Читать онлайн Хранители Гильдии бесплатно

Глава 1

Я стояла у раскрытого шкафа, в котором царил идеальный порядок, и гипнотизировала взглядом аккуратные стопки белья. Пальцы сами тянулись к черному кружеву — выбор был очевиден. На мне должно быть что-то, от чего у мужчины перехватит дыхание, но при этом я должна чувствовать себя богиней, а не дешевой куклой. Взяла два комплекта: один — с жестким корсетным лифом и поясом для чулок, тонкие бретели которого лягут на ключицы соблазнительной паутиной; второй — мягче, из эластичного шелка, на всякий случай. Чулки — только черные, с широким кружевным краем. Других у меня вообще не было. Почему-то мне всегда казалось, что на бледной, почти фарфоровой коже только черный цвет смотрится по-настоящему эротично, подчеркивая контраст невинности и греха.

Рядом с бельём уже лежали два легких платья: одно — коктейльное, глубокого синего цвета, другое — простой сарафан черного цвета, который можно набросить после... всего. В сумку полетели босоножки на тонких ремешках, косметичка с любимыми духами, маленький шелковый халат. Сердце колотилось где-то в горле, но я старалась не думать о том, что на самом деле меня ждет впереди.

— Вилия, ты уже собралась? — голос мамы ворвался в комнату вместе с легким сквозняком из коридора. Она заглянула, и я тут же почувствовала на себе её фирменный рентгеновский взгляд — такой бывает только у матерей, которые знают своих детей лучше, чем те сами себя. Она окинула меня быстрым взглядом с ног до головы, задержалась на моих руках, нервно теребящих кружево, и на полуоткрытой сумке, где в беспорядке перемешались платья и белье. — Ты точно на работу едешь, а не в тайный отпуск с любовником?

Я заставила себя улыбнуться. Легко, расслабленно, как и положено опытной лгунье.

— Точно, мамуль. Меня не будет две недели. Может, чуть дольше — как пойдут переговоры. Сама знаешь, подписание договора — дело непредсказуемое.

Врать матери я научилась давно. Сначала по мелочам, потом — всё больше. Казалось бы, за столько лет эта ложь должна была отскакивать от зубов, как семечки, но каждый раз, встречаясь с её доверчивым взглядом, я чувствовала, как внутри что-то неприятно сжимается. Особенно сейчас, когда на самом деле я понятия не имела, когда вернусь и вернусь ли вообще.

Мама не стала допытываться. Вместо этого она подошла ко мне и просто обняла. Крепко, по-хозяйски, как умеют только матери. Я уткнулась носом в её плечо, вдыхая знакомый с детства запах ванили и свежего хлеба — она всегда пекла по утрам.

— Дорогая, будь осторожна, — прошептала она, и я почувствовала, как её руки чуть дрогнули. Она закрыла глаза, медленно выдыхая, словно пыталась выдохнуть всю свою тревогу за меня. — Мне не очень нравится твоя работа... Может, уйдешь оттуда? Вечные твои разъезды. В прошлый раз тебя не было месяц. Целый месяц я не могла до тебя дозвониться, не знала, жива ли ты, сыта ли. Я так переживаю, моя девочка. Сердце не на месте.

Голос у неё дрогнул на последних словах, и у меня внутри всё перевернулось. Я обняла её в ответ, прижимая к себе так сильно, будто это было в последний раз. В висках застучало: «Прости, прости, прости...».

— Мамуль, ну ты же знаешь, в те районы, куда я езжу, нет нормальной связи. Это новые кварталы, наша фирма их отстраивает с нуля, там даже вышек сотовых пока нет, — затараторила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Зато платят столько, что мы с тобой можем ни в чем себе не отказывать. И никогда не задерживают зарплату. Ни разу.

— Никакие деньги не стоят того, чтобы мать каждую ночь не спала, ворочалась и слушала тишину, — тихо ответила она и, мягко отстранившись, заглянула мне в глаза. В её зрачках стояла такая тоска, что мне захотелось немедленно всё рассказать. Но я не могла. — Ты уже взрослая, доченька. Кем работать и где — тебе решать. Я просто хочу, чтобы ты знала: я всегда за тебя переживаю. Всегда.

Она натянуто улыбнулась — той самой улыбкой, которой мамы улыбаются, когда отпускают детей во взрослую жизнь, и вышла, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Я перевела дух и глянула на часы. Чёрт! Метнулась к шкафу, на автомате схватила две пары чулок, пояс с кружевным лифчиком — первое, что попалось под руку, — и кинула в сумку поверх платьев. Туда же полетели вторые босоножки, косметичка с самым необходимым. Молния заела, пришлось с силой дёрнуть. Готова.

— Мам! — крикнула я уже из прихожей, натягивая балетки. — Звонить бесполезно! Я сама буду писать смс, когда смогу! Но ты знаешь, связи почти не будет! Постараюсь через две недели быть, но не обещаю! Через месяц — точно буду! Люблю, целую!

На кухне что-то звякнуло, и мама выскочила в коридор, вытирая мокрые руки о фартук. Волосы выбились из пучка, на щеке — мука.

— Уже так скоро? — растерянно спросила она. — Может, хоть поешь на дорогу? Я пирожков испекла, с картошкой...

— Мамуль, прости, я безумно опаздываю! Самолёт через час, я просто не успею! — чмокнула её в лоб, на ходу поправляя лямку сумки, и вылетела за дверь.

Лестница встретила меня гулкой прохладой подъезда. Я бежала вниз, перепрыгивая через ступеньки, а сзади, в открытой двери квартиры, стояла мама и не закрывала её, глядя мне вслед. Краем глаза я увидела, как её рука поднялась и медленно перекрестила воздух. Меня. На удачу.

Последняя ступенька. Тяжёлая дверь подъезда. И мысль, которую я гнала от себя всю дорогу: «А если я больше никогда её не увижу?».

Я запретила себе думать об этом. Вдох-выдох.

Я бежала по переулкам, путаясь в собственных мыслях и то и дело спотыкаясь о выщербленную брусчатку. Петербург в этот час был прекрасен и одновременно опасен: золотые огни набережной манили туристов, а тёмные подворотни дышали сыростью и чем-то нехорошим. Но выбора не было — короткий путь к светофору лежал именно через эти кривые улочки старого города.

Я очень торопилась. Мы договорились с Риданом встретиться ровно в двадцать один ноль-ноль у того светофора, где кончается пешеходная зона и начинается проспект. Ридан не любит, когда опаздывают. Особенно — его хранители. А я теперь одна из них.

— Что за красотка ходит одна? — голос, липкий и низкий, выплыл из темноты раньше, чем фигуры.

Из-за угла, где горел только один фонарь и тот с перебитой лампой, вышли двое. Я сразу поняла: не просто пьяные. Таких взглядов не бывает у случайных прохожих.

Они двигались бесшумно, как тени, и в этой бесшумности чувствовалась страшная, хищная грация. Тот, что шёл первым, был высок, под два метра, с длинными сальными волосами, стянутыми в хвост на затылке. Лицо — словно вырублено из камня грубым инструментом: тяжёлая челюсть, глубоко посаженные глаза, почти без белков, и тонкий шрам, рассекающий верхнюю губу, отчего казалось, что он постоянно скалится. Одет в чёрную кожаную куртку, на груди — тусклая цепь, пальцы украшали дешёвые перстни, но под рукавом я заметила край татуировки — какой-то тёмный символ, похожий на клеймо. От него пахло потом, дешёвым табаком и ещё чем-то металлическим, будто кровью.

Второй был ниже, но шире в плечах, с бритой головой и маленькими злыми глазами, которые смотрели на меня так, словно я уже лежала перед ними голая и беспомощная. На скуле у него красовался свежий синяк, костяшки пальцев были сбиты в кровь. Одет в спортивные штаны и грязную майку-алкоголичку, под которой угадывалась массивная фигура борца. Он поигрывал ножом-бабочкой — лезвие то выскальзывало из рукояти, то пряталось обратно, щёлкая с мерзким металлическим звуком.

Я сделала вид, что не слышу, и попыталась обойти их, прижимая сумку к груди. Сердце заколотилось где-то в горле.

— Эй, я к тебе обращаюсь! — первый шагнул вперёд и грубо схватил меня за локоть. Пальцы впились в кожу так сильно, что я вскрикнула. Боль пронзила руку, отдаваясь острым импульсом в плечо. Он дёрнул меня к себе, и я чуть не упала, каблук балетки соскользнул с мокрого камня.

— Пустите! — выдохнула я, пытаясь вырваться.

— Тебя что, не учили, что не отвечать на вопросы неприлично? — прошипел он, наклоняясь к моему лицу. Изо рта разило перегаром и будто гнилью.

— Шлюха хочет строить из себя недотрогу? — оскалился лысый, подходя ближе. Нож в его руках замелькал быстрее. — Смотри, какая чистая, беленькая... Таких мы любим.

— Красотка, пошли с нами, — сальный потянул меня в сторону тёмного проулка, где даже фонарей не было. — Будь послушной девочкой — и мы тебе ничего не сделаем. Ну, почти ничего, — он хрипло засмеялся, и лысый подхватил этот смех.

Меня затрясло. Страх ледяной волной прокатился от затылка до пяток, но где-то глубоко внутри, там, где жила та самая Вилия, что согласилась стать хранителем Гильдии, закипала злость. Нет, я не позволю.

Я резко дёрнулась, пытаясь вырвать руку, вцепилась свободной ладонью в его пальцы, царапая ногтями. Он взвыл, но хватку не ослабил, наоборот, сжал так, что я услышала хруст собственных костей. Боль взорвалась под кожей, отдаваясь тошнотой в животе.

— Ах ты сука! — взбесился он и размахнулся.

Удар пришёлся в скулу. Мир на мгновение погас, сменившись миллионом искр перед глазами. Я пошатнулась и, если бы он не держал меня за руку, упала бы на грязную брусчатку. Голова загудела, во рту появился металлический привкус крови, щеку обожгло огнём — наверное, рассек кожу своим перстнем.

— Шлюхи не сопротивляются, — лысый оказался рядом и, схватив меня за волосы, с силой прижал спиной к холодной шершавой стене какого-то дома. Я ударилась затылком, в глазах снова потемнело. Он навалился всем телом, прижимая меня к кирпичам так, что стало трудно дышать. От него несло потом и дешёвым одеколоном, смешанным с запахом крови с разбитых костяшек.

Я попыталась крикнуть, но он зажал мне рот ладонью — грубой, пахнущей железом и грязью. Второй рукой, той самой, с ножом, он провёл лезвием по моей шее, не разрезая, но пугая холодом стали. Я замерла, боясь дышать.

— Будешь орать — перережу горло, — прошептал он мне в ухо, и его язык скользнул по мочке. Меня передёрнуло от омерзения.

Первый тем временем подошёл с другой стороны и поднял подол моего платья вверх. Ткань жалобно треснула, я почувствовала, как холодный воздух коснулся голых бёдер. Его пальцы, грубые и нетерпеливые, впились в кожу, сжимая ягодицы, сминая плоть. Я дёрнулась, пытаясь ударить лысого коленом, но он лишь рассмеялся и сильнее вжал меня в стену.

—Люблю таких, — выдохнул он.

Но вокруг была только темнота, запах гнили и чужие руки, жадно ощупывающие моё тело.

Стена впилась в спину холодом и шершавой крошкой кирпича. Лысый прижимал меня грудью к этой стене, и его колено грубо раздвигало мои ноги, не давая сомкнуть бёдра. Я чувствовала каждой клеткой его потное, тяжёлое тело, вонь перегара и грязной одежды. Лезвие ножа всё ещё холодило кожу у горла, но уже не так плотно.

Он рванул резинку трусиков с такой силой, что тонкая ткань впилась в бедро, обожгла кожу. Я услышала противный треск — кажется, кружево не выдержало. Его пальцы, грубые, с обломанными ногтями, скользнули под ткань, сжимая ягодицу, сжимая кожу. Из горла вырвался сдавленный всхлип, который тут же утонул в его ладони, зажимавшей мне рот.

— Какая же ты сладкая, — прохрипел он мне в ухо, и его язык снова скользнул по мочке, оставляя липкую слюну. — Сейчас мы тебя хорошо повеселим.

Второй, тот, что с хвостом, стоял сбоку и расстёгивал ширинку, довольно скалясь ртом. В свете одинокого фонаря его лицо казалось маской из ночного кошмара — глубокие тени провалились в глазницы, шрам на губе дёргался в такт учащённому дыханию.

— Держи её крепче, — бросил он лысому. — Я первый.

Меня затрясло. Не от холода — от животного, первобытного ужаса, который затопил всё нутро ледяной водой. Я дёрнулась, пытаясь вырваться, вцепилась ногтями в руку, зажимающую рот, но лысый лишь рассмеялся глухо и сильнее вжал меня в стену, так что затылок стукнулся о кирпич.

— Брыкайся, детка, мне так даже больше нравится, — выдохнул он, и его пальцы, оставив ягодицу, поползли ниже, туда, куда я даже думать боялась.

Я зажмурилась. Молиться? Кому?

И вдруг — тишина.

Не та тишина, которая бывает между ударами сердца, а мёртвая, звенящая, будто мир замер.

— Оставьте девушку.

Голос. Знакомый. Низкий, спокойный, с ледяной сталью в интонациях. Голос, который не терпит возражений, который привык, что ему подчиняются с первого слова.

Я распахнула глаза и повернула голову.

Лезвие полоснуло по шее.

Острая боль — и что-то тёплое побежало по ключице, затекает за воротник платья. Лысый, отвлёкшись, дёрнул руку с ножом, но было поздно — лезвие уже оставило свой след.

Но я не смотрела на кровь. Я смотрела туда, откуда пришёл голос.

Ридан.

Он стоял на границе света и тьмы, там, где тусклый фонарь выхватывал из темноты лишь часть фигуры. Чёрная рубашка, тёмные брюки, тяжёлые ботинки. Лица почти не видно — только глаза. Эти глаза цвета грозового неба, которые сейчас казались чёрными, бездонными и горели такой лютой, ледяной яростью, что у меня перехватило дыхание.

Он стоял неподвижно, как статуя, но в этой неподвижности чувствовалась пружина, готовая распрямиться со скоростью молнии.

— Парень, уходи отсюда, — лысый всё ещё пытался сохранить спокойствие, но голос его дрогнул. Он чуть отодвинул нож от моего горла, видимо, заметив кровь и испугавшись, что зарезал меня раньше времени. — Не видишь, мы развлекаемся? Вали, пока цел.

— Я предупреждаю всегда один раз, — сказал Ридан.

И всё.

Я не успела моргнуть.

Секунда — и лысого рядом не было. Просто исчез. Только что стоял, вжимая меня в стену, и вдруг — пустота. Я пошатнулась, теряя опору, и упала бы на колени, если бы меня не поддержала стена. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли круги.

А когда зрение прояснилось, оба лежали на земле.

Лысый — метрах в трёх от меня, скорчившись в позе сломанной куклы. Голова вывернута под неестественным углом, рука, та самая, что только что шарила по моему телу, сломана в локте так, что кость прорвала кожу и белела в темноте влажным осколком. Он не двигался. Вообще.

Сальный — лежал ниже, лицом в лужу. Из-под головы медленно расползалась тёмная жижа, густая и блестящая. Возле его правой руки, которая ещё минуту назад расстёгивала ширинку, валялся нож-бабочка, раскрытый и бесполезный.

И тишина. Только капли — то ли дождя, то ли крови — мерно стучали по брусчатке.

Ридан стоял между ними. Даже не запыхался. На рубашке — ни пятнышка. Он смотрел на меня, и в его взгляде что-то изменилось. Ярость ушла, спряталась глубоко внутрь, осталась только странная, напряжённая сосредоточенность.

— Спасибо, — прохрипела я.

Голос прозвучал чужим, сиплым, будто не моим. Я поднесла руку к горлу — пальцы мгновенно стали липкими и влажными. В тусклом свете увидела на подушечках тёмные капли. Кровь. Моя кровь. Порез саднило, пульсировало болью.

Ридан сделал шаг, другой — и оказался рядом. Так близко, что я снова ощутила его запах — древесный, такой знакомый, такой родной, что на глаза навернулись слёзы. Слёзы облегчения, ужаса, боли — всего сразу.

— Ты когда-нибудь научишься действовать без приключений? — спросил он, и в голосе не было упрёка. Скорее усталая насмешка, за которой пряталось что-то тёплое.

Он сунул руку в карман брюк и протянул мне платок. Белый, идеально сложенный квадрат ткани — такие носят только те, кто привык к порядку во всём.

Я взяла дрожащими пальцами, прижала к шее. Ткань мгновенно пропиталась алым, прилипла к порезу. Руки тряслись так сильно, что я боялась — выроню.

Ридан смотрел на меня. Взгляд скользнул по лицу, по крови на ключице, спустился ниже — на разорванное платье, на голые бёдра, на трусики, которые теперь безнадёжно испорчены и висят лоскутами. В его глазах мелькнуло что-то тёмное, опасное, но он ничего не сказал. Только сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки.

Потом медленно, очень медленно, поднял руку и коснулся моего подбородка. Пальцы — горячие, несмотря на ночную сырость — чуть сжались, заставляя запрокинуть голову. Он отвёл платок, осмотрел порез. Я замерла, чувствуя его дыхание на своей коже, чувствуя каждую линию его ладони на моём лице.

— Глубокая? — прошептала я.

— Нет, — ответил он, и голос его прозвучал глухо. — Царапина. Заживёт.

Он отпустил меня и, развернувшись, подошёл к моей сумке, которая валялась в луже, раскрывшись. Косметичка, платья, чулки, пояса — всё перемешалось с грязной водой. Ридан наклонился, быстрым движением собрал вещи обратно, не глядя, что берёт, застегнул молнию и вернулся ко мне.

— Накинь, — он протянул мне куртку, сняв с себя, набросил мне на плечи.

Тяжёлая, тёплая, пахнущая им. Я зарылась лицом в воротник, вдыхая этот запах, пытаясь унять дрожь. Куртка скрыла разорванное платье, спрятала меня от мира, от этих двух тел на земле, от всего ужаса этой ночи.

— Идти можешь? — спросил Ридан.

Я сделала шаг, и ноги подкосились. Если бы он не подхватил меня под локоть, я бы рухнула прямо на труп сального.

— Вилия.

Его голос у самого уха, низкий, вибрирующий. Я почувствовала, как его рука обхватывает мою талию, прижимая к себе. Твёрдая, надёжная, единственная реальность в этом кошмаре.

— Я держу, — сказал он. — Опирайся.

Я опёрлась. И мы пошли.

Медленно, шаг за шагом, мимо двух тел, мимо лужи, в которой отражался тусклый фонарь, мимо стены, к которой меня прижимали. Ридан нёс мою сумку, поддерживал меня, и я чувствовала, как его пальцы чуть сжимаются на моей талии — то ли проверяя, не упаду ли, то ли просто... просто не отпуская.

— Как ты здесь оказался? — спросила я, когда мы вышли из переулка на набережную. Голос всё ещё дрожал, но уже не так сильно.

— Ты кричала, — коротко ответил он. — Мысленно. Так громко, что я услышал.

Я промолчала. Только сильнее прижалась к нему, вдыхая его запах, чувствуя тепло его тела. И думала о том, что, наверное, это и есть то самое — чувствовать себя в безопасности. Даже когда вокруг тьма. Даже когда только что тебя чуть не убили. Даже когда тот, кто держит тебя сейчас, — самая большая опасность в моей жизни.

Глава 2

Я шла рядом с ним, кутаясь в его куртку, чувствуя, как кровь на шее медленно засыхает и стягивает кожу. И думала только об одном: что будет дальше. И почему, чёрт возьми, даже после такого кошмара, я хочу, чтобы он снова до меня дотронулся.

Мы подошли к светофору. Тёмный внедорожник уже ждал, припаркованный прямо под знаком «остановка запрещена» — чёрный, хищный, с тонированными стёклами, в которых отражались огни набережной. Ридан открыл передо мной дверь и жестом пригласил садиться. Простое движение, но в нём было столько привычной властности, что я послушно скользнула внутрь, на пассажирское сиденье спереди.

— В театр? — уточнила я, забираясь в машину.

Голос всё ещё звучал хрипло, с той противной сипотцой, которая бывает после сильного крика. Или после того, как тебе долго зажимали рот ладонью.

Ридан захлопнул мою дверь, обошёл машину и сел за руль. Салон наполнился его присутствием мгновенно — будто воздух стал плотнее, тяжелее. Он даже не посмотрел на меня, просто повернул ключ зажигания, и двигатель отозвался низким, урчащим рыком.

— Сначала заедем в одно место, — ответил он, и его голос в замкнутом пространстве прозвучал глубже, чем на улице. — Тебе нужно обработать рану.

Я посмотрела на себя в зеркало заднего вида. То, что я там увидела, заставило меня поморщиться и отвести взгляд. Волосы растрёпаны, спутались в колтуны, на щеке — багровый след от удара, который уже начал наливаться синевой, обещая к утру роскошный фингал. Платье разорвано от бедра до колена. На шее — кровавый развод, засохшая дорожка, уходящая за воротник, и ещё одна, посвежее, на ключице. Идиотский вид. Жалкий.

— Спасибо, — сказала я снова, чувствуя, что слов слишком мало. Что их вообще не существует в природе — таких слов, которыми можно отблагодарить за спасённую жизнь.

Ридан ничего не ответил. Он просто выжал педаль газа, и машина рванула с места так, что меня вдавило в кресло.

Мы влетели на перекрёсток на красный. Я даже пискнуть не успела — Ридан проскочил в миллиметре от несущейся справа машины, даже не повернув головы. Визг тормозов, чей-то отчаянный клаксон — и мы уже неслись дальше, выжимая скорость.

Я вцепилась в ремень безопасности, лихорадочно защёлкивая его. Пальцы дрожали, не слушались, но я справилась и вжалась в кресло, глядя, как за окном ночной город превращается в сплошную полосу огней.

Ридан обгонял всех. Он вылетал на встречную полосу, втискивался в миллиметровые просветы между рядами, резал повороты так, что шины жалобно визжали, протестуя против такого обращения. А на лице — ни тени эмоций. Только лёгкое напряжение скул и прищуренные глаза, следящие за дорогой.

— Мы опаздываем, — сказал он и прибавил газу.

Я сглотнула. Горло саднило, порез пульсировал болью.

Я просто смотрела в окно на проносящиеся мимо дома, на мосты, на тёмную воду каналов, в которой отражались огни, и старалась не думать о том, что случилось в переулке.

Не получалось.

Каждый раз, когда я закрывала глаза, передо мной всплывала рожа сального с его щербатым ртом и шрамом на губе. Чувствовала его пальцы на своей коже. Запах перегара и пота.

— Вилия.

Голос Ридана выдернул меня из кошмара. Я вздрогнула и открыла глаза.

— Дыши ровнее, — сказал он, не глядя на меня. — Ты сейчас гипервентиляцию поймаешь.

Я только сейчас поняла, что и правда дышу слишком часто и слишком поверхностно. Сделала глубокий вдох. Выдох. Ещё один.

— Прости, — прошептала я.

— Не за что извиняться, — отрезал он. — Ты в порядке. Ты со мной. Всё позади.

«Ты со мной». Эти два слова вдруг согрели лучше любой куртки. Я покосилась на него — на его профиль, освещённый огнями приборной панели, на резкую линию челюсти, на тёмные волосы, падающие на лоб. Красивый. До одурения, до боли красивый. И опасный. Самый опасный человек в моей жизни.

И именно рядом с ним я чувствовала себя в безопасности.

— Ридан, — позвала я тихо.

— М?

— А что бы ты сделал, если бы не успел?

Повисла тишина. Только двигатель урчал да шины шелестели по асфальту. Ридан молчал так долго, что я уже решила — не ответит.

— Не хочу об этом думать, — сказал он наконец. Голос прозвучал глухо, с металлической ноткой, от которой по спине пробежал холодок. — Потому что если бы я не успел, тех двоих уже не существовало бы. Вообще. Нигде.

Я сглотнула. Представила на секунду, что это значит — «не существовало бы». И почему-то не испытала ни капли жалости к тем двоим.

— Ты успел, — прошептала я. — Я здесь.

— Да, — ответил он, и в его голосе послышалось что-то, похожее на облегчение. — Ты здесь.

Мы вылетели на набережную. За окном поплыли особняки, решётки мостов, гранитные парапеты. Питербург в этот час был прекрасен — спокойный, величественный, с золотыми огнями и тёмной водой. Где-то вдалеке разводили мосты, и я на секунду залюбовалась этой картиной, пытаясь отвлечься от пульсирующей боли в шее и саднящей скулы.

Ридан вдруг сбавил скорость и свернул к обочине. Мы остановились около круглосуточной аптеки — неоновый крест мигал красным, отражаясь в мокром асфальте.

— Сиди тут, — бросил он и вышел из машины.

Дверь хлопнула, и я осталась одна. В салоне сразу стало пусто и тихо, только двигатель едва слышно урчал на холостых. Я откинулась на спинку кресла, прижимая платок к шее — ткань уже пропиталась кровью насквозь, стала тёплой и липкой. Сколько минут прошло? Не знаю. Время будто растянулось, как резина.

Я сидела, погружённая в свои мысли, и чувствовала, как усталость наваливается тяжёлой плитой. Глаза слипались, хотя я понимала, что засыпать нельзя. Нас там ждут, а я тут со своими ранами, как нашкодивший ребёнок, которого нужно отмывать и заклеивать.

Дверь открылась, впуская ночной воздух и запах мокрого асфальта. Ридан скользнул на водительское сиденье и протянул мне небольшой белый пакет.

— Пока не прибудем в Гильдию, тебе нужно обработать рану, — сказал он. — А там уже в Империи возьму заживляющую мазь. У нас такие раны затягиваются за пару часов.

Я заглянула в пакет: перекись водорода, вата, обезболивающие таблетки. Обычные, человеческие лекарства. Странно было думать, что через час я окажусь там, где магия лечит быстрее любой химии.

— Прости, — повторила я в который раз, доставая пузырёк.

— Хватит извиняться, — отрезал Ридан, не глядя на меня. — Ты не виновата, что нарвалась на отбросов.

Я открыла перекись — крышка поддалась с противным хрустом. Налила на ватный диск, и резкий запах ударил в нос. Опустила зеркало перед собой, повернула его, чтобы видеть шею, и поднесла вату к порезу.

Шипение и адская боль. Перекись взбурлила белой пеной, затекая в ранку, а я зашипела сквозь зубы, сжимаясь от жжения.

— Да сядь ты, — раздалось рядом. — Дай сюда.

Я не успела ничего сказать — Ридан выхватил вату у меня из рук, развернул меня за плечо к себе и сам придвинулся ближе. Так близко, что между нами остались сантиметры. Я замерла, боясь дышать.

Он взял новый кусок ваты, смочил перекисью и, придерживая мой подбородок свободной рукой, начал аккуратно промокать рану. Осторожно. Почти нежно. Так, как не вязалось с его образом — с этим жёстким ртом, с холодными глазами, с руками, которые полчаса назад ломали людей.

— Больно? — спросил он, не отрывая взгляда от моей шеи.

— Терпимо, — выдохнула я.

— Врёшь, — усмехнулся он, но движения стали ещё мягче. — Дрожишь вся.

Я действительно дрожала. Но не от боли. От его близости. От того, как его пальцы касались моей кожи — сухие, горячие, уверенные. От того, как пахло от него этой проклятой древесной горечью.

Он обработал порез, потом взял новый диск и провёл по ключице, стирая засохшую кровь. Провёл ниже, по краю разорванного платья, туда, где на кружеве лифчика тоже были тёмные пятна. Я затаила дыхание. Вата скользнула по ложбинке между грудей, собирая красные разводы, и я почувствовала, как щёки заливает жаром.

— Сядь ровно, — скомандовал он, и я послушно выпрямилась. Теперь он обрабатывал скулу — ту самую, куда прилетело кулаком сального. Здесь перекись не понадобилась, только влажная вата, стирающая грязь.

Ридан работал молча, сосредоточенно. Я смотрела на его лицо в полумраке салона — на резкие скулы, на тёмные ресницы, на губы, сжатые в тонкую линию. И поймала себя на мысли, что хочу, чтобы это длилось вечно. Чтобы он вот так сидел рядом, касался меня, заботился.

Глупая.

—Готово, — он убрал руки и коротко кивнул, осматривая результат. —Синяк будет знатный. Но тебе идёт.

Я не знала, куда девать глаза. Смотрела на свои руки, на пакет с лекарствами, на приборную панель — куда угодно, только не на него.

— Спасибо, — прошептала я.

— Таблетки выпей, — он кивнул на пачку, брошенную между нами. — От боли.

Я послушно выдавила две белые крупинки, проглотила, запив водой из бутылки, которую он протянул. Вода была холодной, почти ледяной — обожгла горло, смывая металлический привкус крови, что всё ещё чувствовался на губах.

— На заднем сиденье чёрный плащ. Мой и твой, — Ридан тронул машину с места, бесшумно влился в поток, и город снова понёсся навстречу, размазываясь огнями за стеклом.

Я кивнула, хотя он не смотрел, и потянулась назад, нащупывая ткань. Пальцы утонули в мягкой, тяжёлой материи — я схватила, притянула к себе, и на колени упали два чёрных балахона. Длинные, до пят, с глубокими капюшонами, сотканные из такой плотной ткани, что свет в ней вяз и тонул, не находя выхода. В такие плащи можно закутаться с головой — и никто не увидит ничего. Ни лица, ни фигуры, ни разорванной одежды. Только тень.

Ридан мчался сквозь ночной город, и это уже не было просто нарушением — это было искусство. Он обходил машины, как вода обходит камни, выныривал на встречную полосу ровно настолько, чтобы проскочить между двумя фарами, и снова нырял в свой ряд. Ни одного лишнего движения. Ни одной ошибки. Только гул мотора и мелькание огней за стеклом.

В центре он свернул в переулок — такой тёмный, что свет фар выхватывал только мокрую брусчатку да облупившиеся стены старых домов. Здесь не было фонарей. Здесь вообще ничего не было — только тишина и сырость, забившаяся в каждый угол.

Пошёл дождь.

Опять дождь. Питербург встречал и провожал нас водой с неба, будто хотел смыть всё, что случилось этой ночью.

Я передала Ридану его плащ — ткань перетекла из моих рук в его, тёмная и тяжёлая. Он накинул его одним движением, и она укрыла широкие плечи, скрыв очертания фигуры. Я закуталась в свой — глубже, плотнее, натянула капюшон почти до подбородка, и мир вокруг сузился до тёмного тоннеля, в котором остались только звуки: дождь, дыхание, стук собственного сердца.

Теперь никто не увидел бы, что под плащом у меня разорваны вещи. Никто не заметил бы крови, засохшей на ключице. Я стала просто тенью. И в этом было странное, почти забытое чувство — спокойствие.

Мы вышли из машины.

Дверь захлопнулась с глухим, тяжёлым звуком, и эхо заметалось между стенами переулка. Я подняла глаза.

Заброшенный театр.

Он стоял перед нами — огромный, тёмный, молчаливый. Когда-то, двадцать лет назад, здесь звучали голоса, аплодисменты, музыка. Теперь окна были забиты досками, штукатурка облупилась, обнажая старый красный кирпич, а над парадным входом всё ещё висела вывеска с облупившимися буквами, которых уже нельзя было прочесть. Дождь стекал по стенам тёмными потёками, собирался в лужи на асфальте, и в этих лужах отражался тусклый свет единственного фонаря где-то вдалеке.

Но я знала, что это не просто театр. Что под ним, глубоко в подвалах, где когда-то хранились декорации и костюмы, спрятан портал. Портал в Имерию. В мир, где магия — это воздух, где Гильдия является хранителями этой тайны, и где меня ждут две недели, о которых маме лучше никогда не узнавать.

Ридан стоял рядом — массивный чёрный силуэт в плаще с капюшоном. Теперь не видно было его лица, не видно глаз, не видно губ. Только тень. Только ощущение опасности, которое исходило от него, как жар от печи. Но я знала, что под этим капюшоном — он. Что его рука, если что, снова поймает меня. Что он не даст упасть.

— Готова? — спросил он, и голос прозвучал глухо, приглушённо, будто из другого мира.

Я сделала вдох. Холодный воздух наполнил лёгкие, смешиваясь с запахом мокрого асфальта, старой пыли и чего-то ещё — неуловимого, почти нереального. Того, что пахнет магией. Она здесь уже чувствовалась — тонкий, едва уловимый флёр, будто кто-то открыл банку с засахарившимся мёдом в герметичной комнате.

— Да, — ответила я.

Ридан накинул капюшон до конца, скрыв последние черты лица. Теперь передо мной стоял тот, кто поведёт меня сквозь грань миров.

Он протянул руку. А в другой держал мою сумку.

— Идём, — сказал он тихо.

Мы двинулись к чёрному ходу театра. Дверь, обитая ржавым железом, поддалась с протяжным скрипом, и из темноты пахнуло сыростью, плесенью и чем-то древним. Ридан включил фонарик на телефоне — тонкий луч разрезал мрак, выхватывая облупившиеся стены, мусор на полу, сломанные стулья.

Мы спускались вниз. Лестница вела в подвал — каменные ступени стёрлись за десятилетия, перила давно сгнили, и я держалась за стену, чтобы не оступиться. Ридан не отпускал мою руку. Вёл. Оберегал.

Мы дошли до низа. Лестница кончилась, и мы оказались в большом подвальном помещении. Здесь было суше, чем наверху, и пахло иначе — не сыростью, а озоном, как после грозы. В центре зала, на полу, светился слабый синеватый контур.

Портал.

Я замерла, глядя на него. Сияние пульсировало в такт чему-то, что я чувствовала, но не слышала. Линии переливались, складывались в причудливый узор, похожий на вену, по которой течёт живая кровь.

— Красиво, — прошептала я.

— Это просто дверь, — тихо ответил Ридан. Но голос его дрогнул, и я поняла, что для него это не просто дверь. Для него это — дом.

Я смотрела на сияние и думала о том дне, когда впервые увидела такое. Тогда я ещё не знала, что это портал. Не знала, что за ним — целый мир. Не знала, что моя жизнь перевернётся навсегда.

Это было полгода назад.

Я сидела в больничном туалете. Маму только что увезли в реанимацию — ковид, двусторонняя пневмония, врачи разводили руками и говорили про укол, который стоит бешеных денег. А у нас не было. Совсем. Я забилась в кабинку, включила воду, чтобы никто не слышал, и плакала. Плакала так, как не плакала никогда — беззвучно, отчаянно, чувствуя, как мир рушится на части.

И вдруг в углу, между плиткой и раковиной, что-то вспыхнуло.

Сначала я подумала, что мне кажется. Что от слёз и усталости начались галлюцинации. Но сияние не исчезало. Оно пульсировало, переливалось, и в нём чувствовалось что-то... живое. Тёплое. Совсем не похожее на холодный свет ламп.

Я протянула руку. Просто чтобы потрогать. Чтобы убедиться, что это реально.

И мир исчез.

Меня засосало внутрь с такой силой, что я не успела даже закричать. Была только вспышка, свист в ушах, чувство невесомости — и вдруг я стою посреди какого-то сада. Не больничного, а сказочного — с деревьями в серебряных листьях, с цветами, светящимися в темноте, с небом фиолетового цвета.

Я подумала, что сошла с ума.

А потом увидела его.

Он стоял в трёх шагах — высокий, тёмноволосый, с глазами цвета грозового неба. На нём была чёрная форма с серебряными нашивками, и весь он казался вырезанным из ночи. Он смотрел на меня так, будто я была привидением. Будто меня здесь быть не могло.

—Какого хрена? — спросил он. Это были первые слова, которые я услышала в Имерии.

В его глазах мелькнуло что-то странное — удивление, надежда, интерес.

— Не может быть, — прошептал он.

Потом были расспросы, проверки, анализы. Меня держали в Гильдии три дня, изучали, тестировали. А потом Ридан — тогда я ещё не знала, что он глава, просто красивый мужчина, который спас меня от паники — пригласил меня в свой кабинет.

— Ты можешь проходить через порталы и сохранять память, — сказал он. — Это редкий дар. Таких, как ты, единицы. Мы можем предложить тебе работу. Будешь закрывать порталы, следить за балансом. Платят хорошо. Очень хорошо.

Я согласилась. Не потому, что мечтала о приключениях. А потому что нужны были деньги на мамин укол. Потому что выхода не было.

И вот я здесь.

— О чём задумалась? — голос Ридана выдернул меня из воспоминаний.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня, и в этом взгляде было столько тепла, что у меня перехватило дыхание.

— О том дне, когда впервые туда попала, — ответила я честно. — О больничном туалете. О том, как испугалась.

— Ты и сейчас дрожишь, — заметил он.

— Уже не от страха.

Он улыбнулся — той самой редкой улыбкой, от которой внутри всё таяло. Потом медленно поднял руки и откинул мой капюшон. Пальцы задержались на ткани, потом скользнули ниже, к моим волосам, убрали прядь, упавшую на лицо. Я замерла, боясь дышать.

В сиянии портала его глаза казались синими, как ночное небо над Имерией. Он смотрел на меня долго, изучающе, будто видел впервые.

— Там, за порталом, начинается твоя настоящая жизнь, — сказал он тихо, и голос его обволакивал, как тёплый шёлк. — Ты готова?

Я смотрела в его глаза и не могла вымолвить ни слова. Внутри всё трепетало — от страха, от предвкушения, от его близости. Я чувствовала тепло его пальцев на своей щеке, чувствовала каждую линию его ладони, чувствовала, как от него исходит та самая магия, которую я должна беречь.

— С тобой — да, — ответила я наконец.

И это была самая честная правда.

Он улыбнулся. Впервые за эту ночь — не усмешка, не ирония, а настоящая, тёплая улыбка, от которой у меня внутри разлилось такое тепло, что я забыла о холоде, о боли, о рваной одежде, о двух трупах в переулке. Забыла обо всём.

— Тогда идём, хранительница, — сказал Ридан.

Он взял моё лицо в ладони — бережно, как самую дорогую вещь в мире, — и поцеловал меня в лоб. Просто. Легко. Совсем не так, как я мечтала в своих тайных, постыдных мыслях.

Но от этого простого прикосновения у меня подкосились колени.

А потом он взял меня за руку, и мы шагнули в сияние.

Мир взорвался светом.

Глава 3

— Вы опоздали, — раздался голос из темнот