Читать онлайн Крылья пепла бесплатно

Не начало

Ба́рна тен’Э́лек пробирался вдоль самой стенки, касался рукой, чтоб не потерять дорогу. От дыма и из-за слезящихся глаз видно было плохо. Он заново обошел весь этаж и возвращался, когда за воем огня услышал стоны. Рука провалилась в пустоту.

Спальню младших девочек он уже смотрел, даже тлеющая от жара дверь так и осталась распахнутой. Вошел снова. Одна стена горела, и рыжие языки стелились по потолку, как вода. Желтело, покрываясь пятнами, белье на брошенных постелях… Прижатая ко рту и носу тряпка нещадно воняла. Барна не нашел, чем смочить, и пришлось вытряхнуть подвявший букет из вазы. Вода в ней застоялась, и затхлый, как гнилое болото, запах мешал думать так же сильно, как страх или жар, или…

– Маа… маа… – едва слышно, хрипя и захлебываясь кашлем, тянуло из-под кровати как раз у стены, укрытой огненным ковром, – мама…

У Ба́рны у самого двое было, младшая только ходить начала, болела часто. Потому и сторожевать нанялся на приработок.

Не думал даже. Сунулся ближе к койке, чувствуя, как стягивает кожу на лице. От одеяла уже огрызок остался, и железные спинки кровати раскалились. Вспыхнула хлопко́м подушка. Барна упал на колени, потом на живот и за цыплячью щиколотку выволок из огненного мрака девчонку со светлыми, скрученными от жара волосёнками, с совершенно безумным пустым взглядом, черную от копоти и сажи, в ошметках тлеющей ночной сорочки.

– А-а-а, – закричала она и забилась.

В зрачках плескался огонь, ошалевший от ужаса ребенок пытался вырваться и залезть обратно, и Барна, кляня себя последними словами, ударил. Худое тельце тут же обмякло, сделавшись, как дочкина тряпичная кукла.

Где-то наверху лопнуло разом несколько окон и огонь взвыл, бросаясь, как зверь. Хорошо, что тен’Э́лек встать не успел, только на четвереньки, и спиной почуял, как занялся специально надетый толстый овчинный тулуп. Крутанулся на спину, потом обратно, прикрывая дитя. Подхватил ее под острый локоть и так – ползком и волоком – в коридор.

– Единый Боже, по небу хо́жен, во миру́ сла́вен, во гневе я́рен, – бормотал Барна, пробираясь к задымленной лестнице, отчаянно кашляя и уже почти ничего не видя и не соображая почти. Тряпку он потерял еще там, в спальне, и как теперь в дыму спускаться, было непонятно, один навий, всё равно надышался. – Отведи бе́ды на всякий день и на всякий час, встань с духом нашим духом своим.

Славить и серп класть после молитвослова было не с руки: одной он девчонку держал, другой – стену…

Дернулся, обжегшись оголившимся запястьем, и на пол загремело. Чан для воды, чтоб дети всякий раз на кухню не бегали. Значит, лестница справа… была. Больше нет. Обрушилось разом, и пол под ногами просел. Барна кинулся в сторону, там воспитательская и балкончик, если повезет… Повезло. Сюда огонь еще не добрался, мешало плотно закупоренное узкое окно, но уже вот-вот. Стоило только рвануть на себя медную ручку, как за спиной, толкнув горячим воздухом дверь, заревело.

Тен’Элек, прыгая, уже дурной был от дыма и полуослепший от огня. А когда под спиной хрустнуло, испугался, что сломал. И сломал, да, лелеемую наставницей тен’Дезсо короткоствольную, но разлапистую и колючую багряную сливу, плоды дающую кислые и мелкие, зато цветущую так, что даже у него, Барны, где-то внутри тянуло и екало, как по молодости.

И до чего сладким был воздух тут, снаружи, и холодным казался таким, словно не летняя светлая ночь над Новым Ве́дере, а зима где-нибудь в краю Ллоэтине́.

Девчонка захныкала и завозилась в руках. Глаза все еще плыли слезами и болели так, будто их вынуть пытались, но Барна разглядел склонившееся над ним лицо дородной Аготы, сменной няньки. Она вцепилась в тлеющий рукав тулупа и тащила его за этот тулуп прочь от полыхающего приюта.

Жалко тренькнули окна первого этажа, огненные щупы выстрелили наружу и вверх, с треском просела непонятно на чем державшаяся до сих пор крыша, и сразу сделалось почти тихо.

– Ба́рна… тен’Э́лек, – сквозь глухой шум и звон в левом ухе пробился голос одной из младших наставниц, – дайте мне девочку, вы ее сейчас придушите.

Он не глядя сунул ребенка в протянутые руки и стал с остервенением сдирать с себя прикипевший к спине тулуп, и куртку, и жилет… Перчатки снимал – выл. Не понять уже было, где его кожа, а где свиная. Кто-то лил ему воду на руки и заматывал смазанной заживляющей мазью холстиной. От резкого травяного запаха плакать хотелось, и он плакал – дым все еще выходил слезами.

– Ма… кха-кха… – горло драло, как сливовыми колючками, и он зашелся кашлем, пачкая повязки черным и вязким, – малая, кхак, живая?

– Живая и даже ожогов нет! – ошеломленно воскликнула младшая наставница, пытающаяся напоить трясущуюся, как в припадке, девочку. – Вы просто чародей, тен’Элек…

– Навий тебя за язык, дурында! – от возмущения даже голос прорезался, и в ухе шуметь престало. Чуть дальше голосили и хныкали, бегали, суетились, ругался кто-то. – Единому взывал, его помощью. Слава.

И наконец, завершая молитву, серп положил как следует: пальцами вниз по переносице – «рукоять», а от подбородка слева направо полукругом над грудью – «острие». Вокруг заславили тоже. Вразнобой, но это же не главное, главное…

– А…

– Все успели, Барка, все. На-тка вот, – и подошедшая Аго́та сунула в лицо кувшин с питьем. – Наставник Илий с Сариком и старшими парнями даже архив успели вынесть. Только куда нам теперь всем без крыши? Этот дом давно приюту отдали, больше века как.

Но Барна уже не слушал, глядел на девчонку, что из огня выволок, и мерзко становилось в груди. Не светлые волосы, тусклое серебро, серое, будто седина. И сквозь это серое – ухо торчит уголком. Знал он это эльфячье отродье. Ее и еще четырех таких. Кто их только в приют принял. Оставили бы на улице, и пусть выживают, как хотят, а лучше – не выживают. И он ради этого едва живьем не сгорел? Единый, за что испытываешь!? Чуть своих дочек с жёнкой не осиротил!

– Тьфу, гнусь эльфья, – Барна сплюнул под ноги вязкой черной слюной. Девчонка, вдруг обернувшаяся на его голос, дернулась, как он сам, когда за чан от воды зацепился, привычно вжала голову в плечи и потянулась рукой к остаткам волос – уши прятать. Что уж теперь… Прячь не прячь, а все равно наружу вылезет.

Тен’Элек, кряхтя, поднялся и, похрамывая в скукожившихся от жара и сделавшихся сразу меньше ботинках, поковылял прочь от пожарища. Домой. Теперь работу еще искать. Жалко, удачное было место.

Часть 1. Баллады

Не напрасно меч носи, но в похвалу добродетельным, неразумным же в наказание.1[1]

Уложения Хранителей.

Вспомни, что ты принял и слышал, и храни.

Послание Единого

Глава 1

Новый Ведере

Дядюшка То́ма, шаркая растоптанными до неприличия домашними туфлями, надетыми на заскорузлые старческие пятки безо всяких носков, подобрался к двери и тихонько приоткрыл глазок. За дверью, на расхлябанном крыльце, топтался мальчишка-почтарь. Он, пыхтя, пытался сунуть в щель для писем то, что принес. Битком набитый ящик сопротивлялся. Письмо вкусно хрустело новехоньким пергаментом, мялось, но и только. Наконец, отчаявшись, парень присел и подсунул конверт в едва заметную щель под дверью.

Острый уголок воткнулся аккурат между отклеившейся подметкой и верхом туфли дядюшки Тома. Вот если б не это, и не стал бы почтенный книжник спину гнуть. И ящик бы с письмами с двери не сорвал, неловко повернувшись. Но очень уж пергамент пах хорошо, да и выведенное каллиграфическим почерком его полное имя на конверте привлекло взгляд.

Красиво написано, уверенно, четко, ровно. Это ходить дядюшке То́ма было тяжело, а видел он распрекрасно, получше иных молодых. И слышал так же. И нос его никогда еще не подводил. Спина только проклятущая и ноги. Не болели, но мышцы будто каменели и отказывались двигаться с прежней живостью, которую тело все еще помнило.

Тело помнило, голова подводила. Что давно было, вспоминалось хорошо, будто вчера только случилось. А вчера напрочь могло потеряться, вываливаясь иногда на поверхность, как эти вот нетронутые письма из ящика, что рассыпались по пыльному, неизвестно сколько нечищенному ковру.

Этот новый конверт То́ма тен’Лойц открывать не стал. Другой открыл, совсем старый и желтый, подмигнувший из россыпи не поблекшей ни на гран цветной печатью, поскольку раньше еще можно было свободно купить марк-краску из Земель.

«Уважаемый мастер-книжник тен’Лойц, Тома. В свою очередь, как меценату и опекающему приюта «Спокойное светлое» сообщаем вам, что в связи с недавним пожаром, напрочь уничтожившим здание, приют расформирован и воспитанники отправлены в несколько прочих заведений, сообразно наклонностям и возрасту. С прискорбием сообщаем также, что пожертвованные, а тем паче отданные вами в аренду книги спасти из огня не удалось. Надеемся на ваше великодушие. Ниже прилагаем список мест, куда отправлены опекаемые лично вами воспитанники с примесью старшей крови.

С уважением, бывший директор-наставник бывшего приюта «Спокойное светлое» тен’А́ндриз, Илльз.

14 кресеня 10 года от Сошествия небесного огня».

* * *

Лло́тин

Эйт вышел во двор и прислонился спиной к столбику крыльца. В голове немного шумело. Затем и вышел. Глушить боль вином было так… по-людски, но он не человек и никогда им не был, видно, поэтому и не сработало. Хмельное веселье держалось недолго, оставив ломоту в висках, мерзкое послевкусие во рту, шум этот вот. Мысли оставались ясными. Боль тоже осталась.

Противоположный столбик, близнец того, что служил ему опорой, треснул вдоль. Когда-то ажурная резьба, не лишенная гармонии и изящества, затерлась от множества касаний и набившейся пыли, рисунок едва угадывался. С ним было так же. Тот, кто ушел, ушел навсегда. По приказу ли, по велению долга или по зову сердца – причина не важна, важно время. Теперь оно почти вышло, но Эйт, в погоне за собственным спокойствием, потерял то, что должен был оберегать. Клятва не нарушена, но и долг не уплачен. А в голове шумит, и он не знает, как быть дальше.

Злой осенний ветер бросил в лицо волосы, забрался под куртку, выбивая из-под рубашки остатки тепла. Немного зябко, но так спокойнее.

Черное крыльцо таверны смотрело на хозяйственный двор с косоватыми воротами, за которыми тянулась унылая задняя улица. Даже не мощеная. В выбоинах и лужах.

Обходя лужи, по обочине пробиралась фигура в старом мешковатом пальто. Сбитые башмаки, серый платок, тележка старьевщика. Девочка-подросток подошла к воротам, подняла что-то с земли у забора, чтобы отнести на оставленного на другой стороне улицы колесного уродца.

Посмотрела.

Треугольное личико, бледная кожа… Глазам на лице места было много, вот они и заняли сколько смогли. Странные, Взглянуть бы на них при свете… Хотя Эйта и эти глаза разделяло несколько шагов размокшего от осенней воды двора и унылая деревянная ограда, казалось, что в глубине, там, где радужка проваливается омутом зрачка, что-то перетекает, плавится…

Пошатнулся, схватился рукой за перила, но старое дерево подалось и поехало, увлекая за собой.

Земля встретила радушно, хоть и жестковато. Эйт развернулся на спину и посмотрел в темное ватное небо. Тошно, мутно, никак. Оскорбившись на совсем не поэтичное сравнение, облака плюнули в лицо горстью воды.

За красивостями – к менестрелям и сказителям, к авторам песен и баллад… Как же там было?

Дождь рыдает на стекла. Ночь

От луны отколола край.

День затерт среди тысяч звезд.

Над макушками облачных стай

Солнце село…2[1]

Баллада была хороша, исполнение – так себе. Даже он лучше пел. Слышал бы То́миллен… Что бы сделал? Ничего. Давно уже ничего. То́миллену и при жизни было глубоко начхать, как коверкают его песни. Зато они, эти его песни, остались. О поэтах, как водится, помнят куда дольше, чем о воинах.

Кто-то вышел на порог, распахнувшаяся дверь пустила по двору мутный желтый свет, запах жареного мяса, вина, гул голосов и треньканье расстроенной лютни.

– Ве́йне! Ты там живой?

Фре́дек. С чего ему вздумалось беспокоиться?

– К сожалению, – отозвался Эйт, подумал и подложил под голову руки.

Так смотреть в небо было удобнее: редкие капли не норовили плюхнуть прямо в глаз. Правда, теперь в поле зрения попадал край острой крыши и дымоход, но это не слишком портило вид на вечернее небо, скорее, добавляло унылого очарования.

– Чего лежишь? Мокро же!

Ве́йне пожал плечами. Делать это лежа, с завернутыми за голову руками, оказалось неудобно. Еще и рукояти мечей как-то неудачно сместились… А до этого нормально было.

– Там мясо твое стынет, и вина я свежего принес… Эйт?! Эйт, слышишь? Вот придурок. Спишь что ли?

Нежданный благодетель шумно сплюнул и вернулся в таверну. Дверь закрылась. Стало совсем темно. И мокро, да. А там мясо. Ради мяса можно и подняться. Всё-таки он сюда поесть пришел, а не вино пить.

Но было лениво, словно морось вытягивала силы. И обратно не возьмешь. С водой у Ве́йне было еще хуже, чем с пением.

Глава 2

День с самого утра был такой же гадкий, как гадкая погода. Так всегда случалось, как только Эйт оказывался ближе к Землям. И чем ближе, тем гаже делалось. Что за окном, что внутри. Как бы Эйт ни старался, как бы ни противился, примерно раз в два-три года его выносило сюда, в Лло́тин, и, что странно, в одно и то же время. Будто он бесконечно бежит по кругу, а неумолимая судьба тычет его носом туда, где он важное потерял. Потерял, да. В тот самый день потерял больше, чем мог вообразить. Но понимал Ве́йне о том, что именно это за день, только к его середине.

Едва приходило осознание, Эйт безостановочно брюзжал, задирался со всеми, хамил почём зря. Сегодня не исключение.

Сцепился с Ха́фтизом, едва до ножей не дошло, хотя уже давно отлично работал с ним в паре. Ха́фтиз умел договариваться о найме куда лучше, потому что уши у него были обычные, несмотря на то, что старшая кровь в роду отметилась, сумеречные. Тёмно-фиолетовые, чуть раскосые глаза выдавали. Но Ха́фтиз приноровился так их щурить, что легко сходил за южанина. Смоляные вьющиеся волосы и темноватая для центральных земель кожа тоже тому немало способствовали.

Ха́фтиз, не сдержавшись, съездил Эйту по роже и словом напутственным наградил. Эйт тоже не поскупился на слова, он же как бы бард. Ничего, к ночи Ха́фтиз отойдет. Он отходчивый. И сам Эйт тоже отойдет. Вот прямо сейчас, потому как нос потек и рубашку замарал, а ему через час на какое-то бабье сборище. Переодеться надо и личину поблагостнее нацепить, не то опять ни сребника не заработает, не говоря о драконах, а карман уже дно показывает.

Зимой в торговом деле простой, и редко когда подворачивалось что-то стоящее, вот и приходилось зарабатывать на отбивные рожей, которую ему прямо перед выходом попортили, и голосом. И кейта́рой. Знал бы То́миллен, ржал бы уже в голос. Из него, Ве́йне, певец, как из лошади канарейка. И играет он примерно, как упомянутая лошадь копытом – пальцы к мечу приучены больше, чем к струнам, и так всегда было. Но всё же лучше, чем сегодняшний бард у Фредека.

Так день и прошел. А вечером вернулся Эйт от наместника. Вернее, от наместниковой жены с подругами, устроившими чаепитие и возжелавшими эльфийских баллад в непосредственно эльфийском исполнении и непосредственно на эльфийском.

Эйт не заметил даже, когда его перестало раздражать, как коверкают речь, и сам стал говорить и петь так же. Чтобы понимали. Однажды с какой-то дури, да и пьян был в туман, наплевав на всё, пел как надо и голос вплетал, потом спать не мог – снилось и мучило. Прошлое. И долг – прежде всего. Оба долга.

Так и оказалось, что, напевшись про любовь скучающим дамам, сидя в корчме и внимая неумелым руладам наёмного музыканта, Ве́йне всё больше мрачнел.

Потом кто-то попросил, чтоб он сам сыграл, и еще кто-то. Эйт сразу отпирался, но понял, что проще уступить, тогда отстанут. Ворчал, крутил колки на раздолбанной лютне, потом плюнул, бросил инструмент на колени горе-менестрелю и ушел наверх.

Народ помолчал с минуту и вновь зашевелился, забрякал кружками, и смеяться снова стали. И даже не заметил никто, как он спустился со своей кейта́рой, сел в углу на высокий табурет у стойки, куда свет почти не падал, и выплеснул в зал скопившуюся боль.

Не то чтобы нарочно, но и в себе держать уже сил никаких не было. Довольно на сегодня лицемерия.

Из снов и забытых песен,

Рождаются крылья пепла.

И пламенем падают с неба.

Путь прожигая к сердцу,

Которого нам не вложили,

Которого мы не просим,

Которое нам не по силам.

Ведь то, что в себе мы носим —

Из камня, железа и боли,

Из снов и забытых песен.

Когда отцветает терновник

Рождаются крылья пепла.

– Ну вот что ты за тип, Ве́йне, тебя петь просили для радости, а ты мрака нагнал, – медленно проговорил вдруг взявшийся совсем рядом Ха́фтиз и кружку на стойку поставил. Полную.

– Я предупреждал, что не хочу, – сказал Эйт, хватил поднесенное залпом, послушал, как шумит в голове, оставил инструмент в углу и пошел на задний двор.

Ха́фтиз посмотрел вслед и только головой качнул. Он как раз тут с Ве́йне и познакомился, лет с десяток назад. Впечатлился, как Эйт на спор влетевшего в зал жука к бочке кинжалом пригвоздил. Бочку, правда, проткнул и за пиво платить пришлось, так они его и выпили же. А потом вместе нанялись в один обоз, так и пошло. Но это Хаф Эйту говорил, что из-за жука, а на самом деле из-за кейта́ры и за то, как Ве́йне петь мог. Не голосом, душой. Хаф небом готов был поклясться и землей живой, что точно слышал, как ветер Эйту подпевает. Хотя какой ветер в корчме. Окна открыли, проветрись от чада, вот с улицы и свистело. Вроде. А вроде и подпевало.

Эйт не боялся, что его кейта́ру кто-то возьмет. Все здесь знали, можно запросто рук лишиться или еще чего, что под меч подвернется. Эйта, что на старом наречии значило «сейчас», не зря Эйтом звали. Это слово чаще других от него и слышали. «Сейчас», – говорил он и мог валятся еще полдня перед тем, как взяться за обещанное или сделать всё сразу же к удовольствию или неудовольствию собеседника.

А еще он был Ве́йне – болтун, что для барда, в общем-то, не редкость. Вот только скор он был не только на слова и ловок не только струны перебирать. Последний, кто в корчме Фредека потянулся к его кейта́ре, даже сообразить не успел, как два кинжала пригвоздили руку к скамье, на которой лежал инструмент. Потом твердые, совсем не бардовские пальцы тычком впечатали голову в стол, а к кадыку прижалось острое, как бритва, лезвие.

Меч у Эйта тоже был не один, только второй никогда не покидал ножен. Во всяком случае, этого не видел никто из тех, кто Ве́йне хоть как-то знал. И мечи свои Эйт за собой таскал, как иное дитя игрушку-соньку. Однажды из парильни на ор во дворе в одном венике выскочил, а оружие при нем, прямо на мокрой спине.

Метательные кинжалы, изогнутые, литые, прятались у Эйта в наборном поясе, чернеными узорчатыми рукоятками наружу. Так хитро, что непонятно было, где украшение с гравировкой, а где кинжал. Пояс старый, эльфийской работы, еще тех, старших эльфов, про которых только сказки остались и немного такого, как этот пояс. Многие думали, что и меч, который Эйт ото всех прячет, такой же древний.

Ха́фтиз не раз просил Ве́йне сменить пояс и ножны, хоть тот и носил мечи рукоятями вверх, по-людски, а не вниз, как эльфы раньше носили. И одежду выбирать попроще. И смотреть иначе.

– Не выпячивай, что ты эльф, людей это бесит, и с ними становится на порядок сложнее договариваться. А ты как нарочно.

– Даже если я в смоле перемажусь по уши, всё равно, при всем желании, не смогу впятить то, что я эльф. Эти самые уши в первую очередь и выдадут.

– Но зенки наглые мог бы и не таращить.

– Не хочу. Они меня не ради моих зенок нанимают, а чтоб их собственные на месте остались.

– Ну не скажи-и-и, – протянул Ха́фтиз и похабно, со вкусом рассмеялся.

Часто случалось, что заключив заказ на сопровождение обоза от купца, Ха́фтиз чуть позже получал еще один, персональный, для Ве́йне, от купцовой жены, сестры, дочери… Ве́йне иногда снисходил. Редко, но бывало. И как он их выбирал – одному Единому известно, потому как Ха́фтиз системы не улавливал. Эйт смотрел, а потом либо кивал, либо уходил. Чаще уходил. А потом пару дней молчал или обзывал сводней и мамашей.

Сегодня приятеля прижало особенно сильно. Глаза стали холодными, стылыми, будто само это место из него душу тянуло. Ха́фтиз не понимал, почему Эйт постоянно возвращается сюда. День зверем ходит, полночи пьет, спит пару часов, а на рассвете тащится за городскую стену, лезет на торчащий прыщом холм и сидит там на холодных камнях, пока в уши ветром не надует до синевы. Ха́фтиз за ним пару раз увязывался, но прелести сидения на ветру так и не понял. Оба раза едва дождался, пока вернулись.

Как бы Ве́йне среди ночи на свой холм не отправился. Из ворот не пустят, а этот если упрется – быть беде. Проследить за ним, что ли? Значит, самому не спать. Что ж он долго-то так? Целую реку за это время напрудить можно.

– Эй, Фредек, давай уже поесть, кишки склеились, и это… Ве́йне со двора кликни или пошли кого, долго он там что-то.

Глава 3

– Эй, – донеслось от забора, – ты как?

Ве́йне встал одним плавным текучим движением, не человеческим. Даже эльфа́р редко когда так двигаются… двигались. Все равно тут темно, и никто не видит, не считая побирушки, а если и видит, мало ли что в осенних сумерках померещится может. Таких, как он, больше нет, и эльфа́р больше нет, есть эльфы, существа с примесью старшей крови светлых или сумеречных, неважно, и есть люди, кичащиеся своим происхождением. Забавно, как все обернулось.

– Откуда знаешь меня? – спросил Эйт, крадучись подбираясь к забору.

Три шага, и странные глаза рядом. Как и хотел. Серые, словно текучее серебро. Что-то знакомое…

– Не знаю.

– Ты сказала: «Эйт».

– Я сказала «эй». Так сильно землю боднул?

Бродяжка только выглядела бродяжкой и ребенком. Ей пятнадцать? Семнадцать? Еще год и можно…

Мысленно отвесил себе оплеуху и обругал страшными словами, а всё глаза странные. В вечном Ра́йвеллине, прекрасном городе с белыми башнями, воздушными мостами и изящными арками, с ручьями и водопадами, было заведено брать на ложе юных дев-тинтае́, невинных, никому до этого не принадлежавших. Брать, не спрашивая, только потому, что так делали сотни лет и перестали считать, что когда-то было иначе.

Но это делали те, что остались в легендах и сказках. Эльфам на юных красавиц теперь разве только смотреть. Или, как древние, силой брать, потому что ни один уважающий себя человек за эльфа дочку не выдаст. И неуважающий не выдаст. Неуважающий, скорее, продаст. Но вряд ли дочка будет к тому времени невинной. Даже Фре́дек, хозяин корчмы, едва ли не единственной во всем Лло́тине, куда эльфов пускают без брани что поесть, что на ночлег, будь у него дочка, тоже не отдал бы.

– Сколько тебе? – спросил Ве́йне и чуть поганый язык свой не прикусил. А все вино. Или глаза эти. Голова кругом. И душу с сердцем, которого эльфы по определению лишены, наружу выворачивает. И… просто так тоже, кажется, сейчас вывернет. Позорище…

– Сребник есть? – сказала девчонка. – Или полушка?

Так он не смеялся давно. А молодец какая! Ну, молодец же! Так ему и надо, охальнику.

За эту внезапную радость и девшуюся куда-то без следа глухую тоску не жалко было ни сребника, ни полушки. И дракон бы сейчас отдал.

Ве́йне повис грудью на редкий забор. Над штакетинами виднелись голова в глухо повязанном платке с падающей на лицо серой тенью и тонкая шея. И плечи немножко. Эйт не думал, что девчонка не поняла, о чем он спросил. Все поняла, ум, как острые уши, не спрячешь, где-нибудь да вылезет.

Едва Ве́йне оказался ближе, малявка отступила, платок поправила и руку для подачки выпростала: ладошка узкая, пальцы длинные, почти прозрачные, запястье с выступающей, синеватой от промозглой сырости косточкой. Эйту вдруг привиделся на этой руке широкий витой браслет, серебряный, с жемчугом, лунным камнем и кианитом. Наваждение…

– Не ходила бы ты здесь одна, – проговорил он, едва не силой заставляя себя отвести взгляд от запястья.

– А то что?

Улыбка на лице не детская совсем, Ве́йне бы сказал – старушечья, но… Откуда у юной девчонки такая?

– Люди-нелюди всякие бывают, – пояснил он.

– Вроде тебя?

– Вроде меня, – подтвердил Эйт. – Я плохая компания для юных дев.

– Так я не дева, – отозвалась попрошайка и требовательно тряхнула рукой.

Монета легла на подставленную ладонь, запястье спряталось в широком рукаве. Остались глаза и тощая шея.

– Брысь, – сказал Ве́йне.

В девчонке не было ничего котьего, скорее что-то птичье: нелепый, едва оперившийся птенец, такого и в руки страшно взять, одно неловкое движение и… Хлесткий удар по пальцам, веером брызнула из-под девчачьей ноги грязная вода из лужи.

Мгновения не прошло, как попрошайка оказалась на другой стороне улицы у своей раздолбанной тележки.

– Урод.

Сказала или послышалось? Даже если и сказала… Чего он, спрашивается, свои хваталки к ней потянул? А все глаза эти… Или все-таки вино?

На крыльце обернулся. Девчонка стояла и смотрела. Платок сбился на бок, открывая седые примятые пряди… Нет, не седые, тускло серебряные, почти как глаза. А свозь волосы – слишком острое для человека ухо.

. . .

Со двора Ве́йне вернулся с мокрой спиной, задом в грязи, практически трезвый и отчего-то довольный. С аппетитом слопал свою порцию, забрал кейта́ру из угла, муркнул, что спать идёт и действительно ушел спать, невнятно бряцая по грифу. Ха́фтиз проводил Эйта глазами и выдохнул. Кажется, караулить не придется. Это хорошо. Фредек по старой дружбе шепнул, что через неделю пойдет обоз до самого Ведере, а Хаф уже кому надо намекнул, что Эйт здесь. Дело за малым – явиться для сговора.

Это была еще одна причина, по которой Хаф за Ве́йне таскался. Известность. Все, кто водил обозы с севера на побережье, знали Эйта. И его дурной норов тоже. Эйт за работу брался почти так же, как девок выбирал. Не понравится ему кто – ни за какие драконы не возьмется. Врал небось, что квартерон, гонору на полукровку. А то и на целого. Только вряд ли у чистокровных эльфов бывали морщинки в уголках глаз, шрамы и седые волоски в золотистой гриве. Они, говорят, вообще никогда не старели. Так и живут, наверное, за своей стеной, и дела им до остального мира нет. И если до Сошествия хоть полукровок еще встретить можно было, то после и они почти пропали.

Глава 4

«Я не дева… Урод…» – метались в голове слова побирушки.

Вовсе не урод. Не так хорош, как был, но очень даже…

Зеркало отражало унылую действительность, и никакие уговоры не помогали. Так привык притворяться, что тело, словно откликаясь желаниям, быстрее уставало, дольше заживляло раны, оставляя шрамы-следы, рисовало тени под глазами, если пару ночей не спать. А еще исчертило паутинками в уголках глаз, присыпало пеплом сияющие, как летнее солнце, волосы. Это сейчас они едва прикрывали лопатки, а некогда стекали тугой косой. На две ладони выше колена. Длиннее только у семьи Владыки.

Светоч, Сияющий-во-Мраке, Владыка земель Элефи́ Халле́, светлый Маэльхаэ́л тен’Тьерт… Я помню, что обещал.

Старшие ушли, и магия ушла вместе с ними. Остались жалкие поскребыши, клочки и паутинки. Из-за этих паутинок Эйт и торчал ранним утром на холме. Там был особенный ветер. Живой. Не отравленный тьмой Янэ, не иссушенный светом Ана. До мест, куда, разделившись в небе надвое, упал звездный скиталец, от Лло́тина было несколько недель пути. Что в один край мира, что в другой. Эйт был у обоих. И это действительно был край.

Ве́йне смотрел на себя в зеркало, упершись руками в таз для умывания. Полотенце сползло с плеча и макнулось в воду. Изловил, пока все не промокло, умылся. Вывернулся из перевязи – в пряжки и на ножны грязи налипло. Сел чистить, и мокрое полотенце пришлось кстати. Спохватился, что и сам в грязи, и полез в сумку.

Захотелось поругаться задницей. Очень. Ругательства, наверное, единственное из старого наречия, что ни капли не изменилось. «А́ста ин ха́шши3[1]», – сказал он про себя, а потом и в голос несколько раз. В сумке из чистого было только «на выход», то что Ха́фтиз называл эльфячьими шмотками, но лучше быть чистым эльфом, чем чумазым не пойми кем.

«Я не дева», – снова крутнулось в голове, и Ве́йне замер посреди комнаты без штанов, вернее, со штанами, но штаны были в руке.

Тогда он тоже без штанов был, совсем без всего. И было это лет десять назад или даже больше в Новом Ведере, летом.

Мраморный берег, так звалось это место. Там полно было развалин, что в песке, что в воде: остатки колонн, облицованный камень, куски статуй, а если присмотреться, то можно и отмель увидеть, прежний холм, на котором в том, старом городе, еще до землетрясения университет стоял. Желающих здесь купаться не было, можно так нырнуть, что и Единый не достанет. Потому Ве́йне туда и ходил, когда бывал в городе. И именно что купаться полез. Вышел во всей первозданной красоте, волосы отжал, отпустил силу и слушал, как по мокрой коже скользит ветер и солнце, как подсыхают соленые капли. Как в последний раз. Впрочем, как раз последний и…

– Ты эльф? – сказал писклявый девчачий голос позади.

По голосу вообще-то не очень понятно было, что он девчачий, зато голая задница это поняла совершенно отчетливо. И ей, заднице, сделалось неловко. Была бы там девица постарше, можно было бы и обернуться.

Ве́йне все же повернулся, но аккуратненько, заодно и одежду глазами нашарил. Как раз там, откуда говорили, с торчащего из песка куска стены с выступом. Штаны на выступе лежали, а над ними болтались узкие босые ступни. Потом ступни пропали и свесилась тускло серая, словно седая, голова с короткой косицей и загорелая исцарапанная рука, а в него, хихикая, бросили штанами.

– Ты эльф, – уверенно заявила мелкая нахалка, когда Ве́йне уже не только в штанах был и в рубашке, но и мечи на место прицепил.

– С чего взяла?

– Красивый, – со знанием дела отозвалась девчонка, а Ве́йне озадачился, учитывая все, произошедшее ранее.

– Ты это по заднице поняла?

– Тю… Тоже мне… Задницы у всех одинаковые. А нянька Аго́та говорит, что вся жизнь одна большая задница. Просто видела, как ветер вокруг тебя плясал.

– Брысь, мелочь.

– С чего бы?

– Я не лучшая компания для юных дев.

– Так я не дева! Я отродье, – и волосы отодвинула так, чтоб был виден краешек уха, – причем мерзкое, а еще кара Единого.

Ве́йне хмыкнул и пошел прочь. Произнесенное, хоть и было произнесено как шутка, отдавало застарелой обидой. Девчонка увязалась следом.

– А нормальное имя есть? – спросил он, слушая, как она, едва успевая за его широким шагом, пыхтит позади, и остановился.

– Сте… йшшш, – выдала она, ткнувшись носом в перевязь с мечами, и от этого получившегося созвучия Ве́йне пронзило стылым холодом, белым безмолвным отчаянием, и разрозненные обломки былого Ведере показались на мгновение статуями Ма́йр’маэ́лн фиена́ль, Сада застывших слез4[1] в Ра́йвеллине, таком же недосягаемом сейчас, как ушедший под воду город людей.

. . .

«Я не дева…» Было бы странно увидеть «отродье» здесь, в Лло́тине. Волосы были похожи, а вот глаза… Глаз Эйт припомнить не мог.

Дверь отворилась почти неслышно.

– Какая прелесть, ты меня так ждал, что решил сэкономить время, заранее сняв штаны?

– Ну… допустим, – проговорил он, оборачиваясь к вошедшей. Если в зале внизу еще удавалось делать вид, что он ее не заметил, то тут уже было не отвертеться. Да и тело явно дало знать, что радо визиту. – Кайтма́рен.

– Ве́йне, – улыбнулась она, заметив реакцию.

Дальше говорить было незачем. Примерно с пару часов они весьма активно не разговаривали и каждый получил свое.

– Я ведь даже не особенно тебе нравлюсь, – проговорил Эйт, заправляя за острое ухо гостьи когда-то черную, а теперь каштановую прядь, но все равно гладкую, как паучий шелк.

– Что с того? Я знаю, кто ты на самом деле, Ве́йне Эйт, и мне этого… Да, и поэтому тоже, – проговорила она, запнувшись всего на долю мгновения, когда острый коготь изогнутого кинжала пощекотал шею под подбородком. – Но и ты не забывай, кто я.

Другой кинжал, тонкий, как жало, кольнул бедро в интересном месте, но Ве́йне не шелохнулся. Да и кто бы дергаться стал при таком раскладе?

– Я помню кто ты, Кайтма́рен’таэ́ро’и́ри тен’Морн5[1], Темная дева6[2]. Но если откроешь рот, мне будет совершенно плевать на твое имя, титулы и прочие достоинства и умения. Несмотря на годы обучения у Невест Янэ, тебе со мной не тягаться.

– Зачем вообще из этого тайну делать?

– Ты же зачем-то красишь волосы и прячешь клановую печать под гримом.

– Я не самоубийца.

– Вот и я тоже, Ка́йте.

– Я просила звать меня Кай, – медленно проговорила она и провела кончиком клинка по коже.

– Я не хочу. И разве не лучше быть первой, чем осколком?7[1]

– Все те из нас, кто вышел за Стену, сейчас такие осколки, – ответила девушка и убрала оружие.

– Зачем вышла за Стену ты? – спросил Ве́йне и тоже спрятал кинжал обратно, в висящий на изголовье кровати пояс.

– Не ты один мог получить распоряжение Владыки.

– У тебя свой Владыка, а у меня свой.

– Был.

– Почему был? Разве Маэльхаэ́л тен’Тьерт ушел?

– Ах, этот, – томно произнесла она, потянулась к его волосам и убрала прядь за ухо, обведя это самое ухо по контуру. – Куда он денется, он вечен.

– Как давно ты была в Землях?

– Мм… пару лет после Сошествия. Не смогла даже года выдержать. Меня угнетает атмосфера обреченности и зацикленности на Великой цели, замуровали себя там как в склепе…

– Зачем явилась?

– Скучала. Возможно. – Ве́йне хмыкнул и закатил глаза. – Слушала, как ты пел. Видела, как ты уносил прятать свою боль. Заметила, что вернулся другим. Стало интересно. – Кайтма́рен придвинулась ближе, запустив руку туда, где раньше был ее кинжал. – Повторим?

– Мне нужно поспать.

– Как хочешь, – чересчур равнодушно отозвалась девушка, лаской выскользнула из-под простыни и принялась одеваться.

Ка́йти была красива, у нее было идеальное тело, с ней было удобно, и Ве́йне практически никогда не отказывал ей в физической близости. Но душу она не трогала. И если раньше он просто не чувствовал ничего, то сегодня было что-то вроде легкой неприязни и хотелось, чтоб она ушла поскорее.

– Я тоже собираюсь наняться в обоз до Ве́дере, пусть бы Хаф и делал вид, что ты не в курсе, я знаю, что ты всегда в курсе, если дело касается таких дел.

– Каких?

– Не совсем законных.

Ве́йне хмыкнул и напустил на себя максимально многозначительный вид, насколько это было возможно, лежа в одной простыне. Похоже, Ха́фтиз опять на что-то согласился, не спросив его.

Глава 5

Ра́йвеллин, до Сошествия

Хаэ́львиен’тиэнле́’и́ри тен’Тьерт8[1], старший наследник дома Терновника подпирал спиной древний вяз за башней Тиэ́н, пиная пяткой растрескавшуюся бугристую по низу кору. Обида грызла изнутри? и совладать с ней не было никаких сил. Не помогли ни упражнения на концентрацию, ни «спокойствие», которое он в книге у а́та’маа́ли9[2] То́миллена подсмотрел. На последнее особо и не рассчитывал, не давались ему пока что ментальные плетения. Только пятки онемели. И наставник словесности наверняка уже доложил отцу о проступке. Светоч мало того, что будет недоволен, так еще и за «спокойствие» влетит. Хорошо, если в тренировочном зале погоняет лишний час, а если к матери не пустит? Грозил же…

– Тиэнле́, ясного утра.

– Ан’ха́лте10[1] Ка́йтвиен!

Хаэ́львиен не удержался, как дитя после долгой разлуки, бросился обнимать, но советник Светоча не стал выговаривать за недостойное поведение и сдержанно обнял в ответ.

– Ка́та11[1], ты вернулся. Давно? – спросил юный принц, принимая подобающий наследнику вид.

– Недавно. И думал, что застану вас на уроке, но там был только негодующий Са́этвелн, собирающийся поговорить с Владыкой, – ан’ха́лте говорил строго, а глаза смеялись. – Он сказал, вы были грубы и самовольно покинули занятие. Надеюсь, причина веская. Потому что я попросил вашего наставника словесности не торопиться с разговором.

– Он сказал, я неправильно перевел, я стал спорить. И ведь мне действительно лучше известно, как там на самом деле, будто я не слышал, как отец маме пел.

– Что переводили?

– Октаву12[1] Светоча13[2] на язык людей. Я перевел «звучи» как «живи», а «с тобою рядом» – «как-будто буду». А наставник сказал, что я превратил слова любви в эпитафию! Но мастер То́миллен перевел именно так, у него в такой старой тетради много переводов из тех, что в сборник не вошли. И мне его перевод больше нравится, он какой-то… настоящий. А тот, что в сборнике, словно нарочно исправили, хоть там и двоякое звучание, особенно если на полтона выше петь.

Советник дрогнул лицом. Тиэнле́ не заметил бы, если бы моргнул.

– Ан’ха́лте Ка́йтвиен, а нельзя, чтобы мастер То́миллен меня учил языку людей, как раньше, вместо Са́этвелна?

– Вы же навещаете его. Неужели не видите, что ему нездоровится?

Принц промолчал, опустил глаза, отступил и снова уперся спиной в вяз. Видел. И даже знал почему. И от этого знания было обидно вдвойне, потому что сделать было ничего нельзя.

– Идемте, тиэнле́.

– Куда?

– Я – к вашему отцу, вы – обратно на урок. И извиниться за грубость не забудьте, ведь я не забуду у Са́этвелна поинтересоваться.

Хаэ́львиен пнул дерево, пятка так ничего и не чувствовала, и пошел вслед за ка́та.

Какое-то время шли молча. Щелчок по уху случился так внезапно, что тиэнле́ даже обижаться не стал, но спросить – спросил:

– За что?

– За «спокойствие», чрезмерное любопытство, неуместную настойчивость и кривые руки. Что на этот раз?

– Пятки, – вздохнув, признался мальчик.

Ан’ха́лте нахмурился, но уголки губ подрагивали, удерживая улыбку.

Вошли в башню, пересекли нижний зал. Безликие служащие, элфие́ и тинт, молча склоняли головы и спины, приветствуя юного наследника Земель Элефи́ Халле́.

– Поможешь? – с надеждой спросил тиэнле́.

Идти было неудобно, особенно сейчас, по лестнице, – он почти ничего не чувствовал вполовину онемевшими ступнями.

– Нет. Пока шишек не набьете – не дойдет.

И Хаэ́львиен, как назло, тут же споткнулся, а ка́та даже не дернулся руку подать.

– Ты надолго в Ра́йвеллин? – поинтересовался принц. Они остановились. Дальше было в разные стороны: ан’ха́лте наверх, а Хаэ́львиену – направо к учебным залам.

– Как решит Светоч. – И напомнил: – Урок, извинения, шишки.

– Скажешь отцу?

– Зачем? Ваша вина, ваше покаяние, тиэнле́.

Наследник дома Терновника, изо всех сил стараясь держать лицо, вздернул подбородок (совсем как отец) и удалился, чуть сдвинутые лопатки и нарочито расправленные плечи выражали отчаянное детское возмущение. Тен’Ша́йти проводил воспитанника взглядом и решил, что сразу после встречи с Владыкой непременно навестит старого друга То́миллена и выразит паршивцу крайнее негодование за то, что бросает свою тетрадку с пророческими снами где ни попадя, а любопытные подростки в них нос суют почём зря.

Мотаться по Землям и за Стену уже порядком надоело. Хотелось побыть дома, в комфорте и неге, насладиться покоем, навестить брата и родителей, выспаться… Но тут уж действительно, как Светоч решит.

Светоч решил правильно. Он же Светоч. Ка́йтвиен побыл в Ра́йвеллине полторы недели и снова отправился к строящимся на старой границе Земель элфие́ и элтаре́ Вратам, будто бывшего Владыки, а теперь ан’ха́лте Маэлхаэ́ля, там было недостаточно.

Глава 6

Лло́тин

Выглянувшее солнце гладило по лицу, потеплевший ветер забавлялся волосами, которые Эйту было лень плести. Он даже не расчесался, прошелся пятерней, наскоро оделся и подался прочь из душноватой комнаты, оставив окно нараспашку. У ворот ему покричали что-то не слишком приятное, но он приветственно помахал доброжелателям двумя оттопыренными пальцами, чем вызвал новый шквал славословия в свой адрес. Хорошее утро должно начинаться весело.

Погода радовала. И перспективы тоже. Ха́фтиз договорился с владельцем обоза на приличную сумму и взял задаток. Отправиться должны были еще две недели назад, но нерешительная весна не торопила радовать солнцем, дороги были дрянные, потому ждали, пока подсохнет. И вот – расщедрилось. Второй день было относительно солнечно и даже относительно тепло.

Ве́йне вдоволь насиделся на холме. Здесь хоть и не бывало прохожих, но всё всегда случается впервые и в самый неподходящий момент, поэтому с ветром не пел, только слушал, отвернувшись спиной к Стене. Отсюда она выглядела дымкой, застилающей горизонт, но всё равно давила. Эйт прекрасно знал, как она выглядит вблизи. Даже прикасался. Теплая, как кора дерева, и не скажешь, что камень. С внешней же стороны Стена была ледяной. Стоит дотронуться – промораживает до дна.

Граница из живого камня была выращена, чтобы впитывать силу мира и оградить остатки магии Истока от рассеивания. И если воду можно было запереть, то ветер не удержишь. После того как Стена замкнулась, скрыв значительную часть Земель элфие́ и элтаре́, хуже всего стало таким, как он, стихийным, кто пел ветру или воде, водникам – особенно.

Раненый мир делился неохотно, Исток был заперт внутри границы, речь почти забыли. Да и как не забыть? Носители попрятались за Стену, едва оба Владыки пропели Призыв, собирая всех, в ком была хотя бы половина старшей крови. Среди прочих, достаточно хорошо владеющих речью и голосом, чтобы петь, остались единицы. Или отщепенцы вроде него самого, по тем или иным причинам покинувшие Земли и скрывающие свою инаковость.

Элфие́ в людских землях и раньше не так чтобы очень любили, скорее считались, побаивались, стремились угодить. Сейчас же старшая кровь вызывала презрение, отвращение и желание использовать, словно всем тинтае́ из поколения в поколение каким-то невероятным образом передавалась жажда поквитаться за сотни лет служения и рабства.

Остроухих девчонок-смесков с интересным цветом волос или глаз охотно брали в дома увеселений, разносчицами в таверны и в горничные, практически с тем же смыслом. Встречались и ремесленники: вышивальщицы, кружевницы, ювелиры, оружейники, резчики. Или барды. Слово «менестрель» Ве́йне нравилось больше, потому что не было похоже на бордель. Так назывались места, где услуги оказывали исключительно эльфы и мужчин среди них было не меньше, чем девиц. Но все же большинство зарабатывало на жизнь умениями ловко управляться с мечом, луком, кинжалом, а то и всем сразу.

Кто в плен ведет, тот сам будет пленен; кто мечом убивает, тому самому быть убиту мечом… Неумолимый закон равновесия, выведенный в строках Писания Единого, большую часть которого занимает Предвестие последнего дня. Уложения, если сравнивать, Ве́йне были больше по душе. Лучше конкретные правила, чем пророчества, полные метафор, аллегорий и двусмысленностей.

Нужно было спускаться, но Эйт разомлел от солнца и силы. Давно он не чувствовал себя так хорошо вообще, и в Лло́тине – особенно. Он опрометчиво затеплил в клетке пальцев воздушный светляк, но простое детское упражнение далось неожиданно тяжело. Ве́йне поспешил свернуть плетение. В груди билось. Подышал, чередуя вдохи и выдохи, успокоился.

Качнулись голые ветки торчащего рядом дерева – светло-серая пичужка с рыжеватым хвостом, острым клювиком и глазами-бисеринками, потопталась, устраиваясь, повертела головой, пискнула. Соловей.

– Таа́н’эльве́н14[1], – едва слышно прошептал Эйт и вздрогнул от резкого звука треснувшей под неосторожной ногой ветки.

Дал себе мысленную затрещину, поднялся, отряхнул зад от налипшего сора и пошел навстречу.

Ха́фтиз все-таки не утерпел и отправился на поиски. До сих пор сомневается, что он в последний момент не улепетнет, не выполнив уговора? И улепетнул бы, по-прежнему пятки жжет.

Купец не понравился от слова «совсем». Мутный, и дело явно нечистое. Стоило уточнить маршрут – заюлил, как змея под рогатиной, и глазами забегал. Но Ха́фтиз сделался совсем несчастным, денег не было, а обоз шел в Ведере. Именно последнее заставило Эйта, вопреки всем предчувствиям, наступить натуре на горло и кивнуть. Но он, видимо, как-то не так кивнул, потому-то Хаф все две недели пасет его, как племенную кобылу, и всё, что ни попроси – сразу на. Даже Ка́йти пытался гонять, заметив, что напарник женского общества не желает. Напарник не желал общества конкретно этой дамы, а прочие пусть бы вились и чирикали воробушками, но лишенная благосклонности Кайтма́рен смотрела коршуном и распугивала поклонниц куда надежнее, чем Хаф.

– Мамуля, я уже погулял, – засиял во все зубы Ве́йне, едва Ха́фтиз вывернул из-за валуна.

Напарник посмотрел, сплюнул под ноги, развернулся и пошел обратно. Эйт пристроился ему в хвост. Тропинка узкая, идти рядом было неудобно.

Хаф пару раз оборачивался, проверяя, идет ли Ве́йне следом, всякий раз натыкался на такую же дурную улыбку и оборачиваться перестал. Так и спустились, молча. Молча же миновали низенькую редкую рощицу, вышли на дорогу.

– Вот смотрю на тебя и удивляюсь, – протянул Ха́фтиз.

– Чему, заботливый мой? – продолжал дурачится Ве́йне.

– Каким таким чудным образом на тебя это ежеутреннее сидение на холме действует. Рожа разгладилась, грива блестит, шкура едва не сияет, сам будто распрямился весь, даже выше стал и, вроде как, здоровее. В чем секрет?

– О! Это специальный ритуал, доставшийся по наследству от чистокровного эльфийского предка, – таинственно поблескивая ярко-голубыми глазами ответил Эйт. – Выполнять исключительно по утрам, наедине с собой и думая о возвышенном.

– О чем это?

– О бабах.

– Что за ритуал? – заподозрив подвох, осторожно уточнил Ха́фтиз.

– Старая тайна, но тебе как давнему приятелю скажу. Шепотом и на ухо.

И сказал.

– Ну и бесстыжий же ты, Ве́йне.

– Хаф, мне далеко за сотню, как думаешь, можно меня чем-то в этом плане удивить?

– И насколько далеко за?

– Старая тайна, но тебе как давнему приятелю скажу. Шепотом и на ухо, – сверкая улыбкой заявил Эйт. – И наемщику нашему то же самое сказать хотел.

– Что не сказал?

– Деньги. И Ведере, – коротко отозвался Эйт и замолчал, а Ха́фтиз понял, что деньги тут не главное.

Глава 7

Когда вернулись, времени осталось как раз забрать вещи, заказанные заранее Фредеку мешки со съестным, и дотащиться до Торговых ворот. За ними собирался обоз: фургоны, хозяйский жилой и те, что везли самый дорогой и требующий специального надзора товар – в голове, в середине два фургона с теми, кто едет без товара, и колесные места, выкупленные мелкими торгашами и купцами средней руки, замыкали охраняемую часть тяжелые телеги. В самом хвосте пристраивались попутные, оплатившие право ехать в обозе, но не охрану. И случись что, спасать себя и свой скарб будут сами.

Как только отметились, обозничий тен’Ви́лий, мрачный сутуловатый мужик, показал, где найти большого, так звали главного охраны, и выделил лошадей. Ха́фтизу было начхать, лишь бы не слишком старая и заезженная, а Ве́йне носом покрутил и заявил, что лучше пешком пойдет или на телеге поедет, чем на «этом». Обозничего с рассвета уже все задергали, Эйта он знал, а потому с удовольствие послал его и его претензии лесом.

– Можешь хоть пешком, хоть на ушах, мне одинаково ровно, – заявил тен’Ви́лий. – Бери под уздцы эти четыре копыта, а своими двумя вали к большому, пусть сам с тобой валандается, Эйт. Вы опоздали, поэтому – что осталось. Мне еще попутных по головам пересчитывать и проверять, все ли дорожную оплатили.

Когда Ха́фтиз увидел главного охраны, а вернее его выдающийся нос, первое, что он захотел сделать – стреножить Эйта. Хаф не знал, что между этими двумя произошло, но ненавидели они друг дружку до зубовного скрежета. Ве́йне как раз столбом замер, зубы сцепил, уши белые от бешенства и вроде как воздух вокруг него дрожит. Хаф предостерегающе цапнул приятеля за руку, в голове тут же тоненько зазвенело, а по коже колючками прошлось.

– Эйт, я не знал, что это Кхетаа́н, в бумагах был какой-то тен’Ни́хио…

– А это он и есть, – улыбнулся Ве́йне, и от его улыбки Ха́фтизу сделалось настолько не по себе, он даже Эйтов рукав отпустил.

Мешок с вещами упал на землю. Два скользящих шага и рука Ве́йне, словно забывшись на миг, памятью тела дернулась вниз за спину, будто собиралась схватить рукоять, что сейчас торчит над плечом. И пусть в пальцы эльфа ткнулся лишь лакированный бок кейта́ры, слишком уж характерным и опасным выглядело движение.

Так что Ха́фтиз, еще толком не сообразив, что делает, шагнул следом, закрывая спину Ве́йне от чужих глаз.

– Кхетаа́н тен’Ни́хио15[1], – имя было вроде то, а вроде и не то. Как-то так его Эйт произнес, что вздумай Хаф повторить – у него бы язык в зубах застрял, а у этого легко вышло, как дышать.

Главный охраны, разговаривавший с двумя другими наемниками, резко замолчал, нечеловечески стремительно развернулся. Ха́фтиз ожидал от приятеля чего угодно, вплоть до обнаженных мечей и крови веером из рассеченного горла тен’Нихио, но никак не блаженной дурашливой физиономии, которой Ве́йне его на холме встречал.

– Куда прикажешь встать, старший?

– Опоздал, значит место твое позади всех, Эйт. – Произнес, будто плюнул. – Ты и Ха́фтиз – замыкающие.

– Ты как всегда заботлив, старший, как отец родной, – осклабился Ве́йне и мазнул оттопыренным пальцем под кадыком, не то подлезшую под воротник белобрысую прядь убрать, не то по горлу провел, будто намекая на что.

Кхетаа́на этот намек выбесил. Было видно по глазам, таким же чуть вздернутым внешними уголками к вискам, как у Ве́йне, только черным. И Хафа поразило, насколько эти двое похожи. Разные совершенно, но вот же… Глаза, стиснутые зубы, осанка и то, как они двигаются. И то, как смотрят. Будто поперек стремнины навалило камней и только вопрос времени, когда поток воды сметет преграду. А в голове карусель и все еще звенит.

Он знал о магии мало, но достаточно для того, чтобы понимать, что иногда она звучит. Звучала, когда старшая кровь действительно была старшей над людьми. Ха́фтиз сглотнул, пытаясь избавиться от мерзкого звука. Этот визит в Лло́тин принес слишком много открытий. Стоило подумать, что с неудобным знанием делать. Но то, что молчать – определенно.

Капля крови на договор от Эйта и напутствие идти в зад обоза от Кхетаа́на.

Ве́йне, одарив старшего еще одной дурной улыбкой, забрал свой экземпляр, сунул бумагу за пазуху и пошел, оглаживая руками выступы на поясе, насвистывая под нос какой-то скабрезный мотивчик. Потом остановился и свернул к кустам.

– Эйт? Ты куда? – окликнул его Ха́фтиз, поводья обеих лошадей были у него, что сильно снижало маневренность.

– Пойду отолью.

– Погоди, я с тобой.

– Штаны мне подержишь? – мерзко ухмыльнулся Ве́йне, оборачиваясь. Выдохнул, провез ладонью по лицу вверх-вниз, словно стирая гадкую гримасу, и сказал спокойно: – Хаф, ты достал, никуда я не денусь, я договор подписал, мне правда надо. Ну… Вот… Хочешь, кейта́ру возьми мою и вещи, если не веришь. К крайней телеге иди, я быстро.

С этой стороны городской стены полно было кустов и молодого подроста, куда Эйт вломился лосем, прошел так пару метров, а дальше – ни одна веточка рядом не щелкнула. Ему действительно было необходимо избавиться кое от чего, но вовсе не от того, о чем он сказал напарнику.

Избыток силы лишал равновесия. Ве́йне так привык к крохам, что сейчас чувствовал себя, словно надышался дурной травы. Это было очень плохо, учитывая присутствие такого раздражающего фактора, как Кхетаа́н. Чистокровный элтаре́, старший сын убитого позорной смертью опального Таана́ррена из дома Оникса. Палач, пытавший и оборвавший жизнь светлого принца И́лленвела тен’Тьерт.

После гибели отца и падения дома Оникса последний тен’Нихио скрылся в людских землях и долгое время о нем ничего не было известно, пока лет двадцать назад Эйт случайно не встретил элтаре́ в столице княжества. Пьяный в туман Кхетаа́н заплетающимся языком, перемежая людскую речь с родной, похвалялся такой же невменяемой трактирной девке, как резал на части наследника Светоча, и как тот выл от боли сквозь стиснутые челюсти, дрожал и пускал алые пузыри, когда ему обнажили ребра, чтобы проверить, правда ли у мужей дома Терновника вместо сердца кусок мрамора.

Какая сила удержала тогда его руку, Ве́йне не знал. И удерживала еще несколько раз при каждой новой встрече. Видимо, точно та же, что мешала бывшему Палачу элтаре́ обнажить и свой скаа́ш. Значит, так было нужно.

Эйт потоптался на месте и пролез дальше в совсем уж густой кустарник. Порывшись в потайном кармашке в поясе, скрытом за одной из пластин, достал два тусклых зеленоватых камня, сжал в кулаке, подышал, настраиваясь и освобождая голову от лишнего, и представил, как ветер течет из него в пустые накопители.

Спустя какое-то время все вернулось в прежнюю колею: навалилась привычная скука, промозглый весенний холод пробрался под рубашку и разогнал по коже пупырышки, и ногам в сырых сапогах сделалось зябко. Зато в ладони было два мягко теплящихся камешка. Целое состояние. Эйт знал, где и кому их можно продать. Помнил всех, кому когда-либо продавал, и ни разу не ходил дважды к одному и тому же торговцу чудесами, как называли тайных перекупщиков действующих артефактов и накопителей. Чудеса по теперешним временам были вещью опасной и наказуемой.

Ве́йне возвращался, отгоняя назойливую мысль бросить все и податься в Ве́дере самостоятельно. Но нормальной лошади не было, а выделенная долго не выдержит. И именно лошади заставили его задержаться. Три жеребца и кобыла, серебристо-серые, как туман на рассвете.

Незнающий мог бы принять их за чистокровных, но глаза безошибочно различили более темную у храпа и на ногах шкуру, желтоватую гриву и хвост. Ему ли не знать досконально, как выглядят Стражьи скакуны, не один час он по юности в конюшнях провел. И все равно – хороши.

Желание начхать на обязательства усилилось и переросло в уверенность сразу же, как только Эйт развернул прилагающийся к договору маршрут. Так сосредоточился, удерживая разошедшуюся силу, что подписывал, не глядя.

Калька с карты была дрянная, не точная, но достаточно четкая, чтобы понять – обоз пойдет старой дорогой, половина пути по которой пролегает в опасной близости от Темного Горнила.

– И пали на землю. И возрыдали пред ними все племена земные. И люди искали смерти, но не нашли ее; пожелали умереть, но смерть убежала от них. И тогда сами они стали сеять смерть, – процитировал Ве́йне, услышав за спиной шаги Ха́фтиза. Все равно искать пошел… Ему бы жениться и детей завести, заботливый такой. – Нет ли у тебя, друг мой, ощущения надвигающейся задницы?

– Не было, пока ты строками из Послания говорить не стал.

Глава 8

Ра́йвеллин, после Сошествия

– Снова ты? – раздался надтреснутый голос, но гостя это не остановило.

– Снова я, можно подумать сюда еще кто-нибудь приходит.

– Конечно, ученики бывшие таскаются почти каждый день, будто им заняться нечем, светлое высочество повадился тут занятия прогуливать и, чувствую, мне за это нагорит. Прочие всякие поклонники творчества, вроде тебя… Опять вопросами изводить будешь?

– Буду.

– Я уже язык стёр, а ты все не запомнишь никак, – брюзжал То́миллен, дергая сползшее покрывало, но то зацепилось за резную ручку кресла и натягиваться обратно не желало.

На балконе было не слишком прохладно. Ка́йтвиен тен’Ша́йти, пришедший навестить друга, был в легком летнем кетлу́ и тонкой тунике, и его вполне устраивал ненавязчивый ветерок, несущий с гор запах камня, леса и приближающейся осени.

Леса было не видно, гор тоже, почти. Только самые высокие пики. Обзор застилала мутная в подступающих вечерних сумерках громада Стены. И это здесь, на вершине башни Хи́лан, Рассветной, прежде принадлежавшей светлому принцу И́лленвелу, убитому во время последней свары с элтаре́. По непонятной прихоти Владыки Маэльхаэ́ла проныре То́миллену, не элфие́ ни разу (в нем крови старших было всего ничего), позволили здесь жить.

Часть верхушки Хи́лан разрушило ударом молнии в тот страшный день, когда старший наследник дома тен’Тьерт погиб. Ее не ремонтировали, только укрепили стены, чтобы не разрушалась дальше, и привели в порядок уцелевшие комнаты верхнего уровня.

У Светоча к То́миллену было особое отношение. Об этом непрозрачно намекал амулет с запаянной внутри каплей его, Светоча, собственной крови и невероятной сложности плетение, связывающее То́миллена и Владыку. По сути, признанный эльфа́р дома тен’Кесс’инне жил сейчас только за счет Владыки Маэльхаэ́ла. Но ресурсы человеческого тела не шли ни в какое сравнение с телом элфие́ и никакая магия, даже вода Истока, не могли поддерживать его слишком долго.

– Последнее повтори. Не нужно все. Последнее, – терпеливо отозвался Ка́йтвиен, и привстал, поправляя покрывало. Истончившиеся от старости пальцы странно и страшно смотрелись рядом с его рукой. Сердце дрогнуло в предчувствии скорой и неизбежной разлуки. Навсегда… Никогда… Больше не… Он знал его ребенком, теперь – стариком, сам внешне не изменившись нисколько.

– Последнее было: мир спасёт или погубит, – отозвался То́миллен, отталкивая его руку, и младший наследник дома Клевера снова занял свой пост на вытащенном из комнаты пуфе.

– Если?

– Что «если»?

– В любом пророчестве должно быть «если». Граничное условие. Иначе не сработает.

– Ты путаешь с клятвой. С пророчествами и вещими снами все иначе. И там не «если». Только «или». И потом, что ты ко мне пристал? У вас свои вещуньи есть. Иди дочерей Светоча глупостями изводить.

– Ну нет, я в Храм не ходок, там тоска и вселенская печаль. А дочери Владыки его почти не покидают. Маски, опять же. Будто с барельефом разговариваешь. И отвечают странно – каждая по слову. А это правда, что Светоч не различает своих дочерей, стоит им спрятать волосы? Я слышал пару раз, как он обращался к ним «дочери». К обеим сразу. Кажется, только их мать, светлая Сканмиэ́ле их различает. И ты вот еще. Интересно, как?

По морщинистому лицу расползлась шкодливая улыбка, подернутые пеплом темные глаза, глянувшие из-под белесых седых ресниц, задорно блеснули.

– Было бы там чего различать.

Тен’Ша́йти лицо не удержал. Даже не пытался. Очень уж откровенным вышло… откровение. И отвисшую челюсть подобрал только после того, как То́миллен намекнул про насекомых.

– Муха влетит, – сказал приятель, прикрыл глаза и затылок откинул на изголовье, предаваясь, видимо, приятным воспоминаниям.

Сказанное в голове не укладывалось. Как-то не представлялись советнику тен’Ша́йти дочери Владыки и… И тут же представились и уложились. Вот же…

– И… что? С… э-э-э… с обеими? – выдавил он, гоня от себя недостойные, но пикантные мысли.

То́миллен кивнул с таким видом, будто это было что-то значительное, вроде подвига, воспетого в балладах, а у самого уже рот к ушам поехал.

– И как они тебя… э-э-э… делили? – осмелился спросить Ка́йтвиен и, к своему стыду, почувствовал, как жарко становится лицу.

– Зачем делить? Они же как одно целое, – и Томаш рассмеялся беззвучно, подрагивая впалой грудью, вовлекаясь в этот смех, всем своим изможденным телом. Артефакт Владыки налился светом, накапливая выплеснувшуюся энергию, чтобы потом спокойно и равномерно вернуть ее обратно.

– А… Светоч знает?

– Светоч знает все, – То́миллен постучал по артефакту желтоватым ногтем.

– Не понимаю я этой вашей странной дружбы.

– А никто не понимает. Наверное, даже он сам. Я по-прежнему настолько вне его окружения и интересов, что этим и любопытен. А может, я вовсе ему не друг, а просто компания для игры в сферы и подопытный для экспериментальных магических штук. Он даже о снах никогда не спрашивает, но всегда так выворачивает разговор, что я сам, как дурак, распускаю язык помелом.

– Показал бы ему уже тетрадь, он бы и прекратил.

– И перестал бы звать играть в сферы, а у меня не так много развлечений. Да и нет ее у меня. Она у А́леха осталась, заходил, когда приезжал в последний раз. На церемонию прощания с Се́лемелном16[1].

– Со мной он вообще говорить не стал. Уход Се́лемелна сильно по нему ударил. Меня только из вежливости в дом пустил. Там так никто и не живет. Я прикажу, чтоб тебя отвезли, если хочешь. Можем поискать. Я бы не отказался вновь взглянуть на твою писанину.

То́миллен неопределенно дернул плечами. Ему до сих пор, хотя прошло уже много десятков лет, было неловко, когда служащие в башне люди или элфие́ делали что-то для него: убирали, готовили и приносили еду, чистили одежду. А теперь еще помогали держать тело в чистоте, несли на руках вниз, а потом в паланкине, если нужно было куда-то вне башни. Он почти не ходил. После того, что…

– А сестра? Ей лучше? – спросил То́миллен и тут же осекся, вспоминая, и чужая горькая скорбь пробила ледяной заслон искусственного спокойствия, как ножом вскрывая его, Ка́йтвиена, собственную, не менее пронзительную боль утраты. Поэтому он встал, подошел к креслу и положил руку на сделавшееся хрупким плечо. Менталист мог бы забрать боль, но То́миллен и сам был менталистом, последним учеником ан’ха́лте Вере́я. У тен’Ша́йти таких талантов не водилось.

– Почти пять лет, друг мой, а я по-прежнему забываюсь. Забываю, что их нет, и всякий раз, как новый.

– Почти пять лет, друг мой, – эхом отозвался Ка́йтвиен, – а я по-прежнему помню так же ясно, словно это случилось вчера.

Сухая горячая ладонь накрыла пальцы, пульс отдавался под кожу и глубже. Вдруг стало легче, и Ка́йтвиен поспешил выдернуть руку – То́миллен, как всегда, не спрашивая, принялся помогать, будто ему своей боли мало. Он всегда такой был. И его сестра тоже. Была.

Кесс марен’а́, Фейре́17[1]. Сладких снов, Цветочек.

Глава 9

– Долог день, долог путь и далек

Через ночь от зари до темна.

От меня до тебя – огонек,

От тебя до меня – тишина, – заунывно выводил где-то в одной из попутных телег в охвостье обоза девичий голос.

Ве́йне, развалившись поверх плотно увязанных тюков, от нечего делать вяло перебирал струны в такт мелодии, иногда прерываясь, чтоб отпихнуть каурую морду. Эйт всученную обозником кобылу даже к борту не привязывал. Сама рядом шла. Лошади от чего-то приглянулись так и не убранные волосы, и она норовила подцепить темными губами пряди, разметавшееся по грубой серо-зеленой ткани. Подцепила.

– Аш… Ха́шши’ин18[1]! Животное! – дернулся Эйт, стеганув кобылу краем плаща поперек храпа. Золотистая копна обеднела всего на несколько волосков, но и они были горячо любимы владельцем. Лошадь отскочила, фыркнула и снова вернулась.

– Любят тебя бабы, Ве́йне, всякие, – хохотнул Ха́фтиз, он ехал верхом с другой стороны телеги, которую ровно тянула пара приземистых короткогривых тяжеловозов с мощными ногами и длинной шерстью на бабках.

– Зря, – отозвался Эйт, приподнялся, ловко свернул часть волос узлом на затылке, добыл из кармана девчачью шпильку-заколку с камушком и прижал, чтоб не рассыпа́лось.

– Ты б еще серьги нацепил.

– Не, не буду, а то и мужики любить начнут, а я не такой, – ляпнул бесстыдник, поиграв темными бровями, такими ровными, что и девица позавидует. Заново умотался в плащ и улегся обратно на тюки, водрузив кейта́ру на живот. Темное дерево отблескивало по краю тонкой золотой нитью, затейливым узором вплавленной в лак. Шесть тугих струн, резонатор каплей, черный гриф с такой же золотой нитью по краю, головка в тон корпусу и колки с радужными яшмовыми вставками.

– Ты разбей тишину, позови

Через ночь, через тьму дорог.

Ветром, птицей в окно лети,

Потому что ждет огонек, – печалился голос.

Длинные пальца прижали было лады на грифе, но рука застыла, так и не коснувшись струн, и мелодия осталась где-то между.

Ждет огонек… Скоро огня будет вдосталь.

Что такого везет хозяин обоза, почтенный купец тен’Мори́к, что ему понадобилось огибать не слишком прямой, но относительно безопасный Княжий тракт, тратиться на полторы дюжины наемников к имеющейся личной охране и ехать по практически заброшенному Лоскутному пути? Отсутствие надзирающих из Торговой палаты и таможенной пошлины на границе края Файретине́?

Время в дороге вдвое короче, но опаснее стократ. Разбойничьи ватаги из обнищавших крестьян, особенно активные по весне, так, мелочь. От них можно отбиться или откупиться. Пепельники репой и деньгами не возьмут. Хотя сплав серебра с аэрве́лном19[1] их замедляет.

У Ве́йне было в тайнике несколько монет со специальными насечками на ребре, позволяющими даже не владеющему даром отличать их от других сре́бников. Такая же редкость, как работающие артефакты или полные накопители. Чистый аэрве́лн мог бы легко развеять озлобившуюся неотпетую душу, погибшую от темного огня Янэ. И тот самый меч, что Ве́йне прятал в запертых ножнах, тоже мог.

Как сильно придвинулся край Горнила к дороге? Как далеко от очага забредают пепельники? Раньше было два полета стрелы и один. Их приход выдает серый снег. На самом деле не снег, конечно. Откуда над Горнилом браться снеговым тучам? А вот пепла там полно. И он обжигающе ледяной.

Щеки коснулось холодное, и задумавшийся Эйт вздрогнул – всего лишь заклепка на болтающемся поводе. Лошадь снова попыталась закусить волосами. Ве́йне отложил кейта́ру, подобрал поводья и в два приема оказался на кобыльей спине. Стремена были коротковаты, седло – неудобное.

– Прогуляюсь, – сказал он Хафу и направился к середине обоза.

Он неспешно двигался вдоль повозок, кивал знакомым наемникам, послал воздушный поцелуй Ка́йти, снова поглазел на серых полукровок, которых везли в фургоне с решетчатыми стенками. Наткнулся на Кхетаа́на, получил распоряжение дежурить в ночь. Поравнялся с обозничим, подоставал его вопросами о надбавках «за кровь». Поулыбался выглянувшей из фургона наложнице тен’Мори́ка, полюбовался пышными прелестями, но тут его отвлекли.

– Вынюхиваешь? – спросила Кайтма́рен.

– Любуюсь, – отозвался Эйт и не без удовольствия прошелся взглядом по гибкой сильной фигуре наемницы.

Перевязь с метательными ножами пряталась под плащом, над краем сапога выглядывала рукоять кинжала, из-за плеча – лук со спущенной тетивой, но Ве́йне не один раз видел, как ловко и быстро Ка́йти ее натягивает. И как стреляет тоже. Так же быстро и ловко, как тычет кинжалом в интересные места.

– Слышала, ты этой ночью в дозоре, – сказала она. – Пустишь погреться?

– Места у огня достаточно, – пожал плечами Ве́йне.

– Споешь для меня «Рассветную тайну»?

Эйт развернул лошадь, приблизился, насколько это было возможно и, склонившись к острому ушку Ка́йти, прошептал:

– Я сам выбираю, когда петь, что и кому, таэ́ро’и́ри. Но ты приходи, вдруг повезет.

– Не груби, тиэ́н, – так же шепотом ответила она, почти касаясь губами его губ, что было на грани приличий, ведь поцелуи – для жен и невест, а никак не для случайных подружек. – Будь мы в Землях, Ве́йне…

– Мы не в Землях, Ка́йти, и я волен поступать, как мне вздумается, так же, как и ты.

Он вернулся обратно к крайней телеге и Ха́фтизу, и медленный скучный день прошел медленно и скучно. Ве́йне любил медленные и скучные дни в дороге, когда можно просто ехать, просто есть, просто разговаривать, а потом сидеть у костра, смотреть на пляшущие над огнем рыжие искры, слушать ночь, просто… Когда не нужно касаться оружия, когда не нужно убивать.

На ночевку встали прямо на дороге. Съезжать смысла не было – никому не помешаешь, только стянулись кучнее и выпрягли лошадей. По обе стороны затеплились огни костров. Кхетаа́н ругался с обозничим, что охранять «эту соплю» вдвое сложнее, но тот послал его сначала к тен’Мори́ку, а потом к навьим на ухо.

Как только окончательно стемнело и обоз почти уснул, исключая дозорных, Ка́йти пришла к костру. И Ве́йне все же пел. Не то и не для нее, но она слушала, потому что ей тоже было о ком скорбеть. А Эйту казалось, что кто-то далекий смотрит в спину, и вспоминались теплые сумерки в Ра́йвеллине, призрачный свет от статуй в Саду застывших слез и, неожиданно, грязноватый задний двор трактира, серые глаза и тонкое запястье с синеватой от холода косточкой.

– Когда зацветет терновник,

Ты выйдешь ко мне босая…

Терновник, тьерт… Светоч, Сияющий-во-Мраке, Разделивший Свет, Владыка земель Элефи Халле, светлый Таэре́н тен’Тьерт… Я помню, что обещал.

Глава 10

Часа за три до рассвета Ве́йне в свою очередь обошел стоянку по периметру, потом ушла Ка́йти, так и оставшаяся у их с Хафом костра. Напарник спал, умотавшись в плотное шерстяное одеяло, и даже похрапывал слегка. Эйт и сам задремал, но вернувшаяся Ка́йти коснулась плеча, и он проснулся. Подбросил пару веток в почти погасший огонь.

Небо уже брезжило серым, было холодно и стыло. Девушка привалилась боком, прижимаясь теснее, и сунула руки ему под плащ, чтоб быстрее согреться. А потом вдруг приподнялась и коснулась губами губ. Эйт замер, опешив, и она поцеловала снова, смелее и откровеннее… Он просто не стал отвечать. Чуть отстранился и посмотрел в тревожные темные глаза, поймал взглядом нервную улыбку, скользнувшую по только что целовавшим его губам.

– Это лишнее, Кайтма́рен.

– Мы не в Землях, и я вольна поступать, как мне вздумается, – вернула она ему его слова.

– Я делаю так же. Я не ровня тебе, принцесса Элефи́ Таре́. И не пара.

– Этот внезапно обретенный хаэ́л’ин’тэ́с все испортил, все грезят истинным чувством и плевать хотят на привычное, – с горечью в голосе отозвалась она, выбираясь из-под плаща.

– Не знаю, испортил ли, но изменил – точно, – ответил Эйт, глядя в огонь.

Ка́йти поднялась, помолчала, думая о своем, и так же, глядя в огонь, сказала:

– Спасибо за тепло, тиэ́н. Света в ночи.

Ушла, оставив свою обиду рядом с ним. Спасибо за…

От ее объятий тепла он не чувствовал. Там, где были руки, и там, где были губы, остался только сырой озноб. Придвинулся к огню почти вплотную. Кожу на лице щипало жаром, припекало в колени и перстень-печатка с затертым знаком рода нагрелся и жегся, а внутри было все так же зябко. Ве́йне, наверное, с ногами бы в костер залез, если бы это помогло избавится от выматывающего холода и пустоты.

Шевельнулся Ха́фтиз, приподнялся.

– Эйт? Ты в порядке?

– А что?

– На тебе лица нет. Поспи, я подежурю. Сколько тут осталось?

Ве́йне пожал плечами, потянул одеяло, разматывая скатку, и лег. Подальше от огня. К чему душу травить.

Следующая неделя прошла более-менее ровно, если не брать в расчет усиливающуюся нервозность. Сегодня – особенно. Первыми начали взбрыкивать лошади, даже спокойные и апатичные тяжеловозы нервно прядали ушами и дергали. Ве́йне, точивший кинжалы сидя на телеге, пропорол ладонь. Не глубоко, но пока искал, чем кровь остановить, залапал штаны и плащ, а когда нашел, уже само перестало. Все равно завязал. Ворчал и ругался задницами на потеху Ха́фтизу.

Выбрался из телеги, потянулся. В плечо ткнулась конья морда, дернула за рукоять одного из мечей. Эйт изловил паршивку и забрался в седло.

Впереди снова собачились. Люди тоже нервничали, отчего раздражались быстрее, ссорились, один раз до ножей дошло, но не до крови.

По правой стороне дороги второй день стелилась каменная в трещинах пустошь с купинами остистой черной травы и кустами, чьи ветки больше походили на потемневшие рыбьи кости, чем на что-то живое. Ветра не было, и слышался каждый шаг и скрип, и казалось, люди затем и старались производить побольше шума – чтоб отгородиться от этого безмолвия.

Он надеялся на расстояние в полет стрелы…

Двадцать лет назад здесь был луг, дальше – светлая дубрава и несколько деревень. Уже брошенных, но яблони еще цвели, сопротивляясь поразившему землю недугу. Сейчас полотно Лоскутного пути словно границей отделяло больное от здорового. Контраст был разительный. Весна еще собиралась с силами, но по левую сторону от дороги, куда не добралась тьма, среди бурой прошлогодней травы проклюнулась молодая, и недалекий лиственный лес подернулся зеленоватой дымкой.

На подъезде к пустоши Кхетаа́н усилил ночные караулы, днем Эйт то и дело ловил на себе его взгляд, словно тот решал, сможет ли повернуться спиной без угрозы напороться на скааш в пылу сражения, когда можно «случайно» задеть своего.

А позавчера довелось услышать в придорожных кустах занимательный разговор, из которого выходило, что основная ценность обоза в одном единственном фургоне, том самом, что сторожат личные охранники купца, а все остальное собрано едва ли не для прикрытия. И сокровища умещаются в паре сундуков и клети – накопители или амулеты и тот или те, кто их заряжает. Одаренные не такая уж редкость, редко можно встретить способность делиться силой. Это старшая кровь до третьего колена, дальше – только что-то одно: либо дар, либо интересная внешность, включая характерной формы уши, либо здоровье и более долгая жизнь.

Глупо, очень глупо тащиться вдоль Черной пустоши с сундуком полным магических штук. Это он, Ве́йне, со своим куцым даром, не слышит, как звучат наполненные силой камни, а пепельники услышат и пойдут на этот звук, словно крысы за флейтой. Об этом мало кто знает. Эксперимент едва не стоил Эйту его долгой жизни, а его лошади – стоил. И еще Эйт понял, что и бегун из него так себе. Он вообще много в чем был так себе.

Ве́йне пару раз пробирался поближе к голове обоза. Один раз его почти сразу послали лесом и пришлось косить под придурка и делать вид, что искал обозничего. Во второй удалось увидеть сквозь приоткрывшийся клапан край клетки, с двумя пленниками, не разобрать, парни или девушки, длинноволосые и одеты одинаково: штаны, сапоги. И цепь по полу. Взгляд бугая из охраны купца, того, что его накануне прогнал, не предвещал ничего хорошего.

После этого Кхетаа́н и стал следить. Кайтма́рен почти все время находилась рядом с ним. Ве́йне было, в общем-то, плевать, просто коробило, как быстро она сменила грелку.

Опять свара… Уже ближе. Ха́фтиз, задремавший в седле, встрепенулся, вытянул шею и стал прислушиваться. Самое занятное, что спокойнее всего было именно в охвостье обоза, где ехали лишенные проплаченной охраны попутные – всего четыре телеги и старенький фургон. Они становились на ночевку особняком, разводили общий огонь и готовили тоже вскладчину. Иногда пели, нестройно, но с душой. Ве́йне казалось, что вздумай он напроситься к ним на кашу со своим куском, приняли бы, может, кривились бы от его ушей и звали отродьем, но у этого огня было бы куда теплее. Правда, что ли напроситься? Хоть посмотрит на ту, что пела про дорогу…

Безымянная каурая кобыла дернулась, вскидывая голову, и по лошадиной шкуре волной промчался озноб. С ватного низкого неба, танцуя в густом стылом воздухе, падали серые хлопья. Медленно, сонно, но не прошло и пары минут, как дорога полностью скрылась под ними. Пепел оседал на повозках и плащах вместе с густой тревожной тишиной. Запах мокрого пожарища лез в нос и рот, оставляя на языке затхлую кислую горечь.

Эйт подставил ладонь и поймал ледяной ошметок, растер в пальцах. Посмотрел направо. Горизонта видно не было – все утонуло в мутном мареве. Изредка проглядывали размытые абрисы одиноко торчащих мертвых деревьев, похожие на тянущих руки людей.

Во взгляде Ха́фтиза плескался страх и… да, паника. Пусть мало кто воочию видел пепельников, но слышали о них все. От бродячих сказителей, переселенцев из выморочных деревень и немногочисленных выживших. С каждым разом истории обрастали подробностями и отличить правду от вымысла стало нереально. Неприкаянные души не вырывали сердец и не пили кровь, не превращали своих жертв в себе подобных, они просто отбирали хаэлле́ – свет жизни. Словно огня, что был в них самих, им было мало.

Взгляд приблизившегося Кхетаа́на, железной хваткой удерживающего поводья дрожащей лошади, был спокойным, он просто хотел убедиться, что кто-то, помимо него, точно знает, с чем придется иметь дело. Элтаре́ приподнял бровь и коснулся длинного кинжала у себя на бедре. Эйт кивнул в ответ и провел по выступам прячущихся в поясе метательных ножей. Лучше пусть думает, что это они с мертвым металлом, будет осторожнее. Светить монеты-артефакты не хотелось, тем более две из них он отдал Хафу после подробного инструктажа.

Если нападение и случится, оно случится не сейчас. Пепельная буря далеко и вообще может пройти стороной. Но поторопиться стоило. Впереди уже маячил въезд Горловину – узкий проход через рассевшийся надвое скалистый холм. Хотелось бы пройти дурное место засветло и до того, как из-за серого снега не станет видно пути.

Ускорились. Тягловыми, обученными ходить в обозе без возницы, сейчас управляли помощники обозничего тен’Ви́лия, за остальными было кому смотреть. Подстегнутые взбудораженные лошади рванули вперед так, что их приходилось сдерживать, чтоб не разметали товар по обочинам.

За время, когда Эйт был тут последний раз, холм успел рассесться сильнее и густо зарос по краю. За рощей дорога сворачивала. Хвост обоза торопливо вытягивался из Горловины.

Первые повозки и фургоны уже скрылись, когда там, перед поворотом затрещало, поперек дороги одно за другим легли подрубленные деревья, а сзади и сверху, со скальных огрызков, полетели стрелы.

Глава 11

Хаф что-то крикнул, рванул вперед. Эйт кувыркнулся с лошади и на ноги встал уже с обнаженным скаашем. Каурая прикрытием быть не пожелала, метнулась в сторону и вперед, проломив редкие кусты. В луке седла и гриве торчали стрелы.

Временный возница боком сползал под телегу, и Эйт краем глаза видел, как он режет постромки завалившегося на бок тягача. Телегу дергало, из пропоротого мешка золотом сыпалось на дорогу зерно. Хаф орал где-то впереди и вроде даже ему. Ве́йне дернулся в сторону, отмахиваясь от стрелы, обогнул телегу, в несколько коротких скользящих шагов добрался до следующей и прижался к высокому борту, за которым под промасленным холстом стояли бочки. Лошади дрожали, но натянувшиеся поводья, уходящие под днище повозки, мешали им рвануть вперед. Пока что. До первой воткнувшейся в круп стрелы.

Оправданная тактика для длинных обозов: отсечь хвост с тяжелыми телегами, тягловые, идущие без возниц встанут, основная часть обоза и охраны уйдет вперед, попутные запаникуют и будут метаться, мешая остаткам охраны. Пока подтянутся основные охранники – можно успеть урвать куш и скрыться. В хвосте товар не слишком дорогой, в основном фураж, могут и вовсе бросить, а судя по тому, что из-за поворота никто не мчался – бросили.

Возле головы вжикнуло, и Эйт присел. Это кто ж там такой меткий и настырный, навий его дери?

– В бочках что? – спросил Ве́йне пнув торчащий из-под телеги сапог.

– В-в-вода, – отозвался запинающийся голос.

– Вода – это хорошо, – пробормотал Эйт.

Внутри дергало от диссонанса, будто неумелая рука вкривь прошлась по струнам. Не врали, когда говорили, что с возрастом приходит предчувствие бури – тар’ра́ен20[1]. Не зря ему так не нравилась эта затея, этот купец и этот обоз.

Недотепистые нападающие спокойно отсиделись бы поверху, не ввязываясь в потасовку, и тихо забрали все, если бы могли предугадать, что буря повернет к холму. Но они нервничали, готовились и, когда лучники сработали, вывалились из густой придорожной поросли орущей ватагой, размахивая разнокалиберными железом.

– Вода – это очень хорошо, – повторил Эйт, глядя на вероятных мертвецов, а пальцы уже нашарили в потайном кармашке один из накопителей. – Жаль, что у меня с водой не очень.

Вытащил из волос заколку и острым концом нашкрябал на деревянных боках, где дотянулся, знаки «переход», «камень» и «порог». Один над другим. Наставник по тайнописи всегда свой длинный нос морщил, когда его художества видел, но тут и кривых рун достанет. Камушек потускнел, знаки затлели и впитались в поверхность.

Первых двух напавших Ве́йне снял кинжалами. А потом сзади закричали, завыли и недотёпа, сунувшийся к Эйту с коротким дрянным мечом, отвлекшись на крик, осел на землю с рассеченной скаашем шеей. Из тонущей в серой мгле Горловины бежали вперемешку и те, кто ехал в обозе, и напавшие, потому что следом шли они – порождения тьмы Янэ, упавшей с неба, твари из пепла и черно-красного пламени, кривые уродливые тени, похожие на живущих лишь тем, что имели две ноги, две руки и голову.

– Эй, – Ве́йне пнул по сапогу, – живой?

– Ы-ы-ыгы.

– Бочки вниз и на дорогу лей, где достанешь, еще поживешь, подберутся близко – в харю плеснешь и ходу. Лучше стрела в зад, чем эти.

– К-к-кто? – отчаянно храбрящийся возница с трясущимися белыми губами выскребся из-под телеги. – К-кто эти?

– Пепельники. Ну, я пошел.

Снова что-то орал, срывая голос, Ха́фтиз. Плюхала, проливаясь на усыпанную пеплом дорогу, заговоренная вода. Эйт юркнул вперед, подобрал свои кинжалы. Выпрямился. Хрупнуло под ногой просыпавшееся зерно, над ухом свистнуло, и в капюшоне застряла светлая стрела с рябым оперением.

Ве́йне шел туда, откуда бежали, к не успевшим выйти из Горловины телегам попутных. Кто поумнее или не до конца одурел от ужаса, рванули прочь от дороги, часть ломилась вперед.

Кейтара так и осталась лежать на телеге вместе с прочими вещами и ее было ужасно жаль. Кейтару, не телегу.

– Ты такой придурок, Эйт. Мир таких придурков еще не видел. Из-за взгляда в спину… Из-за несостоявшейся каши вскладчину… Из-за дурацкой песни про дорогу, которую один полоумный и уже мертвый идиот сочинил, а другая, перевирая слова и мелодию пела…

Остановился, пропустил бегущих.

Не все. Было больше. Остальные еще там?

Лицо обожгло ледяными хлопьями, дернуло по нервам исковерканной уродливой не-жизнью.

Ближе…

Потянулся за спину.

Замок на запечатанных ножнах разошелся сам, стоило пальцам сомкнуться на шершавой рукояти. Коснувшаяся кожи округлая гарда казалась теплой, повязка поперек ладони немного мешалась. Правая рука отвыкла от тяжести клинка, чаще удерживая кейта́рный гриф или кружку. Предчувствуя долгожданную встречу, струной запел в левой руке скаа́ш. Покидающий ножны скаи́р словно вздохнул, и темное лезвие отозвалось светлому на тон ниже. Взмах, вращение…

Хаэлле́ ане́ сит’фиелле́21[1], скае’и́ри22[2]. Свет и Явь, старший брат.

Глава 12

Итогом самоубийственной спасательной вылазки стал мечущийся по сторонам мужик, которому Эйт пинком задал нужное направление, и молодка с пустыми глазами, забившаяся в угол фургона и прижимающая к себе какой-то сверток. Очнулась, когда Эйт, убрав скааш, дернул куль на себя и только потом сообразил, что это полузадохшийся, так сильно она его к себе прижимала, ребенок.

Отпустил, и они завопили разом, девка и младенец. Две пепельные твари тут же полезли в фургон. Отмахнулся скаи́ром, проделал в тенте дыру, выволок упирающуюся мамашу за загривок и тащил дальше. Пожертвовал пепельникам плащ, тут же вспыхнувший, едва его край оказался в разваливающейся и собирающейся снова руке – чуть расстегнуть успел. И прическу проредили. Как раз с той стороны, где каурая подбиралась.

Тащил свою находку прочь из пепельной круговерти… Зачем? Затем, что на белом лице поперек носа россыпь поблекших веснушек и волосы в рыжину, какие были у Лло́риен тен’Тьерт, Разделившей свет, жены Светоча. Затем, что у старшей крови дети – величайшая ценность, а эти… Куда, дура? С дороги и в лес!

Кажется, напугал еще похлеще тварей – так припустила. Ну, орал, так не каменный же… А иногда хочется, чтоб каменный.

Тоже в лес? Нет, лучше по дороге, так удобнее. И пепельники следом. Все верно, на то и расчет…

Под ногами зачавкало кашей, первые твари увязли, каменея.

Молодец тинтае́, как бы тебя не звали, много налил…

Теперь можно и в лес. Только вон туда, в сторону.

У поворота дороги кричали, но смотреть, кто и кому, было особенно некогда.

Что-то очень сильно изменилось в мире. Тварей было много, твари сделались шустрыми и сообразительными и прижали его кольцом, как малолетку. Двоих он развалил пополам, и они рассыпались пеплом. Двое отвлеклись на промчавшуюся мимо обезумевшую лошадь, а двое других были слишком далеко, чтобы помешать сбежать, только беззвучно вопили вслед, разевая алые огневеющие пасти-дыры, отчего зверски свербело в ушах и череп изнутри чесался.

Ве́йне продрался сквозь кусты, проскользнул в щель между валунами и затаился.

Позади был неглубокий овражек. Даже не овражек – длинная ямина, на склоне еще снег лежал, обычный, подтаявший и ноздреватый, с коркой наста. Эйт прислушался. Твари не ходят поодиночке, только по двое. Может, повезло и напарник этого настырного, что увязался следом и распался пеплом под ударом скаира, еще не добрел или замер на дороге, встряв в луже с заговоренной водой?

Не дождавшись новой жертвы меч из темного металла вернулся в ножны. Сегодня Эйт снова нарушил обещание. Скаир должен был увидеть свет только для того, чтобы лишить жизни одно единственное существо в мире, и это не пепельники, хотя тварей и существами сложно назвать – осколки душ, эхо живого, обретшее столь странную форму.

Двинулся по краю ямы, к дороге. Скааш тоже убрал. Деревья росли густо и от меча толку было мало. Достанет и ножей. Если вдруг.

Сначала его подвели ветки упавшего дерева, присыпанные лиственным опадом. Он встрял ногой и оказалось, что там, под ветками, уже склон. Потерял равновесие, вторая нога поехала по прошлогодней прели. Тонкий осиновый ствол, за который он схватился, выгнулся дугой, с трудом удерживая тело от падения и удержал бы, если бы веса резко не прибыло.

Кусты затрещали, и в Ве́йне, почти уже выбравшегося на твердое, камнем врезался перепуганный ком и столкнул вниз. Руки он сомкнул машинально, как на салазках, проехался по склону на спине вниз головой, попутно пересчитав лопатками кочки и забив мусором перевязь, уцепился пяткой за корень, и все прекратилось. Очень вовремя. До скопившейся на дне ямы лужи с талой водой осталось всего ничего. За шиворотом и в волосах было полно листьев, в руках попискивающим птенцом шебуршалась нежданная добыча.

Ве́йне разжал руки, приподнял голову, чтоб рассмотреть, что на него свалилось…

– О! Тан хаш23[1]!

Дернувшаяся мелочь подбила головой подбородок, и Эйтов затылок встретился с чем-то твердым и неласковым.

Добыча сиганула в сторону, Ве́йне извернулся на бок, подбирая ноги, вскочил и цапнул за мотнувшийся вверх по склону край пальто. Его отблагодарили брызнувшими из-под пробуксовавших ног землей и листьями вперемешку со снегом прямо в глаза, Эйт отшатнулся, но пойманное не только не выпустил, но и повыше умудрился перехватить.

От рывка на себя опять оступился, опрокинулся на спину, сполз ниже и таки угодил в лужу. Хорошо хоть ногами. Ему двинули по голени. Эйт рыкнул, перекатился и попытался цапнуть брыкающуюся заразу за шиворот. В край ладони вонзились зубы.

– Все! Хватит! – рявкнул Эйт, зажимая поганцу? поганке? рот той самой прокушенной (до крови!), пропоротой с утра ножом, едва поджившей и заново ссаженной сначала о рукоять скаира, а потом о дерево невезучей ладонью. Другой рукой поперек туловища схватил и ногой ноги прижал.

Обездвиженный… Нет, определенно, девчонка. Сейчас Ве́йне понял это очень отчетливо, вот прямо рукой и понял. Обездвиженная девчонка замерла, только сопела возмущенным ежом. Сердцем стучала так, что и через одежду, и, по ощущениям под рукой, весьма недурную грудь, этот стук слышался, а от спины в ребра Эйта эхом отдавался.

– Успокоилась?

В ладонь утвердительно помычали, подумали и ругнулись, не понятно чем, но интонация была соответствующая. Ве́йне хохотнул и разжал захват. Девчонка скатилась с него, на четырех отползла, села. Растрепавшиеся невнятно-серые волосы, то ли грязные, то ли седые, свисали бахромой из-под сбившегося платка, скрывая лицо, и Ве́йне видел только узкий упрямый подбородок и обветренные губы.

– И откуда ты, птаха, такая взялась?

– Оттуда, откуда и ты, – отозвался настороженный голос. – И с чего вдруг птаха?

– Это же ты на меня налетела перепуганным птенцом, обниматься бросилась, и даже не познакомившись, на спину уложила, – ухмыляясь, проговорил Эйт, сдирая перевязь и стряхивая налипший сор. Без плаща было зябко, куртка подмокла, сапоги вообще почти насквозь, особенно правый, а еще Ве́йне точно слышал этот голос.

– А мы знакомы, – выдала птаха, приподняла руку с острой косточкой на запястье, волосы с лица убрала, и на Эйта глянули серые глазищи.

– Отродье! – окончательно уверился Ве́йне.

– Плохая компания! – поддразнила она.

– Какой бездны ты с ними потащилась? С обозом?

– Не твое дело.

– Ну, раз не мое…

Эйт вытряс листья из головы, водрузил мечи на место, прошелся пальцами по поясу, проверяя, не растерял ли добро во время возни, выбрался из овражка и пошел обратно к дороге.

С неба больше не падало и по нервам дергать перестало. И голосов было не слышно. Значит, все закончилось.

Птаха выбралась следом и, топоча и хрустя ветками, будто была весом с матерого кабана, пристроилась в паре метров позади. Эйт не оборачивался. Идет и идет. Не его дело.

Часть 2. Пташка

Пошедший на обучение вредной мудрости к волхвам, колдунам или чародеям пусть будет наказан как преднамеренный убийца.24[1]

Уложения Хранителей.

И явилось в небе великое знамение: жена, облеченная в свет, и муж, объятый тьмой. И пали на землю. И возрыдали пред ними все племена земные

Послание Единого

Глава 1

Ра́йвеллин, до Сошествия

Лло́риен стояла у окна, прикрыв глаза, и краешки ресниц были будто присыпаны сверкающей пылью. Кожа, подсвеченная теплым светом, казалась почти прозрачной. На виске – две тонкие голубоватые жилки, и Таэре́н до немеющих пальцев хотел сейчас прикоснуться к ним губами. Волосы – тяжелое темное золото – прятали хрупкие плечи, стекали по узкой спине под бледно-розовым шелком кетлу́. Две маленькие ладошки скользили по округлому животу. Она улыбалась. Она пела. Тому, кто уже жил внутри. И тому, кто только вошел, и ждал, немея руками, не смея дышать, не решаясь пошевелиться. Так и замер на пороге комнаты. Как раньше, когда только учился понимать свое чувство, когда понял и когда заслужил. Каждый новый день – рядом.

– Тьейш…

Им давно не было нужды тратить слова, но они все равно говорили, ведь голос света – такое же тепло, как и сам свет.

– Он шевельнулся! Иди сюда! Ну же!

Несколько шагов и вот уже перстни путаются в золоте волос, пальцы гладят бархатистую шею и выступающие позвонки. Они прячутся под кетлу́, но он знает, где их искать, пока губы касаются просвечивающих сквозь кожу жилок на виске. И хочется больше.

– Свет мой, зачем ты встала?

Он бережно прижал к себе свое сердце и накрыл ее маленькие руки своими, зная, что сверкающая изумрудно золотая лоза бежит вверх по тонким запястьям. Оторваться от кожи на виске не было никаких сил и от розовеющего от его желаний ушка, и от теплой впадинки между шеей и плечом, а пальцы уже вновь искали косточки позвонков под шелком. Ее пушистые, золотящиеся от бьющего в окно солнца ресницы вздрагивали… Теплый свет, один на двоих.

– Таэре́н…

– М-м-м? – он прижался лбом к макушке и с наслаждением вдохнул горьковатый полынный запах, окончательно высвобождая свои чувства и желания и мысли о чувствах и желаниях из плена.

– Сейчас сюда войдет твой сын…

– И что?

– Он увидит.

– Свет мой, это дворец, неужели ты думаешь, что он до сих пор ничего не видел? Он уже не так мал и должен понимать разницу между физическим влечением и любовью, – прохладные пальцы скользнули с затылка под подбородок, приподнимая изящную головку жены. Несколько мгновений он полюбовался на вьющийся по прозрачной коже узор, на приоткрытый в ожидании поцелуя ротик, поймал родное дыхание, и накрыл ее губы своими. Подразнил, отпустил и снова поцеловал, пока она не ответила и не потянулась сама.

– Это любовь, Владыка? Только любовь?

– Она самая, свет мой, – бессовестно соврал Таэре́н и улыбнулся, глядя в серые озера глаз, наливающиеся золотом по краю, зная, что его собственные сейчас похожи на два ярких изумруда.

– И ни капельки влечения?

– Разве что самую малость… Я скучал.

– Мы расстались только утром и…

– И это было невыносимо давно, – он снова поймал ее губы.

– И ты был занят.

– Они меня утомили. Смотреть на постные мины такая мука… И они бесконечно недовольны и бесконечно что-то требуют, будто у меня в кармане все то, что они хотят, а я не желаю делиться. Отец не мог придумать худшего наказания, чем усадить меня на Престол Света.

– Светочу не полагается ныть.

– Я не ною, я сетую на мировую несправедливость.

– Разве это не одно и тоже?

– Вовсе нет, и только ты мне можешь помочь. Позволь, я провожу тебя обратно к ложу и там подробно тебе расскажу, как можно меня утешить.

– А если не позволю?

– Тогда я тебя отнесу.

– Нас…

– Конечно, свет мой, вас, – согласился Светоч, подхватывая почти невесомое тело жены на руки. – Тебя и наше дитя, которое посидит тихонько и не будет пинать, отца в грудь и вообще не будет пинаться, пока его мама…

Дальше он не говорил, было достаточно мыслей и образов, и розовеющих щек и ушек. Лло́риен до сих пор, хотя уже почти не была человеком, легко заливалась румянцем, что приводило Таэре́на в восторг. И снова хотелось ее целовать. Всю, от золотисто-рыжей макушки до круглых пяточек.

Он устроил ее на подушках, сел рядом, обнял, прижал головку любимой к груди и перебирал пальцами в волосах, наблюдая, как блики играют огнем в волнистых прядях. Раньше, давно, они пушились, а теперь были гладкие, как шелк. И давно нет веснушек и родимых пятнышек, но это все равно его теплый свет. Снова коснулся виска губами, накрыл своими пальцами ее маленькие почти детские кисти, сложенные поверх живота.

Скрывал тревогу за радостью встречи и желаниями тела, и за светом.

Это не его пальцы прохладные, это она горячая. Снова.

Ночью жара не было, и он почти успокоился. Почти, ушел до рассвета, прятался в артефакторской отца – там самый сильный экран – снял ненавистный щит и разрешил себе выплеснуть свой страх.

Его вина… Он был неосторожен. Хила́нлен предупреждал, что ей сложно будет выносить еще одно дитя. Но прошло достаточно времени после рождения Хаэ́львиена, и он надеялся. Все надеялись. Пока не начался жар. Сначала небольшой. Держался пару дней и пропадал. Дальше – больше. И она стала слабеть. Перед рождением сына ей тоже нездоровилось, и он пришел в мир раньше срока. Целитель объяснял это тем, что женщины тинтае́ носят детей вдвое меньше, и пусть Ллориен не совсем человек, но и не элфие́.

Все было хорошо. Таэре́н видел ее и забывал о грядущем, забывал о растущей на границе Земель Стене, забывал о строящихся Вратах и гаснущем год от года Истоке. Забывал об элфие́ и эльфа́р, возвращающихся из людских земель и несущих с собой беспокойство и тревогу. Не все возвращались, не всех вернувшихся пропускали. А из тех, кто хотел уйти – не держали никого. Было только сказано, что когда Стена сомкнется, пройти обратно не выйдет.

Первенец родился здоровым, с сильным даром воды, был почти как все дети и ничем от них не отличался, может, рос чуть медленнее, но это могло быть из-за связи с иссякающим Истоком. Дар сына еще не был устойчивым и сильно зависел от внешнего, так они с Хила́нленом думали. И Лло́риен после родов восстановилась очень быстро. Все так долго было хорошо.

Сын рос, а он сам перестал ссорится с отцом. После рождения Хаэ́львиена, Маэльхаэ́л принял, наконец, Ллориен как его жену. А потом передал Венец и уехал к строящимся Вратам, став его ан’ха́лте, его правой рукой, тем, кто стоит у престола.

Все так долго было… Пока она не сказала, что снова ждет дитя, пока не начался жар.

– Свет мой, ты тревожишься.

– Прости, я думал об отце, Вратах и… Хотел сбежать и спрятаться у тебя от этого, но мысли меня нагнали, вот если бы меня утешили…

Он потянулся к губам – стали горячее.

– Тьейш… Прекрати!

– Я скучаю по тебе, свет мой. Ты правда хорошо себя чувствуешь?

– Конечно, ведь ты здесь. Придет Эльви и будет совсем хорошо. Он становится старше и все реже навещает меня. Все время чем-то занят.

– Он мужчина и должен расти среди мужчин, не девы воспитывают воинов.

– Ты слишком строг к нему, Тьейш. Он еще так юн. Ой, снова. Слушай.

Ллориен притянула его ладонь к животу, и Таэре́н замер, будто в первый раз. Маленькая теплая искра прикоснулась изнутри, уперлась… Кажется, это была ножка… Пропала.

Даже через шелк тело жены источало жар.

– Я позову Хиланлена. – Таэре́н коснулся губами рыжеватой макушки любимой и поднялся, все еще держа ее горячую руку в своей.

– Нет, не… Чуть позже. Пусть Эльви придет. Потом.

– Конечно. Он придет и побудет с тобой, когда тебе станет лучше. А сейчас я позову…

– Мама!

Серебристоволосый, как дед, с ясными голубыми глазами, искрящимися зеленью, чуть только чувства или дар прорывались наружу, как у него самого, гибкий и стремительный, как речной поток, и такой же звонкий. Хаэ́львиен, Песня света, ее радость. Упал перед ложем на колени и ткнулся макушкой в грудь, прижался котенком. Он пах травой, ветром, и солнцем. Такой красивый и сильный…

Это ее мысли. Так Таэре́н слышал.

Сын иногда, часто, забывал, какой он сильный, а она не успела спрятать боль.

– Тиэнле Хаэ́львиен, – голос сам собой потерял тепло, потому что внутри бился отголосок ее боли. В такие моменты Таэре́н понимал, что ведет себя, как собственный отец, но ничего не мог с этим поделать, потому что это было сильнее его воли.

Сын поднялся, и зелень в глазах погасла, сменяясь прохладным голубым.

– Прости, Светоч.

– Не у меня…

– Таэре́н, он не хотел…

– Ему не пять и не пятьдесят. Он уже не дитя. Он скоро получит свой клинок и должен соизмерять силу, пусть даже это сила объятий.

– Мама… Прости…

– Таэре́н!

– Я… – теперь он сам причинил ей боль. – Прости и меня, свет мой. Я позову Хиланлена. Сын…

– Тьейш, пусть он останется.

Ее глаза блестели, но это были не слезы. Жар. Сильный. И уже сильнее, чем вчера. И сильнее, чем был, когда он только вошел.

– Пусть останется, – согласился он.

– Спасибо, отец.

Таэре́н склонился, прижал хрупкие пальчики к своей щеке, коснулся губами.

– Я скоро, свет мой.

* * *

Ка́йтвиен только вернулся. Лошадь бросил у ворот, а доспех в караульной и едва не бегом помчался в Тиэ́н. Направляясь к покоям Светоча, он глянул по сторонам и, оттянув край поддоспешника и воротник рубашки, принюхался, не пахнет ли от него чем-нибудь подозрительным. Вроде не пахло, но за время в дороге мог и привыкнуть. Он должен был успеть к началу еженедельного собрания глав домов, потому не заходил к себе и не воспользовался удобствами в гостевых покоях башни. Получается, что зря, поскольку собрание закончилось много раньше.

Дверь распахнулась рывком, а потом стремительный серебристоволосый вихрь промчался мимо него к лестнице, обдав смесью обиды и отчаяния.

– ан’ха́лте, Свет и Явь, – проговорил тот, к кому Ка́йтвиен и направлялся.

– Долгого дня, Светоч. Тебе ли, Владыка, приветствовать меня первым? Позволь преклонить колено…

– Кай… Довольно.

– Все плохо, – сказал тен’Ша́йти, и Таэре́н кивнул.

Приблизившись, Ка́йтвиен все же не удержался от регламентированного правилами поклона. Светоч дернул пальцами, будто собирался отвесить другу детства шутливый щелчок по уху, и не стал. Куда уж красноречивее…

– Поговоришь с моим сыном? – попросил Владыка немного отстраненно, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя.

– Ты сам должен с ним говорить.

– Не сейчас. Сейчас я должен быть с ней, ты не понимаешь всего.

– Мне достаточно и малого. Я поговорю. И знаешь, из меня не самый достойный воспитатель, может передумаешь?

Таэре́н качнул головой.

– После Ллориен и сына ты мне ближе всех, мы менялись кровью, ты мне практически как брат, кому еще я могу доверить самое дорогое?

– Своему отцу?

– Только после тебя.

– Я бы хотел поздороваться…

– Там Хила́нлен. Потом, Кай. – Таэре́н снова обратился внутрь себя, и холодный голубой в его глазах раскололо ярко-зеленым, колючим, острым, а Ка́йтвиену показалось на миг, что бледно-золотые, почти белые волосы Владыки припорошило пеплом. – Поговори с Хаэ́львиеном.

Дверь в личные покои Светоча закрылась, в коридоре стало темнее, и сферы света в чашах держателей сделались ярче.

– Ваша воля, Владыка, – произнес Кай, подумал, что выдержит в несвежей рубашке еще полчаса, и отправился разговаривать.

Тиэнле́ не изменил себе, в минуты душевных тревог он всегда бежал к древнему вязу, что было нетипично для элфие́ с водным даром. Помнится, Таэре́на всегда можно было отыскать в одном из фонтанов. Именно «в». Либо ногами, либо руками в воде. И они с Ривелли́ром все время спорили, в каком именно фонтане приятеля отыщут – парк Э́йсти Тиэ́н был довольно велик. А Хаэ́львиен нес обиды вязу.

– Я все хотел спросить, почему здесь? – Ка́йтвиен прошелся вокруг потрескавшегося ствола. Девять шагов и полшага. Сверху свешивался кончик серебристой косы. Тиэнле́ со сложенными под подбородком руками лежал животом на толстой нижней ветке.

– Меня ата’маа́ли То́миллен сюда как-то привел. Вот и хожу.

Ка́йтвиен избавился от поддоспешника и меча, подпрыгнул. Уцепившись за ветку, бросил тело вперед и вверх, кувыркнулся, упал животом на теплую кору, перекинул ногу и уселся.

– Разве ан’ха́лте подобает лазать по деревьям?

– Ну, раз тиэнле́ лазает…

Хаэ́львиен несмело улыбнулся и тут же снова сделался безразличным. Маска отстраненного спокойствия. Только глаза, в которых плескало таким же колючим зеленым, как у Светоча, не поддались усилиям.

– Мы с вашим отцом и Ривелли́ром тоже лазали сюда. Ривелли́р тен’Талле́…

– Отец рассказывал мне о мастерах меча. И о нем тоже. И о том, что он погиб в землях тинтае́, защищая его и маму. – Хаэ́львиен отвел взгляд и помолчал. Кай терпеливо ждал, пока воспитанник решится произнести то, что причиняет ему боль.

– Почему он не позволяет мне быть с ней дольше? Она болеет снова, как раньше, только чаще и тяжелее. Я хочу быть рядом.

– Он тоже. Он не может иначе, это больше, чем все чувства разом.

– Я читал про Разделенный свет, я видел, я… слышал, как они звучат вместе. А теперь… Это все из-за ребенка. Я сразу был так рад, а сейчас… Это… ужасно. Это ужасно, ка́та. Я – ужасен. Я, – его голос едва звучал, мешаясь с шелестом подпирающей небо гигантской кроны, – сказал, что не желаю жизни тому, кто убивает мою мать.

Глава 2

Лло́тин

Поднимаясь в кабинет директрисы Стеша и понятия не имела, что выйдет оттуда другим человеком… другим не-человеком. Думала, в очередной раз придется торговаться и во что обойдется исправление одной из цифр в дате рождения в приютской учетной книге. Но все оказалось куда непонятнее. Проще было бы деньгами, которых нет, откупиться.

Директрисе было около тридцати, когда ее назначили управлять приютом, а Стеше пятнадцать, теперь директрисе за семьдесят, а Стеше семнадцать, по бумагам. И с виду. Так иногда бывает у смесков. Отродье, эльфья гнусь, длинноухая – это были самые приличные из прозваний, которые она слышала. Неприличных тоже хватало. Приютское воспитание рано избавляет от иллюзий, особенно если старшая кровь видна невооруженным глазом.

Проблемы доставляли не только острые уши. Ушами никого не удивишь, у каждого третьего в Лло́тине такие. А вот волосы… Темное тяжелое серебро приходилось прятать под платком до прядки. Если в хмарь или в сумерки их еще можно было спутать с седыми, то на свету – ни за что.

С директрисой у Стеши была взаимовыгодная дружба. Еще с пожара в Новом Ведере, когда они обе оказались ни с чем. Стеше особенно нечего было терять, кроме любимых мест, а младшая наставница Са́ния тен’Га́зси, одинаково тепло относившаяся что к человеческим детям, что к смескам, помимо работы еще и красоты лишилась. Обожглась сильно. И с того времени тоже носила платок, а оставшиеся волосы стригла коротко. Она и Стешу сначала коротко стригла, но упрямые патлы отрастали с невероятной скоростью почти до пояса и только потом переставали.

– Послезавтра приедет новый управляющий, – сказала Сания, сунула под платок писало и почесала саднящую голову.

– Сними. Чего я там не видела? – отозвалась Стеша и подала пример, распутывая платок, все равно растрепалась вся и косу переплетать.

Сняла пальто и пуговицы на платье расстегнула. В кабинете было душно от жаровни. Сания мерзла и даже летом носила толстые чулки и шерстяную шаль, а в промозглое межсезонье и подавно.

– Новый приедет, говорю, – повторила женщина и полезла в ящик стола. – Первым делом станет текущие расходы сверять и прочие бумаги. Въедливый, бывший инспектор, так что вот. Не было тебя тут.

– Долго не было?

– Никогда.

– А кто был?

– Потом почитаешь, если выйдет. – Подсунула перетянутую бечевкой папку. – Копия с метрики по-эльфийски, а я по-вашему не понимаю.

– Я «по-нашему» тоже не понимаю, – отозвалась девушка.

Сания подначивала почти беззлобно, Стеша и раньше на нее не обижалась, а теперь и подавно. Да и за что было? Только куда теперь?..

– К тетке Фари́к иди, она комнату сдаст. Она всем сдает. Заработала сегодня что-нибудь?

– Ерунда.

– Ну раз ерунда, то себе оставь. И не приходи больше. Устала я от тебя. Тяжко мне на тебя смотреть, тебя время обтекает, а по мне кувалдой бьет. Прощай. – И к окну отвернулась.

– Прощай, – сказала Стеша ей в ровную несмотря на годы спину, забрала папку, оделась не спеша, аккуратно волосы под платок убрала и так бы и ушла, аккуратно дверь прикрыв, только Сания не была бы Санией, не оставь она за собой последнее слово.

– Я про тебя знаю. – проскрипела тен’Га́зси, пялясь в темное окно. – В «Спокойном светлом» после пожара только у тебя ожогов не было. Потом – были, а сразу, как Ба́рна тебя вытащил – нет. И Лу́каш погиб от твоей беды. Не от своей.

– Поборникам сдашь?

– До сих пор же не сдала. Тебе с этим жить.

– Я и живу. Долго.

– В том и смысл.

Стеша дверь прикрыла аккуратно, как и собиралась, хотя душу на части рвало.

Спустилась вниз, в каморку, где жила. У всех старших были отдельные комнатки. В последний год перед выпуском никто не учился. Искали работу и большую часть жалования отдавали приюту. Так было заведено. Многие и раньше работать начинали. Стеша не раз уйти думала, но… привыкла, да и мерзавку Санию бросать не хотелось.

Старая стерва… Не могла промолчать? Столько лет молчала.

Лу́каш или, вернее, Лло́кайт, как его родитель окрестил перед тем, как в приют сдать, тоже был из Ведере. И был он в приюте, куда Стешу с Санией и еще с несколькими воспитанниками и наставниками сначала определили, единственный остроухий. Потому, наверное, они и сдружились. Потом перебрались в Лло́тин. Втроем.

В тот год Стеше семнадцать было. На самом деле семнадцать и выглядела она ребенком. Впрочем, Лукаш не слишком ее в росте обгонял и по годам тоже. И дрался все время. Заживало на нем быстро, как на бродячей собаке. Он как-то Стеше показывал специально. Рассадил руку, и они оба смотрели, как медленно-медленно сползается смуглая, чайного цвета кожа. Стешина была светлая, но быстро загорала, и тогда Лукаш переставал дразнить ее зэфирэ́ – такая восточная сладость, белый, приторно сладкий пористый шарик на шпажке.

В парке, в заросшем углу у пруда, куда старый садовник не добредал, у них был шалаш и детские тайны. И туда Лукаш прятаться сбегал или отлеживаться, если особенно сильно доставалось.

– Ты совсем идиот? Зачем полез? – отчитывала она его, и кривовато штопала разодранный рукав кое-как прополосканной тут же в пруду рубашки. В разогретой на солнце, чуть попахивающей воде кровь не отошла, но рубашка и так вся в пятнах была и разводах, лишних никто и не заметит.

– Они опять гнусности про нас говорили, – хлюпая разбитым носом гундосил Лукаш. Сидел, ссутулив острые плечи и голову запрокинув. Рвано обстриженные темные волосы прилипли к влажноватой спине и торчащим угловатым лопаткам. От его тела пахло кровью и чем-то пряным, похожим на гвоздику, Стеше сделалось неловко видеть его впалый, шевелящийся в такт дыханию живот.

– Ну и пусть, – буркнула она, утыкаясь в рукоделие. – Все равно будут говорить. Так что проще сделать вид, что было, чем доказывать, что не было. Только не говори, что было. А то они сами полезут морду бить.

– Да почему?

– Потому что у тебя, отродья, было, а у них, чистой крови – нет.

Стеша швырнула в приятеля рубашкой, подобрала с земли камешек и выщелкнула в воду. За ним еще один. Она давно приноровилась пускать на дно обиды и сомнения, цепляя их к камешкам, еще в Ве́дере. Лучше всего обиды тонули на Мраморном берегу. Может потому, что там и так камней было не счесть? А еще она там эльфа видела. Настоящего. Красивого, с голым задом и двумя мечами. Но не зад и не мечи ее впечатлили, а то, что вокруг него ветер пел. Лукаш рассказал как-то, что видел эльфа, который с мечами танцует, она и бегала.

– Смотри, что покажу.

Кровь из носа течь уже перестала и синяк под глазом из синего становился желтым. На узкой ладони Ллокайта лежал странный камень, граненый, как в кольцах, но тусклый и невзрачный совсем. Серый.

– И что? Ерундовина.

– Не ерундовина, накопитель это. Пустой только. Он давно у меня, я думал, вдруг смогу… Ты только молчи.

– Ха, смешно, кому, интересно, я скажу?

Лукаш пожал плечами и сунул камень ей в руки.

– На, дарю.

– На кой навий он мне сдался?

– Попробуй сама.

– Ага, счас, нашел дуру.

Но она попробовала, когда никого не было. Она точно знала, что сможет. Камень налился злым кусучим волшебством очень быстро, а сила все бежала и Стеша, испугавшись, выкинула его в пруд, к прочим обидным камням. Потом была засуха, пруд обмелел, обнажив берега, и Лукаш камень нашел. Только ей не сказал.

А спустя неделю на площади прилюдно казнили огнепоклонника, порченого тьмой Янэ. Казнили страшно и долго. Огнем и железом. А Стеша тряслась на чердаке доходного дома, выходящем круглым окном на площадь, и глотала трусливые слезы. Смотреть она не могла, только слушала. Криков и воя толпы было достаточно. И жреца Единого, завывающего с помоста, заглушающего своим визгливым голосом и жертву, и толпу.

– Люди искали смерти, но не нашли ее; пожелали умереть, но смерть убежала от них. И тогда сами они стали сеять смерть. И нет у них сердца, ибо темный огонь пожрал их души. И имеют они власть затворить небо, чтобы не шел дождь на землю. И имеют они власть затворить воду, чтобы иссохло растущее на земле. И не раскаялись они в убийствах своих, ни в чародействах своих. И нет им места в чертогах Его, ибо отверг Он скверну и нам велел отвергать. И буде казнен железом и пламенем тот, кто от пламени и железа рожден…

. . .

Тетка Фарик была подслеповата, потому ей одинаково было, какие уши у арендатора, лишь бы гроши за комнату в срок платили. И не шумели. Про шум она Стеше раз двадцать напомнила, пока к комнатке вела. Узкая, собачья конура и та просторнее, но тут была койка, у койки косоватый табурет, лампа – почти прогоревшая свеча с вогнутым зеркалом, еще один табурет с тазом для умывания и кувшин с водой в углу. Вот и все удобства. За прочим следовало бегать во двор.

Хозяйка с масляным светцом ушла и дверь закрылась, комната утонула в густом сумраке. Стеша села на койку и потянулась к лампе.

– Имеют они власть, и нет у них сердца, – шепнула она свечному огарку, коснулась пальцем черной нити, и на ее краю сначала затлело, а затем вспыхнуло вытянутой оранжевой каплей проклятое пламя.

Глава 3

После ухода из приюта прошло много. Не понятно, что ее в Лло́тине держало. Однообразные дни тянулись, складывались в годы, комнаты в доходных домах сменяли друг друга и то, чем она на еду и эти комнаты зарабатывала тоже. Но этой весной было особенно невыносимо. В эту неделю.

Придя к себе, она и по привычке затеплив свечу, вместо того чтобы перекусить, Стеша вытащила из-под матраса папку. Ту самую, из приюта, и точно так же, как в тот вечер поразилась, насколько она тонкая. Столько лет, а всего пара бумажек. Вот копия на эльфийском. Ничего не разобрать. Вроде литеры почти те же, а слова совсем не те. Она в который раз попробовала почитать, как будто это был общий. Хватило всего на пару строк – звучало ужасно. Да и толку… Только воздух сотрясать.

Еще одна метрика, которую в приюте составили, там все и так известно. Тэшха́л тен’Тере́н (дурацкое имя, будто птица чирикнула), дева, волос серый, глаз серый. Место рождения Новый Ведере, год рождения от Сошествия … (затертое пятно). Сания и тут начудила. Вообще стерла все. А на элфинри́ не разберешь, где литеры, а где знаки чисел. Так что Стеша, если уж совсем честной быть, и сама толком не знала, сколько ей лет. Примерно только. По наставнице тен’Газси считала сначала, потом перестала, потом решила, что раз не понятно – пусть будет первый год от Сошествия, начало. А значит ей сейчас… много. Не по-людски. Но она и не человек, отродье.

Самый важный документ – самый истрепанный, потому что бумага, на котором он писался, была дрянная и времени не выдержала, поддалась. В ней значилось, что у нее, у Стеши был дальний родственник, и он вполне себе еще может быть жив, если он такой же как она.

Там было имя – То́ма тен’Лойц. Вполне себе человеческое, но это ни о чем не говорит. А еще адрес в Ведере. Светлом Ведере, пропахшем морем и солнцем, поющем голосами чаек и расщелинами в серых, выгоревших скалах, прекрасном возрожденном Ведере, стоящем на мраморных, кипенно-белых костях своего предшественника, упокоившегося в теплой лазури. В далеком Ведере, где она была ребенком, где у нее еще была надежда на то, прожженое в гневе платье и темные пропалины на изумрудной траве, когда бежишь и восторг забивает горло – просто странное природное явление, шутка Хранителей.

Оттерла бесполезные слезы и пересчитала наличность. Откладывала она давно, но все равно было мало, только-только, а еще еды в дорогу купить нужно будет и к кому-нибудь на телегу проситься – тоже деньги, помимо того, что за место в обозе платить придется. Если бы не сегодняшний сребник от этого пьяного придурка…

Узнала она его сразу. Он не изменился почти. Те же наглые глаза, волосы, нарочно убранные так, чтоб уши торчали, цветастые, как у уличной танцовщицы шмотки, те же мечи, тот же пояс. И кейта́ра. Раньше кейта́ры не было.

Наемники-эльфы в основном у Фре́дека останавливались и все самые свежие новости об купеческих обозах были там. Но Стеша не за этим у корчмы была. Примерно раз в неделю служанка за пару грошей отдавала ей забытые или брошенные постояльцами вещи. Что-то чинилось и относилось старьевщику, что-то оставалось в приюте. Обычно она не задерживалась, но услышала и увидела этого, и ноги к полу прикипели от того, что он пел и как.

Не дослушала, не хватило сил, почувствовала, как проклятый дар наружу полез, и сбежала в серую сырость, а потом сама не поняла, как круг сделала и снова к таверне вернулась, с заднего двора только, а он на крыльце стоял. Посмотрел, и она, как дура, за забор присела. Встала потом, а этот Фредеку крыльцо сломал. И так и остался на земле лежать, бормотал себе что-то под нос.

Был он не так и пьян, как она сразу подумала. Какой навий дернул ее побирушку изображать и руку тянуть за подаянием, она понять не могла, а Эйт или Ве́йне, как его Фредек называл, возьми и дай. Только потом руки потянул. Для того спрашивал сколько ей лет? Почти что порядочный. Другие и не спрашивают, сразу лапать лезут.

– Урод, – буркнула она. Стало обидно, и сребник карман жег. Как можно одновременно так петь и так себя вести?

Но все одно к одному. Новости про обоз в Ведере и этот Эйт, тоже вроде как из Ведере нитка. А потом еще Сания с ее откровениями вспомнилась. И стало понятно, что здесь в Лло́тине ей нет больше места. Что пора оставить память о Ллокайте и не рвать душу, а вернуться туда, где эта душа была целой. Может еще не поздно будет починить. Швы останутся, но хоть без прорех, в которые задувает.

Утро выдалось странное. Она так переживала, что ничего не выйдет, что, когда вышло, долго не верила. Встала до рассвета, собралась, оставила на кровати плату за комнату и ушла к Торговым воротам, за которыми собирался обоз. Ночью снова был тот сон, про сад и живые, светящиеся в сумерках статуи для мертвых, но вопреки обыкновению он не оставил горечи, хоть внутри и болело. Это все песни придурка Эйта.

Очень быстро столковалась что с обозничим, что с одним из попутных за место на телеге. Дядька Тхим, как он просил его называть, ехал до самого Ведере к брату и подумывал остаться там совсем, потому что он вообще-то рыбак, а тут уже и ловить негде, обмелело и рыбы нет. И жены нет. Так чего ему теперь одному?

Стеша кивала, потому что денег он взял очень мало, лошадке на морковки. Так что после расчета с обозничим у нее даже осталось немного. И она с удовольствием послушает про родню и худородную реку в качестве платы за право посидеть на мешках и тюках с нехитрым скарбом.

Первая ночь прошла беспокойно. Весь день она нервничала и ругала себя, и пластом пролежала на телеге. А все из-за того, что Эйт тоже здесь был. Наглый, самоуверенный и… красивый. Смотрела… Все смотрели, даже грузная пожилая тетка Кси́ни. Плевалась, ругалась гнусью, а сама потом зырк, и взгляд с поволокой. Там и без Эйта было на кого смотреть, в наемниках всегда почти одни смески, просто Ве́йне хвост обоза охранял и был к ним ближе всего.

Дни тянулись и заняться оказалось больше нечем, кроме как по сторонам глазеть. Вот работа у некоторых, знай, лежи днями и на кейта́ре бренчи. Стеша кейта́ру слышала отовсюду. Невозможные эти звуки пробивались через разговоры и скрип повозок, даже натянутое на голову покрывало не спасало, стоило наемнику по струнам провести. Будто он у нее на нервах играл.

Если бы не эти нервы, не пошла бы она к костру подглядывать. Слушать. Немножко завидовать, как темноволосая наемница, высокая и стройная, без стеснения касается его рук, улыбается и смотрит так, как только на дорогое смотрят. И слушает, словно ей одной поют, но это было совсем не так. Стеша странным образом понимала, что Ве́йне пел для себя. И еще для кого-то далекого. Можно было даже помечтать, что для нее.

– Когда зацветет терновник,

Ты выйдешь ко мне босая…

Щекам становилось жарко и упрямый дар колол пальцы.

. . .

В то утро Тхим ее разбудил. Стеша оставалась ночевать на телеге, ей не было холодно. А дядька к костру спать ходил.

– Косу убери, заметят, – сказал он, нахмурился, помолчал, отвернулся, достал щетку и стал лошадку свою обихаживать, пока не выехали. – Я ваших всегда узна́ю. Жена у меня такая была. Светленькая, но не как ты, как пшеница, улыбалась тепло.

– Что с ней стало? – Стеша переплела косу под накидкой, барашком свернула и под платок убрала.

Тхим закончил с лошадью, полез на передок и как раз тронулись.

– Нету. К Единому ушла. У нас детей не было, и она все себя винила. А потом ее ссильничали, и она понесла. Как поняла, что дитя ждет – сама не своя стала. Утешал как мог, говорил, пусть, наш будет. А она в сарай и на вожжи. Так что косу прячь. Я всем еще в первый день сказал, что ты сродственница моя. И на наемников нечего глазеть, дурные они. К ночи ласковые, а утром уйдет и не обернется.