Читать онлайн Когда памятник заговорил бесплатно

ПРЕДИСЛОВИЕ

к книге Андрея Кудрякова «Когда памятник заговорил»

Писатели – это люди. А люди бывают разные. Веселые и грустные, азартные и строгие, верующие и атеисты, лидеры и ведомые. Не перечислить всех полюсов, между которыми рассыпано человечество. Не рассказать одним словом о писателе.

Писательская звезда Андрея Кудрякова зажглась совсем недавно, но уже заставила говорить о себе. Не заметить его военные рассказы невозможно. Их читают, обсуждают, экранизируют. У него уже много поклонников. Хотя есть и антагонисты, которые спорят, доказывают что-то со своей колокольни. Но и это показывает, что они внимательно прочли прозу Кудрякова. Она не может оставить равнодушной, даже антагонистов с разных полюсов. И это факт. Который свидетельствует – у Андрея Кудрякова свой яркий, необычный, сложившийся взгляд на мир. И великолепная проза, которой он излагает свои глубокие мысли, сложившиеся убеждения, принципы. Эту прозу можно принимать или нет. Но она наполнена смыслами, она живая.

На Дону много талантливых писателей. Это конечно патриарх донской прозы Иван Василенко. Это непревзойденный Михаил Шолохов с его «Донскими рассказами» и «Тихим Доном». Это второй нобелевский лауреат с Дона – неоднозначный Александр Солженицын. Которого и признают, и хулят. В честь которого вывешены мемориальные доски, но памятник под запретом.

Солженицын и Шолохов – антагонисты. Они на разных полюсах нашей истории и политики. Но обоих читают. Обоих признают Великими писателями мирового масштаба.

Если говорить о прозе Андрея Кудрякова – она носит ярко выраженный мировоззренческий характер. И она очень близка к великому шолоховскому рассказу «Судьба человека». Его проза наполнена настоящим народным патриотизмом, любовью к России. И жалостью к ее людям. При чтении иных рассказов невозможно сдержать слёзы. К ним относится новелла «Когда памятник заговорил». Здесь и аллегория, и даже мистика. И вместе с тем – правда жизни. Неразрывный ток истории, сложной, кровавой, противоречивой истории нашей России.

Рассказ повествует о том, как к одному памятнику поначалу приносили цветы, а потом пришли ненавистники… Но правда – она одна. Она бывает тихая и громкая, но неизменная – как общая память нации. Как слёзы матери. Которую не купишь и не обманешь.

Андрей Кудряков – русский писатель. И носитель русской правды. Но вместе с тем он не боится исследовать сложные темы. Так, в своём блестящем рассказе «Охота» он пишет о том, как русские люди становятся оккупантами и прислужниками нацистов, исследуя саму природу предательства. Как и почему стреляют в своих сограждан, не жалея детей и женщин. Это суровая правда жизни. На которую не закроешь глаза, от которой не отмахнешься. И которая всё равно найдет тебя.

Кто я – тварь дрожащая или право имею? Этот классический вопрос из Достоевского Андрей Кудряков разбирает на составные части, анализирует, применяет к житейским обстоятельствам. Показывает, как резко он меняет людей. Как становятся убийцами. Или, напротив, как и почему идут на сакральную жертву. Отдавая самое дорогое, что есть у человека – собственную жизнь.

Спрятаться в нору, как испуганный кролик, или попробовать выстоять перед ударами судьбы? Этот вопрос уже присущ не Родиону Раскольникову, который угнетаем нищетой и распираем гордыней, а Гамлету – у которого убили отца, отняли мать и хотят устранить его самого. Как здесь спрятаться от жизни? Где? В какой норе?

Вывод однозначен: надо всегда оставаться человеком. Оставаться самим собой. А жизнь покажет твое нутро – что там у тебя внутри. Крепкая сердцевина или червивое яблоко?..

Надо упомянуть о других гранях личности Андрея Кудрякова.

Он – руководитель легендарного поискового объединения «Миус-фронт». Постоянно лично выезжает на места боёв Великой Отечественной войны, где до сих пор лежат непогребённые останки наших солдат. Много трудится и в закрытых архивах. Плоды его архивного труда – нескольких документальных книг о военной истории XX века и истории спецслужб России.

Андрей Кудряков – председатель Совета регионального отделения Российского военно-исторического общества. По этой линии и при его деятельном участии уже вышел десяток выпусков альманаха «АтаманЪ», в котором опубликованы уникальные материалы историков, краеведов, публицистов, журналистов – о военной истории Юга России. Это все дает уникальный материал и направление для дальнейших исследований. А также пищу для размышлений – что есть наша история. В которой очень непросто разбираться.

Рядом с регулярно выходящим альманахом «Атаманъ» стоит и историко-краеведческий интернет-сайт «Ростовский Словарь» одним из создателей которого является Андрей Кудряков. На страницах этого уникального сетевого проекта публикуются уникальные исторические и краеведческие материалы. На этой платформе опубликованы и лучшие из рассказов Андрея Кудрякова. Не побоюсь утверждать, что во многом благодаря этой платформе он развил и усовершенствовал свои писательские навыки, получил дополнительную связь с читателями.

Назову ещё одну ипостась, которой дорожит и гордится Андрей Кудряков. Он является основателем и народным координатором общероссийского общественного движения «Бессмертный полк» в Ростовской области. С 2013 года ведёт он по центру донской столицы огромные колонны Бессмертного полка – десятки и сотни тысяч человек.

И все они – потенциальные читатели его прозы. Это русский народ, которому нужна своя, новая литература. Свободная и от коммунистической идеологии, и от шор неолиберализма. Которая бы простыми словами рассказывала о людях. Простых людях на войне. Большинство из которых и там остаются людьми. А кто-то гниет – как червивое яблоко.

Сегодня Россия проводит специальную военную операцию. Участвует в ней и Андрей Кудряков как военный корреспондент, снимающий в зоне боевых действий честные фильмы, пишущий о бойцах, которые воюют на Юго-Востоке Украины. Конфликт на землях Донбасса – ещё один фактор, который разбросал людей по разным полюсам жизни, повысил градус неприятия антагонистами друг друга. Как быть? Как достичь мира на нашей многострадальной земле?

Ответ на этот вопрос тоже можно вывести из произведений Андрея Кудрякова. Нет людей «чёрно-белых». У каждого своя правда и каждый человек хочет добра и благополучия себе, своим родным и близким, своей стране. Кто-то готов отдать за них свою жизнь, кто-то пытается прятаться в своей норе, а кто-то берёт в руки оружие, идёт грабить и убивать. Что самое горькое – своих соотечественников, своих кровных братьев.

Это больно и страшно. Но на это нельзя закрывать глаза. Это объективная правда.

Где же выход?

Надо вспомнить, что все мы люди.

Не забывать свою историю, веру, культуру и язык.

Чтить героев своей страны.

Беречь память своих близких.

Кто не поймёт эту истину, тот обречён. Нам доказывает это специальная военная операция. В этом конфликте одержит верх тот, кто помнит свои корни, кто знает cвои традиции, свою культуру и развивает её.

В этом понимании рассказы Андрея Кудрякова несут огромной силы смысловой заряд. Его прозу необходимо читать по обе линии фронта. Потому что все написанное в них – простая человеческая правда.

Которая должна напомнить, что все мы – люди и братья.

Конечно, правда у каждого своя. Но мы должны найти то общее, что нас объединит и прекратит кровавую бессмысленную бойню, которая длится в России уже больше века.

Александр ОЛЕНЕВ.

Редактор альманаха «Атаманъ»,

донской журналист,

краевед, блогер,

cоздатель сайта «Ростовский Словарь».

От автора

-Уместно ли в наши дни писать рассказы о Великой Отечественной?

-Издавать книги, снимать фильмы на эту тему не время!

-Зачем нам вся эта история сейчас, когда немецкие танки, как в 1943-м, ездят по Курской земле?

Да, и такие мнения порой слышу от вас, мои читатели. Всегда отвечаю, пытаюсь объяснять, казалось бы, очевидное, лежащее на поверхности. Думаю, мы очень мало писали и знали о Великой Отечественной. Убеждён, что и сегодня мы не понимаем эту войну до конца. Именно поэтому разрушает сейчас наш враг мирные города и посёлки, убивает беззащитных граждан, грабит, сносит памятники нашей истории и культуры.

Ремарк совершенно точно подметил – «о войне имеют право рассказывать только павшие – они прошли её до конца». Но я думаю, что и наше поколение, вновь прошедшее через грязь, кровь, смерть, огонь фронта, тоже должно пытаться писать о войне. Писать всю правду хотя бы для того, чтобы начать ценить мир, по-настоящему осознать силу любви, важность наших традиционных семейных связей, ценность веры, крепость настоящей дружбы.

Всё это богатство общество стало стремительно терять. Враг неслучайно долгие годы боролся с нашими традициями, нашей культурой, нашей памятью, нашими памятниками и символами. Коснулась это и моего творчества. Одно время на Дону было запрещено упоминать в СМИ моё имя, печатать мои статьи, рассказы, показывать меня по ТВ. Сейчас всё это, надеюсь, в прошлом. Народ делает свой выбор.

Наша родная культура, память нашей страны, наших людей – это непобедимая основа наших побед. Пожалуй, как раз об этом рассказ из этой книги- «Когда памятник заговорил», написанный в тяжелый для нас 2022 год. О том, с каким злом мы сражаемся сейчас и дрались в годы Великой Отечественной, можно понять из жуткой истории воспитанников Новочеркасского дома детей-инвалидов «Мы поедем с тобой на море». Описанным в этом рассказе преступлениям действительно нет срока давности.

В своих книгах для меня всегда важно сберечь, сохранить народную память о войне. Истории, которые доверили мне жители южной столицы старшего поколения, легли в основу рассказов «Черная машина», «Алкоголичка», «Последний полет Мефистофеля». Они дороги мне тем, что люди, их мудрость и память наполнили эти истории скрытым смыслом, по сути, сделав их притчами, легендами. Особое место в книге занимает и рассказ о подпольщиках Таганрога. Сегодня эти настоящие народные герои-антифашисты незаслуженно забыты. Но, работая не один год в архивах, я познакомился поближе с этими отважными, честными ребятами, и теперь мне кажется, что я знаю их давным-давно – как хороших друзей. Моё желание познакомить подпольщиков из приморского города с вами, дорогие читатели, вылилось в рассказ «Дед Мороз вернулся в Таганрог». Не сомневаюсь, что «Разговор с комполка на Миусе» может вызвать у вас удивление. Этот рассказ, основанный на дневниковых записях майора Белокопытова, показывает, каким был типичный командир Красной Армии, о чем думал, переживал, мечтал. Как жил и как умирал. Судьба отдала мне в руки коричневую тетрадь, найденную среди груды макулатуры. Если бы не счастливый случай, мы бы никогда не узнали автора дневника, прошедшего всю тяжесть боев на Донской земли в 1941-1942 и 1943 годах. Этот человек в самые страшные дни Сталинградской битвы написал в своей потрепанной тетради такие слова: «Сердцам, любящим Родину, презревшим страх среди огня и в гибели бессмертие дано». Думаю, что эти слова майора Алексея Белокопытова можно сделать эпиграфом этой книги.

Всем воинам, любящим свое Отечество

и шагнувшим в Бессмертие посвящается…

Содержание:

Когда памятник заговорил

Мы поедем с тобой на море

Последний полёт Мефистофеля

Особист

Кто стучится в дверь мою

Студент (окопная)

Милиционер из Ростова (окопная)

Ростовчанки (окопная)

Депутат (окопная)

Ангел с медицинской сумкой (окопная)

Алкоголичка

Чёрная машина

Охота. Степная быль (тихие)

Некрещённая станица (тихие)

Безногий (тихие)

Письмовик (тихие)

День Лилии (тихие)

Истребитель. Письмо к отцу (тихие)

Горящий снег (окопная)

Штурм. Ростова. Начало. Песков (окопная)

Штурм. Огненные дни. Мадоян (окопная)

Подружки (тихие)

Пощады никто не желает (тихие)

Недоеденная лепёшка (тихие)

Из дневников ростовских курсантов (окопная)

С шашками на танки (окопная)

Мёртвые кони (тихие)

Волчки (тихие)

Сержант Мартиросов (тихие)

Последний мост (окопная)

Дед (окопная)

Никто не придёт (тихие)

Огненный экипаж (окопная)

Нож. Часть 1. Начало

Разговор с комполка на Миусе

Дед Мороз вернулся в Таганрог

Когда памятник заговорил

У меня сотни братьев-близнецов. По всей стране. Отец-скульптор сделал нас из гипса. Вначале меня. А затем и братьев, по моему образу и подобию. Типовой проект. Голова в стальном шлеме со звездой, чуть склонилась на грудь. Застывший взгляд обращён в вечность. На широких плечах гимнастёрка с погонами. На гимнастёрке орден Славы, Красная Звезда, медали «За отвагу» и оборону Сталинграда. И ещё три нашивки за ранение. Два лёгких и одно тяжёлое. В руках автомат ППШ. Ноги в кирзовых сапогах. Мы – гипсовые солдаты. Целое войско. Стоим каждый на своём посту. Кто на городской площади, кто на Аллее Славы в парке, кто у Дома культуры. Мне досталось место у сельского кладбища. Вечный покой. Тоскливо, как в опустевшем доме. Тихо и красиво. Кусты сирени, душистая акация. И поля. Поля золотой пшеницы до горизонта, да тысячи подсолнухов. Каждый, как маленькое солнышко, глядит на меня.

Часто вспоминаю старого скульптора. Я не забыл, как он лепил меня в своей прокуренной мастерской. Его маленькая, высушенная горем и временем жена, со слезами держала перед ним черно-белую фотографию сына. На ней совсем ещё мальчишка-разведчик в новенькой форме с орденами и медалями. Одно лицо со мной. Задумчиво глядит с фотокарточки. Скульптор с женой называли его Алёша. Целыми днями скульптор лепил меня в мастерской. Вечером после работы сидел он на низкой перепачканной гипсом табуретке, пил кроваво-красное вино и курил. Сын Алёша пропал без вести на войне.

В тот день, когда скульптор наконец закончил работу и ушёл навсегда, я увидел свой первый сон. Приснилось, что командую я группой разведки. Нас шестеро, включая меня и девчонку радиста. Её зовут Настя. Она моя невеста. После войны у нас будет семья. А пока, пока мы плавно скользим в ночном небе среди бесконечного океана мерцающих звёзд. Наши парашюты рядом. Мы смотрим друг на друга и улыбаемся. Я вижу, как прядь светлых волос, выбившись из-под десантного шлема, щекочет Настино лицо. Она совсем не замечает этого и показывает мне вдаль. Там бежит к морю Днепр, и полная луна отражается в его сонной воде. Наши парашюты медленно покачиваются на ветру. Они похожи на небольшие воздушные шары из какой-то приключенческой книги. Я любил читать в перерывах между заданиями. Мы приземлились прямо посреди высокой степной травы. Здесь, среди нетронутых временем полей Херсонщины, ещё стоят на древних курганах каменные скифские истуканы – молчаливые стражи вечности. Как только мои ноги коснулись земли, я сразу понял, мы попали в засаду. Всюду стали зажигаться огни фонарей, слышалась лающая немецкая речь и русский мат. Нас окружили немецкие каратели и полицаи, предлагая сдаться. Но мы решили, что лучше смерть, чем позор плена. Сохраненную на крайний случай гранату я, уже раненный в ноги, положил себе под подбородок. Вырвал чеку. Последнее, что я увидел, была Настя. Она лежала рядом, словно спала, с пулей в сердце. Любовь моя.

Это только кажется, что памятники не видят сны. Что ничего не чувствуют. На самом деле мы приходим к людям из снов. И состоим из чувств и страданий. Мы сами и есть чувства и страдания людей. Вылепленная из гипса память. Страдания, высеченные из камня. Сны, отлитые в бронзе.

Я помню тот майский день, когда большой военный грузовик привёз меня на пост. Прямо к кладбищу. Бережно ставили меня на постамент строительным краном. Опутанный стропами, я плыл по вечернему небу, как тогда на последнем задании. Кладбище купалось в сирени. Фиолетовые, белые цветы встречали меня яркими вспышками. И сотни птиц разноголосым пением радовались мне. Я становился частью этой волшебной природы, этого тихого вечного мира. Прежде чем мои гипсовые сапоги коснулись свежевыкрашенного постамента, я успел прочитать на нём надпись. Золотыми буквами: «Вечная память всем не вернувшимся с войны 1941-1945». Чуть ниже красовалась звёздочка. А дальше, в одну строчку «Слава Героям». Имён героев не было.

Утром следующего дня жители села, рядом с которым находился мой пост, собрались на кладбище. Был праздник. Праздник назывался День Победы. А село Каменка. Внезапные звуки труб военного оркестра заглушили щебет утренних птиц. Простыня, накинутая меня накануне, сползла вниз. Яркий солнечный свет брызнул осколками ослепляющих лучей в моё гипсовое лицо. Совсем рядом я увидел мужчин в парадной офицерской форме с наградами. Они видели войну. В нескольких шагах стояли женщины в тёмных платьях, в чёрных косынках на головах. Много женщин. За ними дети, колхозники, празднично одетые, с цветами. Вдруг одна из женщин, стоявших почти вплотную ко мне, закричала:

– Сыночек, Коленька. Роднулечка моя!! – и упала передо мной на колени. Другие, бывшие рядом, сразу попытались поднять её с земли, успокоить. А она всё кричала, глядя на меня, всё звала своего Коленьку. Наконец, подруги и военные смогли взять её под руки и увели куда-то в сторону. Но те оставшиеся в чёрных косынках, продолжали смотреть на меня глазами полными горя и слёз.

Увидел я и фронтовиков. Кто прошёл войну безошибочно определит тех, кто был на фронте, отделив их от всех остальных. Cедой, однорукий, с медалью «За Отвагу» на сильно ношенном пиджаке, он долго глядел на меня. А потом, глотая ком в горле, вытирая кулаком слезы, шепотом произнес:

– Санёк, взводный… и, резко развернувшись, явно стесняясь слёз, пошёл, не оглядываясь в село. Были и другие. Плакали, шептали чьи-то имена.

– Боря, Серёжа, Нестор, Яша, Ванечка, – слышал я отовсюду. Почему мне разом дали столько имён?

Потом часто приходилось видеть и однорукого, и женщину, упавшую передо мной. И тех других, называвших меня незнакомыми именами.

Однорукий всегда приходил под вечер. Доставал старую армейскую флягу и пил из неё большими глотками. До наступления темноты молча стоял он рядом с пьедесталом, что-то вспоминая. И каждый раз я видел слёзы на бесцветных его глазах. Тётя Зина называла меня сыночком, Коленькой. Разговаривала со мной. Обнимет крепко мои сапоги, сухими руками, прижмется к ним головой, рыдает. Она рассказала мне о своем Коленьке всё. Как родила его, работая в поле. Как спасла от голодной смерти в 1932-м. Как радовалась, когда взяли его служить на границу, где он бесследно сгинул в первые дни войны. Её подруга, большая тётка Клава, почти не говорила со мной. Но разбила у моего постамента огромную клумбу с цветами. Когда она сажала или приходила поливать цветы, я слышал, как Клава называет их по именам. Общалась с ними, как с родными. У тётки Клавы был муж Пётр Егорович и трое сыновей. Витя, Сашенька и Андрюша. Все ушли на войну. Никто не вернулся. Посадив цветы, Клава разговаривала с ними, как со своими детьми. Улыбалась, радуясь появлению первоцветов и бутонов на розах и петушках. Высокий куст белых роз – Пётр Егорович. Петушки – Андрюшки. Разноцветные дубочки – Сашеньки.

Другие женщины тоже приходили. Клали к моим ногам цветы, принесённые из дома, пирожки, печенье, конфеты. Каждая называла дорогое ей имя, со слезами глядя в мои гипсовые глаза. Для них, приходивших ко мне из села, я был отцом, мужем, сыном, братом. Я был Гришей, сгоревшим в танке под Оршей. Я был Славиком, морским пехотинцем, погибшим в рукопашной на Сапун-горе. Я был Ваней, сапёром партизанского отряда, убитым бендеровцами из засады в лесах под Винницей. Я не знал этих людей, но был ими.

Их могил не было здесь, на кладбище. Они лежали по всей земле, где разбросала их война. Лежали в окопах Сталинграда. В расстрельных рвах под Ростовом. В вечной мерзлоте ледников Эльбруса. В неглубоких братских могилах от Одера до Вислы. Когда мои гости уходили, у ног оставались еда и цветы. Еду быстро расхватывали птицы. Вороны, синицы, сойки и дикие голуби. На птиц я был не в обиде. Мне нравилось наблюдать, как шумно делят они между собой пирог тети Зины или домашнее печенье бабы Зои. А ещё, птица считалась всегда символом души. Может поэтому вокруг меня столько птиц?

Больше всего я любил, когда приходили дети. Они шли из села строем. Пели песни, били в барабан и дудели в горн. У них всегда было много дел. Дети красили постамент и оградку. Они рвали сорную траву, белили стволы деревьев. Закончив свою работу, дети принимались играть. Носились по кладбищу, воображая себя казаками и разбойниками. Прятались в густых кустах, догоняя друг друга среди покосившихся могил. Тогда со всех уголков кладбища доносился визг, крики и весёлый смех. В это грустное, тихое место возвращалась жизнь. Именно это мне и нравилось. Рядом со смертью обязательно должна быть жизнь. Дети были здесь этой жизнью.

Так за годом шёл год. Всё меньше становилось женщин в тёмных платках на седых головах. Стали исчезать и фронтовики. Перестал приходить однорукий со своей флягой, куда-то делась и тётка Клава. Начали засыхать её любимые цветы на клумбе перед постаментом. Зато хоронить на кладбище из села привозили всё больше. И чаще.

Затем что-то произошло. Как будто в природе что-то надломилось. В тот вечер на кладбище пришёл ветер с грозой. Раскаты грома и вспышки молний напомнили мне работу фронтовой артиллерии, тысячами стволов, порвавшую оборону немцев на реке Миус в 1943-м. Вдруг яркая молния, ударившая вблизи постамента, перенесла меня в горы средней Азии. В электрическом свете молнии я увидел, как по узкому, извилистому ущелью ползёт колонна военных машин. Грузовики, цистерны с топливом, бронеавтомобили. И внезапно по ним со всех сторон открыли неистовый огонь. В машины летели пули, мины, гранаты. Одна за другой они начали гореть. Я ощущал, что нахожусь в одной из этих машин. Я чувствовал, как заживо горел в ней, зажатый в её корпусе покорёженным, раскалённым металлом.

На следующее утро на кладбище появился военный грузовик. За ним по размокшей дороге подкатили несколько легковушек из села. Пока они скользили по мокрой грунтовке, солдаты в форме достали из грузовика закрытый цинковый гроб. На него положили небесно синий берет. В этот момент из легковушки выбежала молоденькая девушка с длинной тёмной косой. Она упала на гроб, крича:

– Егор-Егор – и стала бить по металлической крышке кулаками. Я вспомнил эту девушку. Она приходила на кладбище вместе с остальными детьми и смеялась громче всех. Сейчас она была беременна. Было видно, что совсем скоро у неё должен появиться ребёнок.

Когда гроб с телом солдаты заносили на кладбище, рядом со мной никто не остановился. Не сказал никаких слов, не положил цветы. Лишь отец погибшего, немного замедлив шаг, вдруг взглянул в моё гипсовое лицо. И покачал головой. После этого на кладбище ещё не раз приезжали солдаты. Они привозили то, что называлось на их языке «Груз 200». Этого языка я не понимал. Своих погибших мы знали по именам.

Я заранее мог сказать, когда приедет грузовик. Потому что накануне всегда видел сон. То фугас, рвущий танк на песчаной дороге. То пулю, пущенную из засады. Или ракету, сжигающую в воздухе винтокрылую машину с красными звёздами на бортах. Я видел смерть каждого, кто появлялся здесь. Я был рядом с каждым. Но не смог их уберечь.

Скоро люди из села перестали приносить мне цветы и домашние сладости. Дети тоже почти не приходили. Обо мне вспоминали лишь в День Победы. Лишь тогда видел я детей, цветы и красные флаги. И на моём каменном посту становилось немного теплее. Как в 1943-м, когда в наш сырой блиндаж заглядывала радистка Настя, чтобы поболтать со мной.

Но вскоре красные флаги пропали окончательно. Они сменились другими, диковинными желто-голубыми. Это были знамёна другой, новой, неизвестной мне страны. Но люди, приносившие эти странные флаги на кладбище в дни праздников, были всё теми же людьми. Людьми, носившими раньше красные знамена.

– Цвета флагов могут меняться, может измениться название страны – решил я – но люди остаются прежними, их ничто не изменит.

Несмотря на запустение, хоронить на кладбище по-прежнему приезжали. Жители Каменки выбрали для похорон самый дальний угол. До этого в том месте копали неглубокие ямы для одиноких стариков, которых хоронили за счет колхоза. Теперь туда привозили всех. Впрочем, там было красиво. Оттуда можно было увидеть Днепр, голубой лентой уходящий за горизонт. Машины оставляли прямо у моего постамента и дальше несли гроб на руках. Простые, дешёвые, наскоро сколоченные из досок и покрытые красной тканью. Лежали в них люди разные, не только пожившие, но и молодые. Молодых было много. Иногда я даже узнавал тех, кто бегали ко мне, когда были детьми. Я не знал, отчего они умирали. Войны же никакой не было. Хоронить стариков часто приезжал сельский батюшка. Я даже стал считать его своим другом. Невысокий, ссохшийся дедушка с красным лицом и темного цвета жидкой бородкой. В выцветшей рясе, он всегда шел впереди гроба, держа в руках большой медный крест. Батюшка громко молился, и все, кто шли за гробом, крестились, слыша слова его. После похорон он обязательно заходил ко мне в гости. Когда машины уезжали, мой друг становился напротив и читал молитву:

– Прими с миром душу раба твоего, Алексея, воинствовавшего за благоденствие наше, за мир и покой наш, и подаждь ему вечное упокоение, яко спасавшего грады и веси, и оградившего собой Отечество, и помилуй павшего на поле брани православного воина твоим милосердием…

После этих слов мне становилось действительно легко. Я становился не каменным, а будто улетал в воздух. Как в детстве, когда я с родителями ходил в парк Горького кататься на каруселях. Качели, лодочки, карусель с сиденьями на цепочках, чёртово колесо – всё стремилось в небо. И там, в небе, всегда было радостно, легко. И мама с папой были рядом. Мне кажется, батюшка знал, что после его молитвы стоять на посту значительно проще. И ещё я никак не мог понять, откуда он знал моё имя?

Несколько раз приезжали на кладбище мародёры. Два мужика на мотоцикле с коляской. Они появлялись поздним вечером, в сумерках. Появлялись не из села, а откуда-то со стороны Днепра. Тащили с кладбища старые чугунные металлические кресты, кованые ограды и прочие вещи из металла. Всякий раз они оценивающе глядели на меня, будто жалея, что нет во мне ничего металлического. Бессильно смотрел я им вслед, когда уезжали они по ночной дороге, нагрузив крестами и разобранными оградами прицеп и люльку своего мотоцикла. В руках не было даже автомата. Он стал крошиться от времени и окончательно рассыпался на заросшую бурьяном клумбу. Вслед за ППШ начинали крошиться и мои солдатские сапоги. Когда от них начали отваливаться большие куски гипса, я понял, что скоро меня не станет.

В ту последнюю весну воздух пах бедой. Там, в краю южнорусских степей, зарождалась буря. В степи сверкали грозы, и начинался пожар. Встревоженные птицы, возвращаясь из теплых краёв, предчувствуя беду, не строили гнёзд. Люди же, приезжавшие на кладбище, были как-то особенно взволнованы, неуверенны и испуганны. Их привычный мир словно начал ломаться. Вместе за этим миром рассыпался и я. За зиму мои солдатские сапоги окончательно раскрошились. Я держался на своём посту из последних сил. Без оружия и без обуви. Мне оставалось надеяться, что перед праздником Победы обо мне вспомнят и выдадут новые сапоги и автомат. А может и постамент поправят. Об этом я мечтал.

Накануне Дня Победы мне приснился сон. Лето 1941 года. Отец с мамой провожают меня на сборный пункт добровольцев Ростова. Вместе мы молча идём по утренним улицам моего родного ещё спящего города. Солнце только выглянуло из-за Дона. Первыми лучами оно осветило на уютные дворики между домами и одинокого дворника, метущего сквер. Свежий речной ветерок играл с зелёными листьями ростовских каштанов и кленов. Мы брели среди всей этой красоты, и совсем не верилось, что где-то идёт война. Что льется кровь, рвутся снаряды, и вражеские самолеты бомбят наши города. Так не спеша подошли мы к ипподрому. По выходным папа приводил меня сюда на скачки. Мы с ним любили смотреть на лошадей.

На ипподроме развернут сборный пункт. Здесь собирались те, кто добровольно решил отправится на фронт. Я увидел своих друзей из института. Они уже записывались у командира. Боясь опоздать, я спешил к ним. Мама не могла сдержать слёз. Отец как-то особенно крепко обнял меня, пытаясь что-то сказать, посоветовать, но так и не смог. Он был не в силах меня отпустить. Всё прижимал к себе сильными руками скульптора. Мне же казалось, что на нас все смотрят и смеются. От этого сделалось совсем неудобно. Я, вырывавшись из отцовских объятий, убежал к своим. Помахал напоследок рукой и крикнул:

– Ждите, скоро вернусь.

Даже сейчас помню этот день в мельчайших деталях. Белоснежный мамин платок, которым она вытирала слёзы. Отцовскую колючую щетину, пахнущую одеколоном. День, когда я видел их в последний раз.

Утром сон растаял, и наступил долгожданный Праздничный день. День Победы. Обычно, в это утро с рассветом приезжали из села с цветами. Приходили дети, на машинах привозили ветеранов. Но сколько я не глядел на дорогу, по ней не ехал никто.

Ближе к полудню появились они. На кладбище приехали те два мужика-мародёра на мотоцикле с коляской. С ними были еще несколько десятков таких же. На машинах с жёлто-голубыми и с новыми, неизвестными мне, чёрно-красными флагами. Из автомобилей со смехом доставали они ломы, кирки и верёвки. А затем направились прямо ко мне.

Они долго тянули меня верёвками, пытаясь сбросить с постамента. А когда поняли, что уходить с поста я не собираюсь, перестали смеяться. По очереди взбирались они на постамент и били меня ломами. От моего тела откалывались большие куски. Вначале одна рука. Затем другая. Рёбра с кусками пыльной гимнастёрки. Грудная клетка с остатками наград. Гипсовая кровь моя покрыла белым снегом всю землю вокруг. Куски гипсового мяса лежали под постаментом, где когда-то росли розы, и цвела сирень. Теперь это уже был не постамент, а эшафот, на котором меня казнили. Меня рвали на части так, будто я попал в плен к карателям. Это только кажется, что мы, памятники, ничего не чувствуем. Я чувствовал. Ненависть и злобу людей, убивавших меня ломами. Бессильную, тупую боль от каждого удара. Обиду от того, что никто не пришел защитить меня. И отчаяние. Я слишком хорошо знал, что будет дальше. Когда я наконец упал на землю, моя голова отлетела под куст белой сирени. Тело же еще долго крушили ломами и киркой.

К лету сирень уже отцвела, и я хорошо видел, как к кладбищу из села подъезжают машины. Моя голова как раз глядела в ту сторону. По дороге ехал военный грузовик. За ним ещё несколько легковушек. Они остановились рядом с пустым постаментом. На нём теперь красовалась лишь надпись «Слава героям». Из военной машины достали закрытый гроб, накрытый жёлто-голубым знаменем. Поверх знамени положили каску, такую же, какая была на моей голове, и цветное фото. На фотографии улыбался совсем молодой парень, точь-в-точь похожий на меня. И по возрасту как раз мой ровесник. Рядом с гробом шли его мама и отец. Моего друга, сельского батюшки, с ними не было. Зато рядом с гробом бежали дети, которые махали флагами. Мальчик и девочка. Может это были брат и сестра погибшего. Проходя мимо кустов, взгляд матери неожиданно упал на меня. Наши взгляды пересеклись на мгновение.

– Сыночек, Коленька. Роднулечка моя!! – закричала она и упала передо мной на колени.

Мать увидела в кустах оторванную голову своего сына. Другие, шедшие рядом, сразу попытались поднять её с земли, успокоить. А она всё кричала, глядя на меня, всё звала своего Коленьку. Наконец, подруги и военные смогли взять ее под руки и увести куда-то в сторону. Но те, кто шли с ней в чёрных косынках, продолжали смотреть на меня глазами, полными горя и слёз.

Я слишком хорошо знал, что будет дальше. Но сделать ничего не мог. У меня не было ни оружия, ни рук, ни ног. Одна лишь гипсовая голова, которая видит сны. Которая видит большую войну и видит, как гибнут на ней все, все мы. И не останется никого. Только старое кладбище. Только голова от разбитого памятника в кустах сирени, к которой приходят матери в чёрном. Всё больше и больше.

Мы поедем с тобой на море

Памяти моей тети Веры Ткачевой

– А знаете, здесь совсем рядом есть море? – это воспитатель тетя Галя, видно решила поднять наше настроение за завтраком – и море это тёплое, не глубокое, даже осенью купаться можно, хотите поехать на море прямо сейчас?

– Да-да-да! – дружно закричали мы и застучали ложками по опустевшим мискам.

Манной каши сегодня положили совсем чуть-чуть и хлеба дали лишь по крошечному кусочку. Не то что в нашем старом Доме ребёнка в Черкассах. Но тогда не было войны, а сейчас… А сейчас мы отправляемся на море, это же моя самая большая мечта.

– А как же мы будем в нём плавать? – глупая Олька Захарчук принялась за своё вечное нытьё, – Я, например, даже есть сама не умею, у меня не получится в море купаться, а мне хочется.

– А у меня так вообще ножек нет! – подхватил малой Вовка и жалобно посмотрел на тётю Галю.

«Ну сейчас начнётся», – подумал я и не выдержал:

– И у меня, Вовочка, тоже ног нет, так что теперь, мне из-за этого на море не ехать?

Я много чего ещё хотел им сказать, но Галина Тарасовна меня перебила и, повысив голос, сказала:

– Воспитатели помогут каждому из вас поплавать и покупаться в море, я обещаю. А погреться и позагорать на тёплом песке вы и без нас сможете, – успокоила она всех, – но для этого мы не должны терять время и побыстрее собраться, немцы вот-вот пришлют грузовики, чтобы помочь нам добраться в санаторий на море.

Она хотела ещё что-то сказать, но задумалась и промолчала. Я же, глядя на неё, вспомнил, что раньше воспитателей у нас было много, а теперь лишь тётя Галя, нянечка да Зинаида Васильевна. Никого больше не осталось.

Собирать мне особо нечего. Большая часть моих вещей, игрушек, книжек осталась на Украине, в нашем старом доме в Черкассах. Всё, что было, я быстренько уложил в свой старый рюкзак. Рюкзак мне ещё папа подарил, когда я совсем маленький был, мы тогда в походы вместе ходили. А потом в Киеве мы с папой под трамвай попали. Он погиб, меня из-под колес выталкивая, а я без ног остался. Жалко папу, лётчиком был, меня на самолёте покатать обещал и море показать. С тех пор только о море и мечтаю.

В комнате я теперь жил один. Ещё месяц назад нас было четверо. А как немцы пришли, мои друзья из комнаты стали исчезать. Вначале Ваня пропал, ему всего 8 лет было, парализованный. Тётя Галя сказала, что его родня на хутор забрала. Он местный был, откуда-то из-под Ростова. Затем исчез Давид, прямо под вечер. За ним наш сторож с двумя мужиками в белых повязках пришли. Сказали, что переводят его в другую больницу. А пару недель назад и Семёна забрали. У него не было рук, и мы с ним смеялись, что вместе мы как один нормальный человек. Он вообще весёлый был, песни пел и анекдоты про Гитлера выдумывал. Всех нас смешил. Его и других ребят немцы на чёрном автобусе увезли в Ростов. А для меня места там не хватило. Жалко, конечно, и скучно теперь без Сёмы и других мальчишек. И как-то все быстро получилось, что Семён даже вещи свои не собрал. Так до сих пор и лежат в комнате. Тётя Галя сказала, что потом передаст. А я Сёме письмо написал и попросил, чтобы его вместе с вещами отправили.

«Друг мой Сёма. Очень скучно мне здесь одному без тебя. Надеюсь, что немцы вас не обижали, а довезли в Ростов хорошо. Кушать нам по-прежнему дают мало, а учёба уже началась. Помнишь, я тебе говорил, что, когда война закончится, я стану инженером, чтобы сконструировать новые руки и ноги для тех, у кого их нет. И тогда ты сможешь писать мне письма, играть на баяне, а я бегать и играть в футбол. Но это, когда немцев прогонят. А пока я просто черчу протезы и рассчитываю их крепления. Сёма, не забывай меня, не скучай и знай, что скоро мы обязательно встретимся. Жалко, что мне не хватило места в вашей машине, сейчас бы были вместе.

друг Андрей Большаков».

Лежит письмо на его пустой кровати и ждёт отправки. Надо бы и про море ещё ему написать, чтобы знал, где мы будем скоро.

А из моих друзей только Настя здесь осталась. Мы с ней ещё с Черкасс не разлей вода, прямо как брат с сестрой. Она одна меня понимает и жалеет, а я её. Насте уже 12 лет исполнилось и иногда она напоминает мне маму. Как же мне её всё-таки не хватает. До слёз! Как она там одна сейчас в Киеве?

Только подумал о Насте, а она тут как тут. Постучалась в дверь и заехала на своей коляске прямо в комнату. Она у неё хорошая, не скрипит совсем и легко управляется, не то, что у меня. Раньше и я на такой ездил, но по дороге из Черкасс, при эвакуации, её уронили и сломали. Но здесь, в Новочеркасске, когда нас сюда привезли, нашли мне новую. Хоть тяжёлая и скрипучая, но ездить можно.

А Настя всеми мыслями уже на море. Как все девчонки, любит она помечтать всё-таки. Вся в фантазиях, как мы там жить будем и играть на песчаном берегу, и рыбу есть на обед досыта.

– В море же много рыбы? – спрашивает Настя у меня и тут же продолжает, не дав ответить, – А ещё я читала у Жюля Верна, что в море живут всякие хищники, акулы, да осьминоги. А ещё огромные киты. Интересно, получится нам их увидеть?

– Не знаю, живёт ли кит в Азовском море, но дельфинов, наверное, увидим – ответил я и представил, как мы с Настей сидим на теплом песке и смотрим на выпрыгивающих из воды весёлых дельфинов. Над нами кружат крикливые чайки, а вдалеке плывёт белый теплоход. И когда-нибудь он увезёт нас с Настей путешествовать. И моя мама будет рядом…

– Собрались, родненькие мои? Машины уже приехали, – тётя Галя прошла по коридору, подгоняя всех нас. Но мы все уже давно были собраны, только ждали воспитателей, чтобы помогли добраться до машин.

У огромных грязно-серых военных грузовиков курили свои вонючие сигареты немцы. Чуть в стороне от них стояли эти, с белыми повязками, которые забрали Давида тем вечером. Они смотрели на нас и смеялись. А над калеками смеяться нехорошо, это все советские люди знают.

– Ну ничего, – решил я, – когда Красная Армия вернётся, посмотрим, как вы посмеетесь.

– Андрюшка, а почему наша тётя Галя плачет, немцы её обидели? – Настя, которая сидела сейчас на коляске рядом со мной, обратила внимание на слёзы, которые блестели в глазах воспитательницы.

– Думаю, она за нас переживает. Помнишь, когда в эвакуацию уезжали, у неё тоже слёзы текли, – успокоил я Настю и покатил свою коляску к тёте Гале, чтобы её успокоить. В этот момент к ней подошла наша старенькая нянечка Надежда Николаевна и вместе они принялись рассаживать всех в грузовики. В ближнюю машину вначале усадили наших малышей. Те радовались, пищали от удовольствия и предвкушения интересной поездки на море. Ещё бы, такое приключение! Улыбался даже малой Вовчик. Когда мужик с белой повязкой взял его на руки и понёс в грузовик, Вова даже спросил у него:

– А ты на море с нами поедешь или здесь останешься?

Что тот ответил, я не расслышал, так как настала наша очередь грузиться. Тётя Галя обняла нашу нянечку, которая с Зинаидой Васильевной сели в кузов к малышам. Нас также сажали в машину белоповязочники. Хорошо они, а не немцы. Не хотелось бы мне, советскому пионеру, чтобы немец, у которого «руки по локоть в крови» нёс меня. Пусть уж лучше эти…

Галстук я, кстати, хранил в потайном кармане рюкзака вместе с фотографиями мамы и папы.

– Не боись, хлопец, всё будет гарно – говорил мне здоровенный бугай, который нёс меня. От него пахло водкой и махоркой, а меня подмывало спросить, чего же мне бояться, но с ним совсем не хотелось говорить. Пьяный предатель, какой может быть с ним разговор?

Тётя Галя тоже поехала с нами, как и наш доктор Нестор Львович, которого я лично очень любил. Я даже рассказал по большому секрету нашему доктору о своих планах изобрести протезы для инвалидов и показал ему свои чертежи. Нестор Львович очень хвалил меня и говорил, что мне нужно поступать в институт. Правда в какой – не сказал. Ну ничего, на море расскажет, – решил я и посмотрел на нашего доктора. Нестор Львович сидел на скамейке почти с краю в кузове грузовика в своей сильно заношенной шляпе. Глаза его были закрыты, а губы бледные, тонкие слегка дрожали. Если б я его хорошо не знал, то решил, что нашему врачу страшно.

Мы ехали по городу, и я посмотрел сквозь порванный брезент, желая увидеть что-то интересное. Мне повезло. Я увидел место, где мы все уже однажды были. Иногда нас вывозил на деревянной телеге в город сторож дед Саша. А в тот день он привёз меня, Настю и кого-то ещё из малышей к огромной каменной церкви. Только давным-давно в Киеве я видел такие. Купола, достающие до неба, стены, как раскинутые в разные стороны крылья волшебной птицы.

Я хорошо запомнил тогда, как Настя вдруг спросила у нашего сторожа:

– Дед Саша, скажи, а бог есть?

И тот совершенно серьёзно ответил:

– Конечно, есть, но только для того, кто в него верит.

И тогда Настя сказала ему:

– А если я буду в него верить, он исполнит моё желание?

– Конечно, исполнит, Настенька, – пристально посмотрев на неё, пообещал сторож, – нужно только его как следует попросить, помолиться.

Тогда Настя удивила меня ещё сильнее. Она попросила деда Сашу отнести ее на руках в эту церковь, чтобы там помолиться. И сторож отнёс. По правде, и мне хотелось посмотреть, что там внутри. Но дед Саша отнёс только её. Они зашли внутрь. А мы сидели на каменной невысокой ограде и смотрели, как из дверей церкви выносят мешки, какие-то ящики, доски и сено. Ведь там теперь был склад.

Но, как рассказала нам потом Настя, там, внутри, на стенах, как живые, были нарисованы святые и ангелы, а наверху под куполом на неё взглянул сам Иисус и долго глядел на неё так по-доброму, словно это был её родной папа. Она попросила бога, чтобы научил её ходить.

Сейчас, когда мы вновь проезжали мимо церкви, я задумался о том, что бы я тогда попросил у бога. Может, поездку на море?

Солнышко через дырки в брезенте нашего грузовика пробиралось в тёмный кузов. Солнечные зайчики то и дело прыгали то на одного из нас, то на другого. Вот они на Настиных русых косах, прыг-спустились ниже, на глаза. Настя улыбнулась, зажмурилась, а зайчики уже перебежали на рыжую Наталку, а от неё на тётю Галю, которая то и дело вытирала платком глаза. Когда зайчики принялись носиться по конопатому лицу Ольки Захарчук, все стали смеяться. А потом Настя запела свою любимую песню, а мы подхватили:

«Капитан, капитан, улыбнитесь, ведь улыбка – это флаг корабля. Капитан, капитан, подтянитесь! Только смелым покоряются моря!».

От наших веселых песен даже Нестор Львович заулыбался, а тётя Галя, хоть и не пела с нами как обычно, но всякий раз хвалила нас и просила спеть ещё. Только белоповязочники, сидевшие у выхода, хмуро курили самокрутки, недовольно глядя на нас. Но мы пели и не обращали на них никакого внимания.

Неожиданно грузовик выехал на совсем уж неровную дорогу, поехал по пахоте, а затем и вовсе остановился. Неужели приехали? Нежели море было так близко от нашего дома? – вопросы сыпались на нашу воспитательницу со всех сторон. Один из наших сопровождающих вылез из кузова и открыл борт грузовика.

Яркий солнечный свет разорвал темень нашей машины. И вдруг где-то там, за этим ослепляющим светом я увидел, что-то прекрасное, ярко синее.

– Море-море! – в восторге крикнул я.

Все, кто были в кузове, наперебой стали орать: «Где? Где море?».

На шум из кабины выпрыгнул немец-водитель, с ним офицер и ещё один с автоматом. Немец, не знавший нашего языка, начал кричать и ругаться, чтобы мы замолчали, и даже направил на нас автомат. Уже потом, когда немец тащил меня из машины, а этот с белой повязкой посадил на свежевыкопанную кучу земли, я понял, что ошибся… Это небо, бездонное, голубое, заглянувшее в наш грузовик, показалось мне долгожданным морем.

А сейчас мы все сидели на тяжёлой и чёрной куче земли у глубокого рва и смотрели, как из кузова машины выбрасывают наши коляски и вещи. Вот от одной коляски отлетело колесо и покатилось по полю. Вот маленький чемоданчик какой-то девочки раскрылся и из него высыпались вещи: носочки, трусики и красное платьице.

«Всё это больше нам не понадобится» – вдруг понял я.

Шляпа Нестора Львовича лежала на траве, а он сидел рядом со мной, обхватив седую голову руками. Тётя Галя обняла Олю и Наталку, и вместе они беззвучно плакали, глядя куда-то под ноги, боясь поднять голову. Я же смотрел на немецких солдат и белоповязочников, которые выпрыгивали со своим оружием из только что подъехавшего грузовика и с улыбками и любопытством таращились на нас.

Лишь Настя не обращала никакого внимания на солдат. Она играла с маленькими козлятами. Когда нас выгрузили у рва, здесь, на траве, пасла козу девочка. Маленькая, лет десяти, с соседнего хутора Мишкин. Она так нам сказала. И ещё сказала, что ее имя Настя. Всем было не до этой девочки с её козой и козлятами. А моя Настя, как только села на землю, сразу, с Настей из Мишкина разговорилась. Как будто сестрёнку нашла. будто они сестрёнки.

– Настя, послушай меня, – шёпотом сказал я ей, – помнишь ты просила бога о том, чтобы научил тебя ходить?

Она кивнула, конечно, помнила, как о таком забудешь.

– Так вот, попроси бога об этом ещё раз, прямо сейчас, только проси очень сильно.

Я сделал вдох и посмотрел на нее. Она слушала меня и всё понимала.

– Настя, у тебя есть ноги и тебе просто нужно сейчас встать и пойти отсюда с козлятами и своей подружкой. Идти на хутор и не оглядываться.

Настя закрыла глаза. Я видел, как её тоненькие кукольные губки что-то шептали, а пальцы, лежащие на коленях, дрожали. Закрыл глаза и я, решив попросить у бога за Настю. Непонятно сколько прошло времени, но, когда мои глаза открылись, я увидел, как она вместе с козами и девочкой-пастушкой идут в сторону хутора, видневшегося неподалёку в осенней степи. Внутри у меня вдруг стало так тепло – словно у большой печки в доме у бабушки.

И тогда я запел.

«А ну-ка, песню нам пропой весёлый ветер…»

Неожиданно песню подхватил наш доктор, сидевший рядом: «Весёлый ветер, моря и горы ты обшарил всё на свете…».

«…И все на свете песенки слыхал», – продолжила своим красивым голосом тётя Галя.

«Спой нам, ветер, про чащи лесные про звериный запутанный след…» И вскоре уже пели все.

Налетевший откуда не возьмись ветер брызнул в лицо чем-то солёным. Может, это и был ветер с моря, который принёс капельки морской воды. А может, это были слёзы. Но этого я так и не понял, потому что потом меня убили.

Акт Чрезвычайной Государственной комиссии

от 25.03.1943

17 октября 1942 в период оккупации немцами г. Новочеркасск дети из Интерната увечного ребенка, в возрасте 6-12 лет, которые были эвакуированы из г. Черкассы Киевской области, были расстреляны.

До этого, 6 октября 1942 года были расстреляны и 95 пациентов Новочеркасской психиатрической больницы.

Захоронение всех уничтоженных в ходе чисток Новочеркасска от «лишних людей» в октябре 1942 года было обнаружено в противотанковом рву у х.Малый Мишкин поисковиками Объединения «Миус-Фронт» в 2024 году.

Последний полёт Мефистофеля

Сразу после войны, лето 1942-го ростовчане назовут чёрным. Но начиналось оно золотом волшебных июньских рассветов. Солнечные лучи щекотали, будили Ростов-папу. Казалось, просыпаясь после весёлой ночи, он выпивал кружечку ледяного «Жигулёвского» и начинал жить своей южной неторопливой жизнью. Улыбаясь и щурясь на летнее солнце, глядел Ростов, как в уютных скверах кормят бабушки-сплетницы ворчливых голубей, как малышня играет в прогретых солнцем песочницах, как ленивые уличные коты дрыхнут днями напролёт в тёплой пыли, как деловито автомобили, трамваи, автобусы снуют по широким проспектам, наполняя их гудками, звоном и скрипом тормозов.

В то лето школьников отпустили на каникулы пораньше. Многие ростовчане готовились уйти в отпуск, мечтая о море. А были и те, кто, собрав чемоданы и рюкзаки, уже укатили на поезде или просто на попутке из душного города на природу, в станицу или на хутор, к речной прохладе. Некоторым и вовсе посчастливилось добраться до Кавказа, найдя там покой и горную свежесть. Те же, кто остался в Ростове, с нетерпением ждали дождя. Его не было с ранней весны. Жара же стояла страшная. Настоящее пекло. Тень от клёнов, тополей и каштанов, высаженных вдоль центральных улиц, не спасала. Взяв в одном из зелёных киосков «Пиво-Воды» стаканчик газированного лимонада, смотрели ростовчане с надеждой на небо. Там, в безоблачной синеве, рассчитывали они разгадать хотя бы крошечную тучку, способную привести в город летнюю грозу или хотя бы закрыть ненадолго жгучее светило.

В тот памятный летний день всё было точно также. И трамваи с машинами, и старушки с голубями, и малыши в песочнице. Только прибавился легкий гул, доносившийся откуда-то сверху.

– Неужели приближается гроза? – думали ростовчане, поднимая головы вверх. Но это была не гроза.

Они летели стальной смертоносной стаей. Их серые крылья с крестами закрыли солнце. Десятки вражеских самолётов хищными птицами напали на мирный город. Большие сыпали бомбами. Те со свистом падали на тенистые скверы, песочницы, больницы. Самолёты поменьше прикрывали бомбовозы, кругами носясь в небе. Волна взрывов ужаса, криков боли, отчаяния, огня и смерти разом накрыла Ростов. Внезапно из стаи убийц вырвался один и резко, опустив клюв вниз, с воем пошёл на снижение. Казалось, он вот-вот врежется в землю. Но странный самолёт сбросил на грузовую станцию «Ростов-гора» тяжёлую бомбу, а затем выровнялся и, едва не задев крыши одноэтажных бараков Рабочего городка, с ревом понесся к проспекту имени Будённого. Вражеская машина неслась в ущелье между высокими домами проспекта, почти касаясь трамвайных проводов. Пилот рвал огнём своих пулемётов всё живое, что попадалось на его пути. Затем резко сделав дугу над Доном, продолжил охоту и на проспекте Ворошилова. Он расстреливал по пути машины, трамваи и даже газетные киоски. Стрелял пока не закончились патроны. Летал, оставляя за собой боль, смерть и страх. В конце проспекта самолёт с рёвом метнулся вверх и присоединился к своей стае, улетающей на запад.

Когда немцы скрылись из виду, растаяли в воздухе как адский мираж, над Ростовом повисла мёртвая тишина. Горели дома, дымились груды оплавленного кирпича, бывшие когда-то магазинами, больницами, кинотеатрами. А на улицах лежали десятки разорванных окровавленных тел. Особенно много было погибших на Будённовском и Ворошиловском. Там, где охотился немецкий хищник. Те немногие ростовчане, кто наблюдал этот налёт и кому посчастливилось уцелеть, с ужасом вспоминали самолёт-убийцу.

«Чёрный, как ночь, огромный, под крыльями приделаны лапы, а в них висят бомбы» – рассказывали одни. Другие их дополняли: «На крыльях нарисованы свастики, черепа, а на боку намалёван хохочущий красный чёрт».

– Сам ты чёрт, – принялись спорить очевидцы, – это Мефистофель – немецкий дьявол из Гете. И вовсе самолёт не чёрный, а серый. Зовется «штука» или лаптёжник – я у красноармейцев выспросил.

Так спорили ростовчане на Старом базаре и в очередях, сходясь в одном – самолёт с красным чёртом на борту был не обычным немецким самолётом.

А вскоре он появился вновь. Словно возник из ниоткуда. Штурмовик с Мефистофелем на боку, вынырнув со стороны Дона, расстрелял огнём пулемётов очередь за молоком на улице Энгельса. В ней стояли мамы с грудными детками в колясках. Десятки разбитых окровавленных детских колясок, обезображенных тел, лежали у сгоревшего магазина детского питания.

Через день «лаптёжник» с красным чёртом заявился вновь. На этот раз пришёл со стороны моря. И если другие вражеские самолёты устремились бомбить переправы, этот опять отправился на охоту по улицам города. Он выискивал тех, кто не успел добежать в бомбоубежище, стрелял в посты наблюдателей на крышах, бил очередями по витринам магазинов и окнам жилых домов. Самолёт носился по проспектам города с воем, от которого казалось можно сойти с ума. Пилот самолёта-убийцы был хладнокровен. Тот, кто сидел в кабине, не обращал внимание на жиденький, не точный огонь пулемётов ПВО, не успевавших навести на него свои прицелы. Он исчез только после того, как расстрелял свой боезапас. Также внезапно, как появился.

И на следующий вечер штурмовик с Мефистофелем появился вновь… а затем опять и опять.

Опустел город. Почернел сгоревшими зданиями. Стал глядеть на Дон заколоченными окнами. Исчезли песни и детский смех. Пополнились Армянское и Братское кладбище новыми жильцами. Боялись ростовчане выходить на улицы. Да и сами улицы изменились. Выросли на перекрёстках баррикады, появились бетонные доты, противотанковые ежи из рельсов и бетонные пирамиды – зубы дракона. Ростов готовился встречать врага. Больше стало и батарей ПВО. На высоких зданиях стояли пулемёты и дежурили наблюдатели. И каждый из расчётов на батареях противовоздушной обороны мечтал сбить самолёт с красным чёртом на борту. Того, кто собьёт, командование пообещало представить к самой высокой награде. Но сделать это никак не удавалось. Другие вражеские самолёты сбивали. Даже ночью. Но не этот. «Чёртов самолёт» – как окрестили его ростовчане – казался заговорённым, пули словно отскакивали от него.

Жутко было и оттого, что никто из ростовчан и никто из зорких наблюдателей ПВО не мог разглядеть, кто находится в кабине «чёртова самолёта». И если в других немецких штурмовиках видели, то хохочущего молодого блондина в чёрных очках и белом шарфе, то толстяка в шлеме, курящего сигару в кабине, то брюнета с вытянутым лицом и немецкой овчаркой за спиной, то в этом…В этом самолёте было невозможно рассмотреть, кто был внутри кабины. Она как будто не пропускала свет, казалась затемнённой, скрывая от посторонних глаз пилота. А внутри за штурвалом сидело само зло. Так шептались между собой в бомбоубежищах ростовчане.

А самолёт с Мефистофелем всего за несколько дней сжёг роддом на Сельмаше, разбомбил медицинский эшелон с ранеными на въезде в Ростов, потопил пароход с женщинами и детьми, уходящими в эвакуацию. И каждый раз он появлялся внезапно. Мог с рёвом падать откуда-то сверху или появляться со стороны Батайска, оттуда, откуда немецкие самолёты обычно не прилетали. Поговаривали, что это был не простой штурмовик, а экспериментальная, сверхбыстрая машина с особой защитой и секретным оборудованием внутри. И поэтому сбить этот дьявольский самолёт было невозможно. К тому же батарей ПВО у Ростова не хватало. Да и те расчёты, что были, перебрасывали на фронт, на встречу немецким танкам. Небо над городом остались перекрывать наспех обученные девочки-добровольцы, у которых не получалось сбивать немецких ассов, чувствовавших в небе свою полную безнаказанность. Авиации для помощи Ростову у Красной Армии также почти не было. Только те несколько десятков самолётов со звёздами на крыльях, которые день и ночь работали на пути немецкой армии, пытаясь закрыть ей дорогу на Ростов. Господство в воздухе над городом у врага было абсолютным.

В тот день чёртов самолёт прилетел на бреющем со стороны Таганрога. Подкрался тихо, с выключенными сиренами, словно высматривая кого-то важного на земле. Его разглядели только тогда, когда он с воем накинулся на санитарную колонну, ждущую своей очереди, чтобы переправиться через Дон. Рядом с санитарными машинами с красными крестами шевелилась толпа беженцев. Их тоже не пускали на мост, который был забит военной техникой. Люди, бежавшие от немцев с тележками, колясками, чемоданами и узелками, тоже ждали возможности поскорее переправиться через широкий Дон у Ростова. Многие вели с собой коня, корову, козу. А были и те, кто взял из дома собаку или кота, прижимая теперь его ближе к груди, в страхе глядя на небо. А с неба уже раздавался вой сирен самолёта-убийцы с хохочущим красным чёртом на фюзеляже.

Внезапно все заметили, что навстречу воющему хищнику с востока летит что-то. Вначале совсем крохотная точка, она все увеличивалась и увеличивалась. Батюшки в чёрных подрясниках, наблюдавшие за происходящим со стен колокольни Ростовского собора, молились.

– Как молния исходит от востока и видна бывает даже до запада, так будет пришествие сына человеческого, – повторяли они слова Евангелия от Матфея.

Становясь всё больше, точка обрела очертания большого орла, а затем истребителя светло-зелёного цвета. Лётчик, сидевший за его штурвалом, направил свою машину наперерез вражескому штурмовику. Немец, казалось, не обращал никакого внимания на краснозвёздный истребитель, падая с воем на свою добычу. Судя по всему, враг был полностью убеждён в своём превосходстве. В лучах солнца, отражавшегося от речной воды, немецкий самолёт казался чёрным. Хищными лапами, расположенными под стальными крыльями, он похоже готовился схватить свою жертву. Светло-зелёного цвета истребитель, напротив, с земли виделся светлым. Лишь красные звёзды ярко выделялись на его светлых распростёртых над переправой почти белоснежных крыльях. Со стен колокольни было похоже, что над Доном сошлись в смертельной схватке две птицы. Тёмная и Светлая. Тёмный хищный стервятник и светлый орёл защитник.

Их бой был короткий. Истребитель со звёздами, приблизившись на максимально близкое расстояние, открыл по врагу огонь из всех своих пулемётов. Огненные тяжёлые пули порвали фюзеляж вражеского штурмовика, разукрасив большими рваными дырами изображение хохочущего Мефистофеля. У немца были повреждены двигатель, винт и даже кабина пилота. Немецкий штурмовик нелепо дёрнулся, завалился набок и, кувыркаясь в воздухе, стал падать. Люди на переправе, секунду назад затаив дыхание, следившие за схваткой, закричали «Ура!».

– Ура! – кричали и батюшки с колокольни.

– Ура! – кричал весь Ростов.

Наблюдатели с постов ПВО видели, что немецкий самолёт рухнул недалеко от причалов завода «Красный Дон». Туда немедленно отправилась дежурная группа городского отделения НКВД. Побежали к месту падения и любопытные ростовчане с Богатяновки. Уж очень хотелось всем поглядеть на сбитый «чёртов самолёт,» взглянуть своими глазами на дьявольского пилота-палача. Ростовчане рассчитывали, что доберутся к месту падения раньше военных и милиции. Что смогут судить своим судом фашиста, если он вдруг окажется жив. Но машины НКВД и народ прибыли к дымящемуся лежащему на брюхе штурмовику одновременно. Поломанные крылья, погнутые винты, перебитый хвост валялись разбросанными по набережной. Простреленная пулями кабина была полна густого дыма, из-за которого пилота, сидящего за штурвалом, было не разглядеть. Два милиционера и дед Захар, старый рыбак с Берберовки, пытались разбить фонарь и добраться до немецкого лётчика.

– Когда мы с хлопцами наконец пробились в кабину – в ней не было ни души – крестясь, рассказывал друзьям-рыбакам Захар.

– Кто же тогда управлял «чёртовым самолётом?» – удивлялись рыбаки.

– И куда подевался лётчик сбитого штурмовика? – спрашивали они у деда Захара.

– А мне-то откуда про то знать, хлопчики, – ухмылялся старый рыбак всякий раз заканчивая свою историю просьбой налить стаканчик домашнего вина или угостить табачком.

Много военных тайн до сих пор хранятся в уютных городских скверах, где бабушки-сплетницы по-прежнему кормят ворчливых голубей. А Ростов всё также глядит на нас, улыбаясь, и щурится на южное солнце.

– И, кстати, – говорит он с особым донским говором, – шоб вы знали, сшиб Мефистофеля с неба на Землю наш пацан, Серёга Коблов, на своём форсированном МиГ 3. Не зря ж ему звезду героя 14 февраля 1943 дали!

Особист

Чёрные от пороховой гари лица, красные от недосыпа глаза, рваные ватники и шинели. Бойцы 1-го батальона 159-й стрелковой бригады сидели на полу физкультурного зала разрушенной ростовской школы и ждали полевую кухню. Шесть дней назад их батальон из 500 человек с ходу ворвался в Ростов и закрепился на вокзале. Ещё шесть дней назад батальон бы не поместился здесь. А сейчас в зале было пусто. Не больше пяти десятков бойцов. Всё, что осталось от батальона. Кто-то лежал, развалившись на физкультурных матах, кто-то ходил в поисках курева, кто-то грелся, сидя у небольшой печки-буржуйки в углу.

Неожиданно, у входа возникла какая-то суета. Младший лейтенант Макаров вытянулся, отдал кому-то честь перебинтованной рукой и закашлялся. Сорванный голос, застуженные связки позволяли ему говорить лишь шёпотом. Но те, кто был рядом, услышали.

– Не знаю, товарищ майор, не видел Фёдора Зиновьевича здесь.

Высокий плотный майор в светлом овчинном тулупе снял ушанку и исподлобья взглянул на Макарова.

– Когда вы видели младшего лейтенанта Коротченко в последний раз?

Маленького роста, Саня Макаров, казалось, стал ещё меньше:

– После того, как комбата нашего тяжело ранило в голову, у вокзала, не видал его. Фёдор Зиновьевич взял командование батальоном себе, – младший лейтенант снова закашлялся, – а меня с остатками моего взвода отправил угольные склады на левом фланге держать. После этого не видал.

– А кто сейчас командует батальоном? – перебил его майор. Макаров немного замялся.

– Старший лейтенант Мадоян командует. И нашими, и остатками других батальонов. Он выводил нас из окружения в корпусах депо. А из командиров первого батальона только я, видать, и остался. Заместителя комбата капитана Крюкова мы, раненого, спрятали в развалинах депо.

Полковник задумался. А младший лейтенант Макаров только сейчас разглядел за широкой спиной майора Дубровина, нового командира их 159-й бригады, фигуру поменьше в светлой шинели, но с погонами полковника на плечах. Тот, второй, тихо попросил:

– Лейтенант, проводи меня, хочу с бойцами трошки погутарить, пошукать Коротченко.

Младший лейтенант отдал честь и пошёл вслед за командирами, сильно прихрамывая.

– Здорово, хлопцы, – полковник поприветствовал разведчиков, – сидите, сидите, – позволил он не вставать бойцам. Те сидели прямо на полу в трофейных разгрузках, немецких стёганых белых куртках и пили чай. – Подскажите, вы младшего лейтенанта Коротченко когда видали?

Разведчики переглянулись, и полковник услышал, как кто-то из них переспросил:

– О «Лешем» что ли речь?

А другой коротко подтвердил:

– Да, за особиста толкуют.

Вместе, не сговариваясь, они стали рассказывать, как шёл с ними младший лейтенант Коротченко по льду реки Дон в первых рядах под пулемётным огнём, как уничтожил немецкий ДЗОТ у реки Темерник, закидав его гранатами, и как повёл остатки батальона в рукопашную, когда враг подошёл совсем близко к зданию вокзала.

– После рукопашной мы к Дону попытались пробиться, а когда вернулись, батальон был уже в депо, а здания, которые мы держали, взял немец. В депо особиста уже не было.

– Знать, так на вокзале и остался… – вздохнув, сказал старшина, он был у разведчиков за главного.

– Так, значит, Коротченко мог попасть к немцам в плен? – недовольно уточнил полковник.

– Никак нет, – коротко сказал подошедший к разведчикам высокий, тощий красноармеец с перебинтованной головой.

– Фёдор Зиновьевич из рукопашной меня вытащил, когда я сознание потерял. Когда очнулся, помню, бойцами командовал, разбивал оставшихся в живых на тройки. Готовил их к прорыву в сторону депо и говорил, что у батальона мало сил и боеприпасов, чтобы удержать здания у вокзала.

– И что было дальше? – перебил майор Дубровин.

Боец замялся, как будто что-то припоминая, и наконец ответил:

– Немец неожиданно пошёл в ночную атаку по всей линии нашей обороны. Мина взорвалась совсем рядом с Фёдором Зиновьевичем, ранило его в руку и ногу. Он дополз до стрелковой ячейки, где лежал убитый пулемётчик, и взял его «дегтярь». Несколько наших подбежали к лейтенанту, но он приказал всем прорываться к депо, а сам остался прикрывать. Когда я спросил, не боится ли он попасть в плен, Фёдор Зиновьевич показал мне гранату, сказал, что напоследок взорвёт ей и себя, и немцев. Больше я его не видел.

– А я его видал после, – пожилой санинструктор, молча стоявший в стороне, решил дополнить своего товарища.

– Первый раз я перевязал особиста, – санинструктор запнулся и тут же поправился, – то есть Фёдор Зиновича после того, как его миной поранило. Сразу остановил кровь, почистил и перевязал раны. Из ноги торчала кость, так что больно ему было сильно. Но за пулемёт он всё же лёг и выпустил по немцам диск или даже два короткими очередями. Здесь его снайпер и срезал. Я уже уходить со своей тройкой собирался… – Медик вдруг замолчал.

Полковник, поймав его взгляд, тихо спросил:

– Насмерть?

– Никак нет. Пуля попала ему в рот, выбила зубы. Я ещё наскоро перевязал Фёдор Зиновича и предложил ему уходить с нами. Но лейтенант снова отказался. Мы оставили его с последним диском к «Дегтярю», и слыхали, как он отбивался от немцев.

– А потом взрыв, я его услышал, – маленького росточка калмык со снайперской винтовкой на плече подошел к товарищам. Его маскхалат был перепачкан кровью и сажей.

– Пока у меня были патроны, я не пускал немцев внутрь вокзала. Но когда они закончились, мне пришлось тихо-тихо ползти к депо. Но я слышал, как «Леший» взорвал себя и немцев.

– А почему вы его «Лешим»-то прозвали, обидно как-то выходит, товарищи… – не сдержался полковник.Бойцы зашумели. Старшина ответил за всех:

– Его так за манеру бесшумно ходить прозвали. Бывало, зайдёт в блиндаж или хату и стоит в темноте, так, что никто его не видит и не чувствует. Его бы к нам в разведку с таким талантом. По окопам так же тихо двигался и всегда появлялся, как из-под земли. Натурально, как леший. Но он это своё прозвище знал и не обижался. Напротив, сам смеялся и говорил, что леший всегда утаскивает с собой всякую мразь человеческую – трусов, предателей. А хорошим людям, которые просто заблудились, всегда поможет.

Старшина замолчал. Затихли все бойцы. Рядом с майором и полковником полукругом стояли все бойцы 1-го батальона.

В стенах большого физкультурного зала повисла тишина. Было слышно и потрескивание досок, горящих в буржуйке, и свист зимнего ветра за стенами школы, и одиночные далёкие выстрелы. Полковник чувствовал, что бойцы ждут от него каких-то слов. Негромко, но в то же время чётко, чтобы все услышали, обратился он к красноармейцам:

– Я, полковник госбезопасности особого отдела нашей 28-й армии Филипп Васильевич Воистинов, обещаю, что представлю младшего лейтенанта Коротченко к самой высокой правительственной награде, – и, немного помолчав, добавил: – увы, посмертно!

Филипп Васильевич снял фуражку и стали видны его коротко стриженные седые волосы.

– Фёдор был моим товарищем, можно сказать, братом. В боях у станицы Мечётинской он спас меня, когда к хутору, где находился наш штаб, прорвались танки ССовцев. Я хорошо знал, что семья его, жинка с сынулей, осталась в оккупированном Харькове. Фёдор понимал, что их, скорее всего, расстреляли фрицы, в городе многие знали, что он чекист и член партии. Рассказывал мне Федя и о своём голодном детстве на украинском хуторе. Именно там он и научился бесшумно ходить, охотясь за птицами. Я много чего могу рассказать вам о лейтенанте Коротченко, но вы и сами видели, что это был настоящий мужик, отдавший жизнь за свою страну и своих братьев. «Сам погибай, а товарища выручай» – так, кажется, говорил великий Суворов.

Бойцы дружно закивали и зашептались. Филипп Васильевич поднял руку, попросив тишины.

– Я сам из оренбургских казаков, из бедняков вышел. Но предки мои родом с Дона. Здешняя донская казачья земля для меня как мать родна. И вот что я скажу. На Дону завсегда хранили память о героях. О Стеньке Разине, о Кондратии Булавине, о Платове. Сохранят здесь память и о Фёдоре Коротченко, младшем лейтенанте особого отдела 1-го батальона 159-й стрелковой бригады, геройски погибшем при освобождении города Ростова. Назовут в честь него новую улицу, целый проспект или площадь. А может, его именем окрестят корабль. И будет плыть по cлавной реке Дон белоснежный пароход «Лейтенант Фёдор Коротченко».

Филипп Васильевич тяжело вздохнул, в его больших янтарного цвета глазах заблестели слёзы. Заблестело и в глазах лейтенанта Макарова, и старшины разведчика Шестака, и санинструктора Черюмова. Майор Дубровин коротко добавил:

– Вернусь в штаб и представлю к орденам и медалям всех вас, братцы. Младший лейтенант Макаров, немедленно подготовьте списки. А вы, родные мои, – Михаил Ильич Дубровин сделал паузу, – вы настоящие герои. Буду цел – всю жизнь не забуду того, что увидел здесь в Ростове.

Майор Дубровин и полковник Воистинов отдали честь едва стоявшим на ногах пяти десяткам бойцов и, развернувшись, быстрым шагом, вышли из школы. На улице послышался рёв двигателей отъезжающих машин и по-февральскому злой свист ветра за окном.

– А кто вы такие и почему заняли здание школы? – на смену только уехавшим командирам пришла совсем молоденькая девушка в тёмном испачканном мелом пальто, порванных валенках и сером пуховом платке.

Сотня глаз с удивлением уставилась на неё. Лейтенант Макаров поздоровался с незнакомкой и сорванным своим голосом спросил:

– Ты-то сама кто будешь, моя хорошая?

Девушка смутилась от его слов, покраснела и, даже немного растерявшись, стала оправдываться.

– Я – учительница русского языка и литературы этой школы. Пришла сюда, чтобы начинать готовить школу к проведению уроков. А здесь вы! – она замолчала, окончательно смутившись.

И тут только и Саша Макаров и бойцы заметили, как из-за хрупкой, почти невесомой фигуры девочки-учителя выглядывает ребёнок лет пяти–шести.

– А ну-ка пойди сюда, – подозвал малыша старшина Шестак.

Учительница кивнула головой, и ребёнок засеменил маленькими шажками к разведчикам.

Бойцы увидели, что к ним направляется мальчуган в чёрной вязаной шапке и ватной куртке с чужого плеча. Куртка была огромна и поэтому ребёнок в ней казался совсем крошечным.

– Как зовут тебя, великан? – с улыбкой спросил старшина.

– Артём, – бойко отвечал малыш, – а тебя?

Разведчик рассмеялся.

– А меня дед Кузьма.

Подошедший к ним санинструктор протянул мальчишке большой кусок сахара. Тот взял его обеими руками и счастливо посмотрел на маму. Женщину с сыном окружили красноармейцы. Каждый норовил сделать ребёнку какой-то подарок. Снайпер-калмык протянул Артёму губную гармошку, разведчики вручили плитку немецкого шоколада, а связисты – трофейную банку апельсинового джема.

Тем временем Саша Макаров спросил у учительницы:

– А батя у Артёмки где? – и сразу пожалел, что задал этот вопрос. Было видно, что женщине тяжело говорить об этом.

– Отец Артёма был одним из командиров в батальоне морской пехоты. Защищал Севастополь. Когда наши оставили город, свое место в самолёте уступил жене своего погибшего друга. Она была с грудной дочуркой. А сам остался в городе.

– Ну, может, жив, в партизанах или, на худой конец, в плен попал, – попытался успокоить женщину лейтенант.

– Нет, – твёрдо ответила та, – в плен мой Фёдор попасть не мог. Он чекист, начальником особого отдела батальона был, а особисты в плен не попадают.

Сказав это, женщина, словно спохватившись, взяла сынишку за руку и направилась к выходу. Было видно, что она стесняется своих слёз.

– А когда же занятия в школе начнутся, барышня? – спросил вдогонку кто-то из бойцов.

Уже у входа учительница остановилась и громко, чтобы все услышали, сказала:

– Уроки у детей начнутся уже с 1 марта, через две недели. Нам многое нужно наверстать.

И помолчав, добавила: «Спасибо вам, родные, Ростов вас никогда не забудет!».

Больше 80-лет прошло с того Победного четырнадцатого дня февраля 1943 года. Ростов строился, ширился, наполнялся людьми. Появлялись новые улицы, проспекты, микрорайоны. Но имя младшего лейтенанта гос. безопасности Фёдора Зиновьевича Коротченко, представленного к высшей награде – Ордену Ленина, как-то забылось, стёрлось из памяти, а затем и вовсе исчезло в тумане времени.

Кто стучится в дверь мою?

Некоторые помнят себя с рождения. Во всяком случае, так они говорят. Это точно не про меня. Я такой памятью похвалиться не могу. Отец уходил на войну, когда мне было два года. Мать частенько рассказывала, что он уходил на заре, поцеловав на прощание её и меня. Рассказала, как я, проснувшись, заулыбался. Сколько не старался, не мог я этого вспомнить. А фотографию отца в военной форме помню хорошо. У мамы это фото рядом с иконой стояло. Я часто смотрел на маленькую фотокарточку и хотел быть похожим на папу.

Ещё я запомнил, как за несколько месяцев до конца войны мама получила извещение. Жёлтый треугольник с чёрными печатями. В нём говорилось, что мой папа без вести пропал на территории Польши. Ушел в разведку не вернулся. Мама плакала тогда очень сильно. До этого я вообще не видел её слез, а после извещения она рыдала каждый вечер. Как мог, я пытался её успокоить – то рисунок нарисую красивый, то песню спою, что в детском саду разучили, то стих прочту. Не помогало. Обнимет меня сильно- сильно и рыдает, совсем как девочка маленькая, которая у нас по соседству жила. И запах её слёз терпкий, как сок одуванчиков, солёных, как азовский морской ветер, приводил меня в растерянность. Я всё понять не мог, в чем дело зачем так плакать?! Папу-то я и не знал совсем, чтобы по нему так сильно лить слёзы. К тому же у всех моих приятелей на улице отцов тоже не было. У кого погибли, а у кого-то на фронте еще сражались. Ну а чтобы без вести кто-то пропал, такой случай только у меня был. Поэтому я чувствовал себя немного особенным.

Мамины подруги заходили по вечерам. Поддерживали ее. Они на заводе вместе работали. Советовали маме: не жди, не вернётся, в плен разведчиков не берут. А ты молодая, красивая, всего один пацан на руках, найдёшь себе ещё мужа, когда война кончится. И звали на танцы по выходным. Я всё слышал, домик то у нас маленький. И злился на маминых подруг, не хотелось мне другого, чужого папы. Но я зря переживал тогда, мама даже не собиралась ходить ни на какие танцы.

Вместо этого после работы она учила меня читать, писать, рисовать и много еще чему. А по выходным мы ходили в зоопарк или в городской сад на прогулку и там слушали военный оркестр, Мне очень нравились жирафы, бегемот и когда играли вальс. А ещё мама пыталась навести справки про отца, писала ему в часть, надеялась, что его товарищи расскажут о том, где он потерялся. Но, по-моему, ничего толком она не выяснила. Прислали из части кое-какие его вещи- часы, портсигар из серебра, бритву и конфеты для меня. Мама так и сказала: «Это от папиных друзей тебе». Было очень вкусно. Особенно шоколад понравился. Я его до этого вообще никогда не пробовал. А тут целая плитка. Трофейного, обёртка вся в рисунках и иностранных надписях.

Я хотел, чтобы и у меня были такие настоящие друзья – как у папы. А ещё очень хотелось, чтобы папины друзья приехали ко мне и рассказали, по правде, каким он был. Ведь они же его знали, дружили с ним. Мне почему-то казалось, что мой папа был добрым, сильным и смелым. Но не очень весёлым. Хотя это, наверно, из-за фотографии, на ней отец получился каким-то грустным. Жаль, конечно, что я так и не успел узнать отца, а мама о нём почти не рассказывала. Ей ведь было очень тяжело вспоминать о папе. Я это хорошо понимал, ведь был уже почти взрослым, мне было целых 7 лет.

С такими мыслями я встретил конец войны. И хотя мы с мамой жили на окраине Ростова, в рабочем городке, тогда, в тот девятый день мая, нам было слышно, как из центра вдруг поднялась стрельба и небо осветилoсь ракетами. Мама вскочила с кровати, включила радио и оттуда- «Победа! Победа!» Тут уж нам было не до сна. Мама снова заплакала, но, наверно, от счастья. И у меня на душе было в тот момент очень-очень хорошо. И спать совсем не хотелось.

А затем примчалось лето. Мы играли с друзьями в казаков-разбойников, ходили на Дон купаться и ловить рыбу, лазали по деревьям и брошенным, ржавым немецким броневикам. Осенью мне пора было идти в школу, и я этого ждал с нетерпеливой радостью. И ещё мне мечталось, как мщу за папу фашистам, и в такие минуты я жалел, что война кончилась.

То, что произошло потом, я помню очень-очень хорошо. Моя память сохранила все вплоть до мельчайших деталей. Пылающий жарой август 1945 года Утро солнечное, птицы раскричались во дворе, прогоняя с нашего огорода соседского жирного кота. Мама торопилась на завод, быстро накормив меня кашей, строго-настрого приказала никому не открывать ни калитку, ни двери дома, чтобы не говорили. Времена в Ростове тогда были неспокойные. Мама пугала меня бандитами и воришками, которые могут забрать у нас последнее. « И тогда, Славик, тебе не в чем будет идти в школу»– напоследок у порога всегда произносила она и убегала, вечно страшась опоздать к третьему гудку.

Вскоре я уже вовсю скакал верхом на дворовой метле, представляя, что это гнедой жеребец будёновской породы. Размахивая найденной у сарая саблей, я рубил головы воображаемых врагов направо и налево. Соседский кот, гревшийся на солнышке все утро, в ужасе бежал, не выдержав моей атаки. Мне хотелось погнаться за ним, но я вспомнил, что мама запретила выходить за калитку.

Солнце начало припекать, и я забежал внутрь дома попить воды. И в эту самую минуту в дверцу калитки очень сильно, по-мужски затарабанили. Бам-бам-бам! Я, конечно, перепугался: точно бандиты, кто же ещё? И самое страшное – свое оружие, деревянную большую саблю забыл то во дворе! А другого оружия у меня в доме не было. Пистолет, который мне сделал наш сосед – безногий казак дядя Петя, бесследно исчез неделю назад.

Стук повторился, уже громче. Бабам-бабам-бам-бам-бам! Мне не пришло в голову ничего другого, чем крикнуть «Взрослых никого дома нет, уходите!» Стук прекратился, но потом в дверь калитки забарабанили с новой силой и громкий мужской голос приказал: «давай открывай, скорей!»

Тут уже я испугался окончательно и через открытое окно завопил: «Ни за что не открою!» И тут мужчина за калиткой произнес странное: «А папе откроешь?»

«Мой папа на фронте без вести пропал!» -заорал я изо всех сил и слёзы обиды и страха надавили на глаза. Но я старался быть храбрым, и сдерживал слёзы как мог, чтобы бандит не догадался как мне боязно. Вдруг у калитки завозились. «Неужели хотят перелезть через забор?»– со страхом предположил я и решил закрыть окно и дверь дома на ключ. Но тут раздался голос соседки: «Славик, открой, это тётя Тамара.» Её голос я хорошо знал. Она часто заходила к маме по разным делам. Прикинув, что мама запретила открывать незнакомым, а тётя Тамара была очень даже хорошая знакомая, я наконец решился выйти из дома и подойти к калитке.

Cоседка, стоя за забором, говорила совсем уж удивительные вещи: «Отпирай поскорее, Славик! Радость большая у вас – папка твой с войны вернулся! Живой!!»

На пороге стоял мужчина в какой-то ненашенской военной форме, страшно выгоревшей от солнца. Только пилотка на лысой голове его была такая как положено, с красной звездой. На ногах были высокие ботинки вместо сапог. Человек в странной форме был похож на моего папу с фотографии у иконы. Только очень худой. Зато этот, стоя у калитки, улыбался. «Ну, здорово, сынок!» – сказал мой без вести не пропавший папа.

Остолбенев, я в растерянности смотрел на отца, которого совсем не знал. А тётя Тома объяснила: «Не пропал он без вести, батя твой, Славик. Был в плену, а потом воевал у партизан в Польше да во Франции. Потому и домой шел так долго. Обними папку своего, не стой как истукан». После этих слов тёти Тамары, я буквально приклеился к этому, только что казавшемуся мне чужим человеку. И ставшему таким родным для меня в это самое волшебное мгновение. Отец обнял меня своими сильными руками и это я запомнил на всю мою жизнь.

Потом я часто спрашивал у отца, как он оказался в плену, что делал у партизан и откуда у него орден почётного французского легиона. Мне было интересно, куда подевались его фронтовые награды и командирские погоны. Хотелось мне узнать и про его татуировку с Жанной д Арк, и про многочисленные страшные шрамы на его теле, и про то, почему он никогда не отмечал день победы вместе с другими ветеранами. Всего он нам с мамой так и не рассказал. Не успел – ушёл рано и внезапно. Врачи потом сказали, что его всё-таки забрала война. Наша счастливая жизнь пролетела незаметно. В памяти остались только самые важные её мгновения. Наверно поэтому, я до сих пор чувствую иногда, как папа обнимает меня своими сильными руками.

Студент

Сашка не любил Советскую власть. Его отца арестовали в 38-ом. Родных сестер матери забили прикладами пьяные конноармейцы Буденного в 1920-м. Их дом в станице под Ростовом-на-Дону сожгли еще раньше вместе с бабушкой и дедом, героем Русско-турецкой войны. За что было любить Сашке власть кроваво-красного цвета? Но отец развил в Сашке любовь к Родине, к Отечеству, к России. И хотя во времена Сашкиного детства слова эти – «Отечество», «Родина» считались, чуть – ли не ругательными, папа говорил – «Люби, сына, Россию, люби людей наших, народ. Русский народ при любой власти останется, любую власть переживет». А еще учил отец Александра православным молитвам и традициям. «В них душа народа, наш характер, наше бессмертие и любовь», – навсегда запомнились Саше слова папы, сказанные в Рождественскую ночь перед самым арестом.

Когда началась война, Сашка уже учился на 2-м курсе физико-математического. В армию его не взяли по здоровью. Астма и плохое зрение сделали Сашу навсегда негодным к военной службе. Но желая хоть как-то участвовать в защите своей страны, он записался в отряд помощников ПВО (противовоздушной обороны). Вместе с девчонками и школьниками он дежурил на крышах и улицах Ростова, высматривая, а точнее выслушивая немецкие самолеты.

В октябре 41-го, враг, взяв Таганрог, вплотную подошел к стенам Донской столицы. Из студентов была сформирована отдельная истребительная рота, которая вошла в Коммунистический полк народного ополчения. Каким-то чудом попал в роту и Сашка. Ему было невероятно тяжело. С трудом преодолевая многокилометровые марши по грязи и снегу, задыхаясь до потери сознания, копая окопы, Сашка шептал про себя: «Воззовет ко Мне и услышу его; с ним есмь в скорби, изму его, и прославлю его…» И становилось легче. В первом своем бою у противотанкового рва Санька так и не увидел немцев. Сквозь толстые стекла запотевших очков и пургу он еле разглядел какие-то серые силуэты и слышал свист пуль и осколков. Поднявшись в атаку со стареньким «Лебелем» в руках, он что есть силы кричал «Ура!», заглушая свой страх быть убитым понапрасну.

В тот день гитлеровцы три раза пытались прорваться сквозь позиции студенческой роты. Оглохнув от взрывов, лежа в своей одиночке, Сашка повторял молитву дрожащими губами «Живый в помощи Вышняго, в крови Бога Небесного водворится». К вечеру немцы обошли их оборону с фланга и ворвались в Ростов. К утру стало ясно, что рота оказалась отрезана от основных сил армии. Сутки студенты пробивались к своим. Проходя с боями по горящим улицам города, рота потеряла за день половину бойцов. Одних скосили пулеметы на Богатяновке, других, внизу Театралки расстреляли снайперы, третьих подавили танками в Нахичевани. Лишь полсотни ребят в грязных ватниках, в порванных пальто, в обгоревших шинелях, без шапок и касок с закопченными пороховой гарью лицами смогли пробиться к своим на левый берег реки Дон. А над правым берегом стелился густой черный дым. Из-за гари пожарищ города почти не было видно. И там, в огне оставались семьи ополченцев, их дома, друзья. Санька не мог сдержать своего волнения, своей тревоги. В Ростове на Богатяновке остались мама и сестричка. Живы ли они? Уцелели среди боев? Поэтому ополченцы, наверное, больше и сильнее всех рвались в наступление. Хотелось побыстрее увидеться со своими, освободить их от немецкой оккупации.

Через неделю части Красной Армии пошли на штурм Ростова. В первых рядах наступающих шел Полк Народного ополчения, шли студенты истребительной роты. Их атака началась с плацдарма на Зеленом острове. На его пустынных пляжах Санька любил бывать с отцом летними днями. Теперь же с этих пляжей поднимались цепи ополченцев. Студенты-добровольцы первыми вступили на слабый талый лед Тихого Дона. По льду им предстояло переправиться на другой берег, по льду приходилось атаковать. Мальчишки, ставшие на войне мужчинами, повзрослев за месяц боев, не думали, что им придется принять в себя первые пули свинцового ливня гитлеровских пулеметов. Хрупкий донской лед трещал под ногами студентов. Санька старался не смотреть вниз на свои изорванные черные валенки. Не смотреть на речную воду, пузырьками видневшуюся сквозь голубую корку неокрепшего льда. Слева от него шел Серега – студент-химик. Он хорошо пел, отлично играл на гитаре. Вокруг него было всегда полно девчонок и в библиотеке, и в парке, и на танцах. Справа, нахмурив брови, топтал лед ботинками в обмотках Константин, студент юридического, спортсмен, боксер, он всегда помогал непутевому в военных делах Сашке. Именно он первый из их роты убил немца ударом ножа в горло, дерясь в рукопашной у противотанкового рва. Намертво сцепившись за руки в локтях, живой неразрывной стеной шла студенческая рота на вражеские позиции. Сильные порывы обжигающе холодного ветра с верховьев Дона валили с ног тех, кто, не выдержав, отпускал руку товарища. И те, кто падал, не могли уже подняться, скользя дальше вместе с ветром, пока не попадали и не исчезали совсем в коварной полынье. Внезапно, сразу со всех сторон раздались резкие, сухие хлопки взрывов. Рота ополченцев попала на минное поле. Противопехотные мины были поставлены прямо на лед и присыпаны снежными бугорками. Но тот, кто наступал на этот бугорок кровавым камнем уходил под воду в бездонную ледяную воронку. И подрываясь, не успевая разжать мертвую хватку рук, тянул на дно своих товарищей слева и справа. Хлопок – взрыв вдруг раздался слева от Саши. Яркая вспышка и Серега стал заваливаться куда-то в бок, все крепче сжимая Санькину руку, выкручивая локоть и увлекая его за собой на треснувший лед. В последний момент Саше удалось высвободиться и удержать равновесие. Он лишь краем глаза увидел, как Сережа, видимо, потеряв сознание от боли, тихо уходит под воду. Саньке вдруг стало невыносимо страшно и холодно. Он на миг закрыл глаза понимая, что это может быть последнее мгновение его жизни и возможно следующая мина…. Но в эту секунду со всех сторон над Доном раздалось хриплое, морозное «Ура!» Кричал ротный, кричал комиссар, кричали студенты. Разомкнув цепь, они, что есть силы, бежали к немецким окопам, до которых было рукой подать. Вот уже совсем прошел Сашкин страх, и он, вместе со всеми кричал «Ура» своим ломающимся, звонким, мальчишеским голосом. Это русское «Ура» летело вместе с ополченцами над улицами-линиями Нахичевани. Эхо несло этот клич над скверами и площадями города, умножая его солдатскими криками «За Родину!», «За Ростов!». И не было такой силы, чтобы остановить дружное «Ура» ростовских ополченцев.

Саша уже видел свой дом. Сквозь треснувшие стекла очков, как в пелене, но видел. «Не взорван, не сгорел. Целый», радовался Сашка, лежа на снегу за кучей битого кирпича. Остатки роты прижал к земле пулеметный расчет немцев. Студенты залегли и каждый думал, что сейчас враг может получить подкрепление и тогда…Тогда немцы начнут контратаку. Ослабленная потерями рота, не имея боеприпасов, просто не выдержит, погибнет. И Сашка решил. Вскочил во весь рост со стареньким «Лебелем» наперевес, в котором уже давно не было патронов, и закричал «Ура, за мной, в атаку, за Рост…» Он не успел закончить. Крик кровавым комком застыл у него в горле. Падая, прошитый пулями, Сашка успел заметить, что студенческая истребительная рота Ростовского полка Народного ополчения пошла в атаку. Лежа на боку, сквозь белую пелену своих голубых глаз Сашка видел, как ребята кололи штыками немецких пулеметчиков и бежали, бежали к стенам его родного дома на Богатяновке. Его губы едва слышно шептали: «Заступник мой и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на тебя. Даруй нам Победу». Воздух с шипением и свистом тяжелым паром выходил из простреленной Сашкиной груди. Снежинки, тихо кружась, падали на порванную пулями, окровавленную шинель студента.

К вечеру, когда Ростов был полностью освобожден от немцев, сестра и мама Саши Звягинцева нашли его убитого на пороге собственного дома. На следующий день утром он был похоронен вместе с десятками других бойцов в небольшом сквере. В том самом сквере, в котором Сашка так любил читать, сидя на кленовой скамеечке.

Милиционер из Ростова

Несколько лет назад копая фундамент, жители ул. Гусева, что в районе Лендворца обнаружили человеческие останки. В тех местах часто находят предметы, связанные с войной, поэтому обследовать скелет вызвали нас, поисковиков…

Аккуратно раскопав неглубокую могилу, мы с удивлением узнали, что погибший был сотрудником милиции в 30-е, начале 40-х. Это выяснилось по остаткам петлиц и униформы. Погибший был лет 30-ти и умер от множественных пулевых ранений в грудь. «Скорее всего, стреляли из пулемета немецкого производства почти в упор», – сделал я запись в своем полевом дневнике. Тогда же вспомнилась история, рассказанная мне по случаю сыном ростовского милиционера. Это история его отца в тот день стала вдруг настолько реальной, что казалось, чувствуется запах пороха. Но обо всем по порядку…

Мать Игоря была прислугой в доме купцов Донских. Отца он помнил плохо, знал лишь, что убили его на войне в декабре 1914-го года. Тогда же и нанялась мама в семью купца. В его доме в полуподвальной небольшой комнатке они и жили. Мальчик любил светлый и уютный дом Донских. Да и купцы были людьми добрыми, только через-чур набожными. Всюду иконы, лампады. Хотя и книг у них было много, которыми они охотно делились со своей прислугой. Мама часто заставала сына за просмотром книг о путешествиях и знаменитых сыщиках, охотников за преступниками. И еще в доме обожали канареек. Их пение приносило особое удовольствие хозяевам, передалась любовь к кенарам и прислуге. «До чего же дивно поют», – часто говорила мама Игорю, и лицо её светилось улыбкой. Казалось, что эти маленькие желтые птицы наполняют радостью душу, позволяя забыть о гибели мужа. В такие минуты мальчику обязательно перепадал сахарный пряник или даже конфета. Но самым главным, конечно, была улыбка матери… Канарейки дарили ей эту улыбку.

Мама умерла 1920-м. Зимой. От тифа. Семья купцов исчезла еще раньше. В доме Донских поселилось много крестьянских семей. Вот от них и заразилась мама. После её смерти Игорь оказался на улице. Схоронив мать, домой он так и не вернулся. Да и дом стал чужим. В их комнате сразу поселилась еще одна большая украинская семья, приехавшая откуда-то из-под Таганрога. Из дома исчезли иконы, занавески, мебель, книги. А главное пропали птицы. Дом замолчал… Пропал свет. Все стало грустным, блеклым, хмурым. Закончилось детство.

Почти два долгих года Игорь бродяжничал. Беспризорничал с такими же сиротами как он сам. До тех пор, пока не повстречал товарища Николая. Николай был милиционером, В белой форме он встретил мальчишку возле железнодорожных мастерских, где он вместе с друзьями грелся, спасаясь от ростовских морозов. Милиционер собрал озябших беспризорников в теплой будке сторожа-путейца рядом с угольным складом. В будке был самовар, и страж порядка перво-наперво напоил ребят чаем. За чаем он рассказал свою историю. Сам бывший каторжанин и ростовский налетчик. Но с приходом новой власти стал на сторону революции. «Революция – значит справедливость. У всех будет всего поровну. Отменим деньги, тюрьмы», – рассказывал Николай чудные вещи – «болезни победим, люди от тифа умирать не будут, вас грамоте выучим». Вот тогда и захотел мальчишка стать таким же как товарищ Николай, милиционером в белом кителе с револьвером на одном боку и с шашкой на другом. Захотел он бороться за справедливость, за то, чтобы люди от тифа не умирали.

Игорь позволил отвезти себя в Детский дом на Богатяновке. Там начал постепенно вспоминать грамоту, счет, все чему когда-то учила мама. Часто в гостях у ребят бывал Николай. Рассказывал о борьбе с преступниками, бандитами, спекулянтами. Вместе они мечтали о счастливом времени равенства и справедливости. Мальчик поделился с Николаем своей заветной мечтой стать, как и он, милиционером. Старший товарищ улыбнулся, сказав, что скоро с преступностью будет покончено и профессия милиционер исчезнет. Но французской борьбой посоветовал заниматься усиленно. В Детском доме был тренер, который учил детвору этому виду спорта. Ребята его просто обожали…

В 1928-м Игорь вступил в ряды Ростовской милиции. Преступность не исчезла к тому времени. Исчез товарищ Николай. Много бандитов, налетчиков он переловил, был одним из лучших сыщиков, но в 26-м году пропал, словно и не было его никогда. В милиции о исчезновении Николая предпочитали не говорить, обходя эту тему стороной. Но на смену Николаю уже начинали приходить его воспитанники из числа сирот, бывших беспризорных, детдомовцев. Советская власть была для них всем. Милиция – стала их семьей. Старшие товарищи, наставники заменили отцов. Коллеги по работе становились братьями. Война с преступностью велась жестко и беспощадно. И к середине 30-х годов Ростов–на–Дону вновь обретал светлые краски, гостеприимного, спокойного, красивого Южного города. Молодежь работала, училась, занималась спортом, ходила в парки на танцы. У Игоря была своя просторная комната в коммунальной квартире. И в этой комнате жили канарейки.

В то утро, когда началась Великая Отечественная, птицы в комнате Игоря не пели, а как-то взволнованно возились в своих клетках и тревожно чирикали. С приходом войны жизнь ростовской милиции, как и жизнь каждого Советского гражданин, изменилась категорически. Ночи без сна, тревожные сводки с фронта, слухи, рост цен, спекулянты, дезертиры… всего и не перечислить. День за днем летело лето. Кровавое лето 1941-го. И неожиданно для всего Ростова, осенью немцы оказались под Мариуполем, практически с ходу захватив этот большой город. Информация о том, что Мариуполь захвачен молнией разнеслось по всему гор. отделу милиции. Игорь в это время находился у себя в кабинете участковых уполномоченных, инструктируя молодых сотрудников. По службе ему много раз приходилось ездить в Мариуполь. Лихой милицейский водитель Серега довозил туда Игоря за несколько часов. Многие в гор. отделе понимали, что через сутки, преследуя отступающие войска, немец может быть в Таганроге, а еще через день войти в Ростов. Война, казавшаяся такой далекой, пришла на порог дома. И еще, общаясь со своим соседом, майором Ростовского Гарнизона, Игорь знал, что у Красной Армии практически нет боеспособных частей, способных остановить фашистов на подступах к городу. Гор. отдел начал срочно формировать сводный отряд сотрудников для отправки на защиту Таганрога. В эту группу вошли и несколько участковых, знакомых Игоря по довоенной работе. В течение суток сводный отряд Ростовской милиции был сформирован, вооружен и на машинах отправлен под Таганрог. Больше этих ребят в Ростове не видели. Говорили, что все они, вместе с Таганрогским отрядом милиции погибли на реке Миус, приняв на себя первый удар гитлеровцев. Погибли под гусеницами танков.

В последующие дни Игорь наблюдал, как в спешке от Лендворца уходили в бой батальоны 339-й Ростовской дивизии, как покидали город курсанты, с песней отправляясь на фронт. Мимо него на полных парах мчались к Таганрогу эшелоны 31-й Сталинградской дивизии. По слухам, они должны были идти на помощь Москве, но Сталин лично распорядился бросить «Сталинградцев» на защиту Ростова. В самом же городе жителей начали мобилизовать на возведение противотанковых рвов, рытье окопов. Но чувствовалось, что Ростовчане уверенны «враг не войдет в их город».

Наступил холодный ноябрь 41-го. Шли дожди. Пронизывающий ветер гулял по ростовским пустынным улицам. Игорь знал, как тяжело приходится Красной Армии в окопах у стен Ростова. Возросло количество дезертиров, те, кто позорно бежал, бросив свое оружие. Бежал в надежде спрятаться, отсидеться у себя дома. Затеряться в частном секторе Бербервки, Нахаловки, Нахичевани. В составе летучего отряда, совместно с сотрудниками отдела НКВД он занимался поимкой таких беглецов. Запомнился один из таких дезертиров, пулеметчик Краснодарской дивизии, решивший затаится в чулане у своего брата в Нахаловке. Соседи проявили бдительность и Аким, так звали предателя, был пойман. Отец троих детей, ровесник Игоря, он плакал и хватал милиционеров за руки. Дезертир понимал, что суд над ним будет быстрый. Бойцам отряда даже стало жаль его. Жалко и непонятно, как мог бросить этот человек пулемет, вместо того чтобы до последней капли крови защищать свою страну, своих детей. Аким кричал, что остался без патронов, вокруг не было ни одного командира и комиссара, а впереди на них катились вражеские танки… Вот и не выдержали – бежали. И было это под Синявской, в 30-ти км от Ростова. Кроме дезертиров милиции приходилось бороться со спекулянтами, паникерами, провокаторами. Игорь редко появлялся у себя в квартире. Приходил лишь затем, чтобы покормить своих канареек. Желтые любимцы радовались каждому появлению хозяина, встречая его веселым щебетом. Счастлив был и он, слушая это радостное пение, представляя, что война кончится в следующем году, Красная армия погонит гадов от Ростова, как в 1918-м и вновь наступит светлая мирная жизнь. И вот тогда-то можно будет заводить семью, детей… Но такие приятные минуты выдавались все реже и реже…

За все время службы Игорю всего лишь несколько раз приходилось применять боевое оружие. И всякий раз его выстрелы уходили куда-то в темноту, в стены домов, в булыжник мостовых. Он стрелял второпях, набегу, вместе с товарищами задерживая преступников. Но близко, в упор, глядя в глаза врагу, стрелять не приходилось.

Может быть поэтому бой, который произошел 20-го ноября 1941-го недалеко от Лендворца стал для милиционера настоящим испытанием, моментом истины.

Рядом с паровозоремонтными мастерскими у трамвайных путей еще с ранней осени образовалась стихийная барахолка. Народ выменивал друг у друга керосин, продукты, мыло, одежду, обувь. Но к Игорю в этот день поступила информация от железнодорожников, что появились на толкучке и немецкие товары, а также одежда, явно снятая с убитых красноармейцев – шинели, ватники, шапки, измазанные кровью. Милиционер отправился на барахолку, чтобы задержать мародеров.

Еще на подходе к рынку Игорь услышал беспорядочную стрельбу. Стреляли откуда-то с западной части поселка. Он решил выяснить, что происходит и ускорил шаг в сторону выстрелов. В нескольких километрах от Лендворца шел настоящий бой. Несколько раз рванули гранаты, резали воздух и звуки автоматных очередей. Только выстрелы эти были из немецких автоматов. Игорь знал, что ППД и ППШ стреляют по-другому. Внезапно совсем рядом милиционер услышал шум приближающегося тяжелого мотоцикла. И через мгновение к нему навстречу действительно вывернул мотоцикл с коляской. За рулем его сидел боец в темно-зеленом кожаном плаще, на лице были большие мотоциклетные очки, а на голове немецкая каска. В люльке за пулеметом, в необычной пятнистой куртке и такой же каске… «Немцы!» – вспышкой пронеслось в голове у Игоря – «Откуда? Почему? Что делать?». Он на мгновение застыл в растерянности. Фашисты тоже остановились, не доехав шагов десять до милиционера. Они с интересом разглядывали Игоря, все-таки форма у него не была похожа на красноармейскую. Это вызвало явное любопытство вражеских солдат. Вокруг было много людей, и все замерли в ожидании того, что сейчас произойдет. Казалось, воздух и тот застыл… Секунды казались вечность, но решение было принято – «Хальт!» – вспоминая немецкие фразы, милиционер поднял левую руку, доставая правой рукой свой ТТ.– «Ханде хох», – все громче командным голосом призывал он к сдаче. Фашист, который был за рулем вдруг засмеялся и начал снимать очки с лица, силясь разглядеть удивительного смельчака. «Ханде хох, бросай оружие», – повторил Игорь, сделав еще несколько шагов к мотоциклу и направляя на фашистов пистолет. В этот момент тот, что сидел в люльке не целясь нажал на спусковой крючок своего пулемета. Кажется, сердце в груди Игоря остановилось, сжалось в этот момент… Но выстрелов из пулемета не последовало. Хваленое немецкое оружие дало сбой. Может патрон перекосило в патроннике, а может осечка… Он стрелял из своего ТТ как в тире. Первая пуля в пулеметчика, точно в глаз, вторая догнала первую, превратив лицо фашиста в кашу. Третий выстрел в грудь водителю, четвертый в голову. Остальные достались третьему фашисту, который успел выпрыгнуть из своего сиденья. Игорь машинально достал из кобуры и вставая в пистолет запасную обойму. У ног его в крови лежали тела трех врагов. Он не обратил внимания на причудливые судороги агонизирующих немцев. В его любимый город, в его дом пришла война…

Игорь завел вражеский мотоцикл, сложил туда все оружие, документы, жетоны фашистов и поехал в гор. отдел на Красноармейскую, доложить о инциденте.

Он не доехал. Уже на переезде через железную дорогу полотно его обстреляли из автоматов. Мотоцикл заглох. Игорь, потеряв фуражку, отстреливаясь, петляя, побежал в сторону вокзала. Затем был бой у р. Темерник, в котором он уложил еще двоих гитлеровцев. Присоединившись к отряду Ростовских милиционеров и курсантов Новочеркасской школы милиции, Игорь, держа в руках трофейный карабин, сражался, обороняя от врага железнодорожный мост через р. Дон. В этом бою его тяжело ранило осколком мины. Последняя мысль Игоря была о том, что канарейки в его комнате могут погибнуть без еды…

Возможно, поэтому Игорь выжил. Провалявшись в госпитале в Батайске, он в марте 42-го вернулся в Ростов. Впереди было страшное лето 42-го…

Ростовчанки. Памяти зенитчиц 734-го Ростовского полка ПВО

Ростов. Южный, солнечный, веселый. Город, знаменитый своими девушками. Красавицы под стать своему городу. Такие, что глаз не оторвать: яркие, темпераментные. Славятся этими качествами ростовчанки на всю нашу большую страну.

Каждый мужчина хотел хоть раз в жизни познакомиться, встретить на своем пути девушку из Ростова. И, несомненно, это была бы незабываемая встреча. Те же, кто имел счастье узнать ростовчанок поближе, наверняка согласятся: помимо природной красоты, живого обаяния есть в них что-то особенное, какой-то характер, некий стержень, едва заметный, во взгляде, в поведении, в манере держаться.

В основе этого особенного характера лежит удивительное чувство любви. Любви к своему городу, к своей семье, к своим друзьям. Своего рода ростовский патриотизм, если вам слово «патриотизм» ближе. Мне лично больше по душе слово «любовь». И вот об этой любви, жертвенной и настоящей, я хочу вам рассказать.

История эта началась в 20-х числах июня 1941-го. Пятеро подружек с одной улицы на Ростов-горе очутились в очереди добровольцев, собирающихся на войну с фашистами. Они были хорошо знакомы: учились в одной школе. Вместе в свой выпускной встречали рассвет на набережной робкими поцелуями своих мальчишек. А в воскресенье случилась беда, навсегда изменившая их жизни. Враг напал на страну, вторгся на прекрасную, цветущую землю. И с этим злом необходимо было бороться – всем, от мала до велика.

И выросли очереди в военкоматы, в горисполкомы, в райисполкомы, в партийные и комсомольские комитеты. Все хотели на фронт, защищать свой дом. Тысячи молодых ростовчанок стояли в этих очередях. Вот и наши подружки- Катя, Надя, Роза, Настя и Света встретились в такой очереди. Им казалось, что на войну пошлют сразу. Дадут винтовки или же санитарные сумки с бинтами и йодом и пошлют. «Только бы успеть на поезде добраться до линии фронта, а то ведь война может закончиться к тому времени», – шептались наши подружки, с интересом поглядывая на парней постарше, стоявших рядом. Ребята, ловя на себе девичьи взгляды, старались иметь вид серьезный, бывалый, поправляли на своих бритых затылках кепки, представляя себя в защитного цвета касках с красной звездой.

Но не суждено было девчонкам сесть в фронтовой эшелон. Послали их, несмотря на возраст, в школу ПВО – противовоздушной обороны. Учиться тушить вражеские «зажигалки» и вести огонь из зенитных орудий по немецким самолетам. Винтовки они освоили на «отлично» – четверо имели значки «Ворошиловского стрелка». Только маленькой Насте эта наука не давалась, но зато она первой получила знак санинструктора.

Школа ПВО располагалась в Батайске. Там жили, учились, питались впроголодь, мечтали, писали письма своим мальчишкам. Сначала была Роза: ей первой пришло известие, что ее парень Карэн погиб, убит осколком мины под Ярцево, когда вытаскивал из-под обстрела раненного товарища. Роза рыдала, не переставая, месяц. А затем похожее письмо получила Надя. Кате о смерти ее друга Сережи сообщила мать мальчика. Он ведь был еще мальчишкой: приписав, год ушел в ополчение и погиб под Таганрогом.

Девчонки договорились не плакать и поклялись отомстить. Их расчет 37-мм зенитной пушки образца 1939-го был лучшим во всем училище. Все курсанты завидовали успехам «железных подружек» – так называл девочек начальник училища, старый, опытный зенитчик, воевавший с немцами еще в Испании.

В ноябре огненный смерч боев докатился и до Ростова. На улицах города вспыхнули жестокие, кровопролитные бои. В этих боях под гусеницами немецкой самоходки погиб брат маленькой Насти. С бутылкой зажигательной смеси в руках шагнул он навстречу вражеской бронированной машины. Тогда же в сражающейся несломленной Нахичевани фашисты расстреляли родных Розы. мать и отца. Девочки смотрели из Батайска на пламенеющее зарево над Ростовом. Это горел их любимый город. И там, где-то среди огня, находились их семьи, дома, друзья.

«Железных подружек» выпустили из школы в начале 1942-го. Они с отличием выдержали все экзамены и получили аттестаты зенитчиц ПВО. Теперь им предстояло стать часовыми мирного неба Ростова, защищать жителей родного города от фашистских стервятников, от вражеских бомб. И несмотря на то, что немцы бежали из Ростова в последних числах ноября 1941-го, авианалеты продолжались.

Донскую столицу бомбили не переставая. Рушились жилые дома, и под развалинами гибли люди: пожилые, женщины, детвора. Ни одну ростовскую семью не обошла горечь утраты. У Кати, зеленоглазой веселой блондинки, во время одного из таких налетов погибли мама и маленькая сестренка. Они стояли в продуктовой очереди, когда рядом упали бомбы…

Их зенитная батарея прикрывала военный аэродром на Гниловской. С этого аэродрома взлетали наши «ястребки» на перехват фашистским бомбардировщикам. Здесь находился доблестный 182-й истребительный авиаполк. На его счету – десятки уничтоженных немецких самолетов.

Но девчонкам ни разу так и не посчастливилось сбить стервятника. Подружки с батареи у кладбища сбивали, девочки расчета у Нижнегниловской переправы – тоже, даже дальняя зенитка под Кумженкой, и та сожгла Хенкеля. А им не везло… На аэродром случались налеты, но истребители сами быстро разбирались с фашистами.

В начале лета 1942-го любимец всего полка советский ас Сергей Коблов даже заставил немецкий самолет сесть на их аэродром. Девочки бегали смотреть на хваленных немецких пилотов. Жалкое зрелище. Фашисты тряслись, пот лился по их красным мордам, а пухлые покусанные губы непрерывно шептали: «Гитлер капут, Гитлер капут».

Через две недели после этого случая подружки четко отработали, расстреляли воздушную цель – бомбардировщик «Юнкерс». Штука, как ее называли наши летчики, задымила, начала снижаться, но все же смогла уйти. Эту победу расчету, конечно, не засчитали, но настроение у зенитчиц после этого было самое боевое. Все-таки они одержали победу, пускай и маленькую. Даже летчик Коблов, комиссар полка и другие командиры серьез поздравили подружек с боевой удачей. И так как девочки совсем не пили, то и отметили победу танцами у рощи на краю летнего поля. Это был последний веселый вечер у наших подружек. Через день враг перешел в наступление по всей линии фронта.

С позиций на реке Миус и под Таганрогом немцы очень быстро оказались у стен Ростова. Остатки истребительного полка, машины и летчиков, уцелевших в июльских боях, перебросили на запасной аэродром на Кубани. Расчеты зенитных 37-мм орудий остались одни у пустой взлетки. Ожидали приказ о смене позиций. А на рубежах ростовской обороны, у противотанковых рвов, не переставая, который день шла настоящая битва. Битва за Ростов.

Старший лейтенант ПВО нервно курил. Папиросу за папиросой. Вот уже сутки, как аэродром, который охраняла его батарея, покинул последний истребитель. Звуки боя все ближе, и в сумерках зарево с северных окраин Ростова, казалось, разлилось на полнеба. Неизвестность и неопределенность лишили командира покоя и заставляли волноваться. «Что, если нас обойдут? Что, если высадят десант прямо сюда, на поле, окружат?» – эти мысли крутились в голове у старлея. Он то и дело поглядывал на свои четыре зенитки. 37-миллиметровые пушечки и расчеты из одних девок.

«Разбегутся с первым взрывом», – думал командир, глядя в сторону фронта. И тут, из-за горизонта, один за одним вынырнули два самолета и пошли на снижение к взлетно-посадочной полосе. «Немцы! К бою!» – заорал лейтенант. Машины заходили на посадку, а зенитчицы ясно различали силуэты наших ЯК-7. Девочки уже видели такие на аэродроме. Маленькие двухместные учебные истребители, с установленной пушкой и пулеметами, они взлетали отсюда на боевые. Но командир бегал между орудий и орал: «Огонь! По врагу огонь!» Света пыталась возразить: «Товарищ старший лейтенант, это наши!» Но он в ярости набросился на нее, сжимая в кулаке ТТ: «Огонь, а не то пристрелю!»

Через пару минут все было кончено… Два советских ЯК-7 горели яркими факелами на взлетной полосе. Горели всю ночь. Командир почти сразу понял, что расстрелял своих. Возможно, «ЯКи» садились на аэродром по причине неисправности, а скорее, просто кончилось топливо. Лейтенант пил водку из своей стеклянной фляги, а к утру за ним приехали. Два офицера НКВД в голубых пыльных фуражках, бегло опросив зенитчиц, посадили командира в свой «Виллис» и увезли. Батарея осталась без офицера.

Девчонки, не спавшие всю ночь, собрались на стихийное собрание. Звучали взволнованные голоса: «Что делать? Как теперь быть?» Света как секретарь комсомольской ячейки на батарее успокаивала: «О нас знают. Сейчас нам пришлют нового командира и новый приказ. Пока же будем продолжать выполнять боевую задачу. Командование беру на себя».

Наступил двадцатый день июля 1942-го. Со стороны моря, все возрастая и возрастая, шел на город глухой гул. Расчеты развернули орудия в сторону этих так хорошо знакомых звуков. Бомбардировщики. Вскоре они закрыли черными крестами все небо. Зенитки аэродрома плевались огнем, не переставая. Им вторили батареи 734-го полка на Кумженке, поддерживали кладбище и зенитчицы у переправы. Стволы раскалились, гильзы зениток звонко падали, и вскоре вокруг орудий образовался сплошной ковер из гильз.

В аду в тот день было не так жарко, как на батареях аэродрома, и девчонки, сбросив с себя гимнастерки, остались в одних белухах, а кто-то и вовсе в бюстгальтерах. Но стреляли четко, без страха и суеты. Город встретил налет огнем своих защитниц. И уже загорелся и рухнул в песок Кумженского пляжа «Хенкель», затем «Мессер» свечкой ушел в Дон у железнодорожного моста, а за ним, в клубах дыма, на Левый берег упал «Юнкерс».

Битва, невероятная по своему ожесточению, шла на небе и на земле. В город со всех сторон вползали вражеские танки и бронемашины. А с неба на Ростов сыпались тонны бомб. Но южная столица держалась. Взрывались танки, сотнями гибли фашистские автоматчики, а самолеты хваленых немецких ассов оказывались на земле один за одним от огня маленьких пушек ростовских 17-летних девчонок-добровольцев.

От бесчисленных пожаров, от удушливого дыма день превратился в ночь. Девчонки уже потеряли счет часам. Воздушные атаки, налеты следовали одна за одной. Без отдыха, без еды, сна и воды встретили батареи зенитчиц 21 июля. Свой последний день. К расчетам зениток у аэродрома так и не прислали нового командира. Но Света справлялась не хуже любого офицера. Координировала огонь орудий, бегая от пушки к пушке, находила нужное слово для каждой из девчонок. Даже когда Надя каталась по траве с обожженными руками, Света что-то шепнула ей на ухо, и та со слезами на глазах вернулась к стволу.

В этот день подружки все-таки порвали огнем проклятый «Юнкерс». Вражеский самолет пошел пикировать в лоб на их батарею, стреляя из пулеметов. Девчонки видели, как их снаряды достигли цели, и кабина немецкого пилота разбивается. Кровь и мозги фашиста брызнули по остаткам фонаря, и «Юнкерс» с воем упал в камыш на окраине Гниловской. Но у зенитчиц не было времени радоваться успеху: все небо над городом вновь было в черных крестах. Ростов пылал, и в этом пламени сражались наши войска. Дрались моряки, дрались чекисты, бросались под танки ополченцы, падали без сил у своих пушек артиллеристы ПВО. Город, как казачьи мельничные жернова, перемалывал, крошил в пыль самые боеспособные гитлеровские части.

Заряды были на исходе. Утром Света собрала зенитчиц у своего орудия. «Боекомплекта почти нет, – начала она собрание охрипшим голосом. – Враг может обойти нас, отрезать и окружить в любую минуту. Поэтому, учитывая то, что мы добровольцы, разрешаю, кому страшно, отправиться домой. Предательством и изменой этот поступок считаться не будет. Кто решил уйти – шаг вперед». Не нашлось среди девчонок тех, кто захотел покинуть батарею. Решили сражаться до конца. У каждой были свои причины, и каждой хотелось жить. Когда тебе всего 17, жить хочется бесконечно.

Из-за рощи послышался рокот моторов и лязг гусениц. Стволы орудий батареи были направлены в сторону полевой дороги, идущей к аэродрому. Вскоре на ней в облаках пыли появились велосипедисты, два мотоцикла и бронетранспортер. «Огонь!» – скомандовала Света и тихо прибавила: «За Родину!» Точные выстрелы разворотили боковую часть бронемашины. Она загорелась и взорвалась. Меткий огонь зениток разбросал по дороге мотоциклистов, там же у обочины лежали покореженные велосипедисты.

Не прошло и пяти минут, как из рощи выполз танк. Из его башни высунулся немец в черной куртке и начал разглядывать аэродром в бинокль, ища замаскированные орудия. В этот момент батарея открыла огонь по танку. Один из выстрелов угодил в танкиста с биноклем, разорвав его пополам. Еще несколько попаданий были под башню. Танк густо задымил. Из него выбрались немцы и скрылись в роще.

Это были последние выстрелы 3-й батареи 734-го Ростовского зенитного полка ПВО. Больше зарядов к орудиям не осталось. Девчонки приготовились сражаться с немцами, ведя огонь из своих карабинов. Все залегли у орудий, сжимая в руках мосинки. Фашисты не решились больше атаковать батарею, вызвав в этот квадрат огонь своих тяжелых минометов. На головы зенитчиц полетели мины. Через полчаса все было кончено…

Немцы, попавшие к вечеру 22 июля на батарею, не могли поверить своим глазам: у них на пути встали двадцать девочек. «Совсем еще дети, – качал головой старый унтер. – Как таких воевать посылают»… Ветераны боев из 98-й пехотной дивизии, прошедшие всю Европу, смотрели на полуголые трупы зенитчиц. Прибывший из штаба дивизии майор снял свою фуражку и коротко, чертыхнувшись, приказал: «Похоронить. С честью». На следующее утро девчонок похоронили местные жители станицы Гниловской. На могильном холмике из пробитых осколками касок зенитчиц казачки выложили крест.

Так же в бою с мотопехотой фашистов погибла и 1-я батарея на Кумженке. Ее расстреляли прямой наводкой немецкие танки. 2-я батарея у Гниловского кладбища смогла сжечь несколько вражеских бронемашин. Оставшиеся в живых зенитчицы подорвали себя и свои орудия гранатами. В плен к врагу не попал никто.

Девчонки, умирающие на этих батареях, не знали, не могли знать, что накануне из штаба за ними был послан курьер с приказом немедленно отходить, переправляться на Левый берег Дона. Приказ к отступлению зенитчицам не попал. Офицер, который должен был его доставить, пропал без вести. В условиях жестоких городских боев в штабе никто не контролировал исполнение этого приказа. О расчетах девочек-добровольцев больше не вспоминали…

Не так давно в районе бывшего аэродрома на Гниловской бульдозер копал яму под фундамент будущего дома. На небольшой глубине ковш вывернул из земли пробитую осколком советскую каску, затем показался небольшой череп с остатками светлых волос…

Поисковики отряда «Миус-фронт» быстро приехали на место строительства. Рабочие из Средней Азии остановили свой труд и, перешептываясь, стояли в стороне. Бережно, косточка за косточкой, доставали мы зенитчиц из неглубокой воронки. Возвращали девочек из небытия спустя 70 лет. Вначале – Катю: в кармане ее гимнастерки лежало маленькое, разбитое взрывом зеркальце. Затем – Надю и Розу: подружки были убиты осколками одной мины. Маленькая Настя лежала в воронке, как ребенок, свернувшись калачиком. Ее, раненную, добил выстрелом из пистолета в лицо какой-то немец. Даже гильза от «Люгера» лежала рядом. Последней была Света. С перебитыми ногами, истекшую кровью, ее бросили в яму первой. Остальных положили сверху. Об этой братской могиле почти сразу забыли. Возможно, те, кто собирал зенитчиц, после боя сами вскоре оказались в похожей воронке. А могила подружек быстро заросла густым донским разнотравием.

Захоронения девочек, погибших на других батареях, не найдены до сих пор.

Не братские – сестринские забытые могилы. Лежат в них подружки. Навечно обнявшись. Навеки став сестрами. Ростовчанки.

Депутат

Танкист Юдин – рейд в Бессмертие

Его жизнь вполне могла сложиться иначе. Совсем. Он мог остаться преподавателем на курсах ускоренной подготовки командиров или в Академии механизации Красной Армии. Мог сделать карьеру как депутат Верховного Совета РСФСР 1-го созыва. Ходить на службу в Кремль, обедать из фарфоровых сервизов на белоснежной скатерти в депутатской столовой и жить в квартире в Москве с видом на Кремль. Все могло быть по – другому. Но…

Вместо этого, комбат 2, танкист, капитан Михаил Юдин сидел оглушенный в комбезе, залитом маслом, закупоренный в обездвиженном танке, на окраине неизвестного ему села под Таганрогом. Его Т 34 окружили немцы и полицаи. Стуча прикладами карабинов по броне, они требовали сдаться. Открыть люки и выйти из танка с поднятыми руками.

Однажды он уже был в такой ситуации. И тогда в плен также нельзя было попадать. Дело было в жаркой Испании в марте 1937 – го. Михаил не любил рассказывать об этом случае и старался даже забыть о нем. Но сейчас вдруг вспомнилось. Атака танков их 1-й Интернациональной бригады на реке Харама. Как и сейчас его экипаж давил пулеметы и пушки фашистов. Один за другим он, башнёр маневренного Т-26, подбил два вражеских танка. Экипажами в них были опытные немецкие офицеры. Михаил уже приготовился к стрельбе по третьей машине, как в корпус их танка попал снаряд из противотанкового орудия испанских фашистов. Внутри Т-26 разворотило все. Командира танка – лейтенанта Куприянова убило мгновенно. В его черной, густой крови, кусках черепа была вся кабина. Французский коммунист Мишель, мехвод, стонал и, вроде, несмотря на тяжелые рваные раны, был еще жив. Он же просто ничего не слышал и плохо видел из-за едкого тумана внутри танка. Когда враги заглянули в подбитый Т- 26 они подумали, что там внутри в живых уже точно никого не осталось. Повезло, что фашисты, опасаясь взрыва БК (боекомплекта) быстро отошли от подбитой машины. Каким – то чудом Михаил сумел вновь завести двигатель Т-26 и уползти под ливнем пуль на нейтралку. Там их танк стал намертво. И тогда он на себе вытащил едва живого Мишеля, а затем вернулся, чтобы забрать тело командира. Тогда своим примером он показал всем испанцам, как могут драться русские. Показал и своим и врагам. После того случая Михаил стал легендой. Сейчас, окруженный врагами, задраив себя наглухо в кабине танка, командир вспоминал, как обучал стрельбе и вождению испанских товарищей. Вспоминал и то, как наградили его звездой Героя Советского Союза с номером 37. Именно такой был бортовой номер его верного Т-26 в Испании. Ему то-то в Кремле при награждении было так неловко, потому что героем он себя не считал и просто воевал, как его учили. Просто дрался до конца как когда-то давно в деревне. Тогда в детстве ребята из его родных Булычей сходились в драке с соседней деревней. И отступать и плакать было нельзя. Маленький Миша по возрасту был младше всех, но и тогда он не сдавался, работая кулаками до последнего.Точно также, чуть повзрослев, от зари до зари, работал на тракторе в колхозе. Без устали, без отдыха. Потому что нужно было сеять, а тракторов не хватало. И ничего героического опять-таки он в своем труде не видел.

Михаил Юдин вспоминал свою жизнь. И ему не было стыдно. Он ни о чем не жалел. Разве что о своих боевых товарищах – танкистах, что погибли в сегодняшнем бою.

С утра комбат 2-го батальона 63-й отдельной танковой бригады ГСС капитан Михаил Владимирович Юдин знал, что из этого боя живым он не вернется. Получив боевую задачу накануне вечером в штабе бригады, он допоздна просидел в своем блиндаже с офицерами своего батальона. Приказано наступать. Без артподготовки, без взаимодействия с авиацией, без поддержки пехоты. Тех десантников – пехотинцев, которых ему удалось вытребовать в штабе бригады у подполковника Дергунова, было решено посадить на большие сани, привязав их предварительно к танкам. Хотя по опыту зимнего наступления 41-го было ясно, что при высоком темпе атаки, на большой скорости, пехотинцы не удержатся. Не выдержит десант и поездки «на броне», при скорости ледяной морозный ветер «сдует» солдат с танков. Но приказ – есть приказ, и выполнять его было необходимо.

Михаил, как командир батальона, мог не участвовать в рейде и руководить атакой из своего штабного блиндажа. Но не такой он был офицер. Как тогда, в жарком марте в Испании, прыгнул Миша Юдин в кабину своего танка и пошел на врага. Ему не было еще 30-ти.

Целью их танкового рейда был стремительный прорыв обороны гитлеровцев с последующим захватом и удержанием до подхода основных сил пехоты плацдарма на правом берегу реки Миус. Первыми «летели» вперед ребята из взвода танковой разведки лейтенанта Селантьева. По сути – смертники, они вызывали на себя огонь немецких пушек. Единственное что их спасало – это высокая скорость, на которой они шли вперед. К их Т-34 не были прицеплены сани с десантом. Остальные 17 машин шли сзади по заснеженной Миуской степи. Первые танки из батальона были «выбиты» еще в самом начале атаки. «КВшка» справа наскочила на противотанковую мину. Слева идущий Т-34 внезапно дернулся и встал, закоптив черным. Михаил увидел замаскированный белой сеткой РАК-40. Успел засечь, как пламя вырвалось из ствола противотанковой пушки. Через минуту танк Юдина уже крутился по вражескому замаскированному капониру с орудием, а их пулемет ДТ расстреливал разбегавшихся немецких артиллеристов. Другие танки его батальона также уничтожали пулеметные гнезда и минометные батареи первой линии обороны врага.

Впереди виднелись сгоревшие дома какой-то деревни. По карте Юдин определил – это Рясное и возле него начинается вторая линия обороны врага. Открыв люк, Михаил впустил в кабину чуток морозного воздуха. Несмотря на начало весны, мороз был по-настоящему зимний. Комбат рассмотрел в бинокль, как танки разведки стремительно приближались к Рясному. Было видно, как из укрытия по головному Т-34 лейтенанта Селантьева ударил снаряд. Еще выстрел. Немецкая батарея заговорила. Но уже мчались на немецкие пушки танки батальона Юдина. Спустя всего несколько минут сравняли тяжелые машины с красными звездами на башнях немецкую батарею с землей, вдавив стволы вражеских орудий в мерзлый чернозем. Но врагу всё же удалось вывести из строя два танка из взвода разведки. У машины Селантьева был поврежден опорный каток, а в танке мл. лейтенанта Пращина был убит заряжающий и поврежден двигатель. Еще три танка из батальона остались там в снежной степи на подходе к первой линии немецкой обороны. Итого: 5 боевых машин или 1/3 из всего батальона была выведена из строя в самом начале. И самые главные сани, привязанные к танкам, были пустые. Десантники попадали с них, когда танки на скорости 40-50 км/час неслись вперед по ледяным полям. Не удержалась пехота на кочках и оврагах, застряла далеко позади танкового батальона в глубоком снегу.

«Вперед!» – коротко скомандовал Юдин. Зарычали моторы КВ и Т-34, комья грязи и снега вылетели из-под гусениц тяжелых танков. Командир взял курс на село Покровское. Там Михаил планировал, перерезав железнодорожную ветку снабжения немецкой армии, захватить плацдарм для пехоты и дальнейшего удара с фланга на Таганрог.

Почти все его танки остались на снежных полях на подступах к селу Покровское. Они были как на ладони, когда по ним с возвышенности стали бить зенитные немецкие орудия FLAC – 88. Снаряд калибра 88 –мм, пущенный из ствола этого орудия, легко пробивал борт Т-34. Оставшиеся невредимыми машины спустились в небольшую балку. По карте Михаил увидел, что этот глубокий овраг выходит к ж/д переезду у села Покровское. «Как раз то, что нужно», – пронеслось в голове у Михаила. Но в этот момент впереди идущая машина дернулась, как – будто споткнувшись, и задымила. Юдин услышал выстрел. «Работает зенитка», – понял он. Его машина, обогнув слева горящий танк, стремительно пошла на врага. Было ясно, что за считанные минуты вражеское орудие расстреляет в узкой балке оставшиеся от батальона несколько машин. Погибнут, сгорят танкисты. Немцы не ожидали, что из-за подбитого ими минуту назад танка вылетит и устремится на них еще один. Они впопыхах сделали выстрел – промах. Танк Юдина с разбегу налетел на огромное зенитное орудие, только вчера привезенное сюда для прикрытия ж/д переезда из Таганрога. Гусеницы Т-34 мяли орудийные ящики с порохом и тубусы со снарядами. Многотонный корпус танка рвал крупповскую орудийную сталь, гнул огромный длинный ствол. Но пушка оказалась слишком большой. Танк комбата, повредив траки, застрял на смятом вражеском орудии. Два танка из его отряда пошли вперед в сторону села и спустя несколько минут оттуда раздалась стрельба, взрывы и грохот танкового боя. Танкисты экипажа Михаила Юдина поняли, что они остались одни в глубоком тылу врага. Возможно, неподалеку прорываются моряки из стрелковых бригад и гвардейской пехоты. Комбат знал, какие пехотные части должны атаковать сейчас на этом направлении. Но очевидно было, что танки их батальона ушли далеко вперед, глубоко вклинившись в немецкую оборону. «Не поспеет пехота нас выручить, закуривайте, братцы», – сказал командир своим танкистам спокойным, немного уставшим голосом. В это время вдалеке уже показались немецкие пехотинцы.

Танкисты твердо решили не сдаваться. Пугая, немцы несколько раз выстрелили в их обездвиженный танк из легкой 37-мм пушки. Оглушенный экипаж Т-34 так и не покинул свою машину. «No passaran!» (они не пройдут) – вертелся в голове у Юдина девиз республиканцев времен войны в Испании. «Они не пройдут!» Тогда полицаи из местных решили поджечь танк и выкурить экипаж дымом от горящих покрышек и ветоши. Запалив костер, предатели в белых повязках собрались в ожидании того, что скоро откроются башенные люки и подняв руки сдадутся танкисты …Вдруг раздалась песня. Где-то внутри танка, хриплыми голосами, срываясь на кашель, пели «Это есть наш последний и решительный бой!» Пели гимн страны сражающейся с фашизмом, пели песню непобежденных. На мгновение возле танка воцарилась тишина. Шел небольшой снег, лишь ветер печально свистел у переезда близ села Покровское. И слышались приглушенные толщей танковой брони слова Интернационала: «Мы наш, мы новый мир построим!» И после этого прогремел взрыв. Танкисты взорвали свой оставшийся боекомплект. Башня их танка отлетела в сторону и из корпуса вырвался яркий столб пламени. Взрыв разметал и полицаев, собравшихся возле танка. И только немецкие пехотинцы, из числа гренадеров дивизии СС, молча отвернулись от едкого сладковатого дыма поднявшегося из кабины Т-34. Их командир, встречавший русских еще в Испании, уже видел такое. Уже видел, как умеют сражаться и умирать русские солдаты.

А Герой Советского Союза Михаил Юдин до сих пор считается пропавшим без вести в бою на Миус Фронте. Могила отважных танкистов его экипажа ещё не найдена. Башня же их танка, отлетевшая после взрыва боекомплекта, долгое время ржавела в зарослях терновника недалеко от переезда, пока в 90-х не была увезена на металлолом.

Ангел с медицинской сумкой

Людмила Родионова

В войне побеждают люди. Не танки, самолеты, корабли, системы артогня или идеология, а люди, простые люди. В их руках, закопченных, покрытых грязью, – судьба Победы.

Когда англичане спросили, как мы смогли выиграть у самой сильной армии мира, я, не задумываясь, ответил: «У нас была Людмила Родионова – девушка, которой вы, британцы, восхищаясь, вручили почетную медаль «Флоренс Найтингейл». И рассказал бывшим союзникам удивительную историю актрисы театра, победившей смерть.

Казалось, снайперы из лесополосы простреливают каждый метр обороны полка. Полоса одиночных окопчиков у деревни Николаевка – вот и вся оборона. Но именно на этом рубеже бойцы 75-го стрелкового полка 31-й Сталинградской дивизии отбили уже три атаки эсесовцев. Много погибших, еще больше раненных среди защитников Ростова. Но танки не прошли, почти десяток догорает вблизи позиций.

Особенно тяжело было смотреть Людмиле на тех, кто буквально вчера шутил с ней, пытался неумело ухаживать, дарил цветы. А теперь ее вчерашние ухажеры лежат обезображенные пулями и осколками. Но вот кто-то еле поднял руку из одиночки и застонал. «Видимо, был без сознания и сейчас пришел в себя», – подумалось Людмиле. Но снайперы…

Не чувствуя ни рук, ни ног, ни земли под собой, сантиметр за сантиметром приближалась Люда к окопчику с ранеными. Два раза рядом с ее лицом в землю впивалась пуля немецкого стрелка. И оба раза промахнулся снайпер, видевший в свою «цейсовскую» оптику большой красный крест на медицинской сумке. Но вот наконец и одиночка с раненым. Нет, она не знает этого сержанта. Высокий, светловолосый боец лежал на спине и улыбался. Улыбался такой чистой и светлой улыбкой, будто увидел ангела. Лицо его было все в запекшейся крови. Из ушей и рта сочились темно-красные струйки. Людмиле хотелось сказать ему хорошие, добрые слова, чтобы хоть как-то облегчить ту адскую боль, которую испытывал боец. Но не было слов, от усталости трудно было сказать слово, да и не услышит сержант…

«Какой это по счету с сегодняшнего утра?» – мелькнула мысль в голове у Людмилы. С утра вместе с санинструктором Родионовой в полосе обороны полка работало еще пять девочек-медсестер. После первой атаки фрицев они вместе вытаскивали в расположение медсанроты первых раненых. Теперь Людмила осталась одна: двух подружек Таню и Риту вместе с конюхом дядей Колей разорвало снарядом, когда они на своей телеге перевозили раненых ребят. Разорвало вместе с ранеными и гнедой кобылой. Никого не осталось. Все погибли от снаряда, пущенного прицельно из немецкого танка.

Еще трех медсестричек расстреляли на поле фашистские снайперы. Прострелят красноармейцу ногу или попадут пулей в живот, он кричит от неимоверной боли, зовет санинструктора, А немец только этого и ждет. Ползет сестричка, последние метры остались. Вот в этот момент делает фашист свои роковые два выстрела. Один в голову раненому – добить, другой – в голову девочке-санинструктору. Развлекается так, будто на охоте.

Так и осталась Люда одна. «Но я справлюсь, я сильная», – твердила она себе.

Вот, наконец, и санчасть. В большом каменном доме на окраине Николаевки. Хорошо, легкораненые последние сто метров помогли дотащить сержанта и уложить его у забора. Рядом – умершие в окровавленной одежде, те, кого спасти не удалось.

«Это твой сорок пятый сегодня», – словно отвечая на вопрос Людмилы, сказал фельдшер, протягивая ей глиняный кувшин с колодезной водой. «Необычная здесь вода, солоноватая, будто с кровью», – жадно глотая воду, думала медсестра, прислонившись к стене дома.

Вдруг вдалеке грянул взрыв, потом еще один и еще. Немцы пошли в атаку. Поползли черными тенями на Николаевку танки, осторожно кралась за ними фашистская пехота. Раненые зашевелились: смогут ли сейчас остановить врага их боевые товарищи, не дрогнут ли, хватит ли гранат и патронов? Комиссар роты протянул Людмиле свой наган: «Застрели меня, сестричка, если прорвутся сюда. Не дай попасть в плен, не выдержу я этого позора», – говорил он тихо, прерывисто, словно в бреду.

А на поле уже вовсю гудел бой. Полк пропустил танки через свои позиции и теперь почти в упор расстреливал немецкую пехоту, бросая бутылки с зажигательной смесью в моторные отсеки танков. На флангах из укрытий били наши маленькие сорокопятки. Но вражеские танки не стояли на месте. Один на полном ходу налетел на наш артиллерийский расчет, ломая щит, ствол, лафет противотанкового орудия, расстреливая из пулемета бойцов. Другой, прорываясь к деревне, крутился на неглубоких одиночных окопчиках, смешивая навечно с ростовской землей тела ее защитников, ломая кости, наматывая кишки на звенья гусеницы…

А третий – небольшой, но необычайно шустрый, как показалось Людмиле, маневренный танк, не задерживаясь на одиночках, прямиком катил в Николаевку. Казалось, его ствол целится в самый центр дома, в котором находился медпункт. Уже хорошо слышен лязг гусениц, отлично виден крест на лобовой броне танка и черное дуло пулемета, и смотровые щели…

«Эх, сюда бы пушку Антропова, – мелькнуло в голове у Люды. – Но он со своим расчетом сейчас где-то на окраине деревни. Только выстрелы его орудия слышны». Людмила не знала, что в этот момент наводчик Антропов один, рядом с трупами ребят из его расчета, весь в крови, снаряд за снарядом посылает по немецким машинам с пехотой. Именно эти машины прорвались с фланга к Николаевке, имея в своих кузовах больше роты эсесовцев. Но на их пути встала маленькая сорокопятка, которая почти в упор шрапнелью расстреливала вражеский десант. Людмила не могла знать, что Николаевка отрезана от основных частей 31-й дивизии, и батальоны полка дерутся без связи с остальными силами, практически в окружении.

Видя полные отчаяния и обиды глаза раненых, которые, как и она, наблюдали приближение танка, Люда все сильнее сжимала в вспотевшей руке наган комиссара. Что они могли сделать – раненые, безоружные… Еще пара минут – и ворвется стальная махина во двор медсанбата, станет давить, наматывать на гусеницы плоть, дробить металлом кости тех, кто лежит сейчас здесь, в этом садике возле дома.

Вот уже треснули ворота, калитка под напором черно-серого металла – и пушка показалась во дворе. Тогда шагнула санинструктор 75-го полка 31-й дивизии Людмила Родионова навстречу вражеской броне, навстречу своему бессмертию.

Танк медленно вползал во двор, и Люда, подойдя к нему вплотную, достала револьвер. Два выстрела она сделала прямо в смотровую щель, прямо в голубые глаза механика-водителя. Танк дернулся и замер. Девушка вскочила на броню и стала карабкаться на башню. В этот момент в башне открылся люк, и из него показалась голова в черной пилотке. Еще два выстрела в голову второго танкиста достигли цели. Тело его провалилось куда-то внутрь, в глубины танка. Люк остался открытым. Медсестричка взлетев на башню, стреляла, выпуская пулю за пулей, вглубь танка. Стреляла, пока не кончились патроны.

Раненые оторопели: маленькая девочка Люда Родионова смогла револьвером остановить, расстрелять немецкий танк. Практически голыми руками уничтожить машину, которая победным маршем прошла всю Европу. Никто не увидел, как из-за посадки показалась башня другого неприятельского танка. Прозвучала долгая пулеметная очередь. Казалось, немцы из второго танка выпустили в Люду всю ленту своего «МГ»…

Она скатилась с башни танка, оставляя на его броне кровавый след. Ее пальцы разжались, выпустили уже пустой наган, но сердце продолжало биться – сегодня она смогла остановить врага! Фельдшер подхватил Люду, ее тело – легкое, почти невесомое, словно тело ангела…

Сразу на операционный стол! Врач не слышал, как в Николаевку пришла подмога резерва командира дивизии. Он не слышал, как словно срубленная голова, отлетела башня второго танка. Того танка, который безжалостно расстрелял Люду. Фельдшер пулю за пулей доставал из тела отважной медсестры. «Она должна жить!» – повторял он три слова. Она выжила и вынесла на своих плечах еще сотни раненных, спасая их жизни. Люду расстреливали немцы, захватив в плен под Сталинградом, но она вновь чудом осталась жива. Дойдя до Берлина, санинструктор Родионова была тяжело ранена семь раз. Но после каждого ранения возвращалась в строй, чтобы дарить жизнь раненным солдатам.

…

Известная театральная актриса Людмила Антоновна Родионова, уйдя на фронт добровольцем в сентябре 1941-го, больше никогда не вернулась на сцену своего родного Мариупольского драматического. Не сложилось с семьей и детьми… Война отняла у нее все, что украшает жизнь женщины, наполняет ее жизнь смыслом. Осталась только сама жизнь и воспоминания. Воспоминания, от которых Людмила в ужасе просыпалась каждую ночь и после не могла заснуть. Воспоминания, от которых в одну из таких страшных ночей остановилось большое сердце санинструктора Людмилы Родионовой.

Алкоголичка

Народ на Нахаловке живет простой. Ничего в голове не держится, сразу на язык попадает. Если уж что в человеке приметят чудное, сразу обсудят, да еще и прозвищем наградят.

Алкоголичкой её прозвали не просто так. Вечно опухшее лицо, красные слезящиеся глаза, трясущиеся, тонкие как жерди, руки, седые патлы нечесанных волос. И вечно пьяный муж, которого то и дело видели то спящим у забора, то лежащим прямо на скамейке в сквере. Но её мужа не обзывали и не трогали. Даже участковый всегда проявлял к нему уважение и обращался на Вы. Всё-таки фронтовик, танкист, орденоносец, хоть и с обожженным лицом, на которое даже смотреть было страшно. Ни носа, ни бровей, ни губ на этом лице не было. Съел огонь.

А ещё соседи поговаривали, что единственный сын алкоголички, студент, добровольно записавшийся в Ростовский Полк Народного Ополчения, пропал без вести, в летних боях. И вроде ясно ей было давно, что сын не вернется, он не ранен, не в плену, а сгинул, вроде и не было его никогда на свете. И не получает за него Алкоголичка денег от государства, как за погибшего на войне, подобно другим матерям. Не получает также ни уважения, ни сострадания.

По выходным ее видели у церкви на старом базаре. Но что она делала там – никто не знал. То ли попрошайничала, то ли молилась. А может и то и другое разом. Но всем в то время было ясно, что человек в здравом уме в церковь ходить не станет. Да и не приветствовалось такое в советской стране. Вот и шептались, что вдобавок ко всему, у Алкоголички не все в порядке с головой. Обходили ее стороной, не здоровались даже. Разве что пожилые обитатели Нахаловки, да и то из жалости.

– Здравствуй, Надежда, как жива-здорова? – скажут ей изредка и вздохнут украдкой.

Но кроме нескольких нахаловских старожилов имя Алкоголички никто и не знал. Так и жила она как уличная дворняга, имея только стыдную кличку.

Шло время. Все дальше из памяти уплывала страшная война, забывалось всё связанное с ней, заросли травой даже братские могилы тех, кто погиб в бою на улицах Ростова. Зато появились новые дома, новые районы, новые красивые машины стали ездить по широким проспектам. Преображалась и Нахаловка. Положили и здесь новые дороги, повесили фонари, пустили трамвай. Почти исчезли старые обитатели поселка. Умерли от ран фронтовики, отвезли на кладбище бабушек, которые помнили еще царя и революцию. Только Алкоголичка никуда не исчезла. По-прежнему бродила она в стоптанных грязных калошах, шаркая ими по свежему асфальту. Казалось, Алкоголичка совсем не меняется. Те же седые всклоченные волосы, которые трепал степной разбойник-ветер, те же глаза цвета реки Темерник, вечно глядящие в никуда. Но однажды теплым апрельским днем все изменилось. Обитатели Нахаловки узнали историю Алкоголички.

Солнечным весенним утром на улице поселка появилась новая дорогая машина. Бежевого цвета «Победа» сразу бросилась в глаза нахаловцам. За рулем сидел молодой крепкий водитель в светлой хорошо выглаженной рубахе. Помимо него в салоне были трое. Солидный мужчина в возрасте, в пиджаке и галстуке, и женщина его лет в строгом платье модного кремового цвета. Они разместились на заднем сиденье и с любопытством разглядывали поселок из окна. Пассажир же, сидевший спереди, в дорогом костюме, так же при галстуке и в шляпе, лет сорока, с простым улыбчивым лицом, то и дело выходил из машины и стучал то в один, то в другой дом. Он спрашивал, где живет какая-то Надежда Евгеньевна, описывал её, но безрезультатно. Хотели уже бежать за участковым, чтобы прояснить ситуацию. Но тут «Победа» остановилась у маленького домика Алкоголички. Калитки у дома уже не было, она давно лежала на земле и поросла травой. Незнакомец, казалось, не обратил на это никакого внимания и побежал к двери домика, как будто увидел что-то невероятно знакомое ему и дорогое. Дверь в дом была заперта, и мужчина в нетерпении затарабанил по ней кулаком. Ему долго не открывали, и незнакомцу даже стало казаться, что внутри никого нет. Но неожиданно скрипнула старая дверь и на пороге появилась едва державшаяся на ногах Алкоголичка. Соседи, с любопытством наблюдавшие за происходящим, не поверили своим глазам. Незнакомец в галстуке молча обнял Алкоголичку, прижав её маленькую, жалкую к своей груди, да так сильно, что шляпа слетела с его головы и упала на пыльное крыльцо. Из машины тем временем вышли мужчина с женщиной и с заметным волнением подошли к дому. Мужчина в возрасте также обнял Алкоголичку и погладил её седые волосы. Его спутница не в состоянии сдержать слезы, плакала и целовала обе руки Алкоголички, а затем и её саму.