуться и посмотреть в окно. Кроме мегалитических кристаллов и огромных структур, Алекс всю дорогу ничего не видел.

Майк, помолчав, отвернулся и прошел глубже в логово – пещеру, где причудливые сиреневые кристаллы служили и стенами, и источником мерцающего света. Воздух здесь был другим – пахло дымом, металлом и чем-то еще, неуловимо знакомым Алексу. Чем-то съедобным.

– Голоден? – бросил Майк через плечо, его голос потерял стальную хрипоту, став обычным, усталым. – Будем есть.

Он подошел к импровизированной плите, сложенной из старого металлического ящика и трубы, выведенной в расщелину. Движения его были точными и выверенными, будто разборка оружия. Он достал плоскую металлическую пластину, насыпал на нее горсть бледной муки из мешочка, замешал тесто с водой. Это был акт созидания в мире разрушения.

И тогда он дотронулся до старого аудиоплеера, висевшего на проводе. Раздался щелчок, и пещера наполнилась не звуком, а шумом. Искаженные, мощные гитары, яростный бой барабанов и хриплый, надрывный вокал, рвущийся из динамиков. До-апокалиптический рок. Музыка ярости, боли и бунта. Она идеально соответствовала его духу – такому же искаженному и несломленному.

Алекс замер, наблюдая за этим контрастом: юный воин в тактическом снаряжении, замешивающий тесто под оглушительный металл, в логове, охраняемом невидимым драконом. Это было сюрреалистично. Это было человечно.

– Что, никогда не видел, как готовят оладьи из скребнезуба? – Майк не обернулся, но по его спине было видно, что он ухмыляется. Его сарказм пробивался даже сквозь грохот музыки.

На раскаленную пластину легли лепешки, зашипев и распространяя мучной аромат. Потом Майк достал полоски вяленого мяса, обвалял их в каких-то диковинных специях – смеси чего-то горького и острого – и бросил на плиту рядом. Воздух заклубился новыми, насыщенными запахами.

Алекс молча подошел ближе. Он не помнил, чтобы старый Майк готовил. Тот мир хоть и требовал этого. Но здесь же это было сродни ритуалу выживания. Ритуалу, напоминающему, что ты – человек.

– Громко, – прокомментировал Алекс, имея в виду музыку.

Майк на секунду оторвался от готовки, кивнул в такт барабанной дроби.

– Иначе не слышно. Глушит внешний шум. И внутренний тоже.

В этой фразе было всё. Вся боль, все демоны, с которыми он сражался. Грохот музыки был его щитом от тишины, которая могла его уничтожить.

Он снял с плиты золотистые лепешки и поджаренное до хруста мясо, разложил на две тарелки-консервные банки. Ритмичная ярость гитар сменилась мрачной, мелодичной балладой, полной тоски по чему-то утраченному.

Они ели молча, под звуки старого мира, в сияющем сердце нового. Алекс ловил вкус – простой, грубый, но невероятно живой. А Майк, отломив кусок лепешки, смотрел куда-то мимо Алекса, в сияние кристаллов, и в его глазах, таких же пронзительно-голубых, читалось нечто большее, чем решимость воина. Читалось сомнение. И тихая, одинокая надежда, которую он ни за что не признал бы вслух.

___

Алекс нарушил тишину, вернее, ту тишину, что была под слоями гитарного риффа.

– Зачем здесь? – спросил он, указывая подносом на стены пещеры. – В самом сердце их территории. Это ведь логово Астроликса, да? Чувствуется. – Спросил его Алекс, узнав ранее про Астроликс и прочее.

Майк медленно перевел на него взгляд. В его лице не было гордости, лишь холодная констатация факта.

– Было. Они называли это «Часовней Первого Роста». Здесь их проповедник обращал новых фанатиков. Здесь же они… «подключались» к кристаллам. Молились им.

Он отпил из фляги, его движения были резкими, словно он отгонял навязчивое воспоминание.

– Я нашёл дракона. Слабая, почти прозрачная псионическая аура, размером с танк. Драконий маг решил наслать его на меня. И пытался меня завалить всем, что было: магией, зачарованным драконом.

Майк хмыкнул, и в этом звуке не было ничего, кроме ледяной ненависти.

– Он довёл его до исступления. Животное забилось в одно здание, не понимая, что за боль его окружает.

– И ты его спас? – уточнил Алекс.

– Нет, – ответил Майк, и его голос стал тихим и острым, как обсидиановый клинок. – Я пришел туда, потому что фанатики начали проводить свою заразу слишком близко к Живой Зоне. Я пришел их остановить. Дракон был… сопутствующий ущерб. Или бонус. Тех безумцев из Астроликса не было. Я убил Драконо-Мага. А когда всё закончилось, этот зверь… он доверился мне. Он был уже не таким огромным, и он остался совсем один. Как и я.

Он отставил флягу, и его взгляд снова стал пронзительным.

– Так что я не герой из сказки, Алекс. Я не спасал принца из башни. Я – буря. Я – тот, кто приходит, когда терпение мира заканчивается. Я – щит для беззащитных и кошмар для тех, кто их обижает. А это логово… – он обвел взглядом сияющий грот, – это трофей. Напоминание им и себе. Астроликс хотели сделать из этого места храм своему богу. Я сделал из него крепость. Чтобы они помнили, что даже у их сияющего рая есть задворки. И на этих задворках живу я.

Алекс слушал, и в его сознании по крупицам складывался образ этого нового Майка. Не того светлого партнера из прошлого, а человека, чья история была написана порохом, кровью и сиянием кристаллов.

– И он тебе подчиняется? Дракон? – спросил Алекс.

– Мы не раб и хозяин, – покачал головой Майк. – Мы… союзники по несчастью. Он дает мне укрытие и глаза в небе. Я даю ему безопасность и цель. Он ненавидит Астроликс так же, как и я. Просто по более личным причинам.

Он встал, подошел к плееру и переключил трек. На смену мрачной балладе пришло что-то неистовое, заряженное чистой, нефильтрованной яростью.

– Кредо, – вдруг, совсем тихо, сказал Алекс, глядя на спину Майка, услышав раннее слова цитаты.

– Что? – тот обернулся.

– «Даже в самом густом мраке есть место для искры надежды. И иногда этой искрой должен стать ты». Это же ты, да?

Майк замер на мгновение, его лицо оставалось каменным. Потом он пожал плечами, отворачиваясь к плите.

– Глупости. Просто слова, которые помогают не сдаться. Чтобы утром встать и снова взять в руки винтовку. Чтобы знать, что ты сражаешься не просто так. Пока не исправишь этот мир. Или не падешь, пытаясь.

В его словах не было пафоса. Только усталая, непоколебимая решимость.

___

Майк стоял у раковины, смывая с консервной банки остатки ужина. Резкое движение, взмах руки – и край его тактического жилета зацепился за выступ на поясе. Раздался тихий, но отчетливый щелчок, и воздух на мгновение зарядился статикой. Из маленького, матово-черного устройства на его ремне с тускло горящей синей точкой вырвалась и погасла слабая дуга электричества.

Алекс вздрогнул.

– Эй, осторожнее! Что это у тебя?

Майк посмотрел вниз, будто забыв о предмете. Его пальцы привычным жестом провели по поверхности гаджета.

– Это? «Сердце Бури».

– Смертоносная игрушка? – предположил Алекс.

– Скорее, предохранитель, – поправил Майк, поворачиваясь к нему. – Тот, кто его сделал, называл это «стабилизатором пси-резонанса». Азлагорцы, если найдут, нарекут ересью. Астроликс – священной реликвией. А для меня это просто… клапан.

Он помолчал, глядя на мерцающую точку.

– Получил от одного чудака из «Инженеров Забвения». Говорят, они рыщут по старым базам данных, пытаясь собрать знание погибшего мира по крупицам. Нашел он меня по слухам. Сказал, что чувствует «аномалию моей сигнатуры» за километр. Дело было на развалинах старого ретранслятора. Азлагор устроил там зачистку, а у меня… был очень плохой день.

Он умолк, и Алекс почувствовал, что за этими словами стоит целая история.

– И что, подарил просто так?

– Нет. Он поставил условие: испытать прототип в бою. Самый опасный вид сделки. Я зачищал гнездо Астроликсов. Их кристаллы… они входили в резонанс с чем-то внутри меня. С этой… «Яростью Чумы», как он это назвал. Меня начало разрывать на части. Буквально. Я был в шаге от того, чтобы превратиться в такой же синий кошмар, как они.

Его рука снова легла на устройство, на этот раз крепко.

– Я активировал «Сердце». Оно выжгло всё помещение разрядом. Вывело из строя и кристаллы, и мою броню, и меня самого на полчаса. Но оно спасло мне рассудок. И жизнь. С тех пор это не просто гаджет. Это часть меня. Та, что не дает мне переступить ту грань, за которой я стану тем, с кем борюсь.

Алекс смотрел на него, и всё вставало на свои места. Эта сдержанная мощь, эта внутренняя буря, едва сдерживаемая холодным рассудком…

– Опасно было? – тихо спросил Алекс, уже зная ответ.

Майк кивнул, один раз, коротко и ясно.

– Как и всё в этом мире. Но иногда единственный способ выжить – приручить собственную грозу. Или найти того, кто даст тебе для этого инструмент.

Он отстегнул «Сердце Бури», на секунду задержав его в ладони, а затем так же легко защелкнул обратно. Разговор был исчерпан.

– Идём на прогулку, Алекс.

Он отложил своё «Сердце Бури», чтобы оно остыло, и взял винтовку «Клык». Алекс поднялся, собравшись. Пришло время познакомиться с местной фауной кристаллического леса.

***

Воздух в Лесу был другим – не просто холодным, а звонким, наполненным едва уловимой вибрацией, словно кто-то ударял по хрустальным струнам. Под ногами не хрустел песок, а мягко поскрипывала искрящаяся пыль, и каждый шаг отдавался тихим эхом.

Гигантские сиреневые и лазурные кристаллы вздымались к голографическому небу, создавая лес не из деревьев, а из застывших молний и сияющих обелисков. Свет здесь был призрачным, переливающимся, и тени ложились не черными, а цветными – синими, фиолетовыми, изумрудными.

Майк шел без тропы, но с абсолютной уверенностью, его темный силуэт резко контрастировал с окружающим сиянием. Алекс следовал за ним, чувствуя себя лишним, грубым пятном в этом хрупком на вид мире.

– Держись ближе, – тихо бросил Майк, не оборачиваясь. – Лес обманчив. Красота здесь – самая надежная ловушка.

Внезапно он замер, подняв руку. Из-за поворота гигантского кристалла, плавно перетекая в поле зрения, вышло существо неземной грации. Кристальный олень. Его шкура переливалась, как полированный сапфир, а рога, похожие на причудливый сплав веток и светящихся жил, отбрасывали на землю дрожащие блики. Животное посмотрело на них без страха, большие, сияющие изнутри глаза казались полными древнего знания. Оно было безобидным воплощением надежды, живым символом того, что даже здесь, на дне колодца, могла существовать красота.

– Он… прекрасный, – не удержался Алекс.

– И беззащитный, – сухо добавил Майк, медленно обходя оленя стороной. – Их сияние приманивает хищников. Не задерживайся.

Они углубились в чащу, где кристаллы смыкались плотнее, образуя подобие арок и тоннелей. И тут Алекс услышал это – едва уловимый, похожий на шелест падающих иголок, шепот. Он исходил откуда-то сверху.

Алекс поднял голову и сдержал стон.

Между двумя гигантскими кристаллами была натянута ажурная, переливающаяся сеть, сотканная из тончайшей кристаллической нити. А в центре, медленно перебирая длинными ногами, сидел огромный паук. Его брюшко мерцало, как опал, а множественные глаза отражали их фигуры. Но самое жуткое – это был его шепот. Не слова, а поток навязчивых образов, сомнений, тихого безумия, что пробивался прямо в сознание.

– Не слушай, – резко сказал Майк, хватая Алекса за плечо и заставляя идти вперед. – Это Шепчущие пауки. Их сети ловят не тело, а разум. Чем дольше стоишь, тем громче они звучат внутри. Пока не останешься тут навсегда, слушая их колыбельную сумасшествия.

Алекс, бледнея, отвернулся, с трудом отгоняя от себя навязчивые мысли. Майк, казалось, был невосприимчив, его воля служила ему щитом.

Еще несколько минут они шли молча, пока Майк не привел его к, казалось бы, сплошной стене из синего кварца.

– Здесь, – он провел рукой по шероховатой поверхности, и его пальцы нащупали невидимую глазу впадину.

Раздался тихий щелчок, и часть стены бесшумно отъехала в сторону, открывая узкий проход.

Но в тот момент, когда они готовились шагнуть внутрь, воздух затрепетал.

От ближайшего кристалла отделилось и поползло по нему существо, похожее на энергетическую сколопендру. Оно состояло из чистой, переливающейся синим и фиолетовым энергии, а ее бесчисленные ножки оставляли на кристалле короткие вспышки. Длина ее была с взрослого человека.

Майк мгновенно оттолкнул Алекса в укрытие, развернувшись к твари. Винтовка «Клык Дракона» была у него в руках за долю секунды.

– Не двигайся! – его голос был напряженным. – Энергетические сколопендры. Питаются силой кристаллов. Но свежая плоть и технологии для них – настоящий пир.

Чудовище изогнулось, его передняя часть приподнялась, и между жвалами вспыхнул сгусток ослепительной энергии. Майк не стрелял. Он резким движением сорвал с пояса «Сердце Бури». В тот момент, когда сколопендра выпустила энергетический разряд, он подставил на пути потока маленький гаджет.

Устройство завизжало, впитав удар, а синяя точка на нем вспыхнула ослепительным белым светом.

– Насыться, – проворчал Майк и нажал кнопку.

«Сердце Бури» ответило собственным, контролируемым разрядом. Ослепительная дуга электричества ударила в тварь, заставив ее сжаться и отползти с оглушительным визгом. Запахло озоном. Существо, шипя, скрылось в глубине леса.

Майк перевел дух и повернулся к Алексу.

– Входи. Добро пожаловать в мой схрон.

Алекс, все еще потрясенный, молча шагнул в проем. За его спиной сияющий, смертоносный и прекрасный Кристаллический Лес остался стеречь их покой.

___

Щелчок защелкивающегося магазина прозвучал в тишине схрона куда громче, чем шум снаружи. Майк проверил «Клык Дракона», его движения были отточены до автоматизма. Он молча протянул Алексу компактный, но мощный импульсный пистолет – оружие, больше подходящее для защиты, чем для нападения.

– Этого хватит, чтобы держать на дистанции кого угодно, – бросил он, видя неуверенный взгляд Алекса. – Не целься в убийство. Останавливай.

Алекс сглотнул, чувствуя холодный вес оружия в руке. Оно было чужим, как и всё в этом мире. Он кивнул, стараясь скрыть дрожь в пальцах.

Они вышли из схрона, и тишина Кристаллического Леса показалась им неестественной. Исчез шепот пауков, не было слышно даже эха шагов. Воздух висел тяжелым, напряженным пологом.

И тут они появились.

Вышли из-за сияющих обелисков не спеша, словно призраки. Их было пятеро. Это уже не были фанатики Астроликса в нетронутых одеждах. Это были Дети Кристалла.

Их тела представляли собой жуткий гибрид плоти и минерала. Глубокие, плохо зажившие надрезы на их руках, лицах и шеях были заполнены втертой кристаллической пылью, которая мерцала синим светом, словно инфицированная кровь. Их глаза смотрели сквозь мир, видя что-то иное, а их рты были искривлены блаженными, безумными улыбками.

Они не напали сразу. Они остановились в нескольких метрах, и самый высокий из них, чье лицо было больше похоже на потрескавшуюся маску из слюды, протянул к Майку дрожащую, покрытую кристаллическими струпьями руку.

– Дитя… – его голос был хриплым шепотом, похожим на скрежет песка по стеклу. – Истинное дитя Болезни… Мы чувствовали твой свет… Твое благословение…

Алекс почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Это было в тысячу раз жутче, чем прямая атака.

– Отойди, – холодно предупредил Майк, поднимая винтовку. – Последнее предупреждение.

Но они не слушали. Они сделали шаг вперед, их движения были порывистыми, неровными, как у марионеток.

– Дай нам прикоснуться… Поделись с нами своей силой… – зашептала другая, женщина с волосами, спутанными в сияющие сосульки. – Мы очистимся в твоем огне…

Майк выстрелил. Не в них. В кристалл у их ног. Осколки брызнули во все стороны, заставив фанатиков замереть.

– Следующий выстрел будет в ногу, – его голос не дрогнул, но Алекс уловил в нем нечто новое – не ярость, а глубочайшее отвращение.

Безумцы переглянулись. В их глазах вспыхнула не злоба, а какое-то исступленное восторженное нетерпение.

– Он испытывает нас! – просипел третий. – Он хочет увидеть нашу веру!

И они ринулись вперед. Не как воины, а как голодные звери, жаждущие не крови, а прикосновения к тому, кого они считали божеством.

– Алекс, огонь на поражение! – крикнул Майк, отступая и строча короткими очередями по ногам ближайших.

Грохот выстрелов оглушил шепот. Импульсный пистолет в руках Алекса дернулся, выпустив яркий сгусток энергии. Он попал в плечо одного из фанатиков, и тот с визгом отлетел назад, дымясь, но с той же безумной улыбкой на лице.

Майк работал с безжалостной эффективностью. Очередь по колену. Удар прикладом в челюсть. Еще один выстрел. Он не убивал, но калечил, отбрасывая их прочь, как назойливых насекомых.

– Мы вернемся… – хрипел тот, чье лицо было маской из слюды, ползя по сияющей пыли и оставляя за собой кровавый след. – Мы возьмем твой дар… Ты не сможешь скрыться от своей сути, Дитя…

Майк не ответил. Он вскинул винтовку и выстрелил в крупный кристалл над головами отступающих фанатиков. Глыба с грохотом обрушилась, отрезая их путь и заставляя отползти в переливающиеся сумерки леса.

Тишина снова вернулась, но теперь она была густой и ядовитой. Алекс тяжело дышал, опустив пистолет.

– Что это было? – выдавил он.

Майк медленно, с отвращением стряхнул с ботинка осколок кристалла, испачканный кровью.

– Отбросы. «Дети Кристалла». Они думают, что я… их мессия. – Он посмотрел на Алекса, и в его глазах бушевала буря из гнева и чего-то похожего на стыд. – Они видят в моей силе то, чему поклоняются. И они не остановятся. Они будут преследовать, пока не прикоснутся или не умрут. В этом мире даже твои враги могут боготворить тебя. И это… это самое отвратительное, что может случиться.

***

Тишина после стычки с Детьми Кристалла была недолгой.

Сперва это был едва заметный сизый туман, стелющийся по земле между исполинскими кристаллами. Но с каждой минутой он густел, поднимался выше, окрашиваясь в ядовито-синий цвет. Воздух стал тяжелым, сладковато-едким, и в нем заструились миллиарды микроскопических сверкающих частиц. Синяя мгла наступала, беззвучная и неумолимая.

– Черт, – выругался Алекс, почувствовав, как в горле защекотало. – Что это? Пыльная буря?

Майк, стоявший неподвижно, лишь сузил глаза, вглядываясь в нарастающую пелену. Его поза была не напряженной, а… собранной, как у зверя, учуявшего знакомый запах.

– Хуже, – ответил он коротко. – Мгла. Дыши через ткань. И не слушай.

Алекс порывисто прижал край куртки к лицу, но едкая пыль, казалось, проникала сквозь любую преграду. У него першило в горле, и он с трудом сдерживал приступ удушливого кашля. Видимость упала до десятка метров. Сияющий лес превратился в расплывчатый, зловещий мираж.

И тогда он услышал.

Сначала это был просто шорох, похожий на ветер. Но вскоре в нем начали проступать голоса. Не слова, а обрывки фраз, шепот, полный тоски и безумия, детский смех, переходящий в плач. Это был хор искаженных сознаний, сам шепот Чумы, что витал в кристаллической пыли.

Алекс почувствовал, как холодная дрожь пробежала по спине. Голоса шептали ему о тщетности, о том, что все давно потеряно, что лучше сдаться, остановиться и стать частью вечного сияния.

– Ничего… не слушай… – проговорил он, зажимая уши, но голоса звучали не снаружи, а прямо в его голове.

Внезапно он посмотрел на Майка и замер.

С его товарищем происходило нечто обратное. Пока Алекс сгибался от кашля и нашептываний, Майк, казалось, наполнялся силой. Его плечи расправились, а ярко-голубые глаза загорелись изнутри тем же фосфоресцирующим светом, что и Мгла. Он сделал глубокий вдох, и Алекс поклялся бы, что увидел, как сияющая пыль будто втягивается в него, подчиняясь его воле.

– Ты… ты в порядке? – с трудом выдохнул Алекс.

Майк повернул к нему голову. Его взгляд был отстраненным, словно он видел сквозь туман то, что недоступно другим.

– Они боятся Мглы, – сказал он тихо, и его голос обрел новую, вибрирующую глубину, будто в нем звучало эхо тех самых голосов. – Азлагорцы, Астроликс… даже Дети Кристалла. Их техника слепнет, их вера затмевается. Это хаос. А в хаосе…

Он разжал пальцы, и между ними пробежала короткая, яркая дуга статического электричества.

– …у меня есть преимущество. «Сердце Бури» заряжается быстрее. Я… чувствую себя здесь как дома.

Это было одновременно пугающе и величественно. Синяя мгла, бывшая смертельной ловушкой для Алекса, для Майка была и укрытием, и источником силы. Он стоял, окутанный ядовитым сиянием, не как жертва, а как его повелитель.

– Значит, что теперь? – спросил Алекс, чувствуя, как страх перед Мглой постепенно сменяется страхом перед самим Майком.

– Теперь, – Майк шагнул вперед, его фигура теряла очертания в сизой пелене, – мы идем. Пока они прячутся, мы можем двигаться свободно. Просто не отставай. И помни – не слушай.

И они пошли, растворяясь в сияющем мареве, ведомые голосами, которые для других были проклятием, а для них – проводниками в сердце бури.

***

Синяя мгла медленно начала рассеиваться, словно невидимый великан отодвинул ядовитый занавес. Они шли еще с полчаса, когда Майк резко свернул в сторону, к подножию гигантского, покрытого мхом кристалла, в основании которого зияла темная расщелина.

– Заходи, – бросил он Алексу. – Здесь можно передохнуть.

Внутри пещера оказалась небольшой, но сухой. И в ней был он.

Фигура, сидевшая на камне у дальней стены, была так неподвижна, что ее можно было принять за еще один сталагмит. Безмолвный Смотритель. Его тело, особенно левые рука и плечо, были покрыты наростами темно-синего кристалла, сросшегося с кожей, как кора с деревом. Но его глаза, единственная часть лица, не тронутая минералом, были ясными и глубокими, словно два озера, хранящих память о забытом небе. Он смотрел на вошедших без страха и без удивления.

Майк молча достал из рюкзака завернутый в лист сверток – одну из своих лепешек и немного вяленого мяса – и положил на плоский камень рядом со стариком. Тот медленно кивнул, и его взгляд, скользнув по Майку, перевелся на Алекса, изучающе и пристательно. Затем костлявый, частично кристаллический палец указал вглубь пещеры, где угадывался другой, более узкий выход.

– Спасибо, – тихо сказал Майк, как бы отвечая на невысказанное предупреждение.

И в этот момент Алекс почувствовал его – едкий, сладковатый и неприятный запах гнили, пробивавшийся сквозь чистый, прохладный воздух пещеры. Он исходил откуда-то из темноты, от того самого запасного выхода.

– Фу… Что это? – поморщился Алекс, инстинктивно прикрывая нос.

Майк, развернувшись, лишь хмыкнул.

– Обычное дело. Гниющие останки какого-нибудь зверя, которого загнали сюда хищники. Или наоборот. В этом мире все гниет, Алекс. Органика разлагается, металл ржавеет, даже кристаллы со временем выцветают и рассыпаются в пыль. Гигиена – это не про комфорт. Это про выживание.

Он снял с пояса флягу, но не чтобы пить, а чтобы смочить тряпку.

– В Живой Зоне с водой проще, но там свои правила. А здесь, в Лесу, каждый глоток на счету. Но это не значит, что надо ходить в грязи. Грязь – это инфекция. Слабый иммунитет. Медленная смерть.

С этими словами он привычным движением принялся протирать затвор своей винтовки, счищая невидимые глазам следы пыли и порохового нагара. Для него это был священный ритуал, акт поддержания контроля в мире хаоса.

– А ты… моешься? – с наивным любопытством спросил Алекс, глядя на его безупречно чистое оружие и относительно опрятную одежду.

Майк усмехнулся – сухо, беззвучно.

– В моем логове есть импровизированный душ. Бак для сбора дождевой воды, фильтры и насос, который качаю вручную. Тратить на это воду кажется безумием, пока не поймешь, что чистое тело заживает быстрее, меньше болеет и… пахнет не как падаль, приманивая всякую нечисть. – Он кивнул в сторону источника смрада. – Запах слабости слышен за версту. И он привлекает не только падальщиков.

Внезапно в воздухе над входом в пещеру заструилась знакомая рябь. Полупрозрачный контур дракона на мгновение проплыл в воздухе, словно тень от облака, и так же бесшумно растворился. Ни звука, ни предупреждения. Только молчаливое напоминание о том, что за ними следят.

Смотритель поднял голову, наблюдая за этим, и снова кивнул, на этот раз одобрительно. Его безмолвный диалог с Майком продолжался.

– Он показывает себя, значит, снаружи все спокойно, – расшифровал Майк немой знак. – Можно двигаться дальше. И да, – он посмотрел на Алекса, – когда вернемся, первым делом – помыться. В твоем состоянии ты пахнешь как легкая добыча. А в этом мире нельзя пахнуть едой. Никогда.

С этими словами он закончил чистку оружия, встал и, кивнув на прощание Смотрителю, направился к выходу, который тот им указал. Алекс, все еще чувствуя в ноздрях призрачный запах тления, последовал за ним, с новой остротой осознавая, что в мире, где гниет все, даже чистота становится оружием. Но уже намечается следующий путь. Золотые пустыни.

– У меня есть дело одно в золотой пустыне. Если получиться, встретиться кое с кем надо. Идём? Зайдём к смотрителю на обратном пути. – Своим кивком Алекс дал понять о своей готовности. Ближайший курс, – пески, что не золото. Но для начала, – гигиена.

***

После мытья в логове Майка, они не планировали идти к Хрустальному Собору. Это место было точкой на карте, которую Майк предпочитал обходить широкой дугой. Но Мгла и необходимость уходить от преследования сбили их с пути.

Теперь они стояли на краю исполинской чаши, выгрызенной в земле, и смотрели вниз.

Это не было творением рук человеческих. Хрустальный Собор представлял собой чудовищный, пульсирующий организм из синих кристаллов, вздымавшихся к небу остроконечными шпилями. Энергия здесь витала в воздухе, как ощутимый гнев, заряжая кожу статикой, от которой волосы вставали дыбом.

И с неба, безостановочно, мелко и зловеще, шел кристаллический дождь – бесчисленные иглы сияющей пыли, царапающие броню и оставляющие мелкие порезы на открытой коже. Воздух был наполнен звуком – невыносимым, пронзительным хором, сливавшим воедино визг, шепот, рычание и молитвы всех существ, что когда-либо были поглощены этим местом.

– Мы не должны были сюда попадать, – сквозь стиснутые зубы проговорил Майк, поднимая воротник куртки, чтобы защитить шею от колючей мороси.

– Что это за звук? – крикнул Алекс, перекрывая гул. Ему хотелось зажать уши.

– Эхо Чумы. Оно всегда здесь. Идем быстрее, нам нужно пересечь этот проклятый двор и уйти через ту арку.

Они начали спускаться по скользкому, отполированному дождем склону. Кристаллы под ногами были не просто минералами; они казались живыми, пульсирующими в такт тому гулу.

И тут Алекс споткнулся. Не о камень, а о нечто иное – осколок кости, неестественным образом сросшийся с кристаллом. И еще один. Целую груду.

Внезапно эта груда пошевелилась.

Из-под сияющих обломков поднялось нечто, заставившее кровь Алекса стынуть в жилах. Это было гротескное, безобразное создание, словно слепленное из обломков десятков тел, скрепленных расплавленным кристаллом. У него было несколько пар конечностей, торчащих под неестественными углами, а вместо головы – бесформенный нарост, усеянный светящимися точками, похожими на глаза. Оно двигалось рывками, скрежеща костями о кристаллы, а из его груди вырывался тот самый звук – искаженный, множественный вопль, ставший частью общего хора Собора.

– Назад! – рявкнул Майк, отталкивая Алекса за спину и вскидывая «Клык Дракона».

Он выстрелил. Пуля, обычно прошивающая плоть насквозь, лишь отколола кусок кристаллической скорлупы, не причинив видимого вреда. Чудовище, не замедляя, поползло к ним, его множественные конечности впивались в землю, оставляя борозды.

– Броня слишком толстая! – крикнул Майк, отскакивая и меняя позицию. – Целься в сочленения! В места, где видна плоть!

Алекс, с трудом преодолевая оцепенение, поднял свой импульсный пистолет. Его выстрел, яркий сгусток энергии, угодил в одну из суставных щелей. Раздался звук, похожий на лопающийся плод, и конечность неестественно повисла. Тварь взревела – на этот раз от ярости и боли.

Майк использовал момент. Он рванулся вперед, уворачиваясь от удара другой, заостренной конечности. Он не стрелял. Он вплотную подбежал к монстру и с силой вогнал дульный тормоз своей винтовки в трещину на его «груди», туда, где светилась самая большая концентрация энергии.

– Глотай! – прошипел он и нажал на спуск.

Очередь из трех выстрелов, грохочущая в замкнутом пространстве, разорвала тварь изнутри. Кристаллы взорвались ослепительной вспышкой, разбросав обломки и куски обугленной плоти. Гротескное тело замертво рухнуло, наконец-то умолкнув.

Тишина не наступила. Хор Собора продолжал свой жуткий гимн, словно и не замечая гибели одного из своих стражей.

Майк, тяжело дыша, отступил. Его лицо было бледным, не от страха, а от отвращения.

– Собиратели. Они… лепят это из того, что находят. Из тел. Из обломков. – Он вытер забрызганный соком кристаллов затвор винтовки. – Это место – не просто аномалия. Это скотобойня, которая сама себя обслуживает.

Он резко повернулся, больше не глядя на поверженное чудище.

– Бежим. Пока оно не стало приманкой для чего-то большего.

И они снова побежали, под нескончаемый и пока что слабый, кристаллический дождь и жуткий хор Хрустального Собора, оставив за собой лишь дымящуюся груду того, что когда-то было живым, а теперь стало просто частью этого сияющего ада.

***

Тишина после жуткого хора Хрустального Собора была не покоем, а новой, давящей гранью усталости. Они шли почти не разговаривая, подавленные увиденным. Алекс машинально смахивал с одежды липкую сизую пыль, не в силах избавиться от ощущения, что пронзительный шепот намертво впился в его сознание.

Майк, казалось, черпал силы в самой этой тишине. Его шаг был твёрже, взгляд – острее, будто он фильтровал реальность через новую, более жёсткую линзу. Вместо того чтобы вести к логову, он свернул на едва заметную тропу и через полчаса остановился у знакомого, покрытого мхом исполина. В основании кристалла зияла тёмная расщелина, похожая на рану.

Внутри пещера была небольшой, сухой и… обжитой. На плоском камне у дальней стены, неподвижный, как её часть, сидел Безмолвный Смотритель. Майк не стал снова предлагать еду – тот жест ущелья был ритуалом, выполненным однажды и понятым с полуслова. Вместо этого он молча достал из бокового кармана рюкзака маленькую, тщательно запечатанную капсулу с антисептиком и пару чистых бинтов, положив их рядом на камень. Старик медленно кивнул, и в его ясных, не тронутых кристаллом глазах мелькнуло что-то вроде понимания – не благодарности за подношение, а признания общего языка выживания.

Затем его костлявый, частично кристаллический палец поднялся и твёрдо указал вглубь пещеры, где угадывался другой, более узкий выход. Он провёл тем же пальцем по шероховатой стене, оставляя в пыли чёткие линии – не карту, а схему. Прямую, почти безжалостную в своей простоте стрелу, указующую путь через то, что на их старых картах было обозначено как «Зона выцветания».

– Через старые транзитные пути? – тихо уточнил Майк, всматриваясь в чертёж.

Смотритель снова кивнул, один раз, коротко и ясно. Его взгляд, скользнув по Майку, надолго задержался на Алексе – изучающе, пристательно, будто взвешивая его готовность к тому, что ждёт впереди.

– Спасибо, – просто сказал Майк, и в этом слове был целый диалог: понимание риска, принятие совета и немое обещание вернуться.

___

Путь, указанный Смотрителем, вёл не через чащу, а вдоль её опушки. С каждым шагом исполинские сияющие кристаллы начинали редеть, словно лес стыдился своего уродливого края. Их чистая, болезненная красота сменялась иным пейзажем. Сначала среди гигантских корней появились одинокие, ржавые обломки – искорёженная панель, похожий на сломанную кость амортизатор.3 Потом их стало больше.

Вскоре они вышли на то, что когда-то было дорогой. Теперь это была побитая, усеянная воронками полоса земли, уходящая в туманную даль. По её обочинам, как странные металлические трупы, лежали скелеты машин. Тяжёлые грузовики с распоротыми брюхами, легкие вездеходы, опрокинутые и проросшие кристаллическими «грибками», бронированные корпуса неизвестных боевых машин, с которых, словно плоть, слезла краска, обнажив ржавеющую сталь. Воздух здесь пах не озоном и пыльцой, а окисленным металлом, пылью и тишиной давно отгремевшей войны. Техногенный некрополь на краю живого, дышащего леса.

Они шли по этой дороге молча, обходя самые опасные нагромождения. Алекс ловил себя на том, что красота Кристаллического Леса, пусть и смертельная, казалась ему теперь почти чистым и честным злом. Это же место было просто… гниющим. Безмолвным. Здесь не было шепота, только свист ветра в дырявой обшивке и скрежет песка по ржавчине.

Дорога медленно, но неуклонно поднималась вверх. Слой пыли под ногами становился глубже, мельче, меняя цвет с сизого на песочный, а затем – на бледно-жёлтый. Кристаллы остались далеко позади, лишь изредка мерцая на горизонте синими зубцами, как воспоминание. Воздух стал сухим и горячим, потеряв свою былую влажную, заряженную тяжесть.

И вот, поднявшись на последний холм, они увидели её.

Золотая пустыня.

Она лежала перед ними бескрайним, дышащим жаром морем. Песок здесь был не жёлтым, а именно золотистым – мириады мельчайших частиц, сиявших под светом странного, рассеянного неба. Волны дюн уходили к горизонту, где их подпирали далёкие, размытые силуэты скал. Ветер гулял по простору свободно, поднимая позолоченные вуали и издавая низкий, убаюкивающий гул. После удушливого леса и мёртвой дороги эта бескрайность действовала как бальзам, даже тая в себе новую, неизвестную опасность.

Майк остановился на гребне, скинул рюкзак и сделал глубокий вдох, полный этого сухого, раскалённого воздуха.

– Добро пожаловать в Золотые Пустыни, – сказал он, не оборачиваясь. – Здесь законы другие. Солнце слепит, а пустыня… она может сжечь. Своим песком. Своим жаром. Не сгорай.

Но для Алекса, стоявшего под бескрайним небом и глядевшего на утопающее в золоте солнце, это был первый вид, который не пытался его убить или свести с ума. Он просто был. Огромный, древний и безмолвный. И в этой тишине, после всего пережитого, была своя, жестокая красота.

Кристаллические Леса

Это место – не просто магический мир, где летают кристаллы, идёт хрустальный дождь и вспыхивают ослепительные сияния. Это боль самой природы, её ярость, выплеснувшаяся наружу. И из этого выплеска родился целый материк – прекрасный и смертельный, где скачут хрустальные олени, а пауки манят тебя шёпотом. Тем самым шёпотом, что разрушает психику и давит на нервы.

Сюда, в эти места, живая зона выбрасывает тех, кого не может вместить. Психопатов, отбитых шизоидов, неудобных безумцев. Экономика ещё спокойного оплота – той самой живой зоны, где заседает Люмен, – не позволяет строить лечебницы или тюрьмы. Лечение невозможно, содержание – непозволительная роскошь. Убийц изгоняют навсегда. А тех, чей рассудок дал трещину и кто может сломать хрупкий порядок изнутри, – просто выталкивают за стены. Решение структуры зоны обычно одно: выгнать.

И странным образом эти изгнанники находят среди кристаллических лесов странное спокойствие. Дом, где их не тронут. Никто не может объяснить, почему психов так манит это место, где так красиво и так опасно. Такие люди либо становятся частью пейзажа, превращаясь в кристаллические статуи, либо… живут. По неизвестной причине. Учёные из зоны предполагают, что их тянет к псионической энергии, как мотыльков на свет. Поэтому они и идут.

И живут же как-то. Некоторые отшельники, воля которых не сломалась от одиночества, смогли не просто выжить, но и найти подход к таким потерянным душам. Приручить. Психи – это не всегда неконтролируемые разрушители. Иногда это те, к кому можно найти ключ, если потратить время и не сойти с ума самому. Отшельники так и сделали. Лишь бы не остаться в полном одиночестве.

Конечно, не всем везёт. Кристаллические леса опасны и непредсказуемы. Встречи здесь редки. Но в редкие моменты затишья, когда тишина не давит, а отступает, отшельники иногда пересекаются и обмениваются фразами:

– Мой псих мастерит из наростов в пещере фигурки слонов да коней. После каждой – смеётся и пляшет. Нашёл его у дерева, тёрся об кору. Дурачок. Но с таким не пообщаешься.

– А мой… тот готовит поразительно вкусные грибы. Я их очищаю от заразы, а он жарит. Нашёл в канаве с перебитой ногой. Кулинарный псих, да.

Отшельники редко видятся. Лишь по делу или по воле случая. Кто-то нашёл своего психа, кто-то ещё ищет общий язык, а кто-то и сам психанул, став частью психоза И теперь уже непонятно, кто кого приручил и кто кому нос подвёл.

Их здесь и много, и мало одновременно. Как звёзд на небе: ночью – россыпи, днём – ни одной. И если однажды кому-то доведётся увидеть две такие звезды в кристаллическом лесу, стоит задуматься: они оба психи? Или только один? И кто кому на самом деле подвёл нос?

Неважно. Главное – подчеркнуть: кристаллические леса это прекрасное и опасное место, где есть свои звёзды. Вся разница лишь в том, в каком они виде. Хе-хе.

Но тишина в кристаллическом лесу – штука обманчивая. Она не абсолютна. Её заполняет шепот пауков, далекий хруст растущего кристалла, да скрипящий, как несмазанная петля, смех.

Два психа сидели на выступающем пласту синей слюды, переливавшемся в свете низкого, вечного сияния. Один, тот что мастерит, чертил затупившимся осколком по поверхности, выводя кривые фигурки. Другой, кулинарный, что-то жевал, уставившись в пустоту.

– Моя мама дурочка, – внезапно, очень громко и четко заявил Мастер. – Она забыла утюг дома. Оставила его на гладильной доске. Голая доска. А я… а я…

Он замолчал, его пальцы сжали осколок так, что кожа побелела.

– А моя девушка… она забрала моё сердце. Вынула. Я дал ей пинка под попу. Сильный пинок! АХАХАХАХ! Сильный!

Он засмеялся, закатил глаза к небу, где плыли перламутровые споры, и так же резко оборвал смех. Наклонился к своему собеседнику, почти касаясь его лбом.

– А теперь я здесь. Ищу своё сердце, которое забрала девушка. У ТЕБЯ ЕСТЬ МОЁ СЕРДЦЕ!?

Он кричал, но в его крике не было злобы. Только отчаянная, детская настойчивость.

– АХАХАХАХ! У ТЕБЯ ЕСТЬ МОЁ СЕРДЦЕ!

Кулинар медленно перевел на него взгляд. В его глазах плавала глубокая, бездонная задумчивость.

– А я забыл соль, – сказал он конфиденциальным, шепчущим тоном, будто делился великой тайной. – Совсем забыл. Чёрная, в мельнице. Надо посолить. ХИХИ!

Он вдруг фыркнул, поднеся руку ко рту.

– ТЫ ПОНЯЛ? ПОСОЛИТЬ! Надо всё посолить. Грибы. Наросты. Сердце, может быть. АХАХАХАХ!

Его смех, высокий и истеричный, вторил первому, создавая дисгармоничный, жутковатый дуэт.

Они смотрели друг на друга, оба трясясь от хохота, в котором пузырилась не радость, а давно забытая, перебродившая в безумии боль. Один искал вырванное сердце, другой – пропавшую соль. Два абсурдных священных Грааля в аду из сияющих кристаллов.

Их крики растворялись в шепоте леса, становились его частью. Они не ждали ответа друг от друга. Они просто выкрикивали свои истины в пустоту, потому что молчать было уже нельзя.

А в отдалении, за стеной хрустальных сталагмитов, кто-то слушал. Притихший, с мешком очищенных грибов в руке. Отшельник. Он не вмешивался. Он просто ждал, когда смех стихнет, и снова можно будет осторожно подозвать своего кулинара, своего психа, домой – к пещере, где пахнет дымом и жареным. Его ждали. И Мастера, наверное, тоже скоро позовёт тот, кто нашёл его у дерева.

Они все здесь ждут. Или их ждут. Пока кристаллы растут, а звёзды в лице безумцев кричат в хрустальную ночь свои сбивчивые, страшные и смешные молитвы.