Читать онлайн Идеалистки бесплатно

ИДЕАЛИСТКИ

…Нас было около сорока девочек из разных уголков России, свезенных в августе 1898 года в этот огромный петербургский дом, прозванный «песочным замком» за цвет стен – да, наверное, и не только за это! Ведь в нем нам предстояло не только прожить семь лет, не только учиться разным наукам, языкам и искусствам – многие хотели бы сделать нас идеальными. Где же лучше всего обитать идеальным неземным созданиям, как не в песочном замке?

Что значило быть «идеальными» в ту как никогда пеструю эпоху, от которой мы, институтки рубежа веков, не были отрезаны так же строго, как поколения наших предшественниц? Кто бы и когда не спросил нас самих об этом – он не получил бы только одного ответа. Наши семьи были непохожи не только одним достатком. По-разному взрослые жили сами и растили детей в будни, по-разному отмечали праздники - а некоторые выделялись еще национальностью и религией. И разве могли быть похожими наши собственные идеалы, мечты и стремления? Могли ли одинаковые форменные передники и пелеринки не скрывать множества ярких и неповторимых человеческих типов?

После выпуска мы должны были вновь разлететься – не только по разным городам и деревенским усадьбам, а и по разным… Нет, не сословиям - ведь все мы были и оставались дворянками… И меньше, и больше – по разным Вселенным, непостижимым образом существовавшим не только на одной планете, но и в одном государстве – в Российской Империи.

…Могли ли мы представить себе в одиннадцать лет, что многим из нас – выросшим – будет суждена не только случайная переписка друг с другом? Что не девичьи обеты вечной дружбы объединят нас на долгие годы? И что мы не только породнимся благодаря братьям и кузенам, а и сплотимся вокруг по-настоящему серьезных дел, отныне доступных и женщинам? Что наша история совсем скоро начнет выводить такие крутые виражи, что одних из нас сделает заклятыми врагами, а других – вечными должниками друг друга?

…Я не могла не рассказать хоть немного о нашем институте. Нашем классе. Нашем выпуске – выпуске 1905 года…

Но сначала я расскажу о себе. О своем детстве в родном доме – и начну историю, которая мне самой иногда кажется невероятной, со своего десятилетия… Как потом оказалось, именно тогда была решена вся моя дальнейшая жизнь. Со многими из близких мне и теперь людей я встретилась через год – в месте, куда ехать вовсе не хотела, но как же могло все так случиться?

1887 – 1897 гг. Десять лет детства

«Я родилась в конце девятнадцатого века в дворянской семье и первые десять лет жизни провела в нашем имении «Кружевницы» в Вологодской губернии…» - так я начала бы «казенную» автобиографию, мало рассказавшую бы обо мне. А на самом деле – судите сами: можно ли называть хотя бы даже и все наши владения «настоящим» поместьем?

Пожалуй, только тех моих предков, кто жил в первой половине прошлого века, и можно отнести к «настоящим» помещикам». В то же время и их быт немногим был типичным для «их круга». Ни разу я не слышала от старших, чтобы водились у нас когда-либо крепостные оркестры и театры, чтобы наш дом был когда-либо «центром притяжения» для столичных приятелей, чтобы закатывались грандиозные балы…

Но и земледелием хозяева «Кружевниц» Макаровы занимались совсем не усердно, объясняя это суровыми зимами и скудными почвами Русского Севера. Большую часть наших владений некогда занимали леса, купленные когда-то по случаю как охотничьи угодья у дальних родственников – потомков первого наместника нашего края, в те времена, когда не было еще губернии… А название Кружевницы новое имение получило по селу, жители которого славились этим ремеслом. Однако, хотя и был построен большой дом, навещали его сперва не так уж часто.

Но в наступившем новом веке все труднее становилось охотиться – да и вообще развлекаться, все нужнее стало зарабатывать деньги. Пришла естественная мысль о лесе, которым можно торговать…

Она оказалась спасительной, когда на наши главные поместья в центральной России обрушилось несчастье – эпидемия холеры, которая не только унесла жизнь самого моего прадедушки и еще нескольких домочадцев, но и опустошила деревни… Так эти земли моему дедушке пришлось продавать – потери казались невосполнимыми – и перебираться в вологодское имение, сделав лесопилки главным источником существования…

Конечно, не все окрестные помещики понимали и одобряли такой образ жизни дедушки, считая «неблагородным» делом торговлю. Но именно она не дала семье разориться в годы после освобождения крестьян, как разорились те, кто жил только за счет чужого дарового труда.

В семье подрастали двое сыновей и дочери… Вроде бы все налаживалось и здесь. Как и полагалось, после дедушки семейное «дело» должно было целиком перейти старшему сыну, а после – его детям, отцу же, по его мысли, следовало делать военную карьеру… И образование братья получили соответствующее. Дядя, Сергей Вячеславович, окончил Лесной институт в Петербурге, а отец, Владимир Вячеславович, там же воспитывался в кадетском корпусе.

И кто бы мог тогда предположить, что дядя, на которого родители возлагали все надежды, погибнет в турецкую войну, отправившись туда добровольцем? А отец, вернувшись уже из-под Плевны с Георгиевским крестом, почему-то должен будет сразу уйти с военной службы, не выслужив сколько-нибудь «приличного» чина? Но случилось все именно так!

Родители тоже очень скоро ушли из жизни, так и не оправившись от потери старшего сына. А лесопилки между тем отходили молодой невестке и маленькому внуку… Вместе же с ними – и большая часть земли. Вскоре эта новая хозяйка вышла замуж во второй раз и переехала на постоянное житье в город. Лесопилками стал управлять ее второй муж – он часто приезжал «по делам», но к нам никогда не заходил. С этими родственниками мы не общались – да и сестры отца вскоре вышли замуж и разъехались…

***

…Отцу оставались в наследство дом и земли, которые никогда раньше толком не возделывались. Ведь выращивать хлеб на продажу дедушка считал в наших краях бесперспективным, как и его предки. С сына он взял обещание никогда никому не продавать «Кружевницы». А между тем молодому хозяину предстояло не только создать свою собственную семью, но и воспитать двоюродную сестру – осиротевшую Аню, тоже попавшую в дом… Вот только где было взять тогда силы и средства?

Поэтому отцу пришла в голову идея разделить свои земли на небольшие участки и сдавать их дачникам – в основном, конечно, жителям Вологды… Всем в поселке отец управлял самостоятельно, никого не нанимая. На деньги, собранные летом, семья – в то время отец уже был женат – жила и осенью, и зимой, и весной. В то время мы уже перебрались из порядком обветшавшего большого дома во флигель из четырех хозяйских комнат.

За несколько лет выросли, как грибы, легкие деревянные особнячки в очень модном тогда русском стиле, хозяйственные постройки и садовые «затеи». Посреди поселка был устроен даже крытый павильон, в котором дачники устраивали «домашние» спектакли и концерты. Потом появилась и небольшая лодочная станция, и площадка для тенниса…

И в то же время я думаю, что отец занялся в свое время устройством поселка не только для того, чтобы получать доход. Он переживал, что жизнь разбросала их с родственниками и друзьями молодости по свету, что соседи по имениям не горят жаждой общения… И был убежден, что и матери, начитанной и развитой, необходим был «свой круг». С появлением дачников – были среди них и инженеры, и учителя гимназий - какой-то «круг», пусть и только на теплое время года, но появлялся.

…Первым из нас, в 1884 году, родился брат Леша. Через два года родился Миша – любимый сын отца, да и мне, пожалуй, самый близкий в семье человек… В следующем, 1887 году, аккурат в день сочельника, родилась я - Женя, и по этому поводу, мне, конечно, сразу стали предсказывать необыкновенную и особенно счастливую судьбу. Насколько она оказалась необыкновенной – судить Вам, мои читатели, но вот особенно счастливой я ее назвать все же не могу…

* * *

Мама… Мое первое и последнее воспоминание о ней – в три года. Конечно, мама не могла не быть красавицей ни для нас, ни для отца… Все у нее казалось аккуратным, маленьким и изящным – кисти рук, ноги, черты лица. И тогда, и потом все говорили, что я, хоть и «чуть крупнее», очень похожа на нее – и даже глаза мне достались материнские зеленые, а не голубые, как у отца. В моей памяти она может только очаровательно улыбаться – как может улыбаться женщина, ожидающая ребенка.

На немногих оставшихся фотографиях мама и очень стройная – но такой мне уже не пришлось толком увидеть и запомнить ее. При приближении к последнему своему, четвертому «разрешению» она, конечно, совсем отселилась от нас в спальню… и умерла на следующий день после появления на свет Маши.

Об этом горе у меня тоже остались только смутные воспоминания. Со слов старших я позже не раз слышала, что отец «перенес все очень тяжело» - и не порывалась поговорить с ним о матери, чтобы не огорчать. Но странным теперь порой кажется, что до поры до времени я не стремилась узнать больше о ней - больше, чем чьи-то общие слова «была прекрасным человеком» и «все ее любили»… Разве мне «было все равно»? Конечно, нет…Но разве могло быть случайным полное исчезновение маминых родственников с нашего горизонта? В нашем доме не было их фотографий. Мы, дети, не подозревали о том, переписывался ли отец с ними… Сами собой они оказались нежеланны – и вскоре совсем забылись…

Очень часто мужчины-вдовцы, оставаясь с маленькими детьми, болезненно привязываются к ним и балуют – как дорогими вещами и игрушками, так и, главное, своим вниманием, временем. Но не совсем так было в нашей семье. Отец не противопоставлял нас открыто, и все же больше возился с братьями, чем с нами, девочками. Нет, они не были для него важнее лишь как наследники… И он никогда бы не позволил себе упрекнуть ни меня, ни сестру, если мы и вызывали ненароком горестные воспоминания. Конечно, старался, как только мог, добросовестно выполнять все свои родительские обязанности; особенно беспокоился о нашем образовании… Но наука выступать хотя бы и старшим, но товарищем нам, далась вовсе не скоро. Наверное, именно необходимость играть с нами смущала нашего отца, «взрослого» не только по возрасту, но и по характеру, степенного и немного замкнутого… И при этом мальчишеские игры оказывались понятнее.

И все же в детстве я, несмотря даже на нехватку внимания, не сомневалась – «Наш папа самый лучший, и любит нас больше всего на свете!». И я была уверена в любви отца не только потому, что «так должно быть»… Мне приходилось видеть в «дачных» семействах много детей, страдавших как раз от избытка внимания взрослых – причем внимания обычно критического. Наш отец, конечно, не позволял всего, что только нам вздумается, но жил в ладу с нами - такими, какими мы были. И разве мы не должны были считать такой лад за доказательство любви?

* * *

К нам, детям, конечно, еще при жизни матери приглашали нянь. Почему-то обыкновенно они не слишком долго при нас задерживались – так что и имена их не отложились в моей памяти. У нас так и не было своей «Арины Родионовны», то есть няни, сопроводившей все детство и ставшей практически членом семьи…

Больше всего впечатляла няня, которая была у меня в четыре года. Как раз тогда меня с братом Мишей начали уже учить русской грамоте – и вместе с нами стала учиться читать наша няня. Благодаря этому нашему удивлению – взрослая женщина и учится вместе с нами! – она и запомнилась… Отец, очевидно, посчитал это не совсем «педагогичным» - и пришлось с ней расстаться, при этом сама няня получила все же рекомендацию для новых хозяев как грамотная.

Но роль сменяющих друг друга нянь вскоре оказалась в нашей жизни совершенно незаметной по сравнению с ролью Ани – той самой двоюродной сестры отца. Она много занималась нами, еще только приезжая на каникулы – собственно, в один из приездов она-то и выучила читать нас с Мишей и нашу няню.

Окончив женскую гимназию в Вологде, Аня поселилась у нас дома и стала регулярно давать уроки – да с таким успехом, что решено было и не нанимать сторонних гувернанток и учителей… Она была старше меня только на десять лет, и вот с ней-то мы как раз и стали почти подругами.

* * *

Дачники, а значит, и те их дети, что были мне ровесниками, приезжали к нам только на лето, но проблем с общением у меня не было и зимой. Я проводила все свободное время с братьями и привыкла играть в их мальчишеские игры.

Куклы занимали меня с каждым годом все меньше, и не только потому, что я считала себя слишком взрослой. Фарфоровые лица с открытыми ртами казались мне глупыми – и ни «настоящие» длинные волосы, ни открывающиеся глаза, чем гордились некоторые «дачные» девочки у своих красоток, нисколько не отвлекали…

Гораздо больше я любила кукол бумажных. Даже печатные были больше похожи на настоящих людей, а уж самой можно было придумать и постараться нарисовать такими, какими хочется! И я рисовала и вырезала наряды… Иногда я возвращалась к этому занятию даже в старших классах института – но, конечно, уже не играла.

А пока… Играя с Лешей и Мишей я сначала научилась хорошо плавать, потом ездить верхом и даже фехтовать… Тут, конечно, на самом деле было далеко до их настоящих занятий в корпусе - больше забавы. Но я тогда воспринимала эти свои навыки всерьез и даже надеялась, что когда-нибудь они мне пригодятся. Верно, не случайно меня все-таки назвали Женей – именем и для девочек, и для мальчиков!

Еще я полюбила «мальчишеские» занятия потому, что иногда в это время можно было больше общаться с отцом. Даже когда он не принимал активное участие в игре, то всегда наблюдал за нами… Не стремился специально «превратить» меня в еще одного сына, не подумайте – но в такие минуты не придавал большого значения разнице между нами.

Читать я тоже предпочитала «мальчишеские» книги – Жюля Верна, Майн Рида, Купера и Дюма… К нам в дом они обыкновенно попадали в качестве приложений к журналам «Природа и люди», «Нива» и многим другим, выписывавшимися отцом. Саму «Ниву», впрочем, старшие считали все же «взрослым» журналом, но «Природа и люди», «Вокруг света» все теснее заполняли этажерки в наших комнатах.

Для сказок я давно уже себя считала слишком взрослой. А книг специально для девочек тогда было у нас дома немного, ведь даже знаменитая Лидия Чарская в то время еще вроде даже не начала печататься.

Из поэзии я больше всего любила читать стихи Лермонтова и Некрасова … Достаточно рано познакомилась и с трагедиями Шекспира. И наряду с этим было множество других, ныне забытых имен…

Конечно, тогда я уделяла очень мало времени всем «девичьим занятиям» – шитью, вышиванию, танцам, игре на фортепиано, предпочитая читать или рисовать. Рисование было как раз, пожалуй, моим главным увлечением. Для своих лет я была очень сильна в нем, хотя и не воображала себя настоящим художником… Предпочитала я изображать людей и животных, домики и другие сооружения. Больше любила сюжетные рисунки, а не «лирические» пейзажи и натюрморты с цветами. Этих жанров я тогда еще не могла оценить и считала неподходящими своей натуре. Еще до начала серьезной учебы были перепробованы и карандаши, и пастельные мелки, и особенно любимая акварель …

Шитье и вышивание я долго заменяла для себя лепкой из глины и склеиванием из бумаги разных моделей-игрушек… А иногда вместе с братьями занималась выжиганием по дереву.

* * *

Конечно, в будние дни мы много занимались «серьезными» школьными предметами... Отец, у которого между дачными сезонами было много свободного времени, взял на себя преподавать нам математику – и, надо сказать, сумел не отдалить нас от себя еще больше даже необходимой для учителя требовательностью. Но не буду скрывать, что тем единственным, что заставляло меня прилежно учиться этой «скучной науке», было его одобрение – или просто внимание…

Всеми остальными науками занималась с нами Аня. И конечно, гораздо интереснее русской или французской грамматики были для меня история и естествознание.

Даже не уроки это были, а целые чередующиеся дни недели. Какого-то определенного плана обучения не существовало – но полагалось то почитать из книг и журналов, то отправиться на прогулку и, слушая рассказы юной «тети-гувернантки», собирать интересные камушки и раковины, искать цветы и травы для гербария… Но наша наставница не была естествоиспытателем «базаровского» типа – она строго следила, чтобы мы не причиняли боли живым существам. У нас не укрывали под стекло пойманных бабочек и не выдували птичьих яиц, зато в комнате у братьев был устроен аквариум с рыбками.

Часто тут же, на прогулке, я зарисовывала наши находки и делала быстрые наброски встречных зверей, птиц и насекомых… Наука и искусство становились тесно связаны. И когда наша юная наставница все-таки хотела, чтобы я написала природный пейзаж, она говорила так:

- Представь, что ты рисуешь для научной книги такой… типичный уголок наших краев!

И для «научной книги» этот пейзаж оказывался уже совсем не скучным жанром…

История тоже была для нас не только книжной. Мало было дач, построенных в «русском вкусе» - часто мы ездили гулять по старым улочкам Вологды, осматривая соборы и прочие старинные здания… Не однажды мы бывали в Ярославле и Ростове Великом.

Так же несколько лет подряд по приглашению кого-то из дачников у нас в Кружевницах жили этнографы, изучавшие быт и народные промыслы русского Севера. Отец всегда приглашал этих ученых к нам домой, считая беседы с ними полезными и для нас.

…Надолго для меня осталась ярким впечатлением поездка на знаменитую Всероссийскую выставку в Нижнем Новгороде, куда мы приехали по приглашению давнего приятеля отца. Я ничуть не уставала целыми днями ходить по огромным павильонам, в которых мне было интересно все – не только художественные, но даже технические отделы. На той выставке 1896 года мы, дети, в первый раз увидели конструкции Шухова, автомобили и многие другие новейшие изобретения того времени, впервые побывали в «синематографе» (там демонстрировали знаменитое «прибытие поезда» братьев Люмьер), а в самом городе прокатились на трамвае…

* * *

…Словом – росли мы отнюдь не недорослями.

Я была искренне благодарна Ане за то, что она, прекрасно понимая меня, больше занималась со мной настоящими, а не светскими науками… И отец – тогда еще - ничуть против этого не возражал, считая нормальным для меня даже и посвятить какой-нибудь науке, а не одному только «удачному замужеству», всю жизнь.

Одно было непонятно – почему-то дома особенно не говорили о моей, да и о Машиной дальнейшей учебе. Мальчики были подготовлены и определены в тот же кадетский корпус в Петербурге, где в свое время воспитывался отец, а я? Мне казалось, что я должна буду поехать в ту же городскую Мариинскую гимназию, которую окончила наша юная тетя – и в то же время прекрасно было видно, что старшие почему-то этого не хотят…

Сентябрь 1897 г. Новые домочадцы

И вот как раз тогда, в 1897-м, такой моей славной домашней жизни пришел конец. Сначала поступил в корпус и уехал брат Миша, с которым мы были погодками - и с которым я была особенно дружна, с которым нас даже иногда в детстве принимали за близнецов…

В доме осталась сестра Маша, которую я, конечно, любила, но… Она была младше меня на три года – и эта разница в возрасте казалась огромной. Все мысли и интересы у моей сестренки были еще детскими, а себя саму я считала почти взрослым человеком. А еще – она росла самой обычной девочкой, уже тогда после игр обожающей больше всего музыку и танцы.

…Потом вдруг сняли на август и даже на сентябрь самую большую из наших дач. Издалека, как оказалось, приехала туда генеральская чета Стеблинских с детьми, да еще две сестры главы семейства – младшая, незамужняя и средняя, вдова с двумя дочками, Аделаида Николаевна Пестрова…

* * *

Нельзя сказать, чтобы я рассчитывала сразу же подружиться с этими девочками. Но уж если они приехали, с ними нужно было хотя бы познакомиться - ведь еще недавно я переживала, что несколько месяцев придется провести без сверстников…

Можно было бы, конечно, сразу сообразить, что они совсем иные, чем я. В то время существовало два популярных направления в детской летней моде – «морское» (то есть, попросту, матросские костюмы и платья) и «бельевое». Последнее – светлые платьица с короткими рукавами и, конечно, с обилием складочек и оборочек – предпочитали носить юные «кисейные барышни». Впрочем, сказать, что именно такими были Алечка и Ася – те самые дочери Аделаиды Николаевны – значит, не сказать ничего, ведь они были эталонными «кисейными барышнями» снаружи и внутри.

Если бы их пышные локоны не были темно-каштановыми, девочки, со своей молочно-белой кожей и непонятного цвета светлыми глазами, одетые в те платьица, казались бы сотворенными в дорогой кондитерской.

За то недолгое время, что я только незаметно наблюдала за ними, я успела заметить много странных для себя вещей.

Ежедневные прогулки не были для Пестровых временем для игр и поиска приключений на свежем воздухе. Они ходили по всему своему саду вокруг дачи за руку – и всегда со своей гувернанткой-француженкой, или сидели на скамейке с каким-то рукоделием – совершенно так, как бы сидели в комнате…

Да, таких тихонь многие взрослые только и считали «благовоспитанными». Но прежде дети дачников, с которыми я играла летом прежде, никогда охотно не придерживались этих норм, а бегали, прыгали, лазали, не боясь упасть и ушибиться… И по этому поводу часто вступали в споры со своими нянями и гувернантками… А эти Алечка и Ася что же?

Я, наконец, решительно подошла к ним и прямо спросила:

- А вам действительно нравится так сидеть всю прогулку? Вот смешные! Разве вам не скучно?..

Но не смогла сразу понять – зачем сразу визжать-то было? Что во мне могло так напугать? Я же не была каким-нибудь чудовищем или приведением… Только их ровесницей, хоть и не такой бледной… И одетой совсем по-другому!

Как объяснила мне позднее Аня, дело было не только во внешности – просто Пестровы не привыкли, что кто-нибудь может подойти и заговорить с ними просто, без церемоний… И без разрешения от старших.

Чем больше я снова пыталась с ними поговорить, тем отчетливее становилась пропасть между ними. Алечка и Ася приходили в ужас и когда я заявила, что не люблю вышивать, и когда я при них залезла на дерево, желая показать, что это вовсе не страшно… При этом они обычно прикрывались желанием так и оставаться «благовоспитанными» в глазах старших.

И в ответ я презирала такую их «благовоспитанность». Презирала их самих, особенно свою одногодку Алечку. Презирала их гувернантку-француженку, их незамужнюю тетку, саму Аделаиду Николаевну… Ведь именно они трое сделали девочек такими!

И надо же было такому случиться, что именно на генеральскую дачу зачастил отец. Сначала мы с Аней связывали это с хозяином, тоже участвовавшим в турецкой кампании. Но вскоре мать Алечки и Аси и сама часто стала заходить к нам домой, и всех нас приглашать к себе… Кончилось все, разумеется, свадьбой.

Аделаида Николаевна… Теперь она чаще вспоминается мне именно такой, какой она была тогда летом. Светлые летние платья по последней моде, с «раздутыми» сверху рукавами, такие же модные небольшие, гарнированные цветами и перьями шляпки на завитых каштановых волосах и неизменный кружевной зонтик… С полностью довольным жизнью видом она непременно оказывалась в центре внимания у нас дома, все дальше оттесняя Аню на незавидное положение «бедной родственницы». «Маменька» все время словно заранее давала понять – «Я буду главной!» Лицом она тоже была привлекательна – пожалуй, даже привлекательнее дочерей, и даже небольшая полнота отнюдь не портила ее…

Я не знала, какие чувства на самом деле испытывал тогда отец к ней. Оба соблюдали необходимые для взаимного увлечения условности… И при этом даже мы, дети, видели, что брат старшей Пестровой – генерал Стеблинский - был, разумеется, богатым человеком, а позже поняли, что он имел много нужных чем-то отцу «знакомств»… И все-таки я не могла и допустить мысли о браке по расчету, хоть и слышала уже о них. Это же – мой Отец…

* * *

Прожив все детство в четырех комнатах, мы, дети, нисколько не чувствовали себя притесненными. Наш небольшой домик с некрашеными стенами из бруса был, конечно, много скромнее выстроенных в поселке дач-«теремов», обильно украшенных деревянной кружевной резьбой, и много меньше старого главного дома… Но все-таки этот маленький семейный флигель все нежно любили.

Меньшая из комнат служила кабинетом и спальней отцу, а самая большая – гостиной и столовой. Казалось удивительным спустя много лет, что она могла вместить в себя и большой обеденный стол, и диван с парой кресел, и старинное пианино, и лепившиеся по стенам буфеты и книжные шкафы… Но тогда эта комната, называемая «залой», как нельзя лучше подходила не только для семейных обедов и отдыха – в ней нас, детей, учили также музыке и рисованию. В третьей жили братья, а в четвертой, чуть меньше залы – мы с Машей и Аня.

В противоположной части дома помещались кухня и «людская». На время того, десятого года моей жизни всю нашу домашнюю прислугу составляла небольшая семья, в которой мать готовила, взрослая дочь убирала комнаты и стирала нашу одежду, а ее муж был папиным камердинером и лакеем.

Но после свадьбы мы должны были все вместе перебраться в старый большой дом. Ни в нашем флигеле, ни на «их» даче вместе с генеральской семьей мы не могли бы разместиться – слишком много нас стало. Трех человек уже не хватало, конечно, для работы в таком доме, и «маменька» не только оставила себе свою прежнюю горничную, но и наняла еще новых слуг. А дворовой чете новая хозяйка велела сменить привычную народную одежду на форменное платье с накрахмаленным фартуком и ливрею.

…Надо сказать, что наше общее жилище не во всем было похоже на типичную барскую усадьбу, хоть и имело почти обязательный портик с колоннами. Квадратный в плане дом был выкрашен в небесно-голубой цвет, отличался огромными полукруглыми окнами на чердаке и увенчивался восьмигранной башенкой-бельведером. Он и раньше нравился мне – хоть я даже не думала никогда, что мы когда-нибудь можем переселиться туда… И я бы только искренне порадовалась переезду. Вот только, хотя это был все-таки наш Макаровскийдом, хозяевами, а точнее, хозяйками в нем чувствовали себя Пестровы.

Именно Аделаида Николаевна и настояла на переезде.

- Как же вы живете здесь все, Владимир? – спросила она как-то, входя уже на правах хозяйки в нашу «залу», - ведь это совсем… право же… никуда не годится! Impossible! Нельзя, имея столько земли, жить беднее, чем ваши дачники…

В большом же доме все оказалось как раз по вкусу «маменьки». Была тут хоть и не очень просторная, но все-таки подходящая ей танцевальная зала, по старинной моде отделанная в холодных бело-голубых и золотистых тонах. На видном месте в ней висел старинный портрет создателя дома – того самого наместника края и герб нашего рода, на котором в центре голубого с золотом поля была изображена черная птица с веткой в лапках. Была просторная серебристо-малиновая гостиная с мягкой мебелью, которую тут же было решено сделать «кутаной», сшив новые чехлы…Эти парадные комнаты отнюдь не остались запертыми для «особых случаев» хотя бы потому, что этих случаев должно было быть теперь больше. Как положено в благородной семье, новая хозяйка мечтала о торжественных приемах…

Обрадовал ее и оказавшийся при спальне маленький сиреневый будуар, и вторая, бело-розовая гостиная на втором этаже, ставшая «гнездышком» Пестровых – все время Алечка и Ася собирались там вместе с матерью…

Я же не только старалась избегать этой комнаты, но и решительно отказалась спать в одной детской с «сестричками», хотя бы и ровесницами мне. Так и остались по-прежнему – в одной комнате мы с Машей, в другой Пестровы.

- Все равно надо будет еще Тонечку разместить с девочками, - вспомнила «маменька» про старшую дочь, уже учившуюся в петербургском институте, и не стала мне возражать, - это опять трое будет… Но вы, Женя… Маша… Вас меньше, двое только… Придется в вашей комнате поставить общий стол для письменных уроков!

Конечно, я была довольна тем, что на уроки не надо было переходить на «территорию неприятеля». Все благодаря столу – на самом деле, нашему прежнему обеденному столу из старой «залы» во флигеле. Но было и неприятное новшество.

Ане, прежде жившей в нашей детской, выделили отдельную комнату на первом этаже, в то время как наверху, рядом с нашими новыми спальнями, поселили французскую гувернантку m-le Анриетту Эстен. Отец передал своей кузине старую кровать, принадлежавшую когда-то ему с матерью – хотя этим уже была недовольна «маменька».

…Тогда, в начале октября, Стеблинские уже перебрались в город на «зимнюю квартиру», и в Кружевницах остались только мы – четыре девочки.

* * *

Как вы уже поняли, Аделаида Николаевна считала себя вправе вмешиваться во все – конечно, для общего блага. При этом… Злой ее никак нельзя было назвать. Вот только странным казалось, что у женщины родом из шестидесятых были такие архаические взгляды на девичье воспитание! Странным, хотя… Я сама тогда решила, что, наверное, в детстве ими с сестрой больше занималась бабушка или какая-нибудь старенькая тетушка, хотевшая только спокойной тихой наперсницы лично для себя…

И начались эти пестровские преобразования с того, что были ограничены наши занятия с Аней. Ей пришлось передать математику, на занятия которой с нами у отца больше не было времени… Но уже любимые мною естествознание и историю «маменька» сразу же стала называть не столь важными. Считалось, что я знаю и без того много, а Алечке и Асе это как будто не совсем и нужно. Конечно, отныне эти уроки были только «книжными», и познавательные прогулки прекратились.

Уроки игры на фортепиано и французского языка, понятно, передали m-le Эстен - и последняя стала занимать большую часть моего времени. То есть не только моего – я ведь должна была заниматься вместе с ненавистной Алечкой, бывшей во всем истинной дочерью своей матери… Так старательно и с такой кроткой улыбочкой она делала то, что требовали гувернантка и младшая незамужняя «тетушка», которой поручили заниматься с нами рукоделием, но терялась на Аниных уроках…

Я же делала все ровно наоборот. Математику, историю и все разделы естествознания по-прежнему отвечала сразу и со всеми нужными подробностями. Фортепиано? Да, я усердно старалась наверстать «упущенное», но при этом не хотела, чтобы эту старательность принимали за послушание. Я показывала, что музыкой занимаюсь ради самой музыки и, как теперь не покажется вам странным, именно за это меня теперь отчитывали в три голоса.

У Пестровых оказывалось заведено так, что все эти «девичьи» занятия надо было любить постольку, поскольку «хорошо воспитанная девочка» должна все это любить - то есть, получалось, из послушания. А вот любить саму же музыку как серьезное искусство, и глубоко ее понимать было излишним. Мы с Алечкой не должны были стать профессиональными музыкантшами – и это заранее решила Пестрова-старшая.

Старшие сообщили нам, что будущей осенью мы вместе поедем учиться. Но не в ту местную вологодскую гимназию, которую окончила Аня, и не в Ярославль, где должны были учиться дети брата «маменьки». Нам предстояло отправиться в… Петербург!

Я уже было обрадовалась возможности часто видеть братьев – но меня тут же осадили. Вместе со сводной сестричкой нам предстояло отныне в течение семи лет учиться и жить в Константиновском институте благородных девиц, том самом, где уже воспитывалась самая старшая из Пестровых – Тоня. А домой нам можно было возвращаться только на рождественских и летних каникулах!

А сам институт… Он, оказалось, не был похож на гимназию, хотя тоже считался «средним» учебным заведением. Словно нарочно, вопреки мне – на первом месте там должны были быть вовсе не научные предметы. Главными, по рассказам «маменьки» считались хорошие манеры, иностранные языки и другие занятия «благовоспитанных девочек». Раньше Алечка и Ася должны были туда отправиться вместе, но я, по мнению Аделаиды Николаевны, гораздо больше нуждалась в институте с его строгими правилами, чем ее младшая дочка – и потому та могла подождать еще один год дома.

А ведь еще в прошлом году об этом не могло быть и речи для меня – тогда наша семья была, видно, недостаточно именитой. Но, по-видимому, больше всего помог брат Аделаиды Николаевны и его знакомства. А может, большую роль сыграла рекомендация неких важных петербургских знакомых… Которые не только были вовсе незнакомы нам, а и Пестровых-то тогда едва знали. Вот у их московских родственников наши новые домочадцы некогда частенько бывали в гостях.

…Вот почему «маменька» так решительно взялась менять нашу домашнюю учебную программу! Вот почему ее сестра, Зинаида Николаевна, придавала столь большое значение в нашей будущей жизни своим рукоделиям. Для того, чтобы научить меня хоть каким-то азам шитья и вышивания, она и должна была оставаться у нас в усадьбе, а не на вологодской квартире с семьей брата.

- Женечка, тебя же замуж никто не возьмет, если ты этому не научишься! – обыкновенно говорила она.

Странным казалось только, почему же это вышивание не помогло ничем ей!

* * *

Обе новоприобретенные наставницы – и француженка, и «тетя» задавали нам всегда столько работы, что у меня почти не оставалось времени, чтобы читать или рисовать… Конечно, я ненавидела их еще и за это.

- Ну и зачем тебе все это? – спрашивала Аделаида Николаевна, - Ты уже сейчас столько знаешь… Пожалуй, можно было бы сразу в пятый класс тебя сажать!

- Так что же в этом плохого?

- Тебе же самой неинтересно будет учиться первые годы!

- Буду тогда читать, что изучают в старших классах!

- А когда ты, наконец, в них перейдешь?

- Возьму взрослые книги…

- И будешь читать всю жизнь? Ты же окончишь институт, и выйдешь замуж… Ты что же, не будешь заниматься домом и детьми?

Замуж? Да в то время я толком и не представляла себе, что это значит – лично для меня! Должно быть потому, что в книгах свадьбами частенько заканчивалось все самое интересное? Я вовсе не мечтала об этом замужестве, и мне заранее не хотелось «заниматься домом»… Если взрослые говорят, что в таком случае детей у меня не будет, и я так со временем и вовсе останусь одна? Быть «старой девой» вроде новоприобретенной «тети» все же казалось мне ужасным, а дети… Я совсем не могла представить себя матерью, но все-таки хотела детей. Хотела завести не живых пупсов, а маленьких друзей… Признаюсь честно – отчасти хотела и взять реванш, воспитав их по-своему. Ради них, подумала я, пожалуй, стоило бы и выйти замуж! Но все равно меня пугала мысль, что когда я выйду наконец из чуждого уже заранее мне института, мне и после выпуска не дадут хоть немного позаниматься науками и рисованием…

Последнее я обыкновенно говорила вслух, но у «маменьки» всегда находился один и тот же ответ, после которого начинался один и тот же спор:

- Ты же, значит, находишь, что мы немногому тебя научили?

Было бесполезно напоминать, что многомуменя вообще-то научила Аня – и притом задолго до появления их, Пестровых, у нас в усадьбе.

- Почему? Я просто хочу знать больше…

- Но тогда ты и не сможешь выйти замуж!

- Почему?

- Потому что… Вообще-то, тебе рано все это знать, но… Поверь мне! Никто не потерпит рядом с собой женщину… чересчур ученую, умнее себя, так что же нам с отцом? Искать тебе гения?

- Да я сама найду!

- Но это неприлично, Эжени!

Вас удивляет, наверное, что такие разговоры велись с десятилетней девочкой? Но ведь новая хозяйка нашего дома не раз говорила открыто, что ее самое заветное желание – видеть нас, выросших, лучшими невестами…

«И все же Аделаида Николаевна ошибается! – была убеждена я, - Вот ведь, мои братья потому и дружили со мной, что я им ни в чем не уступала. И я им была интересна как человек! Наверное, когда они вырастут большими, они так же будут выбирать себе невест… Что же они, выходит, какие-то неправильные, ненормальные? Вот только… Здесь-то их сейчас нет!»

…Ко всему прочему, по желанию «маменьки» мне тоже скоро нашили таких же, как у сестричек, светлых платьев – так что и на свежем воздухе я не могла вести по-прежнему – почти все подвижные игры попали под запрет. Дело было не только в том, что Аделаида Николаевна стала бы меня ругать за испачканную или порванную одежду… Была и такая причина, из-за которой меня не поддержала даже Аня.

- Вот кто будет потом стирать? – спрашивала она, - Чинить? Думаешь, что это хорошо – заваливать людей лишней работой?

- Почему «заваливать»? Почему… Раньше ты всегда ведь все разрешала!

- Раньше Пестровы не руководили тем, как ты одеваешься, - вздохнула юная тетя, - я пыталась переговорить с Аделаидой Николаевной, но она считает себя здесь главной…

Не то, чтобы между нами и новыми домочадцами началась вражда… Но доброжелательно к ним относиться я, конечно, не могла.

* * *

Еще когда отец только объявил о своем решении… Я по книгам была всегда готова к тому, что когда-нибудь у меня может появиться «маменька», но знала и то, что скажу прежде всего – в присутствии обоих молодоженов. Лет в шесть… Было это, конечно, глупо, но я думала – по сказкам: «Пусть на меня взвалят всю домашнюю работу, как на служанку, пусть выгонят в лес зимой и оставят на съедение диким зверям, но одного я никогда не сделаю!» Теперь я была «большой девочкой» и знала, что Аделаиде Николаевне вовсе незачем меня мучить. Я сказала уже «по-взрослому», но мое главное решение оставалось неизменным:

- Поздравляю Вас, papa… Я не могу Вам мешать, ведь это ваша жизнь… Но я никогда не буду называть Аделаиду Николаевну мамой!

Сколько раз потом она припоминала мне эти слова!

- Можешь сама считать меня кем угодно, - говорила она, - но вот моим девочкам ни за что бы не пришло в голову делать твоему папе какие-то заявления. Воспитанный человек вовсе… Да что я говорю? И одна из библейских заповедей – «Почитай отца своего и мать свою»…

- А разве я не почитаю? Я ведь сказала – делайте что хотите… Только вы – одно, а я – другое!

- Нет, Эжени! Мы теперь не «одно и другое», теперь мы – одна семья… И люди по одной из нас будут и о другой судить. Так что мы все должны соответствовать, а тебе следует вести себя потише! И вот еще… Что же ты читаешь?

Она подошла к книжному шкафу и достала один из томов.

- «Граф Монте-Кристо»? Возмездие, значит… Справедливость… Значит, ты должна быть справедливой и к своим близким! И не должна позволять, чтобы о нас говорили плохо!

- Конечно! – так и встрепенулась я, - А разве про нас плохо говорят? Что за несправедливость?

- Пока никакая… Но если ты будешь так вот подчеркивать на людях, что не признаешь меня матерью… Люди только одно смогут подумать про нас: злобная мачеха, точь-в-точь как из сказки, обижает падчерицу! И не только твое отношение, а и каждое твое отличие от моих девочек… Вот ты нарядные платья не любишь, я вижу, а скажут – жалею для тебя… Но… Надеюсь, ты не хочешь меня подвести?

А потом… Все те годы, что я только оставалась в отцовском доме, она, как только я пыталась сделать что-то по-своему при посторонних, напоминала шепотом:

- Значит, я к тебе плохо отношусь? Обижаю тебя? Мы ведь договорились, Эжени! Nous avons en effet convenu!

…Не только мемуары, но и сентиментальные девичьи повести того времени частенько повторяли один и тот же сюжет: мужчина-вдовец, еще недавно безмерно баловавший свою дочь (главную героиню или же рассказчицу), женится – и все свои чувства переносит на молодую жену, обожествляет ее, смотрит ей в рот… Когда та начинает «воспитывать» падчерицу – то есть, на самом деле, делать ей замечания – опять же вторит своей супруге, а услышав слово поперек – наказывает дочь. Нет, не физически ни в коем случае, и не криком – он просто демонстративно перестает с ней разговаривать или изводит шантажом «Ты больше не любишь папочку?»

У нас, к счастью, все было не так. Отец согласился, что нам с Машей не помешает более женственное влияние, и вынужден был допустить к нам француженку… Но все-таки не стал в строй тех, кто хотел только сделать нас «образцово-благовоспитанными», сам не настаивал, чтобы мы называли мамой его новую супругу - и тем не стал чужим для меня, как бы я не была огорчена появлением Пестровых в нашей семье. По-прежнему он больше занимался делами, чем мной и сестрой – а ведь дел как раз прибавилось. Надо было заново обживаться в «родовом гнезде», да еще – поскольку Аделаида Николаевна заявляла «Теперь мы можем жить, как подобает нашему положению в обществе!» - ездить с визитами в город…

1897-1898 гг. «Сказочная месть». Арсений

«Почему меня так «обтесывают»? – думала я тогда осенью, - Почему я не нравлюсь им? Разве я плохой человек? Но я же никому ничего плохого не делаю! Только все потому, что я не такая, как эти Алечка с Асей? Но разве так нужно? Разве же нужны на свете только такие?»

Конечно, на самом деле я знала, что не только… Хотя бы один пример из тех исторических рассказов для детей, что мы читали с Аней – Жанна Д’Арк. Вот кому стало бы лучше, если бы она так и осталась пастушкой, потом просто вышла бы замуж?

Все это так понятно мне – и ведь не только мне, но ведь и Ане, например… И вообще, на самом деле, многие люди это понимают – как из книг и журналов видно. Многие… Но почему же тогда не понимают Пестровы? Ладно бы только сестрички! Но тетка-рукодельница, «француженка» и сама Аделаида Николаевна… Все они – взрослые. И как же могут не понимать? И как же можно донести до них мою правоту?

Я долго думала об этом. И пришла ко мне только одна мысль – больше про Алечку и Асю. Мысль, которая, может быть, теперь покажется совсем детской…

Я видела, что сестрички до сих пор обожают читать сказки – и все больше не русские, а европейские. Все больше о принцах и принцессах, феях и эльфах… С типичным сюжетом: она попадает в беду (ее похищают, заколдовывают, усыпляют), он ее героически спасает и, конечно, на ней женится… Все то, для чего я давно считала себя слишком взрослой! Любили они и «девичьи повести» французских и английских писательниц, которые показались мне лишь тоскливо-нравоучительными, а их сюжеты повторяющимися. И все же именно их любимые сказки натолкнули меня на мою мысль…

Перечитывая свои любимые книги, я, конечно, представляла себя на месте героев и героинь – а иногда в моем воображении появлялись такие картины и сюжеты, которые нельзя было отнести определенно ни к какому роману или повести… Так в одном из них я побывала – в этом я была схожа с Пестровыми - но только в этом! – жительницей какого-то европейского королевства или княжества… И по времени «меня» можно было отнести не к моему настоящему времени, а к древним временам, больше всего, пожалуй – к эпохе Средневековья или Возрождения… тут уж влияние оказывали не только беллетристика, не только «учебные» рассказы, но также и художественные альбомы, которых оказалось особенно много в библиотеке нашего «большого» дома...

Прежде я не знала, что делать с этими своими фантазиями. Но теперь все сложилось – они, любовь сестричек к сказкам, желание меня переделать со стороны Пестровых и мое категорическое нежелание этого… да еще та же самая история Жанны Д’Арк.

Я придумала, как мне тогда казалось, гениальный план того, как убедить старших оставить меня в покое, а Алечку и Асю – хотя бы перестать меня пугаться.

* * *

Надо сочинить и подсунуть им, этим Пестровым, свою собственную сказку! Точнее, пожалуй, она вырастет в целую сказочную повесть… Но это даже лучше, если им дольше придется ее читать! В чем-то, формально, эта сказка должна быть схожа с теми, что они привыкли читать… Вот только сюжет, конечно, преподнесет им много сюрпризов.

Проще мне было – что, правда, для жанра сказки не совсем привычно – вести рассказ от первого лица. А кем должна была стать я в этой истории? Да, принцессой, если уж так ими увлекаются сестрички, но не обычной сказочной, нет! Все будет на самом деле согласно моим фантазиям…

Я снова покопалась в библиотеке, и решила, что в своей сказке буду жить в небольшом европейском княжестве, в замке своего отца… И буду увлечена рыцарскими романами, военными приключениями, и так любимы будут «мною» залы с доспехами и трофеями предков – все в самой старой части замка… И мечтаю «я», разумеется, не о том, чтобы во имя «меня» кто-то совершал подвиги, а о том, чтобы самой их совершать! И вместе с братьями учусь фехтованию, стрельбе из лука и верховой езде…

Но, как в моей реальной жизни, в судьбе моей сказочной героини (я ее и назвала-то, как себя, но на европейский манер – Женни) наступают большие перемены. Все как у меня!

Отец вновь женится, мачеха со своими собственными детьми, конечно же, переселяется к «нам» в замок, переделывая по своему вкусу комнаты и пытаясь переделать, перевоспитать «меня» по-своему… С понятной уже вам, наверное, целью – получить «на выходе» по-настоящему светскую девушку, которую просто будет выдать замуж за какого-нибудь влиятельного принца или герцога… Конечно, все «мои» любимые занятия, «мои» удобные полумальчишеские костюмы – все это запрещается, и в любимые комнаты «мне» больше не позволяется ходить… А «я», конечно, возмущена всем этим и не подчиняюсь!

В замке – споры и ссоры по поводу «моего» воспитания, а между тем, за его пределами тоже неспокойно… Ведь земли «нашего» княжества богаты. И кто бы из более сильных теперь «наших» соседей не мечтал прибрать его к своим рукам? И раньше отцу в юности приходилось за них биться, и «мои» предки по большей части прославились именно в этих сражениях… Теперь… Старшие наивно надеялись, что теперь – «в наши-то новые просвещенные времена» - все будет по-иному… Но ведь на деле все не так!

И новое нападение объединившихся уже врагов застает «наше» княжество врасплох. Конечно, «мы» обороняемся. И «я» наравне со старшими братьями… Да-да, это, конечно, частый сюжет – девочка, переодевающаяся мальчиком и отправляющаяся на войну… Но могу ли «я» поступить иначе?

Вот только все равно силы являются неравными. И «мы» оказываемся под «их», «наших» врагов, властью… Кажется поначалу, что теперь уже навсегда… Но все равно… Долго, несколько лет ищу «я» выход, как освободить княжество, вернуть власть отцу. Может быть, кому-то покажется странным, что свергнутого правителя оставили в живых… Но как же можно было иначе, если его образ был списан с моего родного отца?

И конечно, все должно было закончиться счастливо в моей необычной сказке…

* * *

С тех пор, как я это задумала и родился у меня сюжет… Едва только выпадало у меня свободное от занятий время, я доставала специальную толстую тетрадку.

Когда я описывала жизнь моей Женни сразу после женитьбы отца… Любое мое столкновение с Аделаидой Николаевной и сестричками выплескивалось на бумагу. Мне на самом деле даже не приходилось особенно и придумывать, а только править немного в соответствии с местом и временем.

…Немного стыдно теперь сознаваться, но эти страницы во многом носили характер своего рода «литературной мести». Я с удовольствием представляла себе, как уже мою историю издадут! И будут читать! И писать ученые статьи, раздумывать, кто был прототипом одного моего героя, а кто – другого…

А что «маменька» предстанет в неприглядном свете – так я разве напрашивалась сама когда-нибудь на ссору? Всего-то было достаточно оставить меня в покое. Она не захотела. Что же прикажете тут делать?

Однажды, совсем разозлившись на нее за что-то, я запланировала все так в своей повести, что после «нашего» поражения «она» выйдет замуж за главного из наших врагов – сюжет, позаимствованный из шекспировских «Гамлета» и «Короля Лира»… Потом, правда, я решила, что это уж будет слишком – наблюдая за реальным отношением Аделаиды Николаевны к отцу. И придумала так, что выйти замуж «ее», конечно, будут заставлять, но «она» так и не будет соглашаться…

Но если с человеческими отношениями я могла еще разобраться сама, то… Как именно «я» должна буду отстаивать независимость «своей» земли?

Такого жизненного опыта, чтобы описать сражения, у меня, понятно, нет. А ведь, хоть у меня и сказка, но нельзя же все списать на какое-нибудь волшебное оружие… Иначе получилось бы, что главная причина победы – в волшебстве, а не в «моем» характере и характерах приобретенных по ходу друзей и союзников…

Нет, выходит, хоть немного разбираться в военном деле мне надо. Хоть какую-то теорию прочитать… Но «настоящей» теории я в библиотеке так и не сумела отыскать. Конечно, мне мог бы многое подсказать отец из своего военного образования и прошлого… «Но едва ли ему понравится моя идея, раз она и для того, чтобы уязвить Пестровых!» - понимала я. Оставалось одно – ждать Рождества, когда на каникулы приедут из своего корпуса братья, Леша и Миша… Может быть, им эта затея будет интересна, и они поделятся со мной знаниями из своих военных уроков?

* * *

… На самом же деле случилось все так, что больше всего помогли мне вовсе не родные братья.

В день их приезда нас, девочек, освободили от занятий, и все время с утра я провела не за заветной тетрадкой, а во дворе, сооружая из снега крепостную стену с башнями – конечно же, «совсем как настоящую»… «Построю сперва, - думала я, - а там мне на ней все и объяснят мальчики…» Чуть позже за моей спиной стала строить какой-то свой домик Маша… Совсем отдельный - но я не обращала внимания на него.

И вот в самый разгар работы я услышала насмешливое:

- Как же мы дальше пройдем? Хотите заставить нас брать эту крепость штурмом? Так защищайтесь!

Если бы кто-то взрослый сказал это сюсюкающим голосом – я бы огрызнулась, не оборачиваясь. Но это был явно мой ровесник, говоривший естественно, как о вполне обычном деле… Не успела я выглянуть из-за «крепостной стены», чтобы поглядеть на него, как услышала «Сдавайтесь!» - и была вынуждена отстреливаться снежками в ответ. Только после того, как сражение окончилось ничьей, я наконец смогла рассмотреть «противника».

Вроде совершенно обычный мальчишка – рост чуть выше среднего, коротко подстриженные темно-русые волосы, черты лица все правильные… Но чем же он смог привлечь мое внимание? Что такого в вопросе, который кажется теперь таким пустячным? И в шуточном сражении?

Оказалось, он был старше меня на целых три года… И при этом не делал вид, что имеет надо мной какое-то преимущество, не важничал, как это бывало порой у Леши… И обстреливал мою крепость хоть и в шутку, но и в самом деле разыгрался...

А я-то сама так увлеклась сооружением стены, что не заметила, как «вышла» на дорожку, ведущую на крыльцо, а той же стеной ее перегородила… И машинально продолжала работать, уже когда он спрашивал!

Как же смешно, должно быть, выглядела я тогда со стороны! Наверное, мне следовало и самой посмеяться над собой… Но я увидела только одно: часть собственной работы придется разрушать собственными же руками.

- Что ж теперь делать? – только и оставалось мне теперь спросить. И я приступила к разборке части стены – как назло, вышедшей аккуратнее всего.

- Знаете, я сначала хотел предложить вам устроить тут проход, - предложил мальчик, - а от этой главной дорожки проложить вбок маленькую к вашему… замку?

- Это мой замок! – закричала Маша, - Женина только стена!

- Но… Теперь вижу! Вы настоящий боевой товарищ… И строите настоящую военную крепость! С Лешей и Мишей играть хотите? Вы ведь Женя? Они мне много о Вас по дороге рассказывали!

Пришлось вкратце рассказать новому знакомому про свой замысел. Так, мол, и так, сочиняю сказку, в которой по ходу сюжета будут битвы и оборона замка… И стену построила, желая разобраться, как будет все происходить… И хотела, чтобы мне братья все показали, как придумать и описать – они ведь изучают уже военные науки в корпусе…

Я была уверена, что этот мальчик отнесется уважительно к моему замыслу. А он… Вот тут-то он и засмеялся!

- Ой! Вы… Ты… Вы, девочка, и… Право же…

- Что – девочка? Думаете, раз я девочка, то мне не полагается всем этим заниматься и интересоваться? А нужно только сидеть вышивать и в куклы играть, да?

- Нет, почему же? Просто… Вы думаете, что мы как в корпус поступаем, так прямо сразу и командовать можем?

- А то нет! Знаете… Уж если бы меня спросили, то я бы тоже предпочла учиться в корпусе!

- Но неужели Вам так уж интересно военное дело?

- Да не столько это «военное дело»… Просто хочется чего-то серьезного. Лучше то, что вы должны…

- Должны … Только то, что тебе нужно – этого у нас пока не проходили…

- Да? Так что же, мне помочь некому! – вздохнула я.

Неудача не помешала нам разговориться и, наконец, по-настоящему представиться друг другу. Звали мальчика Арсением, и… Как же только я могла не сообразить! Как могла забыть то, о чем уже не раз предупреждали старшие, не обратить внимания на старые фотографии новых домочадцев, расставленные в верхней розовой гостиной! Должно быть, мне трудно было представить себе, что среди птенцов гнезда Пестровых найдется «белый вороненок»!

Да, Арсений попросту приехал в свой новый дом – свой дом! – потому что… был старшим сыном Аделаиды Николаевны и братом Алечки и Аси. И, получается, сам того не зная, стал мне сводным братом! И теперь мы, из-за женитьбы наших родителей, будем жить в одном доме и в одной семье…

С каждой минутой разговора он нравился мне все больше и больше… И стал уже единственным из новых «родственников», появлению которого я была рада… Но как странно! «Почему так получилось, что он – брат Пестровых? Ведь он ничем не похож на них, и даже внешне мало их напоминает…» - думала я. И, поскольку он был явно расположен ко мне – я думала уже: почему он ИХ, а не мой родной брат? Я ведь видела тогда, что к своим-то родным сестрам мой новый друг, пожалуй, не привязан так, как я к своим братьям, хотя и вежлив. Может быть, его тоже отталкивала ненавистная мне «благовоспитанность»?

Конечно, на Рождество из Петербурга приехала и самая старшая из сестричек Пестровых Тоня, в тот год уже институтка-второклассница… Но она, будучи внешне больше похожей на брата, оказалась точь-в-точь такой же, как и младшие сестры, «кисейной барышней» по интересам. Только два года в большом кругу ровесниц сделали ее куда смелее и общительнее Алечки и Аси, а потому при нашей первой встрече она тоже посмотрела на меня, как на диковинную зверушку, но безо всякого ужаса.

* * *

Конечно, сложно представить, чтобы тринадцатилетний мальчик по доброй воле проводил все каникулы с девочкой младше его на три года… И на самом деле Арсений, приехав, сначала сдружился с мальчиками, прежде всего со своим ровесником – Лешей. Но…

На следующий же после съезда день нас всех, детей, собрали в столовой, и мы стали готовить рождественские украшения на елку. По старой семейной традиции каждый год мы добавляли какие-то новые игрушки… На этот раз мое место за столом оказалось как раз между мальчиками, Мишей и Арсением! И нам поручили одинаковую работу, считавшуюся почему-то самой сложной – вырезать и клеить сборные картонажные игрушки… Однако для меня это работа была привычной – не то, что для сестричек, занимавшихся шитьем мягких игрушек и вышиванием мешочков для сладостей… Они не захотели золотить орехи – боялись, что старшие будут ругать их за измазанные пальцы…

Именно за этой совместной работой, продолжавшейся вплоть до самого сочельника, мы больше всего и подружились с Арсением. Мы не только о многом поговорили – я показывала свои рисунки, поделки и коллекции, и, конечно, дала ему почитать свою «сказку» - написанные уже отрывки… И сначала он предложил себя в соавторы, но я возразила:

- Тогда ведь это будут читать, и будут говорить, что, конечно, ОН писал все военное, все приключения, а она только помогала. А я так не хочу!

- Не подходит… Тогда давай сперва дальше придумаем приключения! Зачем все эти подробности? Разве же наши Алечка и Асенька так во всем разбираются? Им урок нужен, а не военные хроники…

- Тогда, получается, повесть только им и будет нужна…

- Не только им… Знаешь, вот я уеду… А придумывай дальше, что должно быть… И мне пиши! А я в библиотеке нашей буду брать книжки и дальше дополнять… Тебе буду писать и пояснять, как лучше… А ты вставляй…

- Знаешь… Я в книге укажу, что ты мне помогал с военным, - ответила я.

- Не думаю, что это маме понравится… Она же может думать, что я на ее стороне должен быть… Обидится!

Да, конечно, Аделаида Николаевна вполне может на нас обидеться – за «заявление», да какое еще большое! Но… Я за время каникул уже успела узнать всех своих новых родственников еще ближе. Мне показалось тогда, что «маменька» любит Арсения вообще меньше, чем дочерей. И не в том было, наверное, дело, что он – самый старший в семье, а больше в том, что он – мальчик, а не «кисейная барышня».

Декабрь 1897 г. Десятилетие. Первая домашняя елка

…Меня – как я уже рассказывала – угораздило родиться в день сочельника. Но появиться на свет в день большого всеобщего праздника в детстве вовсе не казалось мне обидным. Не только потому, что это могло привлечь ко мне внимание и словно делало меня какой-то особенной, и не только благодаря тому, что взрослые отнюдь не соблазнялись возможностью сэкономить. Я получала множество подарков утром, как именинница, а вечером, или, точнее, ночью за праздничным столом и елкой – еще два или три нарядных свертка, уже наравне со всеми детьми.

Конечно, сочельник был еще постным днем, и кому-то все происходящее у нас дома в это время могло показаться непростительной вольностью. Но потому ли, что в семье было больше детей, чем взрослых, или потому, что взрослые эти не были особенно религиозны – но время постов обыкновенно сводилось у нас к тому, что отец и Аня только лишь отказывались от мясного – а в Великий пост не давали мяса и нам. Развлечения же, от которых предписывалось воздерживаться, в нашей жизни и так были редки. Поэтому и от поста я не чувствовала какого-то ущемления. Ну и что, что на обед подали рыбное блюдо вместо мясного? Сам канун Рождества все равно оказывался не постным, а предпраздничным днем.

Хотя – почему это «пред-»? В детстве для меня подготовка к празднику была намного важнее результата и даже приносила куда больше удовольствия. Разве могло не захватить то изготовление самодельных елочных игрушек, которых было куда больше, чем некогда купленных стеклянных шариков и ватных фигурок? А кухня? Тогда мы с Машей еще не приучались готовить всерьез, но перед Рождеством всем детям позволяли самим месить тесто и вырезать из него печенье и пряники. Конечно, они казались нам потом еще вкуснее!

Во многих семьях взрослые наряжали елку обыкновенно сами, за закрытыми дверями. Только когда все было готово, детей запускали в залу – и праздничное дерево представало перед ними уже украшенным, и с зажженными свечами. Но у нас было нарушено и это неписаное правило. Опять-таки как именинница, я с удовольствием пользовалась привилегией наряжать елку вместе с отцом и Аней.

Потом в последние годы я сама водружала рядом на небольшом столике сделанную вместе с братьями миниатюрную «пещеру» со сценой Рождества. Да! Несмотря на неглубокую религиозность старших, нам в преддверии праздника читали библейские и святочные рассказы и поощряли рисовать или что-то мастерить по их мотивам.

Лишь после этого меня отсылали в детскую переодеться в праздничное платье – а в это время накрывался стол, зажигались свечи на елке и раскладывались подарки.

Конечно, мы, дети, со своей стороны еще ничего не могли, кроме как нарисовать открытку или прочесть стихотворение – но взрослые считали и наш вклад в общую подготовку, и даже наше собственное удовольствие за лучший подарок для себя.

* * *

Мы всегда весело проводили время и в оставшиеся праздничные дни, и на самом деле нам вовсе не мешало отсутствие приглашенных гостей. Но так было до присоединения к нашей семье Пестровых.

Аделаиде Николаевне, по-видимому, казалось, что я должна была быть обижена на судьбу оттого, что в мою честь не закатывали каких-то грандиозных детских балов. И вот, дня за два до сочельника, когда сперва она огорчила меня, не разрешив в этот раз нам, детям, возиться с печеньем… (Конечно, кухня была «женским делом». Но все Пестровы явно считали себя выше такой «черной работы» и были уверены, что им никогда не придется готовить себе еду своими руками). Но вот, сразу после этого запрета, «маменька» сообщила о своем желании отметить мои именины «по-настоящему» и пригласить гостей.

- Но как? – удивилась я, - Оно же… Мое рождение… Совпадает…

- Совпадает, но разве мы говорим именно про этот день? Я думаю, что на второй… Нет, на третий день после Рождества всем будет удобно!

«Кому это всем? – удивилась я, - Кого еще мне приглашать? Ведь едва ли даже родители знакомых мне «дачных» девочек согласятся привезти их сюда, за город! И наверняка у них уже запланированы какие-то свои взрослые визиты!»

А Пестрова-старшая продолжала:

- Конечно, в первую очередь приедут все Стеблинские. Потом… - она назвала несколько фамилий наших соседей, с которыми успела «наладить отношения», - У них тоже есть дети…

Наши парадные комнаты уже наполнялись гостями в моем воображении. Непонятно было лишь одно…

- Но все-таки при чем здесь я?

- Как это – при чем?!? Ведь все же в твою честь…

- Но Вы приглашаете гостей, которые интересны Вам, а не мне!

- Откуда ты знаешь, что тебе будет неинтересно?

Откуда я знала? Но ведь все было так очевидно! Если Аделаида Николаевна сочла этих соседских детей достойными того, чтобы пригласить их к нам в дом и разрешить им общаться с нами – то это явно такие «благовоспитанные» дети и «кисейные барышни», которых так любит она. Так как же мне с ними поладить?

А ведь еще… «Наверняка взрослые захотят устроить танцы!» – испугалась я. Любая мысль о танцах была для меня болезненной. Я вовсе не была неуклюжей от природы – взять хотя бы те «мальчишеские» подвижные игры и занятия. Я знала движения и фигуры всех этих вальсов и полек. Но… При всем при этом вместе со всеми была искренне убеждена в своем неумении танцевать. Мне никак не давались балетные позиции. Как, скажите, можно только удержаться на ногах, вывернутых в одну линию?

Разумеется, не могло быть и речи о том, чтобы признаться «маменьке». Конечно, она придет в ужас! Начнет приводить в пример своих дочерей… И даже Машу – мою собственную родную сестренку, бывшую младше меня на три года, но танцевавшую уже удивительно легко и грациозно… И заставят еще гувернантку, чего доброго, муштровать меня еще и по танцам! И отнимут еще больше свободного времени и уроков с Аней!

А сам праздник?!? Самое досадное, что как именинница, я не смогла бы отказываться от приглашений на танец – но при этом неизбежно оказывалась в центре внимания!

Вот когда впервые я пожалела о времени своего рождения. Не о Рождестве – о зиме! Летний именинник может сколько угодно играть со своими гостями во дворе и в саду, может даже и вовсе обойтись без танцев. Зимой же мы будем словно заперты в нашей зале. Детей наверняка привезут одетыми в кружевные платьица и бархатные костюмчики – но даже «упаковавшись» сверху в свои шубы и пальто, они не решаться кидаться на улице снежками или брать штурмом крепость.

«Вот ведь даже в праздник, - думала я, - мы не можем сами решать, как его провести, кого пригласить и чем заняться! А может быть…»

Я высказала вслух пришедшую только что мысль, что затеянный детский праздник на самом деле устраивается не для нас вовсе, и добавила, что он является лишь предлогом заставить нас все же вести себя «благовоспитанно» и похвастаться своим воспитанием перед взрослыми гостями.

Аделаида Николаевна лишь всплеснула руками и побежала в кабинет к отцу. Но даже через несколько комнат мне прекрасно был слышен родительский спор о моем воспитании.

- Нет, ты представляешь? – негодовала «маменька», - Представляешь? Мы с тобой для нее… Для нее это вообще представляет удовольствие? Владимир! Твоя Эжени… Она вообще-то легко сходится с людьми?

- Что? – засмеялся отец, - Это чтобы Женя-то – и не сошлась? Нет, мы, конечно, прежде таких приемов зимой не устраивали, ты же знаешь, Adele…

- Не устраивали, но когда-то ведь надо начинать! Мы, например, всегда проводили детские вечера и елки… Когда жили и в Москве, и в Ярославле…

- Так ведь тогда вы жили в городе…

- Не надо оправдываться! Для чего мы, спрашивается, делали столько визитов? В город и к соседям вашим? Да для тех же детей! И Эжени в том числе! Но ты скажи, Владимир: если она, по-твоему, не стесняется, почему она ничего не ценит?

- Успокойся, Adele… Право же, не стоит так преувеличивать. Мы всего-то третий месяц живем одной семьей…

- Всего-то? Нет, милый! Мы УЖЕ третий месяц живем одной семьей! А мне так кажется, что третий год! Владимир, я устала… Ты слышишь, в конце концов? Я устала выносить твою дочь!

«Что ж, это взаимно! – подумала я, - Но чем же я успела так вывести ее из себя? Разве я начала первая?»

Тем временем выступление «стороны обвинения» продолжалось.

- Ты прекрасно видишь, как я стараюсь! Ни времени, ни сил… Ничего не жалею… Надеюсь, ты веришь… Я им действительно хочу быть матерью…

«Точно я просила об этом! И как будто в самом деле ревновала! Но я же им ясно сказала, что не против их брака! Только бы не нужно было врать и притворяться, и отказываться от мамы!»

- Я же действительно хочу… То есть не хочу делать разницы между твоими и моими…

«Интересно, между какими именно «ее»? Любимыми доченьками или нелюбимым старшим сыном?»

- Но она же… Она же этого словно не замечает! Она воспринимает все… вопреки мне. Как будто я все делаю назло ей!

- Adele, прости… Но мне кажется, что с Жениной стороны… Все как раз и может выглядеть именно так!

- Что-о? Ты ее защищаешь?

- Конечно! Я же ее отец! И кому, как не мне…

- Прекрасно! Хочешь быть добреньким! А я, значит, злая мачеха?

- Это от тебя зависит, злой ты будешь или нет!

- От меня? И только? Выходит, одна я у тебя во всем виновата?

- Да не виню я тебя! Но… Adele!

- Что «Adele»? Владимир! Скажи, пожалуйста: почему твоя старшая дочь так ко мне относится? Почему не слушается? Почему не понимает, что все эти занятия для ее же блага? И вот этот праздник – разве я не для нее же стараюсь?

«Неужели непонятно? Потому и отношусь «ТАК», потому и презираю, что относиться «не так» и «понимать» - это значит «слушаться» и делать все, что и как хочет «маменька». А значит – перестать быть собой? Почему нельзя понять, что мне не нужны эти занятия и это «благо» для меня вовсе благом не является?»

- Adele, послушай, пожалуйста… Я не хочу сказать, что ты вообще не права! Но пойми, что нельзя так внезапно менять подход к воспитанию! А особенно, когда это совпадает с переменами в семье…

- Но так же не может длиться вечно! Эжени… Она же ведь должна понимать, что она – девочка… Что она поедет учиться в институт, а не в корпус вместе с мальчиками! Что она будущая невеста, в конце концов, жена и мать… А не какой-нибудь путешественник-авантюрист из ее любимых книжек!

«Авантюрист? Жажда правды, справедливости и познания истины – это все «авантюризм» для нее! Нет, она не понимает ничего в жизни!»

- Adele, пожалуйста, не торопи события! Ты забываешь, что Жене исполняется только десять лет! Все эти слова про брак, семью и детей, да для нее же это все, конечно, ничего еще не значит!

- Что же, ты предлагаешь разговаривать с ней, как с маленькой? И только забавлять и развлекать?

- Нет, конечно, не как с маленькой… Adele, сама подумай… Ведь не только дети растут и умнеют при этом… Мы ведь, взрослые, тоже не раз меняемся – уже после совершеннолетия… И у нас меняются интересы, желания, привычки.

- Ах, Владимир, не надо об этом… Я прекрасно знаю, что значит меняться во взрослом возрасте. Лучше ли мы становимся – это еще вопрос… Но что ты для Эжени-то хочешь сказать?

- Я хочу, чтобы ты воспринимала ее серьезно. Как взрослого человека, да! Но только взрослого, у которого в этот момент жизни свои собственные ценности! Попробуй оттолкнуться от них…

- Ты предлагаешь компромисс?

- Adele, ты же понимаешь, я этого слова, самого этого понятия не очень люблю… Хотя мне пришлось уйти из армии – а по душе все-таки лишь безоговорочные победы! Но в семье-то мы не воюем! В семье нам надо уживаться как-то друг с другом…

Неизвестно, сколько бы еще отец и Аделаида Николаевна говорили о семье и воспитании детей, если бы в этот момент не донесся шум и не оживились голоса из передней. Оказалось, это привезли елку – и елку необыкновенно высокую на этот раз, способную дойти едва ли не до потолка нашей двусветной залы. Конечно, такое величественное дерево просто требовало устраивать под своей кроной вечера с большим числом гостей, а не ограничиваться узким домашним кругом. И тут же я окончательно поняла – «детского бала» не избежать и мне.

Впрочем, после того, как елку занесли в залу, отец сказал мне:

- Не смущайся, Женя, это ведь не последние праздники в нашей жизни! В следующем году ты сможешь пригласить к нам в гости кого-нибудь из института. Вдруг кто-то из девочек не сможет поехать к себе домой на рождественские каникулы? А вместе вам будет весело!

«Значит – вот они, настоящие праздники! – подумала я, - Значит, ждать надо БУДУЩЕГО года, а в этом просто потерпеть… Или быть готовой к этим «компромиссам»?»

* * *

Компромиссным и впрямь оказалось заветное утро, когда, проснувшись, я увидела рядом со своей кроватью небольшой изящный туалетный столик. Наша с Машей новая комната тогда не была еще до конца обставлена, и прежде чашу для умывания и кувшин каждый раз приносили из ванной. Но не они сейчас стояли на своем законном месте – там были уложены нарядные коробки и свертки. Разумеется, я сразу хотела раскрыть их и рассмотреть, но надо было набраться терпения и дождаться взрослых, которые придут меня поздравлять. А пока я оглядывала комнату, украшенную уже рождественскими гирляндами, и увидела еще больше подарков на нашем рабочем столе. На спинке стула висело новое платье, сшитое, очевидно, уже тайком от меня – нарядное, пышное и кружевное, но, к счастью, не розовое, а белое с золотистым поясом… Это было очень похоже на сюжет сказки о Щелкунчике, но только я, в отличие от сказочной Мари, не очень обрадовалась платью. Ведь было понятно - Аделаида Николаевна непременно захочет, чтобы я надела этот наряд на предстоящий детский бал.

Наконец, все домочадцы вместе с проснувшейся раньше меня и присоединившейся к ним Машей торжественно зашли в комнату. Прозвучали все положенные поздравления и пожелания. Наступил момент, которого дарители всегда ждут никак не меньше одаряемых – момент шуршания или треска бумаги, благодарных поцелуев или восторженных вздохов... «Бальное» платье подготовило меня к тому, что и мое рождение будет использовано старшими для моего «исправления» и что за подаренные мне в назидательных целях вещицы надо будет, конечно, благодарить. Но, право же – была ли я все-таки готова к компромиссу, открывая широкую коробку цилиндрической формы?

Там оказался вполне ожидаемый детский набор для шитья с несколькими лоскутками и разноцветными ленточками, намотанными на картонки. Только главным в этом наборе оказалась небольшая кукла, на которую и полагалось шить одежду из приложенных материалов. И не порадовала бы она меня, десятилетнюю уже девочку, и в раннем детстве недолюбливавшую кукол, если бы я не посмотрела на ее лицо внимательно. Лицо было взрослой барышни – со статичными и чуточку узкими миндалевидными, хотя и светлыми глазами и аккуратным закрытым ротиком. Но каким же удивительно умным и даже одухотворенным показалось мне это кукольное личико! Совсем не похожим на типичных лупоглазых «дочек» дачных приятельниц. Почему же? Неужели все зависит от величины? И что-то маленькое сделать по-настоящему красивым и даже каким-то живым легче, чем большое? Но что мне теперь делать? Не с куклой – кукле-то, пожалуй, и сшить что-то будет приятно, лишь бы уметь – но тоже только по своему вкусу. Но с ней же как с подарком… Радоваться ли? Не будет ли значить моя радость, что я «поддалась»?

В этих раздумьях я извлекала из коробки листы с напечатанными выкройками и прочие вещицы для шитья. В самом низу под фальшивым дном оказалась игрушечная швейная машинка с вращающимся колесиком.

…Возможно, кому-то я покажусь невоспитанной и неблагодарной, радуясь не каждому дорогому подарку от домашних. Но в том-то и дело, что они были поднесены нелюбимыми новыми родственниками с претензией на то, чтобы «исправить» меня. Если бы в прежние годы какой-то случайный гость нашего дома одарил меня, например, большой нарядной куклой – я бы поблагодарила его, не покривив душой, и просто сберегла бы игрушку для Маши.

…Со смешанными чувствами я изучала остальные сюрпризы, лежащие на умывальном столике, среди которых были коробка конфет, музыкальная шкатулка и сборник одного детского журнала, соответствующего вкусам «маменьки» - за весь прошедший год. Только теперь заметила еще один, валявшийся на кровати в ногах мягкий сверток, в котором оказалась ночная рубашка, отделанная кружевом. За все это я могла уже с чистой совестью поблагодарить просто «по этикету» и перейти к столу рабочему. Там меня ожидали уже желанные приключенческие томики, большая коробка цветных карандашей и листы с бумажными куклами. Все - вещи, которые приобретали мне регулярно, даже не считая праздников и за которые теперь поблагодарила «от души». Еще в одной огромной круглой картонке оказалась темно-зеленая зимняя шляпка с большим белым пером. Явно стоило ее оставить до Петербурга…

Подарки не только по формальному праву собственности, но и по вкусу несколько подняли мне настроение. К счастью, и после утреннего чая все выходило по-моему – да и по-нашему, «по-макаровски». Вместе со взрослыми я наряжала рождественскую елку, для которой прибавилось не только наших картонных фигурок и золоченых орешков. К нижним веткам, за которые и «отвечала» я, подвешивались большие красные яблоки. А Аделаида Николаевна подкладывала то ярких бонбоньерок, то сшитых из кружева и разноцветных ленточек балерин и клоунов… Все это были, конечно, уже «фамильные» игрушки Пестровых. Но что опять произошло со мной, когда я только увидела искусно сделанные из папиросной бумаги цветы?

- Это… вы, что ли… сами сделали? – пролепетала я в восхищении. Конечно, это сделано взрослыми руками. Не Алечкиными же!

- Да, мы с Зиной, - ответила польщенная «маменька», хитро улыбнувшись и потрепав меня по голове, - Не сейчас, правда, конечно, а раньше… Когда было больше свободного времени… Но, думаю, ты бы тоже легко научилась!

- Еще бы! – Воскликнула я, и, вспомнив, чего еще не хватает в привычной праздничной картине, поспешила достать из особой коробки ту самодельную «Вифлеемскую пещеру». Как я и ожидала, евангельский сюжет, без сомнения укладывавшийся в понятие «благовоспитанности», примирил все же новую родственницу с тем фактом, что для воплощения его понадобились не шитье и вышивание, а навыки «универсального» ручного труда. По крайней мере, вслух она восхитилась не меньше меня…

«Пещеру» решено было установить не в зале, а в соседней «нижней» гостиной, где она сразу оказалась центром всего праздничного убранства. За окном уже начинало темнеть, когда меня отправили наверх в мою комнату. Времени до рождественского ужина оставалось еще много, и я рассчитывала взяться за чтение какой-нибудь из подаренных книг, но, неожиданно для самой себя я вновь достала из «швейной» коробки новую куклу и снова задумалась…

Нет, это решительно невозможно! Мне ведь не сколько-нибудь, мне ДЕСЯТЬ лет исполнилось! Я осенью должна буду поехать в этот незнакомый пока еще Петербург и остаться там в институте… И сама же Аделаида Николаевна без конца повторяет мне, что я должна повзрослеть и «понимать»! Но кто при этом придумал подарить мне набор с куклой, как не она? Разве взрослым десятилетним людям положено играть в куклы?

Но… ЭТА кукла, как назло, действительно красива. Вот только если я это осознаю и даже радуюсь такому подарку… Не значит ли это, что «компромисс» все-таки состоялся и предложенная отцом стратегия – отталкиваться от моих «ценностей» - возымела действие? Что я скоро превращусь… Нет, уже начала превращаться в «благовоспитанную»?!? Что может быть хуже? Разве что… А если я на самом деле такая «благовоспитанная» и есть? Нет, раз меня пугает эта мысль – значит, не все еще потеряно!

…Вошла в комнату француженка с сообщением, что пора надевать нарядные платья. Они были одинаковые у нас с Машей, пошитые к прошлому Рождеству – бархат густого бордового цвета дополняли широкие белые манжеты и воротник, отделанные кружевом. Новое пышное платье «маменька» действительно велела придержать до грядущего детского бала.

После одевания пришлось позволить завить себе волосы и вновь спуститься вниз, где у запертых дверей залы ждали мальчики. Счастливцы, которым позволяли дома на каникулах носить еще матросские костюмчики… Сестрички, очевидно, прихорашивались в своей комнате дольше, но вот в очередных розовых платьицах с оборочками и воланчиками присоединились к нам и они.

* * *

…Распахнулись двери, и семейный праздник пошел своим обычным путем. Елка, засиявшая огнями, ужин из традиционных двенадцати блюд за столом, где под белоснежной вышитой скатертью было тонким слоем разложено сено… Братья и сестры, в отличие от меня, не задаренные утром, изнывали, ожидая момента, когда можно будет броситься к елке и разобрать приготовленные подарки. Понятно было, почему они особенно волнуются – ведь это оказывалось наше первое Рождество вместе, одной семьей. «Помнит ли про нас, знает ли и новый «родитель» тоже?» - читалось на лице у каждого. Старшие, конечно, добросовестно помнили. То и дело раздавались счастливые возгласы, когда из картонок, свертков и кульков появлялись диковинные игрушки, разноцветные томики и прочие приятные вещицы.

У каждого из детей оказалось по нескольку подарков. Взрослые между тем преподнесли друг другу только по одному сюрпризу – ведь почему-то даже нам, «домашним» девочкам, никто не поручил сделать что-то для родителей в этот раз…

На самом деле, я тоже отнюдь не оказалась «обнесенной» и вечером, хотя рождественские подарки и не затмили утренних. Но я порадовалась и новым конькам, и настольному прибору, и даже белоснежной кудрявой игрушечной собачке непонятной, но безусловно карманной на вид породы.

С моим личным праздником меня поздравили уже за чайным столом, где в бесчисленных вазочках и на блюдах возвышались горки выпеченного на этот раз без нас печенья. Вместо обычного нашего «решетчатого» сдобного пирога с творогом в центре красовался большой бисквитный торт в форме звезды со множеством концов, покрытый белой глазурью. Но на «детской» половине стола появился еще один торт – маленький, но посвященный мне. Об этом говорили огромные цифры «10», выдавленные белым кремом на шоколадном фоне… Быть может, ради этого нас и не допускали в этом году на кухню, когда там готовился праздничный стол?

Конечно, и это приготовленное специально в мою честь кушанье умилило меня, но в то же время… Опять я раздумывала над тем, можно ли мне принимать благосклонно даже то действительно хорошее и приятное, что исходит от Пестровых? Или я должна воспринимать это как подкуп и сопротивляться?

Я раздумывала – и не находила ответа…

* * *

…В день, которого с таким нетерпением ожидали Аделаида Николаевна и ее родные дочери, я в том самом пышном белом платье встречала приезжающих гостей.

Первыми, как и следовало ожидать, прибыли родственники «маменьки» Стеблинские – со всеми своими семью детьми. Три «кузины» нашего возраста, сразу, впрочем, присоединились к сводным сестричкам. Целых шесть «благовоспитанных» в доме – это могло бы напугать кого угодно! Старший мальчик предпочел компанию наших братьев, одетых в парадные мундирчики своих корпусов. Меня недолго задержал с поздравлениями отец семейства, вручивший мне хотя и детский, но очень изящный кукольный дорожный набор в красивом сундучке. Оказались там и крохотные умывальные, и обеденные, и даже письменные принадлежности…

Следом приехало еще, кажется, пять семейств, частью «городских», частью соседских… Почти все родители привезли на праздник по нескольку детей, и только одна супружеская чета, по фамилии Раймер, была с одной-единственной дочерью. По виду восьмилетняя черноволосая девочка была похожа на дорогую фарфоровую куклу в своем бальном наряде, который явно подражал взрослым модным платьям. Более того, не знаю, с разрешения ли матери, но она сильно надушилась, и кажется, даже нарумянилась.

Увидев ее, генеральша Стеблинская неодобрительно покачала головой. Без сомнения, она посчитала эту нашу маленькую гостью избалованным и испорченным ребенком и объяснила это тем, что та не имела братьев и сестер.

…С приездом приглашенных на меня, конечно, сыпалось все больше и больше подарков, среди которых бывали и книжки, и настольные игры, а иногда и просто коробки конфет… Иногда что-то из сладостей и сувениров перепадало и братьям с сестрами. Но, конечно, куда более полученных вновь приятных вещиц меня порадовало то, что отец… Да, не кто иной как он все-таки вспомнил и решился пригласить Люсю Воробьеву – одну из моих старых «дачных» приятельниц. Конечно, Воробьевы стали самыми желанными гостями на этом балу.

Мало-помалу у нас собралось никак не меньше трех десятков детей, не считая их родителей и гувернанток. Казалось, наш дом не сможет вместить одновременно столько гостей, но родители, оказывается, продумали все заранее. Взрослых запустили в гостиную и в библиотеку, детям оставили в полное распоряжение залу с елкой. Рождественское дерево опять зажигали, но не водили вокруг нее хороводов – ведь собрались в мою честь. Начались настоящие танцы и, к счастью, меня выручил Арсений, пригласив первым.

Приглашена была, по-видимому, чьим-то взрослым братом и Аня. В основном именно она выполняла всю работу по подготовке к нашему празднику, но никто из нас не хотел лишать и ее саму возможности повеселиться.

Все это время мы не только танцевали, а, как и положено детям, играли все вместе в подвижные и в новые настольные игры. В одном из преподнесенных нам свертков оказался волшебный фонарь, и мы смотрели приложенные «туманные картины».

Совершенно по-новому были устроены обеденные перерывы. Столовая наша была все же мала для большого банкета, и потому был устроен буфет. На столе стояли большие тарелки с бутербродами, пирожками и печеньем, стаканы с прохладительными напитками и вазы с фруктами, и все можно было брать руками… Но на еду мы тратили меньше всего времени.

…Можно было бы, пожалуй, мне обидеться на ту юную модницу Полину Раймер, которая с каждой минутой все больше оправдывала опасения генеральши. Она увивалась около наиболее ловких в танцах маленьких кавалеров и желала непременно быть водящей чуть ли не во всех играх – словом, нарочно оказывалась в центре внимания вместо меня, именинницы. Но, не симпатизируя ей по-человечески, я на самом деле осталась даже благодарна за освобождение от обязанностей хозяйки вечера. Аделаида Николаевна, явно негодовавшая в душе на капризницу, не замечала моего «дезертирства», и я вовсю веселилась с братьями и пересказывала Люсе Воробьевой домашние новости.

Уже перед самым концом вечера кто-то предложил поиграть в жмурки. Первое время мне удавалось ускользнуть от водящих, пару раз скрывшись ради этого за елкой. Впрочем, все еще вначале больше играли по правилам, бегая только по отведенной нам зале. Через полчаса к нам зашел отец, желая, видимо, вызвать кого-то из детей в гостиную для разговора с кем-то из взрослых. Но именно его в этот момент поймали – и уговорили поиграть с нами. Все это произошло в широко распахнутых дверях, и тут уж были нарушены все правила: целая ватага детей ввалилась в гостиную, прыгая вокруг отца. Естественно, он не мог заметить, что оказался уже в другой комнате, но только наткнувшись на стоящий в ближайшем углу рояль и ощупав его руками, вздохнул и заявил:

- Дети! Сказали же – не выбегать из залы! Не могу же я вас по всему дому собирать!

Действительно, наше «новое старое» жилище было таким большим, что найти кого-то оказывалось порой сложно и с открытыми глазами!

Отец засмеялся – но не снял повязку, которой служил чей-то серый шерстяной шарф. Решив остаться в игре, он добавил только:

- Берегитесь теперь!

Трое озорников действительно хорошо «убереглись», спрятавшись под высоким столиком, на который была устроена сделанная нами Вифлеемская пещера.

Признаться, я тогда тоже помчалась в гостиную, повинуясь стадному чувству – и уже на бегу придумывала сама себе оправдания, будто возмущена нарушителями правил и теперь хочу обличить их и выручить отца. Но ведь в гостиной мне действительно очень не понравилось уже ни прятанье под столом, ни то, что за отцом, которому все не удавалось поймать кого-то из детей, начала вдруг буквально увиваться… мать нашей «испорченной» девочки Раймер-старшая. Причем, в отличие от остальных играющих она явно желала оказаться пойманной!

Ее поведение показалось мне таким отвратительным, что я сразу же подбежала к этому небольшому кружку, совершенно забыв об опасности… И отец поймал меня, обрадовался и сперва даже подкинул меня вверх, хотя я и была уже вовсе даже не маленькой… Наконец, стащил с себя шарф и протянул его мне.

- Папа, та-ак нечестно же! – поняв и возмутившись, протянула я, - Я же тебе помочь хотела!

- Женя, но ты же сама нарушила правила! В гостиную сюда прибежала…

Кто-то из приглашенных дам заметил с усмешкой:

- Вот верно как говорят, что мужчины… Они же совершенно не взрослеют! Так детьми и остаются!

- Так не одна же я… Все же нарушали… Все выбежали! – оправдывалась тем временем я.

- Все выбежали, а поймал я тебя!

Чувствуя, что спор так может бесконечно ходить по кругу, я все же уступила:

- Все равно еще ни разу не водила!

Мысленно добавила «…Да, и за елкой еще в зале пряталась!», приняла наконец шарф и подошла с ним к Аделаиде Николаевне. Почему-то представлялось каким-то менее обидным, если именно она, «чужая», завяжет мне глаза…

«Маменька» не стала меня раскручивать, и я помнила, что и где стоит у нас в гостиной. Решив, что кто-то может все еще прятаться под столом, я кинулась к нему… Увы! Действительно обнаружившиеся там оказались куда проворнее меня, и поймать никого не удалось.

Безуспешно пометавшись еще в кругу скачущих и хлопающих в ладоши детей, я убежала дальше – и скоро заметила, что вокруг стало подозрительно тихо. Никто уже рядом не прыгал, не хлопал и не смеялся… «Что же это, какой-то розыгрыш?» - подумала я, и тут же услышала шелест чьего-то пышного платья. Вот тут-то мне и удалось догнать и вцепиться в его обладательницу. Раздался громкий хохот незнакомых мужских голосов, и пойманная ахнула… Стащив шарф, я увидела не кого иного, как мадам Раймер, только что крутившуюся возле отца! Оказалось, что из гостиной я уже убежала еще дальше – в библиотеку, где мы были единственными в мужской компании гостей… с этой особой.

- Я же не играю! – нелепо воскликнула она. Меня это, конечно, возмутило – скакала же с нами, когда водил отец… Но, как в то же время казалось, старшие не одобрили бы споров и ссор с гостями, и тем более с взрослыми. Делать нечего – пришлось вновь надеть повязку и продолжать водить.

Вернувшись в гостиную, я сразу же услышала голос генеральши Стеблинской, обращенный ко мне:

- Женечка, давай, я отведу тебя в залу… Нам тут надо поговорить!

Я отказалась – пройти по прямой до следующих дверей не составляло труда. Я не могла видеть, как смотрела в ту минуту Аделаида Николаевна на старшую Раймер, но догадывалась, что «благородное собрание» нашей гостиной недовольно ее поведением – и именно об этом им и «надо поговорить».

Я надеялась, что в зале, где осталось большинство детей, мне все-таки удастся поймать кого-нибудь по-настоящему… Но не ожидала, что кто-то, едва завидев меня в дверях, сам кинется мне в руки. Что мне не придется долго гадать, кто из трех предположенных сразу «вариантов» это был – потому что этот кто-то также сам снимет шарф с моего лица. Что я увижу перед собой Арсения – и мы оба засмеемся…

Ему на празднике уже однажды пришлось водить, но он не стал отпираться – и оказался последним в игре. Пойманная им Аня объявила последний танец, который мы, естественно, танцевали с ним вдвоем, и после которого гости стали прощаться и разъезжаться. В основном и Воробьевы во главе с Люсей, и почти все были довольны проведенным вечером и едва ли не напрашивались на следующее приглашение. Что ж – детей, а значит, именинников было у нас в семье теперь предостаточно. Но все же, хотя поводом к завершившемуся празднику была я, напоследок каждый снял с себя по бонбоньерке с конфетами с елки.

Только семейство Раймеров уехало домой раздраженными – но каждый по собственной причине, и матери семейства дома явно предстояла сцена ревности.

Понемногу «чужие» гости разъехались, а Стеблинские остались еще на чай, к которому подали привезенные ими же пирожные.

* * *

На следующий день все не только разбирали вместе со мной новые подарки, но и ожидали, что старшие будут «разбирать» наше поведение во время праздника… Но им, как оказалось, было вовсе не до этого. На меня почему-то смотрели с непривычно нездоровым удовольствием и, расспросив Аню, я выяснила, что минувшим вечером, «поймав» мадам Раймер я, оказывается, ненароком надорвала юбку ее платья – что сама она заметила позже остальных собравшихся… Я приготовилась было уже к выговорам и наказаниям – но меня вовсе не стали ругать даже для проформы. Несомненно, Аделаида Николаевна, возмущенная заигрыванием этой гостьи с отцом, радовалась случившемуся конфузу – и потребовала больше никогда не приглашать Раймеров к нам. И наказ этот отныне всегда выполнялся…

Вновь я неожиданно для себя оказалась полностью солидарна с Пестровыми… Но не только в оценке гостей. Сам состоявшийся бал отнюдь не превратился для меня в тяжелое испытание, как я боялась! Напротив, я порадовалась не только приглашенным все же Воробьевым, но большинству гостей и всеобщему веселью… А также тому, что танцев оказалось все-таки не слишком много… Но затеяли-то это все наши новые домочадцы! Что же – мне следовало опять признать себя подкупленной и побежденной в вечном споре? Ответа я так и не нашла… И, почему-то за историю со старшей Раймер было все же стыдно…

Январь1898 г. Происшествие на реке и его не только «житейские» последствия. Неожиданные визитеры

Праздники продолжались еще долго. Новый год отец с Аделаидой Николаевной поехали встречать у кого-то из наших недавних гостей – но конечно, никто из нас, детей, и не подумал ложиться спать до их возвращения… И в тот вечер, и все оставшиеся дни каникул нам с братьями было во что поиграть и о чем поговорить… Разумеется, старшие и тогда не переставали следить за нашими манерами, но не загружали нас уроками. И мы охотно пользовались выпавшими нам свободными минутами, чтобы успеть прочесть как можно больше из подаренных нам книжек.

Мальчики наши были свободны – ведь уже ни к чему особому им не надо было готовиться… Вроде не должно было быть ничего удивительного в том, что каждый занимался своим делом – и все-таки Арсению вновь удалось меня поразить.

Не раз он устраивался у рояля в нашей гостиной (в минуты, когда инструмент был только свободным от сестричек) и играл на нем… Играл совершенно добровольно! Мальчик! Причем мальчик «настоящий», не из тех, что сами похожи на «кисейных барышень»… Я сама тогда еще только «топталась» на гаммах и этюдах, а он уже свободно подбирал популярные романсы и какие-то другие, неизвестные мне мелодии…

- Тебе… нравится, как я играю? – спросил он однажды, заметив, как я наблюдаю за ним.

- Да… Ты, конечно… Это намного… Лучше меня… А неужели тебе самому нравится музыка? Ты же… Прости… Но не такой, как сестрички твои…

- Да я же все понимаю… Ты больше настроилась на то, чтобы противостоять маме и m-le Эстен… Вот это тебе и мешает понять, что заниматься музыкой на самом деле прекрасно!

- Не может быть! Тебя не заставляли, что ли?

- Даже и не знаю… Просто взяли и начали учить. Мне лет шесть было, я все как должное принял... Только вот маме как будто все равно, играю я или нет…

…Что ж – только новая странность Аделаиды Николаевны! Мне казалось, ей следовало бы радоваться тому, что ее единственный сын хоть в чем-то, но соответствует ее же воспитательному идеалу… Хотя… А если для мальчиков у нее совсем другие принципы? Такие, в которых занятия музыкой совсем даже не вписываются? Да… Есть ли они вообще, такие принципы?

* * *

Конечно, мы вовсе не сидели дома все каникулы. Много времени проводили во дворе и в саду… Крепость, которую я возводила в день приезда братьев, теперь давно уже разобрали. Но все же мы вместе соорудили новую, не преграждавшую уже дорожки на крыльцо – и Арсений выполнил свое обещание, пытаясь в игре показать мне какие-то тактические приемы, которые могли бы мне пригодиться в работе над сказкой.

Как обычно, в саду для нас залили еще и небольшой каток, и я осваивала подаренные к Рождеству новые коньки. И именно на катке всех нас застало в последний день перед отъездом братьев и Тони одно происшествие… Никто тогда еще не мог и представить, какую роль оно сыграет в нашей дальнейшей судьбе.

…Наша усадьба со всеми постройками была некогда устроена на возвышении у самого берега реки. Сад, разбитый с тыльной стороны большого дома, заканчивался непременной круглой беседкой, и тут же начинался крутой, поросший кустарником спуск к воде, оставивший только узкую полоску суши. Ее совсем не было видно и из сада, а тем более из окон дома – и конечно, спуск был огорожен, нам не позволялось подходить близко к берегу – да и незачем особенно было спускаться, когда в дачном поселке была «цивилизованная» лодочная станция… Гуляли мы всегда на том, благоустроенном побережье.

Из сада мы могли видеть на противоположном берегу две скромных деревеньки и далеко простирающиеся леса. Все это на самом деле нас никогда не интересовало. Не вызывало желания перебраться через кованый заборчик у беседки, спуститься и перейти по старому, но крепкому еще на вид деревянному мосту… Но, по-видимому – для чего-то нужен же был этот мост неподалеку от нашего дома!

И вот наступил этот день накануне отъезда. Он оказался особенно холодным – настоящие крещенские морозы! – и с трудом мы упросили родителей в последний раз отпустить нас кататься на коньках. Но все же уговорили, покатались и уже собирались все идти домой, когда вдруг услышали страшный грохот, донесшийся с реки. Следом – всплеск и тонкий, но с каждой секундой все более отчетливый крик… Тут уже нельзя было оставаться на месте и не побежать прямо в коньках к беседке. И отсюда, подняв по пути споткнувшуюся Алечку, мы увидели всю страшную картину.

Огромная дыра неправильной формы зияла во льду, и прямо в нее обрывались половинки разорвавшегося моста. Не было времени раздумывать, почему произошло это крушение! На одной из новых, не плывущих никуда льдин ничком лежала маленькая, по виду семилетняя девочка.

Мы не знали никого из простых окрестных детей, по все-таки поняли, что эта девочка, одетая в дешевый тулупчик и по-русски повязанная серым шерстяным платком – наверняка маленькая жительница деревеньки на том берегу. Она и кричала, ни на секунду не прерываясь – тогда еще что-то нечленораздельное, да и слышно было на самом деле все тише… На самом деле – потому что в ушах у меня все еще стоял громкий крик… Мы поняли, что случилось. Конечно, девочка шла по мосту в тот самый момент, когда он обрушился – и оказалась теперь на льду. Наверное, она при этом сильно ушиблась и разумеется, сильно испугалась – и поэтому кричала и продолжает кричать…

Мы не знали, достаточно ли будет ее увести на берег и успокоить – или нужна будет какая-то серьезная помощь взрослых, но чувствовали, что… ЧТО-ТО делать надо непременно! Конечно, от сестричек толку было мало, и их мы с братьями отправили домой – а сами поспешно поснимали коньки, и посыпались по нашему крутому спуску к реке… Недолго думая, выбежали уже на лед, которому полностью доверяли – и увидели, что с другого берега тоже спускаются люди – а на суше их и того больше. Как же быстро разнеслась новость о случившемся!

Какая-то женщина вырвалась из общей толпы и мелкими, но решительными шагами направилась к ревущей девочке и нагнувшись, попыталась поднять ее и утащить в свою сторону… И тут… Без сомнения, она разобрала что-то в этом крике – потому что тут же взвыла раненым зверем сама и, зашатавшись, уже без чувств опустилась на лед… Мы ничего не поняли – а только теперь ее саму уволокли куда-то на берег. Девочку, как будто уже забытую всеми, приняли на свое попечение Леша с Мишей. Она должна была уже давно обессилеть от своего крика, но не унималась. И теперь уже можно было вслушаться и разобрать имя, которое она повторяла:

- Ва-а-ся!.. Ва-а-ся-я-я!..

Что это был за «Вася»? Мальчик? Взрослый парень? Ясно было, что это имя точно не относилось ни к кому из сбежавшихся с того берега. Никто не подходил успокоить девочку и сказать «я здесь»… И тут все стало понятным… И куда как более страшным!

Кто бы ни был этим Васей – позавидовать ему было никак нельзя. Он, видимо, переходил эту речку вместе с девочкой, но не «приземлился» на лед так же, как она – а упал в воду и… Говорить и даже думать об этом было невыносимо, но невозможно было и обманывать себя без конца… В полынье колыхались только щепки и мелкие дощечки. Никто не пытался выбраться из ледяной воды, а это могло значить только одно: этот близкий, видимо, девочке человек утонул. Он мертв – и поделать было ничего нельзя. Этот Вася был незнаком нам, да мы его вовсе и не видели – и все же могли ли мы не ужаснуться его судьбе? Я давно уже не чувствовала холода – но тут вдруг поняла, что замерзаю как-то изнутри, и уж точно не от мороза…

Было чистым безумием бросаться теперь в воду, чтобы найти хотя бы тело – и все-таки кто-то бросился и нырнул. Только слышались крики:

- Нет!

- Стой!

- Нельзя!

- Сам же вмиг замерзнет!

- Безумец!

- Да не найдет уж…

- Сам погибнет! И кому нужно…

- Не стоит…

- Ну хоть вы-то стойте!

Это уже обращались к нескольким парням лет двадцати на вид – по-видимому, приятелям отчаянного «спасателя». Они выдвинулись вперед и оттеснили нас с девочкой к нашему берегу… Ждали, если понадобиться помочь выбраться вынырнувшему товарищу – не думая уж давно об утонувшем Васе…

- О матери подумай… На кого оставишь? – кричали уже не понятно кому. А я тут догадалась, что недавняя женщина, вокруг которой хлопотала еще кучка людей на берегу, была, несомненно, матерью погибшего, понявшей все раньше всех…

Но вот… Показались! Показалась в одной узкой щелке полыньи сначала крепкая мужская рука, следом голова с мокрыми льняными прядями, плечи… Но вздох облегчения, вырвавшийся у собравшихся, тут же сменился ужасным стоном. Выплывший смельчак пытался вылезти, не выпуская безжизненную детскую фигурку… Мальчика на вид не старше кричавшей девочки. А я все пыталась все же до этого представить себе Васю как взрослого человека… Не допускала к себе мысль, что вот так внезапно может оборваться жизнь ребенка младше меня самой… Почему так могло случиться? Он ведь никак не шалил, наверное… Просто шел по мостику… Зачем? Куда они одни пустились с этой девочкой? И как все это… Нет, я много о чем читала – и о более страшных событиях тоже… и отнюдь не была уверена в детской неуязвимости – и в собственной тоже. Но тут… Совсем иным оказалось несчастье, увиденное собственными глазами!

Мне не раз случалось читать в каких-то журналах, что утонувшего можно еще долго пытаться вернуть к жизни. Но вид этого мальчика, казалось, уже совершенно не живой… Увы! Я слишком боялась вглядываться в это бледное личико, чтобы подумать о возможном спасении.

Вновь посмотреть на ужасное место меня заставил новый стон толпы. Это ныряльщика, очевидно, оставили силы, и он, тоже застонав и заскрежетав зубами, стал вдруг медленно погружаться вместе со своей ношей…

Конечно, его друзья тут же подскочили, засуетились – и вытащили бы наверняка его сами. Но что-то ведь заставило меня устыдиться своей слабонервности - достойной Пестровых, а не меня! – и устремиться на помощь… «Пусть даже придется самой достать мальчика! – мелькнуло у меня в голове, - Тем будет легче…»

Недолго… Да что там – почти вовсе не думая, я спрыгнула в воду. Летом я всегда хорошо плавала, умела нырять с открытыми глазами и тогда… Пожалуй, действительно могла бы при необходимости вытащить кого-нибудь из воды в свои десять лет. Но… Очевидно, от нервного потрясения я совсем забыла, что на дворе не июль, а январь, не связала падение маленького Васи под лед и ледяную же воду… И только прыгнув, поняла, что произошло.

Выбраться, на самом деле, я б еще могла – если бы у меня еще были силы соображать! Но только не пришло ко мне никакой мысли о том, как теперь не утонуть самой – но и вообще никакой мысли… Лишь невыносимый холод. Почему-то мне показалось, что я попала в какую-то толщу острой ледяной крошки, и я инстинктивно зажмурилась… О других тонущих, конечно, тут же забыла, только услышала еще откуда-то сверху крик кого-то из братьев «Женя… Нет!»… И последним, что я еще помнила, было ощущение какого-то, непонятно откуда тут взявшегося длинного острого лезвия, как будто порезавшего вскользь сердце…

* * *

…В первый раз я очнулась на крыльце нашего старого флигеля, и почему-то первым, что я увидела и осознала, был далекий, но еще более знакомый теперь вид реки с разрушенным мостом… И странным было теперь для меня, что не в воде, а уже в безопасности, у родного дома перед моими глазами, как говорится, пронеслась вся жизнь за последний год… От нашего скромного, но вольного быта в этом маленьком домике – через женитьбу отца и появление Пестровых с их воспитательной системой к тому, что только что произошло со мной… Нет, со всеми нами… Вокруг меня, конечно, суетились все это время домашние – стягивали мокрую одежду, подкладывали завернутые в тряпки грелки. Но четко я увидела лишь Аню, заплаканную, но нашедшую в себе силы улыбнуться мне… Я взяла ее за руку – но тут мне вновь показалось, что я куда-то проваливаюсь…

* * *

…Наступило уже утро следующего дня, когда я вновь пришла в себя – на этот раз уже окончательно. Вполне сознательно я осмотрелась вокруг и поняла, что лежу на постели в нашей прежней, полупустой теперь детской в нашем маленьком флигеле – но даже не удивилась почему-то этому. Я понимала, что, значит, все же не утонула там, в реке, и не замерзла – и что для меня все еще хорошо закончилось… Для меня! А что вообще происходило?

Я была одна в комнате, когда только открыла глаза – но через несколько мгновений ко мне подбежала все та же Аня, всплеснула руками и воскликнула:

- Господи! Женя! Очнулась! Но… Как же мы все напугались! Сейчас ты как?..

Все это были вполне заурядные слова для такого момента, но я видела, что моя старшая подруга сыплет ими не из одной сухой вежливости. Но что я могла ответить? У меня ничего не болело, не чувствовала я больше и холода – только лишь небольшую общую слабость, в которой даже как-то стыдно было признаваться… Аня даже, похоже, и не ждала от меня честного ответа, а только бросилась на мою постель, крепко обняла меня – и снова заплакала… Никогда прежде я не видела ее в слезах в свои сознательные годы, но поняла, что теперь она плакала от облегчения… И только и можно было, наверное, что обнять ее в ответ самой и уверять, что со мной все же хорошо… Вдруг моя юная тетя – видимо, неимоверным усилием заставив себя успокоиться – резко отстранилась и заговорила совсем как «настоящая взрослая»:

- Женя… Я тебя ругать не буду… Я понимаю, что ты как лучше… Что хотела спасти этого мальчика, да?

…Мальчика? Я вздрогнула, вспомнив тут ясно то вынутое из воды тельце…

- Но в следующий раз, прошу тебя, подумай… Прежде, чем вот так бросаться… Если сил нет, если не знаешь все равно хорошенько, что нужно делать… И кого нужно, не спасешь, и себя… Если не погубишь, то других заставишь собой заниматься и себя выручать…

- Вот-вот, хорошо бы ей и впрямь подумать о других! – послышался с порога комнаты резкий голос.

Это вошла Аделаида Николаевна – конечно, недовольная всем, чем я невольно натворила… Тогда я не могла и представить, что она тоже по-своему искренне беспокоилась обо мне – и приготовилась услышать, что поступила совсем «неблаговоспитанно»… Но все же увидела вдруг, что за напускной суровостью «маменька» безуспешно пытается скрыть усталость и тревогу… Не за меня, разумеется – но только за кого?

- А что с другими? – спросила я тут же, - Что-то случилось? А что… тот мальчик?

День назад там, на реке, я была уверена в трагической гибели последнего и теперь, казалось бы, это должно было подтвердиться… Но вопреки очевидному, у меня почему-то появилась надежда на ее спасение… Не потому ли, что мне самой оказалось суждено выжить?

- Что-о-о? Нет, Вы это… Anette, дорогая… Слышали? Бессовестная! И думать не хочу ни о каких мальчиках! Лучше бы о брате подумала… Который тебя вытащил!

- Простите, но…

«Меня вытащил!» – да… Почему я не сообразила этого раньше? Кто-то же, значит, нырял и вытаскивал меня, раз уж я не осталась навсегда на дне реки… Но…

- Да! Арсений это… за тобой нырнул и вытащил… А потом еще сам до крыльца на руках нес… В своей шинели… А у него, Женя… легкие ведь слабые… на самом деле… Все в отца – тот ведь от чахотки умер… Так что если с ним что случится теперь… не дай Бог… То это из-за тебя все произойдет!

* * *

Могла ли я, услышав одновременно такую счастливую и страшную новость о судьбе сводного брата, отлеживаться дальше в постели? Две следующих недели я провела почти безвылазно в нашем старом флигеле, в комнате, где жили еще недавно Леша с Мишей и куда теперь поместили Арсения… Моему юному спасителю и впрямь не удалось избежать быстро развившегося воспаления легких – и вся жизнь семьи крутилась только вокруг него. Отец не решился оставить нас для того, чтобы отвезти братьев в их петербургский корпус – и они тоже задержались у нас дома, но радости от продлившихся каникул не было, понятно, никакой.

Каждый день к нам теперь приезжал из города наш старый семейный доктор, которого мы до того не видели целых пять лет – такими здоровыми росли детьми. Конечно, он осмотрел и меня, назвал мое спасение чудом и почему-то очень насторожился, в очередной раз заставив пересказать свои ощущения в ледяной воде… Взрослым потом было сказано, что отныне необходимо бережнее относиться к моему сердцу и что необязательно, и уж точно нескоро я смогу пользоваться прежним, подвижным обычно досугом… Еще за месяц до этого я возмутилась бы такому распоряжению, обвинила бы доктора в сговоре с Аделаидой Николаевной… Но теперь меня мало волновала собственная дальнейшая жизнь, по сравнению с жизнью нового друга… Разве можно было бы простить себе, если бы мое спасение оказалось для него роковым?

Конечно, весь практический уход за больным взяла на себя Аня – а мне было велено сидеть рядом или даже на самой постели, держать его за руку – и разговаривать… К счастью, все это время он находился в сознании, даже когда жар был еще очень сильным – совсем не так, как пишется в романах… И о чем бы мы ни говорили, я неизменно видела в глазах сводного брата радость за себя саму – и никаких упреков.

Однажды он даже прямо сказал мне:

- Женя… Ты не вини себя… Я все равно должен был тебя вытащить…

- Это, что ли, потому, что я девочка? И слабая? Не стоит…

Я хотела возмутиться этому, всегда ненавистному мне убеждению – но не смогла, конечно, рассердиться в этот момент по-настоящему…

- Нет, это потому… Потому что я старше! Тут-то уж точно не с чем спорить, правда?

Но если сам Арсений оставался мне другом, то его мать… Да, теперь Аделаида Николаевна пыталась заниматься нелюбимым сыном – и я прекрасно видела, сколько в ее беспокойстве искренности и сколько стыда за то, что она не может относиться ко всем своим детям одинаково… Возможно, ей уже и хотелось что-то изменить теперь к лучшему – но нужно ли это было теперь? Мой сводный брат не мог щебетать с матерью по душам так же непринужденно, как его сестры – хоть, должно быть, и рад был в глубине души ее неожиданному вниманию.

Мне «маменька» не раз успела повторить, что теперь я «в долгу» перед Арсением, и что ей бы хотелось, чтобы я всегда это понимала и «могла отплатить»… Да, я так и понимала, несмотря на его собственные заверения – но как же могла «отплатить» этот долг? При необходимости спасти ему жизнь? Да, к этому я готова была в любой момент – но, что же получалось с пожеланием Аделаиды Николаевны? Она, как мать, хотела бы, чтобы ее сына понадобилось спасать? Это непременное условие для возврата долга тогда я, поняла, конечно, не умом, а интуитивно, наверное… Но как же еще можно было расплатиться? «Не заставят же меня потом выйти за него замуж, потому что он меня спас? – подумала вдруг я тогда, - Ведь не в сказке живем!»

* * *

…За время болезни сводного брата я, да и все прочие домочадцы успели забыть о других причастных к случившемуся – жителях деревеньки на другом берегу. Забыли и о тонувшем мальчике… И тем неожиданней стала для нас встреча, выпавшая на один из визитов доктора как-то вечером.

Сначала из передней послышался шум. Незнакомые детские голоса что-то с жаром рассказывали и объясняли нашей кухарке, а чуть позже в дверь просунулись и две головки обладателей этих голосов. Это были мальчик и девочка нашего возраста – прямо в валенках они замерли на пороге комнаты, собираясь, но все же не решаясь сказать что-то и нам, барским детям… Минуту мы удивленно смотрели друг на друга, а потом подбежала сперва Аня, а следом и Аделаида Николаевна, которой явно успела сообщить об этих «визитерах» кухарка… При виде «маменьки» неожиданные гости смутились еще больше – и я тоже покраснела, вспомнив, что одета в одну ночную рубашку. Но, на мое счастье, никто из взрослых не вспомнил о правилах приличия…

- Что вам нужно? – спросила детей Аня.

- Простите, барыня, - начал мальчик, так сильно «окая», что Аделаида Николаевна поморщилась, - мы зашли… Мы не хотели… Но вот просто прослышали, что у Вас как раз доктор приехали…

Тут нам всем довелось услышать историю, с каждой минутой становившуюся все более поразительной.

Чудом оказалось уже то, что тот самый утонувший Вася оказался жив. Каким-то образом его все-таки смогли «откачать»- да и все случившееся на реке оказалось таким быстрым… Это мне все почему-то показалось тогда вечностью. И все же, как мы узнали из рассказа наших сверстников, оказавшихся старшими братом и сестрой мальчика, радоваться было еще рано. За время своего «плавания» спасенный успел простудиться и был теперь болен… Слышавший всю историю доктор сразу предположил воспаление легких – как было у Арсения. Но Васю сначала пытались лечить домашними средствами – пока ребята не услышали, что к нам домой ездит «настоящий», «ученый» доктор… Не сказав ничего взрослым, брат с сестрой решились бежать к нам и просить его приехать к ним.

- Но как же вы до нас добрались? – спросила я, - Мост же обрушился!

- Так мы просто… По льду и перешли, - как ни в чем не бывало, ответил старший мальчик.

Услышав это, Аделаида Николаевна уже безо всякого сомнения забыла, что перед ней непрошеные, явно не «благовоспитанные» да к тому же еще и «окающие» юные гости. Взволновавшись, она только и повторяла:

- Как? Как это возможно?

- Они же сделали это… ради брата! – попыталась вставить Аня.

- А если бы лед не выдержал?

По тону «маменьки» было непонятно, одобряет ли она хоть в какой-то мере решимость наших гостей, или только считает ее безрассудством. Но мы с Арсением, конечно, смотрели на них как на настоящих героев – и только еще больше уважения вызвало у нас то, что сами эти брат с сестрой не считали свой поступок выдающимся.

Сегодня, уже спустя много лет, меня в этой истории поражает не только само это короткое, но небезопасное путешествие детей. Почему они вообще все-таки решились искать помощи у нас – у помещичьей семьи? Еще в крепостную эпоху наш дедушка, которому принадлежали тогда «Кружевницы», не слыл деспотом – но и не славился филантропией, отец тоже не выказывал интереса к крестьянской жизни. А что уж говорить про наших новых домочадцев Пестровых?

Но, видимо, об этом наши визитеры попросту не раздумывали – как не понимали и того, что за лечение у «настоящего» и «ученого» доктора нужно платить. Да, наш семейный доктор имел только частную практику среди пациентов нашего круга. В отличие от многих коллег, в свободное от этой практики время он не занимался из гуманных соображений лечением бедняков – и сперва мы не понимали, почему… Так что предпринятая ребятами спасательная экспедиция могла бы потерпеть неудачу уже у самой цели – если бы, пожалуй, их рассказ не услышала Аня. Вряд ли только нам вдвоем с Арсением удалось бы уговорить старших помочь здесь… Взрослые вместе с доктором ушли разговаривать в другую комнату, потом отправились в большой дом к отцу… В это время мы, дети, попытались познакомиться и разговориться. Мальчик представился Егором, девочка – Феней, и меня невольно рассмешило, что ее уменьшительное имя рифмуется с моим… Но дальше разговор как-то не складывался. Мы не знали, о чем можно расспросить наших гостей – и из-за усвоенных все же крепко «правил приличия», и из-за того, как мало мы знали о крестьянской жизни. Они же слишком волновались за исход своего дела, чтобы интересоваться в ту минуту жизнью нашей…

Через час в нашу комнату зашел отец и к общему облегчению заявил:

- Дети, слушайте! Я велел закладывать сани… Вас сейчас отвезут домой вместе с доктором – он осмотрит вашего брата. Но, естественно, отвезут нормальной дорогой! Еще Аня с вами поедет и поговорит с вашими родителями… А мы с Adele… Справимся ведь пока сами! – и обернулся к доктору, по-видимому, еще не совсем довольному таким поворотом дел:

- Послушайте… Ведь спасение этого мальчика, пожалуй, еще большее чудо, чем нашей Жени… Надо же довести его до конца! Я помню, что Вы всегда говорите про бедных и несчастных… Но сейчас весь мир и не надо осчастливить!

1898 г. Новая напасть. Весенние занятия и сюрприз для мальчиков. Последнее «вольное» лето

Если бы все то, о чем я только что рассказывала, пришло бы в голову в качестве сюжета для детской сентиментальной повести автору той поры, финал ее был бы, конечно, известен заранее. Доктор, вылечив Васю, опять поверил бы в свои силы и стал лечить бедных. С Егором и Феней мы стали бы вместе играть и вообще проводить время вместе, не чувствуя сословных преград. Возможно, мы бы даже нашли жизнь этой простой семьи лучшей, чем наша - как не пропитанной благовоспитанностью, но замечательной искренней привязанностью друг к другу. С другой стороны, старшие дети выучились бы и, как говорится, «вышли в люди» непосредственно с нашей помощью – и вообще родители, став отныне «прогрессивными» и «культурными» помещиками, много времени уделяли бы благоустройству деревенской жизни. Наши маленькие знакомые смогли бы убедить как-то Аделаиду Николаевну не корить меня больше за мой безрассудный поступок, и она, оценив все-таки во мне благородное начало, приняла бы меня наконец такой, какая я есть…

Реальность же имела мало общего с этой идиллической картиной. Да, Вася был в очередной раз спасен, а отца я той весной часто видела над бумагами и чертежами, на которых был изображен новый мост через речку. Но этим деревенским детям пришлось исчезнуть из нашей жизни на несколько лет, едва появившись. Наши взрослые постарались забыть о самой встрече, а за ними со временем забыли и мы… Впрочем – расскажу обо всем по порядку.

Как только Аня с доктором и детьми уехали в деревню, меня погнали в постель – но, конечно, я и не думала спать. Разве можно было не узнать самой первой, чем же закончилась миссия? Я ждала, пока наша юная тетя не вернулась уже около часа ночи – и, к общему удивлению, одна… Она не зашла ко мне в комнату, хоть я и позвала ее, а сразу кинулась к Аделаиде Николаевне. И стала горячо уверять «маменьку», что, затеяв поездку, ни в коем случае не хотела принести беду в дом, и глубоко раскаивается, что все так получилось, но, опять же, никто этого не мог предположить… Я поняла, что произошло что-то серьезное, и тут же выскочила в переднюю, где и разговаривали старшие. Подошла было к Ане, желая ее утешить – но та отпрянула от меня…

- Но что случилось? – спросила я, тут же заподозрив печальную весть, - Что там с мальчиком?.. Ничего… не удалось?..

- Опять за свое… Слышать не желаю ни о каких мальчиках! – рассердилась Аделаида Николаевна, схватила меня за плечо и с силой столкнула обратно в комнату. Сейчас ее реакция мне понятна, но тогда я, конечно, обиделась на нее – и стала подслушивать разговор за закрытой дверью.

Вскоре мне наконец стало понятно, что случилось в деревне. Приехав, доктор действительно осмотрел Васю, нашел прогноз на удивление благоприятным и назначил лечение, потом вместе с Аней занялся той знакомой нам маленькой девочкой, кричавшей на реке… Она тоже, понятно, оказалось из этой же семьи, и родители пожаловались, что напуганную малышку почти невозможно заставить хоть что-нибудь съесть и даже заговорить… Вроде бы с ней тоже справились. И… Не знаю, как там договаривались о плате – потому что, почти сразу после вроде бы благополучно завершившейся истории, все очень скоро забыли о каких бы то ни было деньгах…

Узнал ли кто случайно из соседей, или Егор и Феня похвастались своей «экспедицией» перед приятелями, а только деревню в мгновение ока облетела весть о том, что заехал «ученый» доктор – и на крыльце их с Аней, уже направлявшихся домой, поджидало еще несколько страждущих. Какая-то женщина прямо всунула им в руки своего ребенка, всего покрывшегося красной сыпью – и сколько тут не негодуй на «народную темноту» и «простоту, что хуже воровства», а опасность занести инфекцию и к нам в дом от этого не пропала бы… Доктор не стал возвращаться к нам, но нашей вечной наставнице некуда было деваться. Вот почему теперь она так рьяно пыталась избежать встречи со мной, как и с другими детьми – но это оказалось тщетно.

* * *

К счастью, Арсений в раннем детстве уже переболел скарлатиной – одновременно с самой старшей из своих сестричек, Тоней. Но можно ли сказать, повезло или нет мне? Несмотря на все старания взрослых, я подхватила болезнь у Ани самой первой, а дальше… Почему-то надо было Алечке именно тогда решиться нарушить родительский запрет и прорваться ко мне! Уж не помню, что она просила у меня спрятать от старших – не то запачканное платье, не то французскую диктовку, написанную не лучшим образом – а только никто не мог ее удержать… Никакой карантин отныне не имел даже смысла – и обитателям большого дома оставалось только надеяться на удачу, подобную Аниной. Как считала она, сама судьба не свалила ее в постель для того, чтобы дать возможность ухаживать за нами и тем самым искупить свою невольную вину…

Всего тогда у нас заболело скарлатиной четверо – я, Алечка с Асей и Миша. И хотя за меня все заранее как-то опасались больше из-за того самого недавнего падения в реку, именно я перенесла все легче остальных. Только однажды ночью мне, помню, приснился страшный сон – как будто я снова оказалась под водой и чуть было не угодила в чью-то огромную оскаленную пасть… Естественно, что Аделаида Николаевна списала этот кошмар на то, что я читала слишком много» книг по естествознанию! И понятно, что с тех пор я еще больше зареклась делиться с «маменькой» своими чувствами о чем бы то ни было.

Конечно, спали вы в разных комнатах старого флигеля, но днем проводили время все впятером – ведь был тут же и Арсений, уже выздоравливавший к тому времени… Не сразу нам разрешили читать и заниматься прочими любимыми делами и, чтобы не скучать здесь, мы со сводным братом решили посвятить и Мишу в нашу «сказочную» тайну. А разве не притягательнее только становилась наша задача оттого, что ее надо было сохранить при этом в секрете от сестричек? Они, конечно, обиделись на меня за то, что я завожу общие секреты с братьями, а не с ними – хотя уже давно могли смириться с моей натурой…

Наконец, понемногу нам разрешили возвращаться к обычной жизни - и принесли каждому по охапке книжек и игрушек. Алечка все беспокоилась, чтобы взрослые за время нашей болезни не выбросили «из гигиенических соображений» только подаренную на Рождество игрушечную собачку – такую же белую и кудрявую, как у меня… Но обитательницы людской половины флигеля взяли на себя эту заботу о любимице новой маленькой барышни. Сделали ли они что-то особенное, или просто простирали несколько раз, а только игрушка вернулась к своей хозяйке, хотя бы и став не такой пушистой, как раньше.

- Мне же не как игрушку ее жалко, - твердила сестричка, - она ведь совсем как живая!

Меня же радовала Аня, доставляя книги по моему, а не «пестровскому» вкусу, а также бумагу и карандаши для рисования… Вместе с братьями мы рисовали всевозможные схемы и прочие картинки для моего сюжета, давно переросшего из коротенькой сказки в полноценную повесть.

* * *

Когда мы вернулись обратно в большой дом, маленькая Маша нам очень обрадовалась – а о Леше с Тоней этого никак нельзя было сказать. Все это время взрослые, как выяснилось, занимались с ними уроками, чтобы они не отстали от своих классов – и как же тут было не позавидовать нам?

Но уже на следующий день после возвращения взялись и за нас – прежде всего, конечно, за уже учившихся братьев. Мы с сестричками опять поступили в распоряжение их тетушки и m-le Эстен.

Аделаида Николаевна за это время успела вновь охладеть к сыну – как только опасность уж точно миновала! Но Арсения это волновало еще меньше, чем прежде. Он успел поссориться с Алечкой, считая ее виновницей болезни Аси и Миши – и вообще большой эгоисткой. Сестричке тогда, конечно, не хватило ума понять своего старшего брата – но потому, наверное, она и не пожаловалась матери.

В марте отец отвез братьев и Тоню в Петербург. Нам стали еще дольше твердить про институт – близилось время нашего поступления. Неоднократно подчеркивалось, что Алечку туда отвозят только на учебу, а меня – еще и на «исправление»… Исправление это и означало, что меня там, в институте, должны превратить в хорошо воспитанную девочку в «пестровском» представлении.

Я не очень понимала сперва, почему для Али каждое такое напоминание кончается слезами? Ведь она же должна чувствовать себя там как в раю!

- Ты не понимаешь, - ныла она, - зачем мне куда-то ехать? Разве нас дома не могут всему тому же научить?

- Научить могут, конечно, доченька, - обыкновенно отвечала Аделаида Николаевна, - но аттестат может выдать только настоящее учебное заведение…

- Да зачем он нужен, этот аттестат?

Что ж, в этом я была полностью согласна со сводной сестричкой. Ей он, похоже, действительно никогда и не понадобится – не женихам же предъявлять! А мне…

А что же я? У меня самой под влиянием всех этих разговоров сложилось довольно фантастическое представление об институте. Его здание казалось мне замком из любимых сказок сводной сестрички, выстроенном из пронзительно розовых, кремовых и сиреневых кирпичей, но с решетками на окнах… Как вы правильно догадались - золотыми. Институтки в то время представлялись мне сплошь белокурыми и кудрявыми, обязательно одетыми в такие же карамельно-нежные пастельных цветов платьица, которые нам велели тогда носить дома… А вся институтская жизнь, как мне казалось, проходила между роялем и пяльцами с вышивкой, изредка разбавляясь танцами. И для того, чтобы меня туда взяли, надо было, по словам старших, еще усерднее налегать на чисто девичьи занятия в верхней гостиной.

Верхняя гостиная… Приехав на каникулы, братья тогда не раз возмутились несправедливостью: у девочек, мол, есть место в большом доме для их рукоделия, а им общего места для своих занятий не нашлось… В корпусах тогда учили для общего развития столярному и переплетному делу – и конечно, Аделаида Николаевна совсем не обрадовалась бы, слыша в своем доме шум инструментов и натыкаясь на кучи опилок с лужицами клея! Но все же отец сумел найти выход… Разъезжая по округе, он непременно возвращался с огромными ящиками и свертками – и скоро самая большая комната во флигеле, побывавшая и залом, и больничной палатой на своем веку, превратилась в прекрасно оснащенную мастерскую, светлую лишь в солнечные дни, но просторную. Самостоятельно наводя там порядок, я с нетерпением дожидалась братьев и не могла не завидовать им. Я не знала, намного ли на самом деле эти занятия сложнее шитья и вышивания, но понадеялась, что летом, когда все опять съедутся, я смогу хотя бы что-то переплести…

На втором этаже большого дома у нас тоже оставались еще свободные комнаты – но скоро и они получили новое назначение. Пока еще только Аделаида Николаевна отказалась от корсета, и сестра шила ей на лето какие-то новые, свободного покроя платья – но скоро нам, девочкам, стали поручать на занятиях рукоделием пришивание оборочек к совсем уже детским рубашкам и чепчикам… Теперь не оставалось сомнений в том, что скоро у нас появится братик или сестричка – уже девятый ребенок в семье, но первый общий и для отца, и для «маменьки». Теперь мне уже нельзя было не смириться с тем, что Пестровы воцарились в нашем доме навсегда.

И конечно, за всеми этими домашними новостями уже давно никто не вспоминал про деревеньку на другом берегу реки…

* * *

Вот и пришло, наконец, лето, которого на этот раз я не только ждала с нетерпением, но и невольно опасалась. Ведь это были мои последние каникулы перед отъездом в Петербург и поступлением в институт. Перед тем, как я, по тому моему представлению, должна была стать узницей этого рассадника «благовоспитанности»! Мне не приходило в голову, как можно было избежать подобной участи, но я твердо решила и в институте во что бы то ни стало остаться при своем характере и интересах.

В те времена учебный год начинался не в сентябре, а еще в августе – и еще раньше, конечно, устраивался вступительный экзамен… Поэтому это лето должно было оказаться и еще и короче всех прошлых.

Пока в конце мая отец опять ездил в столицу за братьями и Тоней, к нам первыми приехали родственники Аделаиды Николаевны – Стеблинские. Они заняли тот же самый дом, что снимали в сентябре – и дети обоих семейств поочередно гуляли все вместе то в одном, то в другом саду. Конечно, «маменька» не преминула похвастаться перед невесткой успехами в нашем воспитании и частенько заставляла нас то показывать рукодельные работы, то играть на рояле, а то и просто занимать гостей… И в разговорах с новоявленными кузинами выяснилось, между прочим, что они, как ни странно, вместе с нами в институт не поедут. Двум девочкам нашего возраста родители, оказывается, подобрали частную гимназию поближе – в Ярославле… И я точно знала заранее, что просить Аделаиду Николаевну изменить свое решение насчет нас и определить учиться со Стеблинскими – напрасная затея…

Следом приехали братья, которых я, конечно, ждала в том году с особенным нетерпением. Обрадуются ли они сами сюрпризу, приготовленному для них отцом? Обрадовались! И, как потом говорили мне, радовались не только самой мастерской как уголку для творчества, но и попросту месту, где могли остаться в своей маленькой компании – чуждой которой, к счастью, они меня еще не считали… И как я гордилась, что отец все же доверил мне первой распахнуть перед мальчиками двери этой заветной комнаты!

Конечно, мастерская сделалась объектом восхищения и неприкрытой зависти со стороны многих дачных мальчишек. Но не каждого маленького гимназистика, с трудом дождавшегося летней вольницы, могло надолго хватить на возню там – и порой мне все-таки перепадало внимание братьев.

К нам приходило множество идей и планов, насколько грандиозных, настолько и непрактичных… То мы хотели построить на одном из новых рабочих столов хоть и маленькую, но совсем-как-настоящую крепость с башенками и рвом… Вместе с братьями я придумала на бумаге план и начала выклеивать кусочками бумаги широкую и плоскую скалу для основы – но больше наша работа продвинуться так и не успела. А то, завинчивая переплетные тиски, строили планы, как использовать и это ремесло. Сшивать и распространять ли, продавать ли свои собственные книжки? Но какими они будут, кроме моей сказочной повести, конечно? И муки писательского творчества искренне казались нам самой большой проблемой на издательском пути…

Не забывала я и о подаренной на десятилетие кукле. В верхней розовой гостиной я, словно вполне благовоспитанная девочка, пыталась шить модные наряды из приложенных в наборе кусочков тканей, но в «мальчишеской» мастерской – конструировала рыцарские доспехи из серебристой бумаги.

* * *

Конечно, не за одним верстаком прошло то наше счастливое лето. По-прежнему мы проводили много времени в играх с дачными детьми. Пестровы и их родственники Стеблинские легко влились в их круг, который, впрочем, четко раскололся на чисто девичий и смешанный. Моя старая приятельница Люся Воробьева, к счастью, удержалась в последнем. Одних лет со мной, она должна была с этого года пойти учиться в Вологодскую Мариинскую гимназию – и я побеспокоилась уже, что, разъехавшись, мы отдалимся… Мне представлялось, что у гимназистки, конечно, появятся новые подружки … А повезет ли мне, если все девочки в институте окажутся такими, как наши Пестровы?

Были летом не только будни – если их так можно назвать только! – но и праздники. В каждой семье были июньские и июльские именинники… Столы накрывались на верандах или прямо в саду, и танцев здесь - к моему облегчению - устраивалось куда меньше… Чаще мы опять играли – не только в детские игры, но и спортивные с воланом или серсо…

В музыкальном павильоне дачная молодежь устраивала любительские концерты и спектакли. Конечно, мы всегда стремились пробиться на представление - хоть стоя, хоть сидя на траве… Как правило, в те времена у нас на дачах ставили комедии и водевили с действием «в наше время», позволявшие исполнителям наряжаться в их обычную летнюю одежду и использовать в качестве реквизита такие же обычные бытовые вещи. Часто играли в один вечер две одноактные пьесы или совмещали драматическую и музыкальную части.

Не на все эти спектакли и концерты родители пускали нас, находя порой постановку «слишком взрослой». Но мы хотели всегда присутствовать, и, пожалуй, даже больше – хоть раз самим принять участие в представлении – да и сделать все нужное для пьесы своими руками.

- Но зачем вам навязываться в ту компанию? – спросила Аня в ответ на наш понятный вопрос, - Наш зал в вашем полном распоряжении! Можете устроить там сами какое хотите представление!

Идея была блестящей, но времени на постановку у нас в том году уже не оставалось. Вскоре начали разъезжаться семьи, в которых дети поступали в городские гимназии и училища, а немного позже должны были отправляться на учебу в Петербург и мы…

Август 1898 г. Знакомство с Петербургом. Поступление в институт

Конечно, мы с Алечкой и вещи свои собирали по-разному в ожидании отъезда. Кроме необходимых учебников и белья моя сводная сестричка увозила в Петербург и двух своих самых любимых кукол с их гардеробом – хорошо еще, не самых больших! Да и ее любимые сборники сказок опять выдавали в ней совсем еще маленькую девочку.

В моем же чемодане место заняли принадлежности для рисования, заветные тетрадки – я собиралась продолжать свою повесть и в институте, шкатулка с красивыми ракушками, которыми уже хотелось похвастать перед будущими одноклассницами и папка с бумажными куклами… Но уместилось еще несколько моих детских книжек по истории и естествознанию, пара томиков Жюля Верна и неоднократно перечитанные «Квартеронка» Майн Рида с «Графом Монте-Кристо»…

В то время Вологда еще не была связана напрямую с Петербургом железнодорожными путями, и сначала следовало добраться до хорошо знакомого Ярославля… И выезжать надо было заранее.

Аделаида Николаевна должна была «разрешиться» совсем скоро, поэтому ей – конечно, к большому Алечкиному горю – пришлось остаться дома… И все же сейчас отправлялось в путь много народа – ведь, кроме нас, отцу и Ане надо было еще отвезти в корпус мальчиков… С нового учебного года они учились уже вместе.

Пока мы прощались с ними, я с интересом… Да что там – с завистью глядела на здание этого учебного заведения - выстроенное в три этажа в форме буквы «П» из простого кирпича, украшенное только греческим портиком с колоннами… Почему же мальчикам везет больше? Почему же именно нам предстоит ехать в «золотую клетку»? Если бы меня только спросили, я бы, конечно, предпочла нечто такое же, как корпус, представлявшейся мне тогда дворцовой роскоши…

* * *

Но, вот, наконец, мы подъехали к этому огромному зданию, занимавшему целый квартал. Должно быть, когда-то его четыре этажа казались невероятно высокими, но теперь со всех сторон выросли доходные дома…

Институт же и впрямь оказался чем-то похожим на старинный замок. Конечно, окружала его не неприступная каменная стена, а высокая железная ограда, кое-где прикрытая еще изнутри густой листвой деревьев… Но представьте себе дом в форме буквы «Н», имеющей только не одну, а две перекладины. И посередине ближней к нам - широкая арка, через которую издалека виден внутренний двор.

На крыше над этой аркой возвышался широкий полукруглый купол, а «растущую» из него башенку увенчивал тоже купол, но маленький. Завершалось все это сияющим на солнце крестом – значит, под куполом помешалась институтская церковь.

Но дальше… Дальше все оказалось уже не таким, как я боялась. Стены здания были не сахарно-розовыми, а песочно-бежевыми, причем первый этаж казался «мокрым» - темнее, и был выложен «кирпичиками». И – вот чудо! – никаких вензелей и завитушек…

…А еще раньше можно было рассмотреть большой сад, раскинутый перед институтом. Небольшой флигель скрывался среди зелени особенно живописного уголка, а между широкими газонами и яркими клумбами мы заметили качели и столб для «гигантских шагов». Девочек-воспитанниц тогда не было видно, но мы встречали точно так же спешащих на экзамен взрослых и детей.

… Алечке, вообразившей себе, видимо, то же, что и я, институт явно не понравился.

- Зачем мы сюда приехали? – снова принялась причитать она, - Тут же все какое-то мрачное… Да и холодно, наверное, там внутри…

- Что холодно – это оно так, - «подбадривала» сестру Тоня, - но это, девочки, еще ничего! Вот среди «синявок» есть та-а-кие…

Я уже знала тогда, что «синявками» прозвали классных дам за цвет их форменных платьев. Не хотела вновь попасть под руководство еще одной «m-le Эстен», но надеялась, что старшая Пестрова запугивает нас только от обиды - из-за нашего поступления ее тоже привезли раньше, чем закончились летние каникулы.

Оказалось, что главный подъезд не таился в глубине внутреннего двора, а был расположен за углом и выходил на соседнюю улицу, хоть и отделялся от нее широкой аллеей. У крыльца уже собралось, видимо, около сотни девочек с их родителями, няньками и гувернантками… Это была очень пестрая толпа, пестрая не только по одежде, но и по проглядывавшимся уже сейчас характерам и привычкам… Даже на само здание института ожидавшие на крыльце смотрели по-разному. Скромно одетые девочки, многие из которых, видимо, приехали из глухой провинции, смущались при виде такого большого и «официального» дома. Нарядные – те, кто, как и Алечка, наверняка ожидали попасть в такой же роскошный дворец – и не старались скрывать своего разочарования…

Тоня уже оторвалась от нас и побежала внутрь, к своим подругам… А нас, поступающих, через полчаса пригласили войти и повели в зал, единственное подходящее помещение, которое только могло всех вместить…

Если коридоры казались аскетичными – светлыми из-за огромных остекленных деверей, но ничем не украшенными, то зал оказался роскошным. Были в нем, конечно, и колонны с пышными капителями, и лепной потолок, и огромные хрустальные люстры, и набранный узорами, а не просто уложенный «елочкой» паркет. По внутренним стенам были развешаны портреты императоров и императриц, знакомые мне по журналам. А несколько важных дам в пышных старинных одеждах с других картин потом оказались прежними начальницами института.

Обычно, когда зал служил приемной для родительских посещений, там стояли мягкие диваны и кресла… Но в тот день вместо них в зал стащили парты, а на возвышении, устроенном для концертных выступлений, поставили длинный стол, за который сели начальница, инспектриса, институтский священник и несколько учителей – все те, кто должен был нас экзаменовать. Позади стола поставили и классные доски…

* * *

Сначала мы писали два диктанта на русском и французском языках, потом по очереди поднимались к столу и отвечали устно… Эта вторая часть экзамена длилась, конечно, очень долго. Но, представьте, никто не думал в тот день проверять наши знания и умения по светским предметам!

Я еще хорошо помню из того дня растерянное личико Алечки, увидевшей, какие арифметические задачи дают решать экзаменующимся прежде нас… Но чем бы я могла ей помочь? В то время даже на переводных экзаменах, как мы узнали уже потом, вызванная учителем воспитанница брала билет и отвечала по нему сразу, без подготовки. Что уж тут говорить об экзаменах при поступлении в институт! Мы же никак не могли знать, о чем будут спрашивать каждую из нас, поэтому отпадала всякая возможность использовать шпаргалку или списывать друг у друга, а ведь вслух подсказывать отвечающему «у стола» никак невозможно!

Только я разъяснила это сводной сестричке, как в экзамене вышла заминка.

- Макарова! – назвал один из учителей, но к столу никто из девочек не пошел. Тут возмутилась начальница:

- Макарова! Вы же есть в списке! Или вам учиться не нужно?

Подождите! Ведь Макарова – это же я! Это наша фамилия. Просто меня никогда раньше так не называли, поэтому я и не сообразила, что идти отвечать требуют меня… И потом, ведь фамилия Макарова не такая уж редкая, ее запросто могла носить и какая-нибудь другая девочка из поступающих… А вызывая нас, учителя не прибавляли к фамилиям имена.

Отвечая на вопросы экзаменаторов, я совершенно не волновалась. Ведь в этих-то настоящих науках я так сильна! А мест много, даже «казенных»…

Дело в том, что в большинстве петербургских, да и провинциальных институтов каждый год набиралось тридцать-сорок девочек, составлявших один только класс. Но вот в тех немногих, в число которых входил и наш, с самого младшего, седьмого и до старшего, первого, каждый класс делился на два или даже иногда три параллельных отделения, и в каждом – по тем же тридцати-сорока человек… Потом, однако, я узнала, что все было несколько сложнее.

Самой высокой отметкой по институтской системе считалось «12». И я получила это «12» по русскому языку, «11» по арифметике и закону Божьему и «9» по французскому… Алечка имела три наивысших отметки «12», но вот по арифметике получила всего-навсего «7» - самую низкую из удовлетворительных оценок. Так или иначе, но мы обе были приняты теперь в институт. Не знаю только, могла ли я попасть туда годом раньше, до женитьбы отца…

* * *

Следующие дни до общего съезда мы жили в гостинице и ходили с Аней по магазинам, покупая всевозможные мелочи по выданным в институте спискам. Кроме принадлежностей для письма и умывания нам приобрели и «личные» альбомы… Алечка, конечно, прыгала от восторга, и Ане несколько раз пришлось делать ей замечания. Я же долго отказывалась… Такой альбом я видела дома у Тони – и не хотела подражать ей, как и остальным Пестровым.

- В такие альбомы пишут только разные глупости!

- Ну почему же обязательно глупости? – убеждала наша юная воспитательница, - Вот появятся у тебя подруги – ты обрадуешься их пожеланиям!..

Тогда я решила, что буду записывать только настоящие, хорошие стихи… Что дам альбом однокласснице, если у нее действительно будет, что написать от души, и не буду гнаться за количеством пожеланий.

* * *

В Гостином дворе, конечно, нельзя было пройти мимо игрушечной лавки, помещавшейся на Садовой линии. Как я не хотела казаться все время старше, а значит, умнее и вообще лучше Алечки, но окончательно расстаться с детством мне не удавалось ни тогда, ни много после…

Я немного задержалась в отделе мальчишечьих игрушек. Сводная сестричка, храня верность своей натуре, первым делом кинулась к большим и нарядным фарфоровым куклам – и с трудом ее убедили, что в институте, в общем дортуаре дорогая игрушка неуместна.

Нам все-таки купили двух небольших пупсиков – мальчика и девочку в матросских костюмах, но важнее оказалась сама эта атмосфера близкого нам еще мира детских сокровищ – и главные его драгоценности, возле которых не только мы, девочки, но и взрослые простояли больше всего.

Был тут и большой кукольный дом, уже обставленный миниатюрной мебелью и заселенный крошечными жильцами. Эта игрушка невольно заставила нас, еще даже не приступивших к учебе в институте, задуматься о том, какими окажутся наши собственные дома уже во взрослой жизни…

А каков был стоявший тут же рядом театр! Во времена нашего детства игрушечным кукольным театром называлась не какая-нибудь жалкая занавесочка, надо которой пляшут и дерутся перчаточные куклы. Петрушки были все же ярмарочной забавой для крестьянских детей, а в этом столичном магазине на отдельном столике возвышалось громоздкое сооружение с аршин высотой.

Изображало оно богато украшенную сцену с вышитым занавесом, на которой стояли по- настоящему объемные садовые деревья на заднем плане и фонтан в центре. На авансцене стояла с поднятой ногой маленькая балерина в длинной газовой юбке и с прической, украшенной цветами.

Конечно, Алечка дольше любовалась домиком, а я – театром, хотя декорации в нем и соответствовали больше вкусам сестрички… Мне же они только напомнили сказку Андерсена об оловянном солдатике.

У меня были уже дома несколько плоских вырезных театров – среди бумажных игрушек, и я охотно собирала их, и ставила пьесы вместе с сестрой Машей – пожалуй, только в них мы и играли вместе, - и приглашала на эти спектакли дачных детей. Взрослые пьесы, которые иллюстрировали эти игрушки, я не всегда понимала – и тогда приходилось придумывать какую-нибудь историю самой. Но, кстати – те истории жили лишь, пока шел спектакль – а потом часто забывались, частью изменялись… Записывать я стала впервые лишь ту сказку, которую стала писать в пику Пестровым.

Те мои театрики были плоскими – и клеились отдельно для каждой пьесы. Немало их уже успело истрепаться и затеряться среди старых игрушек… А в этом, магазинном «настоящем» театре из дерева, металла и бархата, и даже с маленькими лампами, все можно было менять и переставлять неоднократно.

…Конечно, нам, девочкам, ни об обставленном домике, ни о «настоящем» театре и мечтать не приходилось. Без лишних вопросов было ясно, что это очень дорогие игрушки – может быть, самые дорогие во всем магазине.

Пришлось идти дальше и напоследок рассмотреть крошечных куколок, продававшихся в изящных сундучках и коробочках со всем приданым, на которых было написано слово «Mingonette»… И вновь мне пришлось подивиться тому, что лица этих маленьких кукол выглядели умнее лиц кукол больших…

Наконец, мы вышли из этого магазина – но как оказалось, у взрослых еще не иссякло желание побаловать нас перед долгой разлукой.

* * *

Мы вернулись в лавку, где нам покупали альбомы – и обрадовались предложению выбрать еще по книжке для чтения. Я, конечно, предпочла очередной приключенческий роман, Алечка – сентиментальную «девичью» повесть какой-то зарубежной писательницы. И этим мы бы и должны были, скорее всего, ограничиться, но, уходя, заметили, как отцу и Ане поспешно завернули что-то еще…

Они объявили нам, что купили какие-то очень взрослые и скучные книги для себя – и все же по хитрым улыбкам мы догадались о предстоящем сюрпризе. Сестричка опять чуть не запрыгала от радости, а я вспомнила, что уже не раз кто-то из взрослых в тот день останавливался перед какой-нибудь детской вещью – и словно бы «откладывал» ее где-то у себя в памяти.

Но догадываться дольше мне в тот момент не пришлось – потому что тут же, в галерее Гостиного двора, произошла одна знаменательная встреча, одновременно напомнившая об институте, но и заставившая необыкновенно ярко пережить последние вольные дни.

Август 1898 г. Встреча в Гостином дворе. Поход в оперу с Ланевскими

Конечно, перед началом нового учебного года мы видели в магазинах уже много детей в сопровождении родителей, нянек и гувернанток. И вроде бы ничем не должно было выделяться это шедшее нам навстречу богатое семейство – разве что многочисленной свитой.

Мы увидели трех девочек нашего возраста. Две из них сразу напомнили мне только что увиденных в игрушечной лавке куколок «Mingonette» - такая же словно фарфоровая кожа, по-взрослому ухоженные тонкие руки, тщательно собранные в сложные прически длинные каштановые локоны и пышные ресницы, обрамляющие светлые глаза.

Сразу было видно: эти сестрички – а они явно сестры! – такие же «благовоспитанные» девочки, как Пестровы… Или скорее – такими, какими, наверное, «маменька» хотела бы видеть дочек. Лица у их были красивыми по-кукольному, а платья на них в будний день были надеты похожие на наши праздничные наряды.

Третья девочка была тоже пышно одета, но не отличалась смазливостью своих юных спутниц. Все в ней казалось проще, и прямые волосы какого-то невнятного серовато-русого цвета были заплетены в две жиденькие косички.

Ее крепко держала за руку женщина средних лет, плотно сложенная и одетая в подчеркнуто строгое темное платье. Ясное дело – гувернантка, и не менее ясное, что злющая! Сестричек вели две дамы, отличавшиеся такой же аристократической внешностью и такими же сложными прическами – у одной из каштановых, а у другой – из пепельных волос. Их наряды были тоже скромны на первый взгляд, но это была совершенно другая, богатая скромность!

Сбоку эту четверку сопровождала белокурая девушка чуть старше нашей Ани на вид, и так же, как и наша юная тетя, одетая в белую блузку с кружевной кокеткой и пышными рукавами. Сзади за хозяевами спешили слуги – молодая женщина и мужчина средних лет, одетые в обычную домашнюю форму и нагруженные коробками, свертками и кулечками.

Едва мы наконец поравнялись, как две нарядные сестрички чему-то очень удивились, обрадовались – и чуть ли не запрыгали на месте.

- Ой! Это же вы! Вы! Тоже! Сдавали экзамен! В институте!

В институте? Что же – мы их уже видели? Может, они и были, конечно, среди всей той галдящей детской толпы… Но разве я могла их помнить?

- Maman! Tante Sophie! – слышались возгласы, - Это же они!

К моему удивлению, матерью девочек оказалась светловолосая дама, а не шатенка, бывшая, видимо, этой тетей Sophie. Они немного отчитали своих подопечных за несдержанность, но позволили нам познакомиться.

Это было семейство князя Ланевского – конечно, представителя высшей петербургской аристократии. Юные княжны, бывшие почти одинакового роста, оказались не погодками – младшей, Леночке, было девять лет, а старшей – уже двенадцать. Она была Александрой – но в семье ее звали тогда Алей, как и нашу Алечку – Алевтину.

Оказалось, что третья девочка – та, которую по-прежнему крепко держала за руку суровая гувернантка – была нетитулованной племянницей князя с простой, неаристократичной фамилией Кленова. Звали ее Олей, и ей было десять лет… Вот только, видимо, из-за особенностей воспитания она одновременно казалась и маленькой послушной девочкой, и взрослой «правильной», но скучной тетенькой.

Теперь, мы, дети, узнали, что будем предстоящие семь лет учиться в одном классе. А взрослые были вовсе не удивлены нашей встречей в магазине! Они успели познакомиться, пока мы держали экзамен. Выяснилось, что именно Ланевские – те самые «важные петербургские родственники московских знакомых», что посоветовали Аделаиде Николаевне наш институт!

Алечка сразу загорелась желанием стать лучшей подружкой маленьких княжон, а мне уже было понятно: они – ее типа, из «благовоспитанных»; мне они и просто приятельницами едва ли смогут стать. Оля меня удивила: оказывается, бывает еще какое-то, не «Анино» и не «Пестровское», но отличное от них обоих воспитание! Что с ним делать? Как поладить с воспитанной так девочкой? Или и вовсе не стоит?

От знакомства с Ланевскими я уже не ждала для себя ничего ни важного, ни особенно приятного. Но тем временем было слышно, как одновременно с нами оживленно беседовали между собой взрослые.

- Нет, нет, ваше сиятельство, и не уговаривайте, - смущенно отвечал, видимо, на какое-то предложение княгини отец, - мы же далеко не вашего круга… Разве же возможно нам принять такое приглашение?

- Ах, оставьте… Поверьте, нам это необходимо не меньше вашего… А пожалуй, даже и в большей степени, чем вам. Мы ведь хотим, чтобы наши девочки как можно быстрее освоились в институте? А общие впечатления от сегодняшнего вечера могли бы помочь им подружиться!

Мы с Алечкой не представляли, о каком особенном сегодняшнем вечере идет речь, поняли только, что нас куда-то приглашают. Новые наши знакомые лишь таинственно улыбались, явно предвкушая что-то восхитительное.

Наконец, княгиня и ее спутница уговорили наших взрослых, и мы наконец услышали приятную новость. Нам вчетвером предстояло вечером приехать к Мариинскому театру, где у Ланевских была абонирована ложа, и смотреть – а точнее, как сказали старшие, - слушать оперу.

Юные княжны стали оживленно рассказывать нам о театре, и за разговором мы не заметили, как вышли из магазина. Аристократическое семейство поджидал уже собственный открытый экипаж, наполовину заваленный покупками. Не только мать и тетя девочек, но и сами они сели в него необыкновенно изящно и грациозно. Даже я, всегда презиравшая неуместно вычурные манеры, не смогла немного не залюбоваться новыми маленькими знакомыми. Отец посмотрел на меня – и ничего не сказал, но в его взгляде явно читалось одобрительное «Да, не зря мы привезли вас сюда, в Петербург!»

- Женя, – окликнула меня Алечка, когда Ланевские уехали, - Ты только представь, как они живут, наверное! Вырастем, вот выйдем тоже замуж за каких-нибудь князей…

Но я даже не стала спорить, уже думая о предстоящем вечере в театре.

* * *

Вернувшись со всеми нашими покупками в гостиницу, мы пообедали и вдвоем с Алечкой переоделись в те же платья, в которых сдавали экзамен в институте. Как бы ни сокрушалась, узнав об этом, Аделаида Николаевна, ничего наряднее у нас с собой в Петербурге не было.

…Несмотря на свою «провинциальность», с театром я была знакома не только по книжкам. Мне случалось бывать на спектаклях в Ярославле и Нижнем Новгороде. Был свой театр и у нас в Вологде, но его старшие почему-то не жаловали. Как я думала, их не впечатляло само старое деревянное здание, похожее на огромную крестьянскую избу…

И все равно, Мариинский театр не мог не ошеломить меня, и даже Алечка, видевшая, конечно, в раннем детстве московский Большой, невольно разинула рот… Мне огромное сооружение представлялось сложенной горкой нарядных подарочных коробок, прямоугольных и круглых.

К этим «коробкам» подъезжали уже зрители, одетые и роскошно, и скромно – но все же в свои лучшие наряды, как мы; в собственных каретах и наемных экипажах – тоже как мы… Были и офицеры в парадных мундирах, и студенты в форменных тужурках… Меня удивили некоторые сопровождавшие студентов девушки – многие из них не только не посчитали нужным нарядиться в театр, но, напротив, выглядели нарочито аскетично в строгих темно-серых и коричневых глухих платьях.

- Бестужевки, наверное, - пояснила мне Аня.

О петербургских Бестужевских курсах как о месте, где мы, девушки, можем получить такое же высшее образование, как юноши, я слышала и раньше, но никогда не думала о них для себя. Конечно – я же не представляла себе, что могу поехать учиться в столицу! Но, пришло мне теперь в голову, если уж меня привезли в петербургский институт… Что же – может быть, потом мне стоит поступить на эти курсы? Я ведь собралась и дальше заниматься науками… А если даже мне для этого придется бежать из дома, то ведь это только будет захватывающим приключением! И все же многое в этих бестужевках показалось мне тогда не слишком привлекательным… «Обязательно ли им одеваться так мрачно? – подумала я, - Вот мне же не мешали дома заниматься БЕЛЫЕ матросские платья! Они же выглядят как та Олина гувернантка… А вдруг станут потом такими же недовольными всем?»… Смешным теперь кажется, что тогда меня могли бы отвратить от высшего образование те же Ланевские… А ведь в тот театральный вечер курсистки выглядели все же довольными и веселыми. Да я и почти забыла про них, когда отца окликнуло приехавшее аристократическое семейство.

На этот раз их оказалось всего пятеро – три знакомые нам уже девочки, сама княгиня и белокурая девушка, которую мы тоже видели с ними в магазине. Сестры оделись в еще более нарядные платья, и даже Оле вместо косичек попытались сделать сложную пышную прическу. Сердитая особа, которую мы видели с ними в магазине, в театр, как видно, не поехала - и к лучшему.

Алечка сразу же пристроилась к сестрам Ланевским, и все время, пока мы поднимались в «княжескую» ложу, уже вовсю щебетала, перемежая русские фразы французскими. Я держалась ближе к взрослым. Восторженно разглядывала фойе и лестницы, казавшиеся мне еще роскошней, чем большой зал института – что уж говорить о зале зрительном? В детстве я всем театральным местам предпочитала первые ряды партера и удивлялась, почему только более далекие и высокие ложи кажутся взрослым «престижнее»? Но наши места оказались замечательными, тем более, что нас пятерых усадили ближе, перед самим парапетом. Недолго продолжалась возня у моих спутниц – Оля, как видно, привыкла уступать, вот и теперь уступила свое постоянное место рядом с княжнами Алечке и примостилась ближе ко мне.

* * *

…В тот вечер давали оперу Чайковского «Иоланта», как пояснила мне еще до третьего звонка новая маленькая соседка. Ланевские, видимо, уже слышали ее раньше, и теперь снова защебетали, хоть и потише – поясняя происходящее на сцене моей сводной сестричке. Ее, наверное, театр ошеломил еще больше, и она частенько отвлекалась от представления, заглядываясь то на люстру, то на оркестровую яму, то на зрителей… Пояснения ей были кстати. Меня же Оля, казавшаяся самой ученой из девочек, невольно смутила. Это был мой первый музыкальный, а не драматический спектакль, увиденный в театре, но этому искусству я не была совсем чужда. И на любительских концертах дачников, и дома у нас часто исполнялись под фортепиано арии из опер. Но «Иоланта» показалась мне незнакомой – вот я и постеснялась показаться совсем провинциальной дикарочкой. Но обрадовалась, услышав все-таки уже известное «Кто может сравниться с Матильдой моей?» - оказывается, это как раз из «Иоланты», и приободрилась.

Сюжет повествовал о принцессе, благодаря любви исцелившейся от слепоты. Легенда больше по вкусу таких зрителей, как Алечка, пожалуй – но меня этот вовсе не огорчало. Не мешало и то, что не все слова получалось разобрать – все равно я была полностью поглощена спектаклем.

…Уже много позже, взрослой, я оценила свое везение. Мне посчастливилось видеть спектакли на столичной сцене в то самое время, когда в музыкальном театре происходила настоящая революция – и коснулась он не только писавших гениальные произведения композиторов... У солистов-певцов стало цениться по заслугам не только вокальное, но и актерское искусство. Над художественным оформлением спектаклей тоже трудились известные мастера – и снова не это было новым, а то, что покажется потом естественным: строгое соответствие декораций и костюмов месту и времени действия.

Разумеется, я еще не могла знать обо всем этом, едва только став институткой. Но даже тогда, в вечер той «Иоланты», я не могла не заметить пропасти, отделяющей постановку от всего виденного прежде на провинциальных сценах. Нет-нет, да и мелькали мысли – «Как так может делаться представление?» Все так же для меня это был первый спектакль в помпезном столичном Мариинском театре, но я почти не отвлекалась на окружающую роскошь. Впрочем, и Алечка стала внимательней слушать своих новых приятельниц, рассказывающих про оперу.

* * *

За вечерним чаем в гостинице мы, конечно, не могли не делиться впечатлениями. Точнее, делились больше отец с Аней. Алечка торопливо тоже что-то говорила, перескакивая с одного на другое, а я… А я все больше молчала! Чувства от спектакля, от театра были так сильны, что я не могла найти слов для описания – только поддакивала старшим. Но и так они прекрасно видели, что я чувствую – и к счастью, не сочли такое перевозбуждение вредным. Все были искренне, и, что мне понравилось, без ложной стыдливости благодарны княгине Ланевской за приглашение в ложу. Понравилось не потому, чтобы я теперь собиралась набиться этим трем будущим одноклассницам в подружки, чтобы и дальше пользоваться всеми аристократическими удовольствиями… Просто мне и самой было бы неловко, если бы кто-то из ложной вежливости отнекивался, когда я сделала бы ему что-то приятное от всей души.

…Я не высказывалась словами – но опера продолжала мной владеть и на следующий день. И заставила достать из чемодана альбом, чтобы рисовать по мотивам «Иоланты». Аня посмотрела на рисунки и сказала:

- Женя, наверное, так потом, когда вырастешь, оформлять спектакли и будешь?

- А разве и девочки бывают театральными художниками и оформляют спектакли? – вмешалась тут Алечка.

- Если и нет, то я буду первой такой девочкой! – решительно заявила я.

Пришедший позже отец тоже похвалил рисунки и заявил:

- Что же, Женя, раз у тебя тут, похоже, целая театральная эпопея…

Он подмигнул Ане, и через несколько минут я стала счастливой обладательницей нескольких новых «театральных» бумажных листов для вырезания. Удивительно, как помнили старшие о том, что уже было у меня, и что - еще нет!

- Ты можешь взять их с собой в институт, - пояснил отец, - для свободного времени… Думаю, не будут возражать…

Конечно, тут я не избежала лекции о том, что читать, рисовать и вырезать следует только после того, как сделаны все уроки, даже самые скучные… И все-таки очень обрадовалась. И подвалившему занятию, и еще больше тому, что это свободное время у меня, оказывается, все-таки в этом «песочном замке» будет! Значит там, наверное, все не так ужасно, как я представляла себе дома, и мне проще будет остаться такой, какая я есть… Как же мало мне надо было для счастья в мои десять лет!

…Словом, отныне я не считала институт наказанием и готовилась к лучшему.

Часть вторая. Седьмушки

Август 1898 г. Знакомство с институтом

В назначенный день съезда нас, теперь уже институток, снова собрали в зале слушать речь начальницы. Мы стали семиклассницами, или, на местном жаргоне, «седьмушками». Классов всего было семь, и нумеровались они в обратном порядке, поэтому и были мы, как самые младшие – седьмушками, а выпускницы – первоклассницами. Это тоже было совсем не как в гимназии, о которой мне рассказывала Аня…

Еще в тот же день мы узнали, что будем со временем вовсе не простым, а юбилейным пятидесятым выпуском института. Это было, конечно, «большой честью» и налагало на нас «особую ответственность». А еще и этот, 1898-й год и сам оказывался юбилейным уже со дня основания – и поэтому уже в сентябре нам предстояло готовиться к предстоящим официальным торжествам.

Потом поднялись на третий этаж, в классную комнату своего отделения, просторную и высокую… Изо всех классов были устроены под потолком полукруглые окошки в коридор, и все они освещались специальными люстрами, которые можно было спускать ниже к партам. Эти люстры были нам очень любопытны первые несколько дней – а потом мы привыкнем и к ним, и к тому, что учимся в институте совсем «по-настоящему», сидим за партами и получаем настоящие отметки в классном журнале… И не одна из нас с тоской вспомнит уроки в детской родного дома – неважно, большого или маленького, богатого или скромного… Его все равно не сможет заменить строгий класс с полупустыми стенами. Каким же смешным окажется мой страх попасть в приукрашенный розово-золотой замок!

Пока же наша «французская» классная дама, Валентина Александровна Звонарева, знакомилась с нами по алфавитному списку, а после – диктовала расписание уроков и, конечно, прочла лекцию о наших обязанностях.

Потом нас повели в гардеробную – переодеваться в форменные платья. Мы уже видели их, встречаясь в коридоре с воспитанницами других, старших классов… Представьте только - и в этом мои прежние опасения не оправдались!

Да, те свои платья «матросского» стиля, которые я носила дома до женитьбы отца, я ни за что бы не сменила на длинную институтскую форму. Но пышный розовый наряд, пошитый мне и носившийся по указанию Пестровой-старшей, я с радостью заменила на простое, но не слишком строгое и унылое, густо-зеленое платье с короткими рукавами и вырезом «лодочкой». Немного смутили только положенные к нему еще белые пелеринки и рукавчики-манжеты… Впоследствии мы снимали их только для танцев!

Обычные институтские платья шились из камлота – английской шерстяной ткани. Но у нас были еще особенные праздничные наряды из шелка того же цвета, и к ним передник, пелеринка и рукавчики полагались батистовые, а не полотняные. Еще между нами сразу распределили специальную форму для занятий гимнастикой – платья голубого цвета, того же покроя, что и «основные», но намного короче – по колено, и длинные голубые же панталоны.

* * *

…Настоящих уроков в первый день съезда не было. После переодевания в форменную одежду нас провели по всем этажам и коридорам института. И скоро стало понятно: требование всегда ходить по парам, о котором предупредила Валентина Александровна, отнюдь не пустое! В одиночку очень даже легко было поначалу заблудиться и опоздать на урок – таким причудливым лабиринтом казалось изнутри громадное здание.

Первый этаж, с которого началась «экскурсия», был посвящен физическому воспитанию и заботе о «хлебе насущном». Гардеробная с бельевой, которую мы только что покинули, огромная столовая, баня, лазарет… Из учебных помещений тут были вторая, меньшая «образцовая» кухня для занятий по кулинарному искусству, а также зал с гимнастическими снарядами.

Но в то же время на первом этаже находилась и огромная роскошная квартира нашей начальницы – княгини Анненковой. И в меньших квартирках и комнатках – как мы узнали позднее – жили служащие институтской канцелярии, помещавшейся тут же…

Второй этаж предназначался для искусств и ремесел. Уже знакомый вам большой зал служил и для публичных экзаменов, и для посещений родными, и для уроков танцев, и, конечно же, в нем и устраивались все балы и рождественские елки… К нему примыкали маленькие «музыкальные номера» для занятий по фортепиано и комната побольше, где учили пению и игре на арфе. Еще были тут же класс рисования и две рукодельные мастерские – одна для вышивки и вязания, вторая для кройки и шитья со швейными машинками.

На втором этаже и жили несколько учительниц музыки и рукоделия, тут же находились апартаменты инспектрисы.

Третий этаж считался основным учебным. Кроме наших классных комнат, в которых и проходила большая часть уроков, тут отдельно были устроены кабинеты физики и естествоведения, а также библиотека. А еще третий этаж оказался одновременно и «церковным». Тот самый купол, который мы видели еще на улице, принадлежал огромному двухсветному православному храму, а в отдалении находилась небольшая католическая часовня. Был еще особенный класс, вполовину меньше остальных, в котором проходили уроки Закона Божьего для иноверных воспитанниц, и в котором занимался кружок английского языка.

Из начальства на третьем этаже разместился инспектор – он же словесник старших классов, и он же – преподаватель еще многих предметов у выпускных и «пепиньерок», то есть воспитанниц дополнительного класса, готовившихся в классные дамы или гувернантки… А институтский батюшка, отец Иоанн, жил отдельно – в том крошечном садовом флигеле со своим, по сословной традиции, многочисленным семейством.

Наконец, верхний, четвертый этаж был жилым. Обычно каждое из параллельных отделений класса занимало два дортуара (как назывались у нас спальни), к каждому из которых примыкала умывальня. Классные дамы обитали отдельно от своих воспитанниц – в комнатках, выходящих в отдельные коридоры, свое особенное крыло было и у пепиньерок.

* * *

Несмотря на то, что классные дамы дежурили поочередно по всему отделению, все-таки каждый дортуар считался «приписанным» к одной из них, и этой же даме словно принадлежали живущие в этом дортуаре девочки. Именно эта дама считалась главной ответственной за поведение вверенных ей институток, именно она руководила ими в праздники и каникулы (если воспитанницы не уезжали домой), наконец, именно ей мы должны были сдавать на хранение особенно ценные вещи и деньги, оставленные нам родителями.

По дортуарам изначально только прибывших «седьмушек» расселяли безо всякого определенного принципа – только сестры, родные ли, сводные или кузины, обязательно оказывались вместе. Вот почему мы с Алечкой обе попали к «француженке» Звонаревой, а «сестричка» обрадовалась тому, что с нами оказались и княжны Ланевские.

Это оказалось тем более важным, что в нашем институте почему-то не было принято заводить близкую дружбу с девочками из другого дортуара. Половины класса не враждовали, но долго существовали обособленно. Иногда между классными дамами начиналось негласное соперничество, и даже дортуарные девушки-горничные ревниво сверяли, сколько им и их товаркам выпало работы.

Вот почему первое время я весьма плохо знала одноклассниц из другого дортуара и поэтому, скорее всего, не буду пока надолго останавливаться на них в своем повествовании… Хотя и там окажется немало выдающихся личностей. Именно туда попала Надя Белавина, известная теперь своими научными работами по географии и океанологии. Часто на виду оказывалась ее лучшая подруга Инна Райковская – «докторская дочка»; у ее отца был санаторий на черноморском побережье… Еще почему-то именно в том, другом дортуаре собралось большинство «экзотических» воспитанниц – сразу две сестры из семьи некого богатого польского магната Кристина и Тереза Оссолинские, Ганна Терещенко из-под Чернигова… Но кого и это могло удивить, когда в коридорах то и дело мелькали грузинские, татарские, а то и греческие головки?

…Итак, мы, два десятка девочек, оказались в комнате, которая должна была стать нашим домом на три года. Да, переходя в четвертый класс, мы должны были в начале учебного года переселиться в первый раз, а перед выпускным классом – снова. Конечно, этот процесс институтки окрестили «Великим переселением народов». Три этих последовательных дортуара имели, конечно, отличия в обстановке, но все же были пропитаны, как говорится, «казенным духом».

Это были высокие – возможно, даже слишком высокие для спален комнаты в четыре окна, до высоты человеческого роста окрашенные в холодный светло-зеленый цвет, а выше просто оштукатуренные. Поперек в два ряда стояли кровати с жесткими волосяными матрасами, покрытые тонкими шерстяными одеялами. У каждой была тумбочка для личных вещей и особая табуретка с ящиком под сиденьем, на которую укладывали на ночь одежду. К противоположной стене было приставлено несколько плоских письменных столов, за которыми можно было доделать вечером уроки или читать.

…Конечно, я не мечтала о пышной, нарядной и кружевной спаленке, как Алечка – и все-таки я была разочарована не меньше нее. В первую очередь потому, что увидела своими глазами и почувствовала, каково это – постоянно находиться в оживленном «муравейнике».

* * *

Да, первая ночь в институте была особенной. Кто-то, устав от обилия новых впечатлений и знакомств, уснул сразу, а кто-то – в том числе и я – долго еще раздумывал над переменой в своей судьбе. Только теперь я окончательно осознала, что на долгие четыре месяца остаюсь не только в чужих пока казенных стенах, но впервые в другом, тоже еще малознакомом городе. Без отца и Ани, которые должны были уехать домой после первого «приемного» дня, и без братьев… Их корпус располагался всего лишь в соседнем районе Петербурга, даже не на другом конце, не на островах – но мне, десятилетней, столица казалось много большей, и до мальчишек было, как до Луны. Зато, как назло, рядом со мной неотлучно была Алечка, которую еще и велела при случае выручать и защищать «маменька».

Вот ведь странные люди, эти взрослые! Сначала вырастили мою сводную сестричку несамостоятельной и боязливой – и притом сознательно вырастили! Неважно, что сами называли это «послушанием» и «благовоспитанностью». И… хорошо, допустим, - я. Но насколько логично было отправлять Алечку в закрытое учебное заведение? И просить меня же – неправильную падчерицу – о попечительстве над нею?

От чего или от кого я должна ее оберегать? Если институт все-таки действительно окажется таким, как расписывала нам Аделаида Николаевна, то сестричка должна будет чувствовать себя в нем, как рыба в воде. Но неужели от нас что-то скрыли?

Но чего ждать от института мне? Знали уже классные дамы и начальница о моем характере и о том, что я считаю главным в жизни – или еще нет? И насколько рьяно они будут стараться превратить меня в «кисейную барышню»? К насколько серьезному сопротивлению мне готовиться?

А может быть – есть еще надежда? Если даже снаружи наше новое обиталище оказалось не свирепо-розовым, а песочным «замком», то, возможно, он будет в жизни хоть и неуютен и строг, но хоть в чем-либо симпатичен мне?

Удастся ли мне все-таки пополнить «багаж знаний» по естествознанию и истории? А усовершенствоваться в рисовании? Смогу ли я все же найти укромный уголок для чтения своих любимых книжек – и для сочинения своей «сказки» дальше? Найдутся ли все-таки в только что собранном классе девочки, близкие мне характером и увлечениями, с которыми я смогу подружиться? Вдруг кого-то, как и меня, привезли в институт на «исправление»?

…Не знаю, сколько времени я размышляла о своем ближайшем будущем, но помню, что едва я наконец уснула на твердой и непривычно узкой кровати, рядом со мной плюхнулось что-то тяжелое. Постель накренилась и подбросила меня вверх, и только потому, что место мне досталось прямо у стены, я не свалилась на пол.

- Женя, я боюсь! – запищала Алечка. Конечно, это она запрыгнула мне в постель! - Боюсь засыпать одной!

- Какой одной! – удивилась и рассердилась я, - Тут двадцать человек!

- Они же чужие!

- А про Ланевских ты уже забыла? Ты с ними, кажется, хотела подружиться? Вот их в следующий раз и буди!

На самом деле, будить уже никого и не стоило. То тут, то там над постелями высовывались заспанные головки.

- Женя! – скулила сестричка, - Мама ведь велела… Чтобы мне помогать…

- Что это, душечки?

- Кто там пищит?

- Девочка, сколько тебе лет?

Этот вопрос, конечно, относился к Алечке, но почему-то стало стыдно и мне.

- А мне тоже страшно! – признался кто-то в противоположном углу.

- Если такие трусишки, нечего и было поступать сюда! – категоричным тоном заявила невысокая девочка с короткими темными волосами, - Сидели бы дома у нянькиных юбок!

- Но дома же действительно лучше!

- Я бы тоже в нашу спаленку больше хотела! – призналась старшая Ланевская, - Правда, Элен?

Младшая княжна укоризненно посмотрела на меня и вместе с сестрой принялась успокаивать Алечку. Это им вскоре удалось, и все опять улеглись и заснули – как оказалось, ненадолго. Часа через два я вдруг проснулась сама и увидела, что над кроватью сводной сестрички наклонилась та самая девочка, что высмеивала «трусишек». Я сразу поняла, что она задумала какую-то шалость, но не успела вмешаться. Тут же послышался визг Алечки.

- Зачем щекочешься? Я боюсь!

- Что там опять случилось? – ответила я, - Сколько раз еще будить всех будешь?

- Ой-ой-ой! Дитятко проснулось, нянюшка сердятся! Нянюшка, хорошие ли у Вас баре? – запаясничала темноволосая девочка.

«Что же, над нами так смеяться тут все время будут? – подумала я, - «Помогай Алечке!», да помогай… Да уж, помогла мне «маменька», нечего сказать! Прекрасное дала поручение!»

- Сама что ли, не боишься? – решилась я наконец сама бросить вызов, пока еще не поздно. Конечно, пока щекотка – всего лишь детская невинная шалость, но кто знает, что последует за ней?

- Я-то? Я ничего не боюсь! – уверенно заявила стриженая девочка, - Я даже на лошади скакать не боюсь! А тут… Подумаешь, не дома спать! Да я из дома убежала однажды…

Мне оставалось только развести руками. Не потому, что моя собеседница, как выяснилось, «ничего не боялась»…

Но… Посудите сами: только что я мечтала найти среди других институток такую же «девчонку-сорванца», как я. И вот, пожалуйста: она передо мной. Если только она не хвастает, эта стриженая, если действительно умеет и любит скакать на лошади верхом, если действительно даже убегала из дома… Интересно, почему? Ее тоже заставляли быть «благовоспитанной», как меня?

Но, если так…

- Как тебя зовут? – спросила я. Не называть же ее дальше только «стриженой», хотя бы и про себя…

- Цесаркина я… Аня.

Надо же! Еще и зовут ее, как нашу Аню, нашу любимую юную тетю! Она стала мне еще более симпатична, пожалуй… Но… Алечка!

Конечно, эта Аня Цесаркина не может не презирать «благовоспитанную» Алечку – и ведь я солидарна с ней на самом деле, в этом презрении! И рада бы подружиться с Аней, и даже растолковать получше сводной сестричке, что ей пора бы уже действительно повзрослеть и стать самостоятельнее… Но! Цесаркина смеется над Алечкой - и кто знает, что она еще придумает днем? А мне же… Даже как-то не в том дело, что мне поручили Алечку охранять. Почему-то мне становятся не по душе эти насмешки…

- Знаешь, - наконец, сказала я откровенно, - хоть ты мне, Аня, и нравишься… Только если хочешь со мной подружиться – не смей дразнить Алечку!

К моему удивлению, Цесаркина не стала спорить и отправилась к своей постели. Хватило ее и на весь следующий день, с которого началась уже наша обычная институтская жизнь.

* * *

Во многом она была такой, какой и должна была быть во всех казенных женских институтах той поры. Первая половина дня отводилась для занятий научными предметами и языками. Вторая – для приготовления уроков и «светских» занятий вроде того же рукоделия… Церковные службы, ежедневные прогулки по институтскому саду, ежегодные балы и рождественские елки и – что было, конечно, редко – «организованные» выезды в театр и в Русский музей, носивший тогда имя императора Александра III…

И, как водится, ночи в холодных и не очень-то уютных дортуарах, далеко не сытная и однообразная казенная еда, тоска по дому и прежде всего по братьям, особенно сильная в выходные – и мечты о выпуске, казавшемся таким далеким…

1898-1905 гг. История и «теория» института. Начальница и инспектриса

Если бы я рассказывала эту историю сразу же после нашего выпуска – мне стоило бы познакомить вас, мои читатели, лишь с некоторыми одноклассницами, оказавшимися самыми заметными не только в институтской, но и во взрослой жизни… А также, конечно, с выдающимися учителями и классными наставницами.

Но сейчас, думаю, большинству тех, кто сейчас читает эти строки, необходимо пояснять подробнее, что представлял собой Константиновский институт, в котором я со сводной сестрой и с подругами провела семь лет. Рассказать, чем отличались наши основные и параллельные отделения классов… А также развеять один существующий миф об институтах.

Многие мои читатели, наверное, думают, что в них воспитывались девочки только из самых богатых, титулованных семей. Виновато тут, пожалуй, само название - «институт БЛАГОРОДНЫХ девиц» … Разве оно не претендует на то, чтобы учились там, в таких институтах, лишь аристократки? Однако в наше время действительность была намного проще – к немалому огорчению начальницы.

Аристократы, которых смущали принятые в институтах спартанские условия воспитания – строгое расписание и скромное питание - просто нанимали дочерям домашних учителей, либо предпочитали частные гимназии или пансионы. А в институтах в наше время в основном обучались уже бедные дворянки, родителей которых привлекал в первую очередь казенный счет – если только им удавалось устроить дочерей на заветное место.

Кроме того, и сами институты различались – делились на несколько разрядов. Чем ниже разряд, тем менее престижным считался институт – и одновременно, тем демократичнее были условия приема. В Петербурге, самом «институтском» городе, к высшему разряду принадлежали всего три, включая знаменитый Смольный – и исключая нас… Чем выше – тем аристократичнее считалось учебное заведение… и консервативнее порядки в нем. Возможно, какие-то стереотипы и оказывались именно тут справедливыми… Мне случилось самой пару раз побывать в Смольном с «визитом» - лучшие ученицы каждого института приезжали с «визитами» в чужие – и, признаться, я нисколько не пожалела, что учусь не там!

Мы же с Алечкой оказались в учебном заведении второго разряда – но, впрочем, немного сливок общества нам все же досталось в одноклассницы. У тех же «наших» маленьких княжон Ланевских здесь когда-то училась и мать, Наталья Сергеевна, и тетушки – семейная традиция…

* * *

…Наш институт должен был оказаться заурядным – но на самом деле многие считали его особенным. И окончательно знакомые нам порядки установились, когда учебное заведение возглавила княгиня Софья Дмитриевна Анненкова.

Она сразу показала себя и осталась до конца самой сложной и неоднозначной фигурой среди всего начальства.

Было видно, что к ней все относятся совершенно по-разному: молодые, старые и среднего возраста классные дамы, да и сами институтки. Почему?

Сама Софья Дмитриевна окончила Смольный с серебряной медалью, была взята ко двору, потом удачно, как все говорили, вышла замуж – и вновь вернулась на прежнюю службу через много лет, уже после смерти мужа.

В то время как раз пришлось отставить предыдущую начальницу нашего института, особу, детей откровенно не любившую и наказывавшую за самую мелкую провинность… Не знаю, какое из ее прегрешений оказалось роковым, но в то время в обществе к институтам относились особенно критично. Таким образом, Анненковой поручали восстановить нашу репутацию.

Нельзя сказать, чтобы ее заместительница была довольна своим назначением. Если уж и служить – то куда как заманчивей казалось ей остаться при дворе, стать, может быть, воспитательницей царских детей… На худой конец ей было бы куда приятнее возглавить Смольный, бывший и родным, и более престижным. Но…