Читать онлайн Лемниската бесплатно
- Все книги автора: Мелонг Эоа
Том I
«Чистый поток кристальных вод не приглушенного сознания.
Без догм. Оговорок. Подводных камней. Без нужды доказывать или проводить параллели. Выстраивать события по чьей то неведомой воле так, а не иначе.
Поток — что течет.
Как свет — что льет Вега.
Как река — что поёт вдали.
Как сама мать Нюит — обнимающая в своих призрачных ладонях, будто в колыбели, полными хладного сияния звезд. Перед вечностью — светясь стоном в ночи. Плод вне времен. Хранящий отголосок, спустившихся однажды первыми, вобравшими — голоса, лики, разум из порожденного хаоса.
Мгла — вьет свой кокон. Поднимается негаснущим пламенем. Разгорается новым витком у сандалового древа. Прорывается с криком. Бьёт в самый корень — звуча необъяснимой фонемой.
И расцветает небесной розой в объятиях восходящего светила»
I
Шёпот Дангрека
«Хочу познать я аромат цветов,
Сплетенье южных трав.
Увидеть и понять танцующих Богов»
Влажный тропический ветер, нисходящий с Кардамоновых гор, где струны судьбы причудливой паутиной переплетаются с дыханием джунглей, нежным касанием обволакивают тронутую золотыми нитями кожу молодой женщины.
Непослушные волосы, цвета червлёного дикого мёда развеваются, танцуют сверкающим всплеском в унисон с его порывами.
Каждая волна живет своим хаотичным вихрем. Мягко зарождаясь у корня, извивается прядью, в бегущий локон. Локон — в петлю, петля — в новый самостоятельный вихрь.
Который внимает и дышит. Как древний Маджус в сердце иссушенной пустыни. Как дух вечности на далеком плато Дангрэк. Не вмешиваясь — лишь наблюдая за каждым вздохом мироздания.
Нила — имя, дарованное ей матерью в последний миг жизни, удивительным образом отражало суть её натуры. Оно несло в себе вибрацию великой реки — потока жизни и смерти, разлива и спада, подъёма и падения. Реки, в которой жизнь и смерть текли в одном русле, где ладья Ра уплывала в темноту, чтобы вернуться с новым рассветом.
Нила стояла, едва покачиваясь из стороны в сторону, стремясь поймать первые лучи восходящего светила после ночной прохлады. Сейчас она была потоком — то бурным, то тихим и нежным. То, растворяющимся в вечности миражом — сотканным из свободы, поиска и тайны.
Одежда её — пропитанная духом далеких странствий, — шептала истории о бескрайних пустынях, о бесчисленных вереницах караванов, пересекающих безжизненный танезруфт в Сахаре в поисках спасительной влаги вади.
Костюм изо льна — простой и лёгкий, как едва уловимое дыхание, струился, играя с порывами ветра на коже.
Тело — впитало запахи влажной земли, цветов и древесной коры на рассвете: кремово-сладкие, терпкие, дурманящие ароматом священного индола.
Брюки цвета молодого лотоса в вади после первого дождя. Нежная зелень фисташки с желтым подтоном — мягко обнимающие бёдра, подчеркивающие стройность фигуры.
Песчаная дюна с мягко вышагивающим верблюжим оттенком — её блуза с закатанными рукавами, открывала утонченные запястья. На которых играли тонкие, звенящие браслеты из переплетенных красно-черных кожаных нитей, с нанизанными каплями бусин из серебра.
На руке, той — что ближе к сердцу, поблёскивало простое серебряное кольцо. Старое, хранящее следы времени и дорогих её сердцу прикосновений. В центре, цвета глубоких чернил ночи — горделиво восседал гладко отполированный обсидиан. Ладони хранили узоры хны — письмена отголосков болот.
На ногах — сандалии из мягкой кожи, цвета мокко, купленные ею, на пыльных улочках Марракеша. Их тончайшие ремни обхватывают её стройные, едва тронутые солнцем лодыжки, словно следы караванных троп в пустыне. За плечами — рюкзак из грубого льна, цвета выжженного песка, с вышитыми узорами, напоминающими берберские письмена. Лямки врезаются в плечи, подчёркивая её хрупкость и силу одновременно.
На бедрах небрежно повязан, колышущийся на ветру, джемпер из тончайшего кашемира мятного цвета — мягкий, как прикосновение невесомого облака.
Кроны деревьев, склонившиеся над ней, источали тёплый кокосово-сливочный симбиоз ванили и цветущих плюмерий. Солнечный, медовый, райский.
Курупита дышала зелёным яблоком с анисом и свежим миндалём.
Чампака дарила ноты спелого банана, чайной розы и мёда с лёгкой животной терпкостью — густой, храмовой, с нотой дурманящей разум.
Сандал источал тёплое сливочное молоко с мёдом и бархатной древесиной.
Цикады вокруг неё, ткали свою звенящую паутину. Их пение сливалось с ароматом земли и цветущего кардамона. Тени пальм дрожали на её коже, будто храмовые барельефы, что оживают в утреннем свете.
В этот миг Нила чувствовала себя частью древнего ритма джунглей, где каждый вдох был молитвой, а каждый взгляд — встречей с вечностью.
Её взгляд был устремлен в даль. Отстранённым мог показаться любому, наблюдавшему за ней со стороны.
Быстрым движением руки, Нила достаёт смартфон, и взгляд её меняется. Становится сконцентрировано-внимательным, с хищным прищуром, но холодной отстраненности не теряет. Лишь на долю секунды вспыхивает, разгорается где-то в глубине огонь и — снова пустота. Чарующая пустота.
А утренние джунгли, тем временем шептали, манили её своим дразняще-пряным, древесным ароматом наполненным тягучей живительной влагой, словно фимиамом.
«Ближе, чем ты думаешь», — раздавалось в воздухе.
Пробудившиеся столетние великаны заигрывали с ней переливами изумрудной вуали, плавно раскачиваясь своими широкими кронами на ветру, ожидая её. Джунгли дышали, окутывая её изнутри своей наполненностью , жизненной силой и влагой. Гигантские цветущие диптерокарпусы и эвкалипты , дуриановые деревья и причудливые баньяны — словно любовники, целующиеся украдкой , в пьянящем экстазе — соприкасались друг с другом переплетающимися ветвями, лениво отгоняя от себя лемуров лори, роняя живительную росу с листвы.
«Вижу тебя», — доносилось из ниоткуда, в шелесте ветра, перебирающего локоны её шелковистых волос.
Завидя проводника — машет ему рукой, подзывает к себе. Тот — жуёт бетель, сплёвывая себе под ноги, — расположившись неподалеку под тенистым раскидистым баньяном.
Неуклюже поднимается, стряхивая с одежды осыпавшиеся листья. Поправляет загнувшиеся края мятой рубашки и, прихрамывая на одну ногу, направляется к Ниле.
Завидя его недуг, решительно устремляется к нему сама. Нежный, минерально-дымный аромат, с лёгкой горчинкой специй и амбры, жасмина и чёрного ладана, предвосхищает её шаги.
— Чум Риеп Суор, — склоняет голову, сложив ладони у груди, почтительно произносит Нила.
— Чум Риеп Суор, мисс, — отвечает мужчина.
— Я полагаю Вы - тот самый Кео? Мой проводник? Я - Нила, - рада знакомству!
— Взаимно, мисс!
От её взгляда не ускользает — ни выцветшая на жгучем, ослепляющем солнце — крама , наскоро повязанная на голове Кео, колышущаяся на ветру. Ни его заостренные скулы , на казавшемся неподвижном, словно маска ,вырезанная из дерева Aquilaria, лице. Ни — холодный блеск в его черных и глубоких, словно её забытые сны глазах.
«Уже скоро», — вновь раздаётся в воздухе и, повисает таинственным птичьим криком вдали.
Что ещё бросается ей в глаза, так это схожая с ней манера отстраненности Кео при общении. Не было в нём, ни следа привычной улыбчивости, открытости и радушности, к которой привыкаешь подолгу живя в Азии. Строгая аскетичность, жесткость и прямолинейность, читались в его взгляде.
— Вы готовы отправиться в путь? — Кео, холодным взглядом указывает на раскинувшиеся перед ними джунгли.
Нила не успевает ответить. Неожиданно, подбегает худенький, словно тростниковая ветвь мальчишка, лет десяти, с взъерошенными от ветра волосами.
Улыбаясь во весь рот, сверкая белоснежными зубами протягивает тощую загорелую ручонку к Ниле :
— Hello , Miss! — не переставая улыбаться и пожимать руку, он передал Ниле небольшую , но увесистую сумку.
Из глубины которой подозрительно выглядывает , наспех положенная пара резиновых сапог и, кусок скрученного каната. В другой руке — пакетик с закрытым стаканчиком тростникового сока и парой зеленого, не успевшего ещё дозреть, манго.
— Это ей понадобится, как ты не понимаешь, она должна узнать! — настойчиво объяснял он, — Она поймет! — то и дело кивая головой в сторону Нилы, затем склоняя голову на бок и поднимая глаза к небу. При этом, мальчуган стал очень эмоционально и, торопливо что-то объяснять Кео.
Постоянно жестикулируя и перебивая его, не забывая время от времени разглядывать Нилу и улыбаться ей. Во всю потягивая тростниковый сок через тонкую, пластиковую трубочку. Ей показалось — он тянул время. Ну да ладно, её это не касается.
Проводник, едва наклонив голову в сторону Нилы, жестом руки указал ей на терпеливо ожидающий своих пассажиров — стоящий неподалеку на плато — воздушный шар.
Быстро и решительно отведя мальчишку в сторону, сухим отрывистым голосом резко приказал ему:
«Отправляйся быстрее домой! И прекрати спорить! Бееегом..!» — качая головой из стороны в сторону от негодования.
Забрав принесенную сумку, Нила поблагодарила мальчугана. Быстро накинула свой рюкзак на плечо и, решительным шагом направилась в сторону колышущегося на ветру воздушного гиганта.
На равнине, где земля пропитана шепотом древних кхмерских богов, слегка потрепанный ветрами муссонов, но, всё ещё крепкий и надежный — стоял воздушный красавец — величественный пришелец из небесных эмпиреев.
Краем, куда им предстояло лететь, являлась небольшая аутентичная деревушка в живописном месте, окруженная невысокими холмами и примечательная расположенным неподалеку национальным парком Вирачей и древними храмами в отдалении.
Нила — размышляя над логистикой, остановила свой выбор, на весьма эксцентричном средстве передвижения по воздуху — воздушном шаре. Так как, в это время года, в Камбодже царствует юго-западный муссон, несущий ветра с Сиамского залива, этот факт, не только весьма удачно совпадал с её маршрутом, но и способствовал ускорению передвижения. Со слов рейнджера — её проводника.
Исполнить свою давнюю мечту — насладиться и наполниться эстетикой открывающегося духозахватывающего зрелища с высоты птичьего полёта — на древние, чарующие своей величественной красотой тысячелетние джунгли — вот чего по настоящему жаждало её сердце.
«Эээоооййййааааа!» — воскликнула Нила, от нетерпения прикусив губу, с восхищением глядя на колышущуюся воздушную колыбель, парящую меж двумя мирами - небом и землёй.
Верхняя часть шара была громоздкой, грациозно надменной и пышной. Раздувалась в форме гигантского тропического плода, созревшего в фантазиях импрессиониста: ярко-алый верх, словно смущенный румянец вечернего солнца над Сиамским заливом, перетекал в золотисто-оранжевые полосы, напоминающие шафрановые мантии монахов.
Снизу притаился глубокий индиго в белый горошек — будто ночное небо над горами Дангрэк, усыпанное звездами, которые вот-вот сорвутся в объятия ночных джунглей, разлетевшись мириадой сияющих светлячков.
Нила любовалась гигантом и размышляла. Шар - рожденный для полетов над облаками, где даже ангелы завидуют его грации — покорно парит на привязи, безмятежно ожидая своих путников.
Солнечные лучи пробивались сквозь тропический гобелен. Золотили края шара, делая его похожим на огромный мыльный пузырь. Который, казалось вот-вот лопнет от собственной важности, — или, быть может, от насмешливого дуновения ветра. Шепчущего ему почти ласково, но с предостережением:
«Лети, если осмелишься, в объятия этих зеленых хищников»
Тем временем, эфемерная легкость воздушной колыбели против первобытной мощи джунглей, где каждый цветок — шедевр, а каждый лист — ироничный намек на то, что даже самые возвышенные мечты ,иногда предпочитают твердо стоять на земле , был нарушен доносящимися словами убегающего мальчугана, который эмоционально и настойчиво выкрикивал одни и те же слова : «Нила… пещера… река…» Будто хотел, чтобы они врезались в её память.
Слова заставили её ускориться, шаг за шагом приближая к заветной цели.
И неизвестный голос вновь зазвучал, произнося её имя, — на этот раз громче обычного. Казалось, она готова была рвануть вперёд без оглядки, но неожиданно споткнулась о неудачно расположенный камень на дороге.
Тёмно-серый гранитный блок с почти прямыми гранями одиноко выглядывал из пыли. Углы его были чуть скруглены временем. Поверхность изъедена мелкими паутинками трещин и рыжеватым налётом веков.
— Идем, мисс , — раздалось рядом, Кео догнал её, подхватив за локоть, тем самым удержав от падения. Проводник забрал тяжелую сумку и, громким, с легкой хрипотцой, голосом, затянул какую-то грустную песню на местном диалекте.
Среди раскинувшегося ковра джунглей — две фигуры — проводник с глазами, полными тропических тайн с ухмылкой хитрого духа, торговался за полет:
— Ты отдаешь мне свой секрет, фаранг, а я подарю небо над Дангрэком — и, Кео протянул ей свернутый листок.
— Но помни, в этих высотах боги ревнуют к смертным!
Нила, с иронией в голосе, ответила:
— Мой секрет, — всего лишь шепот ветра, Кео, а твой шар — обещание свободы. — Сделка заключена, но если молния ударит, не вини мою удачу.
Они обменялись рукопожатием, и шар — надутый гигант с яркими полосами, словно лотос, вспыхнувший в сердце грозового сада, оторвался от земной тверди, унося их ввысь.
Бескрайная земля расстилалась под ними, как изумрудный гобелен, изъеденный временем и войнами.
Время застыло и небесный корабль, разрывая грань реальности, едва покачиваясь от своей тяжести, начал свой уверенный подъем. Ускоряясь время от времени и взмывая в небеса, он вторил графику в её смартфоне, который мистическим образом, сосуществовал с ней в едином ритме, двигаясь в унисон с маршрутом.
Нила заметила, как её остановка удачно совпала с закреплением цены на нужный ей актив. Пробила уровень сопротивления и забрала её лимитный ордер. И начался уверенный подъем к новым вершинам.
Трейдинг, ставший неотъемлемой частью её существования, естественным образом проник в её жизнь, слившись с самой её сутью. Стал чарующим танцем, творимым в бесконечной череде, сменяемых светил. Непостижимым и непонятным, своими жестами, позами и мимикой для непосвященных и неискушенных. Сделка за сделкой, ордер за ордером, раскрывался он перед ищущим и пытливым умом Нилы.
По мере отдаления от земли, фигуры людей, непременно претерпевали трансформацию — одни уплывали, превращаясь в длиннохвостых рыб, другие, напротив , превращались в моллюсков. Шустрые моторикши, сворачивались в пространстве в двухкрылых стрекоз, готовые раствориться и исчезнуть из бытия.
Бесконечный космос уже готовился принять их в свои объятия. Отдельно стоящие деревья с пышными кронами, ударялись о землю , стремительно превращаясь, вначале в спелый плод, затем семя, а потом и вовсе в исчезающую песчинку, во вселенной.
Проводник всё это время читал мантру. Облака наплывали одно за другим. «Тихо кружатся на небе полупрозрачные легкие тени. Рдеет солнца румянец багряный. Россыпью злата древний баньян украшая» — шептала ,плывущая по кромкам деревьев, тень их небесного гиганта. А облака, тем временем, представали пред ними в изменчивых и причудливых формах, меняющих свое обличие с завидной частотой.
Трехногий, задумчивого вида, слон, трансформировался в огромного разъяренного кашалота, голова которого нарастала, и всё ближе надвигаясь на их парящий воздушный корабль, казалось , готовилась поглотить их, но, по мере приближения , дабы избежать неловкого столкновения, разбивалась в несколько мелких рыбок и медуз , которые в свою очередь рассеивались в воздухе.
Нила взглянула на Кео, который, не смотря на набранную ими высоту, держался уверенно. Не заметила она и следа неуклюжести, словно сковывающая его тело хромота, осталась, затерянная и никому не нужная, среди Кардамоновых гор, на земле.
II
Небесный танец
«Взлетая ввысь и отражаясь в зеркале вселенной я вижу вновь твой облик неизменный»
Чем выше от земли они поднимались в небо, тем все более пронзительно чистым и, поистине кристально ясным, становился его взгляд. Плечи его распрямились, глядя в даль, он в полголоса , начал произносить слова на неизведанном ею языке.
Слова его часто повторялись, иногда он замолкал, опустив голову на мгновенье, затем начинал с новой силой, наращивая темп. Нила про себя отметила притаившуюся улыбку — нечастую гостью, готовящуюся вот вот, словно бабочка, вспорхнуть и сорваться с уст Кео.
Слова витали воздухе , кружились возле него по часовой, цеплялись. Обвивая и искрясь на солнце. Они налипали на основание шара изнутри, проступали драгоценной вязью сверкающих изумрудов, блестящих цирконов и сияющих сапфиров, на поверхности сферы.
Среди всего этого великолепия, Ниле удалось разглядеть всплывающие из ниоткуда свечные паттерны, динамично движущиеся графики, символы монет и имена. Имена, которые кружил вихрь, подхватывая и завывая , все более и более ускоряя их полет.
Сейчас её проводник, Кео, казался ей , чуть ли не Мерлином, волшебником или даже магом, испившим волшебного зелья. Творящим свой ритуал, призывающим невидимых духов, которые повинуясь ему поднимали и уносили их сквозь время и пространство вдаль от любопытных глаз.
Никогда ещё Нила не чувствовала себя столь счастливой как сейчас. Она ощущала свою сопричастность, становилась невольной свидетельницей небесного таинства. Быть может являющегося для Кео обычной повседневностью, кто знает?
Обернувшегося ценным даром для ищущей Нилы.
Ветер подхватывал их воздушный корабль , покачивая словно в колыбели, уносил все дальше и дальше , даря им обоим ощущение долгожданной свободы и наполняя их сердца лучами искрящегося счастья изнутри.
Внезапно их полет, начавшийся в обманчивой тишине, прервал раскат грома. Небо нахмурилось, словно обиженный страж, и густой плотный черный сгусток прокрался в воздух рядом с ними.
Мощным единым взрывом гром расколол небеса пополам. Молнии засверкали повсюду. Вспыхивая причудливо-извивающимися, похожими на змей, зигзагами. Освещая джунгли внизу призрачным, мертвенно-белым, словно из потустороннего мира, светом.
Шар закачался, едва не сбившись с траектории, словно духи на время, оставили их.
Нила и Кео, крепко вцепились в корзину. Дыхание их, смешалось с ветром, несущим запах мокрой земли и старых пророчеств.
— Это не просто буря, Нила, — прокричал Кео, дрожащим от благоговения и иронии голосом, в котором не было ни тени страха. — Это танец богов.
И, Кео поведал ей легенду. Слова же его плыли над громом, словно нити стальной паутины в лунном свете: "Давным-давно, в тени священных гор, отшельник Лок Та Мони Эйсей учил троих: прекрасную богиню морей Меклеа с её кристаллом, сияющим , как слеза океана; демона Ремисоу, уродливого и яростного, с топором, что режет воздух; и принца Ворачхуна, воплощение земли. Отшельник дал задание: собрать росу утра. Меклеа хитро раскинула платок на траве, и роса наполнила её чашу первой. Она получила кристалл, а Ремисоу достался топор. Завидев её сокровище, демон взревел и погнался за ней по небу. Его топор нещадно рубил нежные облака, рождая гром, а её кристалл вспыхивал молниями, ослепляя его. Их битва приносила дождь, питающий землю, но стала вечной : демон преследует богиню и поныне, и каждый шторм — их танец любви и ярости".
"Значит, эта буря — их эхо?
прокричала Нила, откидывая пряди непослушных волос, ниспадающих от ветра. «Как иронично: мы летим с тобой в поисках просветления и усмирения эго, а боги дерутся над нами, как ревнивые любовники". — отметила Нила, не без мистического трепета, но с долей самоиронии.
Кео громко расмеялся : "Да, фаранг, и если молния ударит в шар, мы, — станем частью легенды — пеплом, удобряющим эти райские джунгли!»
Внезапно, в самый разгар стихии, когда очередная молния раскалывала небо, словно хлыстом от удара кнута невидимого демона, птица — черный силуэт с крыльями, как тени забытых духов, врезалась в шар с жутким хлопком, так что перья разлетелись вихрем. И ,закружившись в падении, бедняжка упала прямо в руки Нилы. Птица, еле живая, трепещущая, с бьющимся в унисон с громом своим маленьким сердечком , клювом жадно ловила воздух.
— Это Дух гор, Нила. В легендах Дангрэка такие птицы — посланники неак та, стражей пещер. Ты спасла её, успей загадать желание , или она унесет твою удачу в преисподнюю".
Ох уж эти желания, им нет числа, не перечесть их, ни за полчаса, ни за час. Ни за минуту…
И в тот же миг, птица стремительной белой каплей вспорхнула в небо и, буря, будто по волшебству, тут же утихла.
От неожиданности Нила выронила сумку. Та, грузно и приглушенно шмякнулась об дно корзины. Подняв её , Нила, с удивлением обнаружила выкатившийся от туда , маленький птичий череп, покрытым искусной резьбой на древне-кхмерском языке, глазницы же артефакта украшали сапфиры.
Удивление на этом не закончилось — череп пульсировал теплом, словно живой. Сапфировые глаза же, буквально сцепились со взглядом Нилы.
"Кео, что это? — прошептала Нила. Кео, взглянув, злобно хохотнул с долей иронии: "Ах, фаранг, это напоминает мне короткую притчу этих мест — смешную историю о глупом торговце и духе гор.
Жил-купец, что торговал секретами на плато Дангрэк. Однажды он нашел череп в пещере и подумал: 'Это сокровище!' Но череп заговорил: 'Я — твоя жадность, и теперь ты понесешь меня вечно'. Купец бежал, но череп всегда возвращался в его сумку. — Мораль? Не торгуйся с тенями, или они станут твоим багажом. Ха-ха, как твоя сделка перед полетом, Нила?"
«Я с детства дружу со своей тенью» подумала Нила, но не ответив лишь пожала плечами и усмехнулась.
— Слышишь, Нила? — не дождавшись её ответа сказал Кео, его голос вдруг стал серьезным. — Мы рядом, духи спорят о границах, как в легенде , Шива выбрал это место, чтобы разделить миры, не случайно. Почувствуй дыхание этой земли, и отпусти все свои мысли» — сухо и задумчиво изрек Кео.
— Держись же крепче Нила, мы у цели.
Небольшая деревня , всего то тридцать домов, раскинувшихся вдоль извилистой реки с необыкновенной скоростью приближалась к ним. Можно было уже с легкостью разглядеть дома с разноцветными крышами, телеги, домашний скот, буйволов, байки. Наконец показались фигуры людей.
Кео, старый плут заранее просчитал место и момент приземления, предугадав всё, вплоть до мелочей . Место выбранное им для приземления, располагалось на равнине, вдоль реки под названием Тонле Конг — Конг Ривер километрах в пяти от деревни Пхум Тхмей. От места посадки Нила и Кео смогут добраться до Пхум Тхмей пешком за час — два или доплыть на лодке по реке. Выбор за Нилой.
Пхум Тхмей , небольшая деревня в провинции Стынгтраенг, расположенная вдоль реки Тонле Конг, что примерно в сорока километрах от плато Дангрэк , на территории Камбоджи. Река Тонле Конг — крупный водный путь на северо-востоке страны , протекающий через тропические леса и сельские пейзажи.
Пхум Тхмей — типичная деревушка с населением около ста пятидесяти - двухста человек. Жители занимаются рыболовством, выращиванием риса и небольшим фермерством. Дома в основном деревянные, на сваях, в традиционном стиле. Деревня остается до сих пор малопосещаема туристами, но сохраняет свою аутентичность и спокойствие.
Шар опускается на равнину, ровно за полчаса, перед наступлением сумерек. Приземление сопровождается под приветствующий, ритмичный и пульсирующий гимн, встречающих их цикад, похожий на дыхание самой земли, где пальмы шепчутся с ветром, а звёзды падают в зеркальную гладь воды. Цикады же, возносят свою древнюю песнь. Их голоса — нити серебряной паутины, сотканной в сумерках, дрожащие, но неуловимо вечные.
Это не звук, а заклинание, где каждый стрекот это удар сердца джунглей, каждый всплеск — эхо забытых богов, которые всё ещё бродят в тени старых баньянов. Они поют, так , как будто вызывают дождь или оплакивают ушедший день. В этом пении — память об ушедших навсегда веках, о корнях, что пьют влагу земли, о крыльях, что трепещут в ночи, сливаясь с биением сердец.
Кео раздобыл лодку, в течении получаса они плыли, несомые мутными водами реки, в окружении эвкалиптовых рощ, банановых плантаций. Летучие лисицы, крылатые вестники сумрака, вторили размеренному движению ладьи, то и дело мелькая над их головами.
Издавая не то писк, не то шепот, сливающийся с плеском волн, творя свое заклинание — отрывистое и пронзительное, порхая над рекой.
Тьма накрыла деревню, когда Нила и Кео уже причалили к берегу. Приглядевшись , всё ещё можно было различить деревянные домики, стоящие на сваях вдоль реки. Мерцая и отражаясь в спокойных водах, горел тусклый свет ламп, льющийся с террас немногочисленных домов.
— Идем, мисс, нам туда, — устало указал рукой Кео, в сторону одного из похожих друг на друга, строений, в котором также теплился свет в ожидании путников.
Поужинав, пряным рисом с рыбой, пропитанным ароматом специй, — Нила наконец добралась до своей комнаты в старом гестхаусе, освещённым мягким жёлтым светом фонарей и редкими звёздами, пробивающимися сквозь влажный ночной воздух. Она толкнула тяжёлую деревянную дверь, и та ответила тихим скрипом, словно приветствуя её как старую знакомую.
Комната оказалась небольшой, но уютной: белые стены с лёгкой патиной времени, потолочный вентилятор, лениво крутящийся под потолком, и широкая кровать с простым, но мягким покрывалом. Нила сбросила сандалии у порога, даже не потрудившись поставить их аккуратно, и рухнула на постель лицом вниз. Тело мгновенно отозвалось блаженной тяжестью — мышцы расслабились, будто наконец-то сдались после целого дня впечатлений. Она была не просто уставшей. Она была заворожённой. Сегодняшний день всё ещё кружился в её голове мягким, тёплым вихрем несущего её вдаль воздушного гиганта.
Лежать неподвижно было единственным возможным движением. Даже поднять руку казалось подвигом. Нила повернула голову набок, уткнувшись щекой в прохладную подушку, и только тогда протянула пальцы к смартфону, лежавшему на прикроватной тумбочке. Экран вспыхнул мягким синим светом, осветив её усталое, но довольное лицо.
Она открыла торговое приложение. Ордера были на месте. Нила быстро пробежалась глазами по цифрам, и знакомая мысль вновь пришла к ней, как старый надёжный друг: «Диверсификация — это не просто стратегия. Это спасательный круг». В очередной раз она мысленно поблагодарила себя за то, что не поставила всё на одну карту. Рынок мог быть капризным, как тропический муссон за окном, но её портфель оставался устойчивым, словно старый гестхаус, в котором она сейчас лежала. Улыбка тронула губы — маленькая, почти незаметная, но настоящая.
Открыла новостную ленту. Заголовки скользили под пальцем: обновления по процентным ставкам, отчёт о ВВП, лёгкий скандал в одной из крупных корпораций. Она не вчитывалась — просто скользила взглядом, впитывая ритм мира, который продолжал крутиться даже сейчас, когда она уже почти отключилась. Усталость мягко накрывала её, как тёплое одеяло.
Смартфон выскользнул из ослабевших пальцев и упал на покрывало. Последнее, что она увидела перед тем, как веки окончательно сомкнулись, — слабый отблеск экрана и тени от вентилятора, скользящие по потолку. За окном тихо шелестел ночной дождь, а Нила наконец уснула — глубоко, без снов, с лёгкой улыбкой на устах.
III
Граница миров
Кео и Нила, оказались в деревне именно в полнолуние Весака. Когда с самого утра деревня дышала непривычным покоем: не слышно было стрекота мотобайков, никто не спешил на рисовые поля. Вместо этого воздух наполняли мягкие голоса сутр, доносившиеся из небольшой пагоды в центре деревни, и лёгкий аромат жасмина, смешанный с дымком благовоний.
С рассветом Кео повёл Нилу к пагоде. Уже собрались десятки людей в белом: женщины несли корзины с цветами лотоса и франжипани, мужчины — подносы с рисом на кокосовом молоке и сладкими бананами в листьях. Дети бегали босиком, держа в руках крошечные свечи. Нила, немного смущённая, получила от пожилой женщины белый шарф, которым повязала плечи — так, как делали все вокруг.
Они наблюдали, как несколько женщин и девушек осторожно поливали сладкой водой с лепестками маленькие статуи Будды, стоявшие на алтаре под навесом. Вода стекала тонкими струйками, и в утреннем свете казалось, что статуи улыбаются чуть шире. Монахи в шафрановых одеждах сидели в ряд, принимая подношения еды и тихо читая благословения. Кео принёс пакетик с рисом и немного денег, аккуратно положил перед старшим монахом — Нила, следуя его примеру, сделала то же самое, чувствуя, как что-то внутри неё успокаивается от этой простой, почти безмолвной церемонии.
Днём деревня объединилась за общим вегетарианским столом под большими деревьями у пагоды. Пахло кхиром — сладким молочным рисом с кардамоном и кусочками манго. Нила попробовала, обжигая пальцы, и улыбнулась Кео: «Это как праздник урожая, только без шума». Он кивнул — здесь действительно не кричали, не соревновались, просто ели вместе, разговаривали негромко, обменивались историями о Будде и о том, как в прошлом году засуха отступила после таких же молитв у дерева Бодхи.
Ступени под воздушными корнями
К вечеру, когда луна уже показала свой лик над крышами, Кео и Нила отправились к священному гроту.
Путь их лежал через удивительной красоты места, где невысокие скалы вздымались в небеса, как окаменевшие скелеты, некогда обитавших здесь летающих драконов, а джунгли шептали секреты духов неак та. Их временным пристанищем на эту ночь, должна была стать сокрытая лианами от любопытных глаз, пещера Phnom Thma — небольшой грот, условно называемый Пхном Тхма, находящийся приблизительно в семи километрах от деревни, в холмистой местности, покрытой джунглями. Грот не имел туристической известности, так как не входил в популярные маршруты. Лишь местные жители использовали его для анимистических ритуалов, оставляя подношения для духов.
Древняя пещера, зияющая как пасть земли, застыла в вечном исполинском вдохе. Стены были покрыты тенистым мхом и эхом веков, где карстовые своды мерцали призрачным сиянием , едва туда попадали редкие лучи обоих светил.
В национальном парке Вирачей, в священных гротах, расположенных у реки, шаманы коренных народов, чья мистическая аура усиливала атмосферу неизведанного — проводили редкий анимистический ритуал, направленный на раскрытие прошлой или будущей жизни человека, ищущего ответов о своей судьбе или карме, в глубокой связи с духами предков и джунглей.
Эти естественные укрытия, вымытые реками Сесан и Тонле Сан в карстовых скалах, служили убежищем для летучих мышей, панголинов и редких рептилий, а их темные залы эхом отзывались на шаги редких путников, ищущих следы первозданной природы. В небольших гротах у подножия горных хребтов, достигающих 1500 м, влажный воздух пропитанный ароматом мха и эхом капель, напоминал своим паломникам о миллионах лет эволюции. Коренные жители, крунги и лавы, в полнолуние зажигают костры у входов, призывая духов гор и лесов для защиты от злых сил, шепча заклинания на древних диалектах, чтобы обеспечить урожай и безопасность охот. В скрытых гротаx у водопадов, проводят инициации молодежи, где эхо скал усиливает барабанный ритм, имитирующий сердце джунглей, а шаманы разводят дым от священных трав для видений вне времени. Буддийские монахи, редкие гости в этом уголке, иногда посещают пещеры для медитаций. В гротах, местные жители оставляют подношения духам — фрукты и мед, веря, что это укрощает тигров и слонов, бродящих в тенях. Эти места, недоступные для туристов без проводников — рейнджеров, пульсируют энергией анимизма, где каждый грот — портал в мир предков, и ночи, проведенные у огня, раскрывают ищущим тайные послания богов, делая Вирачей не просто парком, а живым святилищем забытых легенд.
«Я здесь» — напомнил ей голос о своем присутствии.
Нилу и её проводника Кео, уже ждал местный кру в традиционном ритуальном одеянии, отражающем анимистические верования и связь с природой. Рядом присутствовали трое. Основу их костюмов составлял саронг, двое были в набедренных повязках из хлопка, сотканных вручную женщинами из местной общины.
Одежды были окрашены в красный, глубокий черный и синий тона, с помощью натуральных красителей из коры, листьев и местных плодов, добытых в джунглях парка. Ткань была искусно расшита яркими нитями с геометрическими узорами — зигзагами, ромбами и причудливыми спиралями, символизирующими реки, горы, духов предков. Поверх саронга надета была свободная туника без рукавов, сплетенная из волокон бамбука, что особенно подчеркивало их связь с природой, джунглями. Перья птиц, таких как большой рогатый фазан, использовались для привлечения духов воздуха. На голове одного из помощников громоздились : венцы из ветвей и листьев.
Нила заметила головной убор, украшенный не то когтями, не то зубами или рогами, которые символизируют силу и защиту от злых духов, обитающих в пещерах Вирачея.
Шею и запястья обвивали ожерелья из костей, камней, и раковин.
Грудь украшали амулеты из резного дерева и металла, с выгравированными символами, связанными с мифами о создании мира, используемые для защиты. Ноги одного из кру боромей оставались босыми, чтобы чувствовать энергию земли. Трое же были обуты в сандалии из кожи и сплетенной коры, с ремешками, украшенными перьями и бусами.
Каждый элемент костюма — от бус до красок — собирался вручную в джунглях Вирачея, что делает одеяние не просто одеждой, а живым воплощением леса и его духовной силы. Эти наряды, пропитанные дымом костров и историями предков, превращают кру в проводника между мирами, где каждый ритуал в пещерах парка — это танец с вечностью.
Кео наклонился ближе к Ниле и тихо, но твёрдо прошептал: «Кру — это наш целитель и знаток духов, он лечит травами, делает амулеты и проводит ритуалы, а кру борамей — особые кру, в которых вселяются высокие добрые духи предков, борамей , и тогда он говорит их голосом, видит скрытое и открывает путь между мирами».
Их лица — лики спокойствия и умиротворения, их жесты — осторожны, неторопливы и размеренны.
Раздался гул мантр и удары гонга, воздух в пещере наполнился мистицизмом, дым от благовоний сандала и сладкой ванили смешивался с силуэтами от теней.
Ритуал готов был начаться, когда один из кру борамей, облаченный в саронг с узорами спиралей и венец из перьев рогатого фазана, повел Нилу вглубь пещеры, освещенной лишь факелами из бамбука, где эхо капель и шепот ветра создают мистическую атмосферу.
У каменного алтаря, устланного густым мхом, старый кру разводит костер, добавляет в огонь смолу диптерокарпа и сушеные листья кратома, чей дым, по поверьям, открывает завесу между мирами, позволяя духам говорить.
Нила задумалась на мгновенье, отведя взгляд, и вдруг, опять возник тот мальчишка, что передал ей сумку с таинственным черепом.
Тень ребенка, увиденного Нилой перед полетом на воздушном шаре, «материализовалась» у алтаря. Да, это именно он — худой, с глазами, полными глубинной мудрости. Держал подношение для духов и шептал: "Наш ритуал призван очистить границу миров»
Кру боромей запели, их голоса, сливались с эхом пещеры, словно голоса духов, пробуждающихся в карстовых сводах. Их пение — низкое и вибрирующее, поднималось от их сердец, к сводам пещеры, где сталактиты, подобные окаменевшим клыкам древних ящеров, ловили отблески зажженых огней. Нила невольно любовалась костром струившимся, как расплавленное золото в полумраке.
Зазвучали гонги, флейты, древние тексты, каждый звук которых , вплетался в ткань мироздания, соединяя землю с небом, мир живых с миром неак та.
Воздух задрожал от ароматов сандала и ладана. Дым спиралями поднимался всё выше, растворяясь в тенях, что танцевали на стенах, и исчезал вновь и вновь, словно напоминание о прошедших временах.
Глубокий, округлый гул гонга рождался в недрах грота, медленно разворачивался тяжёлым бархатным облаком и долго дрожал, отражаясь от влажных стен, пока не растворяется в полной тишине.
Тонкая серебристая нота флейты вспархивает внезапно и почти бесплотно — чистая, будто одинокая птица, летящая в ночном небе, и эхо множит её в десятки призрачных голосов, которые замирают лишь тогда, когда гонг уже давно умолк.
Нила, сидит на холодном камне, её сердце бьётся в такт ударов гонга, мантр и легкой серебристой ноты флейты. Взгляд по прежнему был прикован к мальчику, стоящему у алтаря. Его тонкая фигура, освещённая мерцанием свечей, кажется нереальной, словно сотканной из того же дыма, что вьется вокруг. Глаза его — глубокие, словно озера времени, смотрят прямо на неё.
Нила видит отражение своих снов — тех самых, что мучили её с тех пор, как она покинула безжизненный танезруфт, чтобы найти себя в сердце кхмерских джунглей. «Кто же он? Почему его образ преследует её, то ли во сне, то ли наяву? Для чего он передал ей сумку перед полётом на воздушном шаре? Почему именно ей?
Кео, её проводник, сидевший рядом, заметил её напряжённый взгляд. Его лицо, изрезанное морщинами, словно карта древних троп, выражало тревогу. Он наклонился ближе и прошептал, стараясь не нарушать вибрации звуков :
— Нила, ты узнаешь его? — голос Кео был хриплым, как шорох листвы под ветром Кардамоновых гор. Она кивнула, не отрывая глаз от маленькой фигуры у алтаря.
Мальчик, державший в руках блюдо с подношением, медленно повернулся к кру борамей. Губы его шевелились, произнося слова, которых Нила не смогла разобрать. Её пальцы крепче сжали край камня, на котором она сидела, будто пытаясь удержаться в этом мире.
— Он был в моих снах, Кео, — прошептала она и, голос её задрожал. — Перед полётом, в деревне, он дал мне сумку… с черепом. Кто он?
Кео нахмурился, его глаза блеснули в полумраке, словно угли, тлеющие под пеплом.
— Это не просто мальчик, Нила. Он — руп, маленький руп, — сказал он тихо, но с силой, от которой по её спине пробежал холодок. — В этих горах, в пещерах, духи неак та, выбирают тех, кто носит их послания. Сейчас он — один из них. В его глазах сейчас, отражается граница миров.
— Граница миров? — Нила повернулась к нему, её сердце забилось быстрее. — Что он хочет от меня?
Прежде чем Кео успел ответить, пение кру боромей резко оборвалось. Тишина, тяжёлая, как тропический ливень, накрыла пещеру. Умолкло дрожание гонга и нежной флейты звон. Затихло всё вокруг.
Мальчик шагнул вперёд, его босые ноги бесшумно касались каменного пола, и в этот момент огни вспыхнули ярче, отбросив длинную тень на каменные своды грота. Он остановился перед Нилой, его взгляд пронзил её, словно стрела, выпущенная из самой глубины веков.
— Ты принесла его, — сказал он уверенно, его голос был тонким, но звучал, как отголосок далёкого грома. — Череп. Он ждал, чтобы ты вернулась.
Нила замерла. Сумка с тем самым черепом, которую она несла с собой, лежала у её ног. Она не понимала, почему не выбросила его, почему не оставила в деревне, но что-то — сила, которую она не могла объяснить, — заставила её сохранить этот странный дар.
— Что это значит? — спросила она, по прежнему слегка дрожащим голосом, но теперь в нём зазвучали ноты решимости. — Почему я? Почему этот череп?
Мальчик улыбнулся, и в его улыбке было что-то первозданное, истинное и несокрушимое, как камни храма Преахвихеа. Он поднял сосуд с подношением, и аромат благовоний стал густым, почти осязаемым.
— Ты — ищущая, но твоя душа уже связана с этой землёй, — сказал он. — Череп — откроет тебе путь туда, где границы миров тонки, как паутины цикад. Но, будь осторожна, Нила. Тот, кто ступает на этот путь, уже не сможет вернуться прежним. Ты — изменишься. Мир — останется тем же.
Пение возобновилось вновь, голоса зазвучали громче, словно призывая духов гор. Один из кру борамей, поднялся и подошёл к алтарю. Он взял подношение из рук мальчика и повернулся к Ниле.
— Достань череп, — произнёс он глубоким гортанным голосом, словно сама пещера заговорила, в которой они находились. — Положи его на алтарь, рядом с подношениями.
— Испей лунный нектар, — с этими словами протянул ей маленькую чашу с отваром трав, собранных на восходящей луне руками местных посвященных.
Нила почувствовала, как её руки задрожали, когда она открыла сумку. Череп, идентичный по размеру увиденному ею ранее — теперь совершенно белый и гладкий, словно отполированный веками, лежал внутри, и в его пустых , как карман бедняка, глазницах, казалось, мерцали отблески темных звёзд. Она подняла его, сделав усилие над собой, дабы не подать виду, что она удивлена или немного напугана, и шагнула к алтарю.
— Кто ты? — прошептала она, глядя в глаза мальчика, прежде чем положить череп на каменный алтарь.
— Я — тот, кто помнит, — ответил маленький руп, и его фигура начала растворяться в дыму благовоний, как мираж в утреннем свете. А ты — та, кто узнает.
Кру запел, крепко сжимая в своей руке ритуальный, слегка искривленный, длинный посох, вырезанный из древесины диптерокарпуса, с навершием в виде закрепленного на нём, черепа местного животного. Ритмично постукивал им об землю. Трое его помощников, с сумками из тканого рогоза, наполненные кореньями и травами, смолами и священными камнями для подношений духам в гротах, в накидках из шкур и тканей с вышитыми звездами, по очереди, начали наносить на её лицо и руки, замысловатые узоры из угольной сажи, смешанной с соком красных ягод.
Символы несли в себе изображения реки и звезд, призванные связать её душу с космическими циклами времени.
Ритмичное пение, продолжалось под аккомпанемент гулких ударов по бамбуковому барабану. В это же время Нила, вторя им, повторяла произносимые ими фразы на местном диалекте, призывая духов предков открыть ей видения.
Тени на стенах задрожали, завибрировали, будто оживая. Пение достигло своего апогея, вплетая её имя в древний ритм.
В этот момент пещера содрогнулась, словно земля под ней резко вздохнула, и сияние полной луны, пробившиеся через трещины в сводах, уронило первый луч на череп, заставив его сиять. Нила почувствовала себя подобной ветру, влекомой к чему то неизведанному.
Тени на стенах задрожали оживая, и Нила ощутила, как её душа, словно наполненная до края река, текущая через джунгли, устремилась к тонкой пелене — тоннелю, где прошлое и будущее сплетаются незримым ткачом в единое время, цепкими нитями судьбы.
Всё вокруг вдруг резко исчезло, и танцующий костер, и шаманы, со своим монотонным пением, и хромоногий Кео, её неустанный проводник, и странный мальчик. — Сом … вдруг всплыло в её памяти имя..
А, что если, всё это было сном? Она оказалась в полнейшей тьме.
Вытянула руку вперёд и начала на ощупь продвигаться — ничего. — Где я? Кео! — но никто ей не ответил, не было слышно даже эха, которое само собой разумелось в гроте этой пещеры. Исчезло абсолютно всё, что её окружало пару минут назад , не было ни души. Существовала лишь она и холодная надвигающаяся тьма, окружавшая её со всех сторон. Напрасно она пыталась найти, нащупать выход.
Как ни старалась - всё тщетно. Нила шла одна в бескрайней черной пустоте, без конца и края.
В конце концов ей надоело это, она села, и стала размышлять.
— Должно быть , это напиток из лунных нектар? Какой бред, нужно просто сесть и подождать!
— Как бы не так, — услышана она свой же голос , как бы со стороны, — нектар тут вовсе не при чем, это всё тот череп, который он тебе подбросил!! Подумай, почему он изменился?
— Откуда мне знать? Может у них такая забава над фарангами, сидят себе, сейчас там, и смеются надо мной…
— Ну и пусть смеются — глаза рано или поздно привыкают к темноте..
Посидев немного, Нила с удивлением для себя обнаружила цветовое пятно красного цвета, уставившееся прямо на неё. Оно плыло метрах в двадцати от неё, не приближаясь но и не отдаляясь.
Сложно точно сказать сколько времени прошло, скорее неизвестно, но за тем, появился зеленое облако, которое также со временем сменилось на синее.
В конце концов сидеть ей тоже надоело, и она решила, раз уж она оказалась в таком положении, нужно исследовать всё вокруг.
В груди застучало неровно: долгие паузы, когда казалось, сердце остановилось вовсе, и вдруг — вспышка, удар, как гром в джунглях, разгоняющий кровь по жилам.
И, Нила, сама того не осознавая, устремилась к чему-то, что невозможно ни назвать, ни описать словами, к тому , что не создано причинами. К неизведанному, туда, где границы миров действительно становились тонкими, как вуаль , а идущий способен одним лишь усилием воли разорвать зеркало реальности.
Наконец, метрах в пятидесяти, тьма понемногу начала отступать, и Нила заметила огромный величественное древо, в самом сердце изумрудной долины. Воздушные корни которого, словно нити млечного пути, свисали, касаясь самой земли, переплетенные временем, словно бороды мудрецов, познавших истину.
Сама не осознавая как, она уже стояла возле автохтонного живого гиганта, готовая заглянуть в лабиринты своего подсознания, скользя в глубь подземелья по покрытым мхом прохладным ступеням каменной лестницы.
Мелькнуло два силуэта. Две женщины. Словно сотканные из тумана и звёздного пепла.
Седая старушка стояла ближе. Её правая рука поднялась медленно, будто тянула перед собой невидимую нить. Три пальца вытянулись вперёд — прямые, уверенные, как стрелы, указывающие в одну сторону.
В воздухе разлился густой, смолистый аромат — хвойный, будто старый лес вздохнув, пробудился в маленькой кедровой шишке, в морозном таёжном утре. Два других прижались к ладони, словно хранили что-то хрупкое внутри.
Она улыбалась и жестом указывала путь.
Молодая, с глазами стального неба, в накидке цвета индиго — смотрела на неё издали, почти растворяясь в темноте. Её левая рука не поднималась и, не манила.
Прозвучал короткий, как капля, сорвавшаяся с листа в предрассветную воду — мягкий, водянистый, чуть приглушенный звук маленького лягушонка, с легким бульканием в конце.
Ладонь же её по-прежнему лежала открытой, чуть повёрнутой кверху, пальцы расслаблены, но не до конца - храня, то что падает сверху, как и то, чему ещё только предначертано пасть.
Обе не произнеся ни звука отступили во тьму.
Камень брошенный в вечность
Всё вокруг было окрашено в приглушённые тона сепии, будто старая картина, выцветшая под солнцем кхмерских равнин. Нила узнала берег той реки, той самой, что текла у деревни, в которой они остановились. Джунгли вокруг дышали иначе, их зелень была мягче, а воздух не дрожал от зноя. Дети, босые и смеющиеся, бегали вдоль берега, их голоса вплетались в шелест пальм и в плеск воды. Словно такие же как вчера, но — иные. Рыбацкие сети, разбросанные по камням, сохли под солнцем, а в воздухе витал запах тины и свежей рыбы, но словно — сквозь пелену.
На реке появились несколько лодок, на одной из них стоял мужчина, чей лик удивительным образом напоминал Кео, только гораздо моложе, с глазами, ещё не тронутыми морщинами троп. Он был полон сил, а тело его не знало недуга хромоты, руки его, сильные и загорелые, ловко вытаскивали корзины с уловом, а рядом, у самой воды, стояла маленькая девочка.
Её волосы, темные, как безлунная ночь, развевались на слабом ветру, а в руках она держала гладкие камушки, похожие на маленькие зернышки граната , которые то и дело, бросала в реку, наблюдая, как круги разбегаются по воде. Один, второй, третий…
Она прицеливалась снова и снова, как вдруг, раскатистый гул, словно далекий гром, зарождающийся в глубине могучей груди раздался где-то совсем рядом.
Хриплое, вибрирующее рычание, будто земля издающая стон, перемежающийся резкими, отрывистыми фырканиями, подобными порывам ветра в зарослях — то был bubalus bubalis, неожиданно прервавший тишину своим появлением.
И, на этот раз, камень, выскользнув из её пальцев, угодил в птицу — маленькую белую цаплю, что скользила над рекой. Птица, издав слабый крик, чуть подлетела вверх и рухнула в воду. Крылья её безвольно раскинулись на поверхности.
— Ох, нет! — зашептала девочка, дрожа , как тростник на ветру. Она бросилась к воде, но пёс, серый и лохматый, с огромными печальными глазами опередил её. Он прыгнул в реку, схватил птицу в пасть и, выбравшись на берег, осторожно положил её в маленькие ладони девочки.
Птица, ещё тёплая, но уже безжизненная, лежала в её руках — юная цапля, детёныш рек и болот, с мягким белым пухом и неуклюжими очертаниями взрослого силуэта. Её глаза медленно угасали, таяли — словно звёзды на рассвете.
— Она умерла? — попыталась произнести девочка. Слезы затаившиеся в глазах, готовы были вот-вот хлынуть бурным потоком на щеки, как капли свежей росы. — Я не хо-те-лааа…
Старый рыбак наблюдавший за ними с берега, присел рядом, его рука легла на её плечо, тяжёлая, но утешающая.
— Духи реки видят твоё сердце, — сказал он тихим словно, шёпот опадающей листвы, голосом. — Птица ушла, но её душа уже летит к неак та.
В этот момент из зарослей выбежал мальчик, чуть старше её. Его худые ноги мелькали столь быстро, словно тени цикад на листьях. Он подбежал к девочке, выхватил птицу из её рук и, не сказав ни слова, бросился к воде. Его фигурка, стремительная, как дуновение ветра с далеких гор, уже исчезала , как и её голос, тонущий в плеске вод.
Видение оборвалось, словно нить паутины, прерванная ветром.
Нила ахнула, её глаза распахнулись, но тьма пещеры всё ещё обнимала её, словно материнская утроба земли.
Она чувствовала, как её сердце колотится, а кожа покрывается холодным потом.
— Кто была эта девочка? Почему её лицо, её движения, казались такими знакомыми, будто отражение в мутной воде?
— И мальчик — тот, что забрал птицу, кто он?
— А, тот, что стоял у алтаря, — почему он связывал её сны с этой землёй?
— Кео, — прошептала она и голос её задрожал в темноте. — Я видела… я только что, видела своими глазами реку, деревню, маленькую девочку… и его.. Это было так реально… похоже на воспоминание… на сон …что я видела … в детстве… несколько раз.
Кру борамей, сбрызнул Нилу водой из реки, смешав её с пеплом, чтобы "запечатать" увиденное. Защитить от злых духов, которые способны влиять на судьбы.
Тьма начала понемногу расступаться, вот уже Нила увидела Кео, сидевшего совсем рядом, молчаливого, его дыхание стало тяжелее. Наконец он заговорил, его слова падали, как тяжелые камни в глубокий колодец:
— Пещера говорит с теми, кто слушает, Нила. Ты видела не сон, а тень того, что было. Череп, который ты принесла, — он связывает тебя с этой землёй, с её прошлым.
Тьма отступала, мрак рассеивался. Факелы, словно пробудившись ото сна, вспыхнули вновь, уже с новой силой и пение вернулось, но теперь оно звучало иначе — глубже и проникновеннее, словно голос самой матери земли. Нила посмотрела на алтарь: череп всё ещё лежал там, но его глазницы, казалось, смотрели прямо на неё, как глаза той птицы из видения.
Мальчик исчез, но слова его эхом отзывались в её сознании: «Ты — та, кто узнает».
— Я? — Нила повернулась к нему, её глаза искали его лицо в темноте, но видели лишь тени. — Как это возможно? Я никогда не была здесь раньше! Что я должна сделать? — спросила она, обращаясь к старому кру, чьё лицо, словно высеченное из камня, оставалось неподвижным.
Он протянув ей тот самый череп, лежащий все это время на алтаре, рядом с мёдом, фруктами и цветами сакуаньохе, служившими для привлечения благосклонности духов, произнёс :
— Возьми его, он будет напоминать тебе о полученных откровениях. Но помни, узнать себя — значит принять всё, что было, и всё, что грядет! Духи не считают время, как люди, — Они видят нити, что тянутся через жизни. Ты искала себя, но, возможно, ты уже нашла себя именно здесь, однажды, — голос его был подобен гулу далёкого водопада.
IV
Эхо Сома
Утро четвёртого дня разбудило деревню мягким светом, что пробивался сквозь листву многочисленных пальм. Нила проснулась в скромной хижине на окраине кхмерской деревушки, её кожа всё ещё хранила аромат сандала, ладана и ванили из пещеры, на сердце её возлежала тяжесть от видения, открывшегося ей во тьме, скрывающейся в пещере.
Мальчик, чьи глаза были зеркалами времени, не выходил из её мыслей.
Его слова : «Ты — та, кто узнает» эхом разносились у неё в голове, звенели под кожей, как далёкий гул мантр.
Нила понимала одно: ей нужно найти его, во что бы то ни стало — прямо сегодня, чтобы понять, что, черт возьми произошло, там, в глубине? Что именно связывает её с черепом, кто эта девочка у реки? Почему тот мужчина, так похож на Кео? Вопросы мучали её, не давали покоя.
Встретившись в кафе с Кео, тот поведал ей, за утренним рисом с пряной рыбой, о Соме. Оказывается, мальчик учился в небольшой школе на краю деревни, у реки, где сети сохли под солнцем, а дети смеялись, как эхо духов неак та.
«Он не такой, как другие, — сказал Кео, его морщины углубились, словно русла реки. — Его душа старше, чем его годы. Ищи его, но будь осторожна: он видит то, что скрыто от многих».
Нила кивнула, чувствуя, как её сердце сжимается от смутной тревоги, но решимость, словно легкий шепчущий ветер с гор, толкала её вперёд.
Школа оказалась приземистым зданием, окружённым цветущими королевскими делониксами , что на латыни звучит как Delonix regia. Его огненно красные шапки цветов, виднелись издалека, а резные листья колыхались на ветру, словно веера древних королей.
Дети, босые и шумные, играли во дворе, их голоса сливались с вездесущим пением цикад.
У ворот школы её встретил учитель, молодой кхмер с широкой улыбкой, чьи глаза весело и забавно искрились, словно отражение солнца в зеркале Меконга. Его звали Ти, и его голос был лёгким, как плеск реки.
—Добро пожаловать! — сказал он, кланяясь с шутливой церемонностью. — Что привело тебя в нашу скромную школу? Потеряла что-то или ищешь кого-то?
Нила улыбнулась, чувствуя, как его лёгкость снимает тяжесть с её плеч.
— Ищу мальчика, Сома, — ответила она, её голос был мягким, но в нём звенела настойчивость. — А, может, немного и себя.
Ти рассмеялся, его смех был как звон колокольчиков на храмовых стенах.
— Сом, о, этот малый — загадка даже для нас! — сказал он, приглашая её войти. — Но заходи, расскажи, откуда ты. У нас тут редко бывают гости с запада.
Они присели на деревянную скамью под навесом. Нила рассказала о своём путешествии, о воздушном шаре, о пещере, осторожно умолчав о видении и черепе. Ти внимательно слушал,не перебивая Нилу. Изредка кивая, при этом его пальцы играли с карандашом, как с тростинкой.
— Знаешь, — сказал он, когда она закончила, — нам тут очень нужны учителя английского. Дети любят учиться, но слов не хватает, как рыбы в сухой сезон. Ты бы не хотела попробовать? Хоть на день, хоть на неделю?
Нила задумалась, её взгляд скользнул к реке, где дети бросали камушки, как та девочка из её видения. Мысль о преподавании, о том, чтобы оставить след в этой деревне, зажгла в ней искру.
— Я не учитель, — сказала она, улыбаясь, — но могу попробовать. Кажется, я смогу быль вашим волонтером!
— Вот и Отлично! — Ти хлопнул в ладоши, его глаза засияли. — Завтра и начнём! Да, мисс?!! Дети будут в восторге, особенно от твоих волос — они решат, что ты прибыла к нам из сказки!
Они рассмеялись, и в этот момент звонкий колокол возвестил конец урока. Дети, словно стайка птиц, высыпали во двор, их голоса наполнили воздух, словно пение цикад.
Нила вглядывалась в толпу, и её сердце вдруг замерло: среди них бежал Сом, его худенькая фигура мелькала, как тень из её снов.
Она встала, её голос сорвался, когда она окликнула его:
— Сом! Подожди!
Мальчик остановился, обернулся, его глаза, глубокие, как колодцы, встретились с её взглядом. Он подошёл, его шаги были лёгкими, но в них Нила почувствовала словно вселенскую тяжесть по мере его приближения к ней.
— Ты меня знаешь, — сказал он, не спрашивая, а утверждая. Его голос был тихим, в нём звенело эхо пещеры.
— Да, — осторожно ответила Нила. — В пещере… ты говорил о черепе, о границе миров. Что это было? Что за череп? Почему я его вижу… во снах?
Сом смотрел на неё, но лицо его оставалось неподвижным. Казалось, пролетела вечность прежде чем он открыл рот, чтобы ответить, но вдруг его взгляд метнулся к дороге.
По пыльной тропе, ведущей к школе, подъехало авто — чёрное, блестящее, как панцирь жука, чужеродное в этой деревне из пальм и глины.
Шофёр, одетый в тёмный костюм, вышел и открыл заднюю дверь. Из машины появился мужчина — высокий, в белой рубашке, его лицо было скрыто тенью шляпы. Он посмотрел на Сома и едва заметно кивнул. Мальчик мгновенно переменился в лице и , отвел свой взгляд от своей собеседницы.
— Сом, подожди! — крикнула Нила, но он, не сказав ни слова, бросился к машине, его босые ноги вовсю мелькали по песку. Дверь захлопнулась, авто рвануло с места, оставив за собой облако пыли, которая мгновенно оседала на придорожных листьях.
Нила осталась наедине со своими вопросами, рука её всё ещё тянулась вперёд, будто пытаясь удержать ускользающий ответ.
— Не переживай, — сказал подошедший к ней Ти, мягко. — Сом… он всегда такой. Появляется и исчезает, как солнечный диск на небосводе. Завтра вернётся!
Но в её груди уже росла пустота, словно река, уносящая быстрым течением её мысли.. Она кивнула, но разум её был далеко — в пещере, в видении, в глазах той девочки, что держала мёртвую птицу.
Остаток дня Нила провела, бродя по деревне, где река нашептывала неразгаданные тайны, а ревущие цикады ткали невидимую паутину вне времени.
Она зашла в маленькое кафе у берега, где деревянные столы были покрыты потёртыми скатертями, а воздух вкусно пах кофе и жареной рыбой. Хозяин, Джек, американец с добродушной улыбкой и руками, загрубевшими от работы, приветствовал её, как старую знакомую.
— Эй, мисс! — сказал он, ставя перед ней чашку крепкого местного кофе. — Что привело тебя в нашу глушь? Ищешь приключения или бежишь от чего-то?
Нила улыбнулась, её пальцы обхватили тёплую чашку, словно ища опору.
— Немного и того, и другого, — ответила она. — Я … ищу ответы. И, кажется, нашла место, где могу быть полезной. Завтра начну учить детей английскому в вашей школе.
Джек присвистнул, прищурив глаза.
— Вот это да! Учительница в столь отдаленном месте ! — сказал он, подмигнув. — Дети наверняка будут в восторге, а я, возможно, загляну послушать. Мой кхмерский лучше английского, но я всё ещё американец, знаешь ли.
Они рассмеялись, и Нила почувствовала, как тяжесть дня растворяется в тепле его голоса. Она сидела, глядя на реку, где отражения пальм дрожали, как тени из её видения. Завтра она вернётся в школу, встретит детей, увидит Сома — и, возможно, найдёт ответы. Сердце её, как река, текло вперёд, неся её к новому дню, которого она, возможно ждала всю свою жизнь.
Река несёт вопросы
Утром следующего дня, Нилу разбудил дождь, пришедший в деревню, с первыми появившимися лучами рассвета, тяжелый и теплый, барабанил он по крыше, отбивая свой монотонный ритм. Красная почва, превращалась в вязкую грязь, назойливо прилипавшую к огромным резиновым сапогам, тем самым, принесенным ей Сомом, перед полетом на воздушном шаре.
— Откуда, черт подери, он мог знать, что они мне пригодятся? Я не строила никаких планов для того, чтобы остаться, договоренность шла об одном дне, ну максимум пара дней и не более, — размышляла Нила пока шагала к школе.
В голове у нее всплывали слова мальчугана, которые тот выкрикивал, перед её полетом, — она должна знать, она поймет!
Что именно она должна была понять, — для нее до сих пор оставалось тайной, но зашагала она гораздо быстрее, ибо сапоги начали подозрительно увязать в жиже, неприятно скрипя, натыкаясь на мелкие камни, раскиданные вдоль всей дороги, ведущей к школе.
Деревня медленно просыпалась под пологом туч стального цвета.
«За грозового неба сталью, за пеленой угрюмых скал»
Ниле пришли строки, нашептанные шелестом капель, ниспадающие с её зонта.
Монахи, в шафрановых одеждах, под оранжевыми зонтами, словно цветами лотоса, неторопливо и смиренно совершали свое утреннее паломничество вдоль центральной улицы.
Их шаги были медленны и неторопливы, словно течение тихой и спокойной безмятежной реки, в сухой сезон. Голоса монахов, произносящие благословения, сливаясь с шумом дождя, звучали монотонно и плавно. Нила наблюдала, как к идущим, от лавки к лавке, монахам, выбегали люди, неся свое скромное подношение. Две маленькие девочки, выпорхнули из лавки босиком, держа в ладонях миски с рисом, и , свернутые в трубочку, бумажные риели.
И, отдав их двумя руками, они почтительно склонили свои головы, сев на колени, сложили руки в традиционном жесте и, внимали благословениям монахов, читающих утреннюю молитву. Казалось, что на дождь, рисующий свои тайные письмена, каплями ниспадающими на землю, никто из них не обращал никакого внимания.
Ссора из-за угла
Нила уже почти добралась до школы, как вдруг слух её, резанул громкий, и протяжный женский вопль, полный яростной злобы. За ним, словно картечь из-за колоннады, последовала, доносящаяся череда ударов, глухих и ритмичных, от которых Нила поморщилась. И, сразу же послышался низкий, вальяжный мужской голос.
Шум доносился из-за угла, повернув за который, перед Нилой предстали двое: женщина, крепкая, с искаженным от гнева лицом, на крупных чертах которого, казалось отражалась вся боль и страдание её бытия, двумя руками ,со всего размаху, бьющая, старавшегося изо всех сил, удержаться на байке, сидящего на нем, худощавого мужчину, невысокого роста.
Её кулаки летали, как птицы в бурю, метались из стороны в сторону, а он, с ленивой ухмылкой, неуклюже пытался прикрыться руками, но выглядело это, не слишком старательно. Байк, раскачивающийся в обе стороны под её натиском, накренился. Дождь, стекающий по его кожаной, блестящей, как чешуя рыбы, куртке пойманной в сети, внезапно прекратился, словно от удивления.
Их взгляды встретились, и, к её удивлению, оба, будто забыв о ссоре, учтиво кивнули ей, пробормотав: «Суосдей!» Нила кивнула в ответ, пряча улыбку. И побрела дальше, но краешком глаза заметила Ти, вчерашнего учителя, который спешил к разбушевавшейся паре, спешно складывая свой зонт, стряхивая с него по пути, капли дождя.
В школе, в классе под номером пять, Нила стояла перед дюжиной детей десяти-двенадцати лет, чьи глаза светились улыбками и излучали, как ей показалось, давно забытое ею, ощущение безграничного счастья и неподдельно искренней радости, от встречи с ней. Нила улыбнулась им в ответ и поздоровалась. Она учила их простым словам — «hello», «sun», «river» — её голос, мягкий и добрый, плыл над их партами, словно лодка по безмятежному Меконгу. Цифры и алфавит, она записывала их на доске. Подзывала детей и те пытались повторять за ней. Дети звонко смеялись и путали звуки, но их энтузиазм согревал её. Урок закончился быстро, они высыпали во двор шумной стайкой, их смех смешался с шумом вновь хлынувшего дождя. Нила, собрав тетради, почувствовала, как мысли о произошедшем в пещере снова накатывают на неё , волна за волной. Сома же, не оказалось среди учеников, напрасно она выискивала его глазами, не было его ни на уроках, ни в школе… как и ответов на её вопросы.
V
Два мира за одним столом
После занятий, она вместе с Ти, стряхивая надоедливый дождь с одежды, забежала в кафе Джека, под названием «Бостон» , смеясь над тем, как зонт, только что чуть не улетел в джунгли. Отряхнув зонты, они поставили их, в самый угол у входа, где капли после дождя стекали с них на глиняный пол. В кафе, под соломенной крышей стояли деревянные столы, пахло кофе и жареной рыбой и, конечно же рисом.
Дождь не переставая хлестал снаружи, кокосовые пальмы покачивались из стороны в сторону под напором ветра. Они сели за стол, и Ти, потирая руки, начал рассказывать, его голос был мягким, но с некоторой долей усталости, которую он тщательно пыталась скрыть.
— Видела утреннее шоу? Наверняка, шум стоял такой, что вся деревня уже знает об этом, — ухмыльнулся Ти, но в его глазах промелькнула тень грусти. — Это мои родители, чтоб им Меконг рыбу не дал. Мать узнала, что отец спрятал деньги — целую кучу, в старом чемодане . А она, решив, что он им ни к чему, отдала его какому-то туристу, что проезжал тут утром. Представляешь? Там были все наши сбережения, — он покачал головой, и улыбка его стала горькой, словно плод момордики.
Нила слушала Ти, изредка, понимающе и сочувствующе, кивая головой.
— А деньги нужны были для сестры, она в больнице в Таиланде, после аварии в Пномпене! Теперь отец на байке разъезжает, а мать его лупит, как демона ворующего подношения из храма вздохнув, произнёс Ти, кивая головой.
Нила слушала, и её пальцы теребили край скатерти. Она кивнула, её голос был спокойным, но в нём зазвучала мудрость, словно эхо из пещеры:
— Иногда мы теряем то, что прячем, чтобы найти то, что ищем, — произнесла она задумчиво. — Может, этот чемодан был не вашим, а судьбы. Но мне жаль твою сестру, Ти. Я могу чем то помочь?
— Помочь? — Ти рассмеялся, но в его смехе слышалась теплота. — Ты уже учишь наших детей, Нила. Это гораздо больше и ценнее , чем делают многие. Ты даришь им своё время, своё знание , а с родителями… что ж, они, как река и берег — всегда ругаются, но не могут жить друг без друга, мы обязательно найдем выход — заверил её Ти, взглядом позвав официантку.
В этот момент двери распахнулись, и в кафе ввалился Бонк — неуклюжий, лохматый рыжий пёс породы кхмерский риджбек, с шерстью, мокрой от внезапного тропического ливня. Он встряхнулся всем телом, разбрасывая капли по ближайшим столам и вызвав лёгкий визг у посетителей, а потом, не обращая внимания на хаос, торжественно, почти царственно, поковылял к стойке. И только теперь стало заметно — у пса отсутствовала передняя лапа. Вместо неё — чистый, аккуратный обрубок, заросший рыжей шерстью, чуть короче остальных, но не мешающий ему двигаться с той же наглой уверенностью.
Следом за псом, появился Джек, тучный американец, в цветастой рубашке, лет шестидесяти, шел, шумно дыша, держал сигару во рту и бормоча что-то себе под нос. Под расстегнутой на груди, выцветшей гавайской рубашкой, виднелась татуировка черного цвета, издали похожая на череп в окружении лотосов.
— Камбоджа научила меня видеть красоту в тишине — произнес он, при этом голос гремел, как старый радиоэфир.
— Ну, что за дождь, а? — сказал он, усаживаясь к ним без церемоний. — Вечер добрый, господа! Нила, Ти!
— Бонк, бродяга, ты снова принялся за своё!?? — при этом, Джек подмигнул кхмерке, что ставила перед ними тарелки с амоком и рисом. Другая в это время несла бутылку вина.
— Я приехал сюда пятнадцать лет назад, думал, на месяц, а остался навсегда. Родился в Бостоне, знаете, там, где улицы пахнут асфальтом и морем. А здесь… здесь запах джунглей и свободы!
Слегка откинув голову назад Джек, взглянул с вопросительным видом на Нилу с Ти, и вновь затянулся сигарой, выпустив клуб дыма из рта и, его взгляд стал далёким, словно утренний Меконг, уходящий к горизонту.
— Мне нравится приходить сюда порой и, слушать его , дружище Джек, — произнес Ти, качнув головой.
— Когда я был молод, девушки бегали за мной, как Бонк в лучшие времена за стейком. — при этом он рассмеялся громким раскатистым смехом, зажав сигару в уголке рта. Затем резко прервавшись замолчал.
— Да… дружище Бонк ?— с тоской в голосе произнес Джек, поглядывая, как тот изо всех сил пытается поджать несуществующую лапу.
Дождь при этом, не переставая барабанил по пальмовым листьям.
Нила и Ти, сидя напротив, потягивали пальмовое вино, пока Бонк, устраивался под их столом.
— Джек, почему именно Бостон ? — спросила Нила, намекая на необычное для этих мест название заведения.
— Бостон — это память, — продолжил Джек, выдыхая дым и пуская его кольцами в виде змеек в потолок, покашливая. — Это город — который живёт, как сердце, бьётся в ритме улиц и моря. Я родился там, в Южном Бостоне, где воздух пахнет солью залива и асфальтом, нагретым летом. Узкие улочки, мощёные булыжником, дома из красного кирпича, стоят, словно старики, пережившие века. Там всё дышит историей — Фридом Трейл, эта тропа, что тянется через город, как нить судьбы, ведёт тебя мимо старых церквей, вроде Олд Норт, где фонари зажигали, чтоб предупредить о британцах. Я мальчишкой бегал по этим улицам, крал яблоки с лотков на Квинси Маркет, а потом удирал, пока торговцы орали, как чайки над гаванью.
При этом он улыбнулся, его глаза засияли , как отражение полной луны в ночной глади Меконга.
— Бостон — это не только кирпич и история. Это люди. Ирландские пабы в Южном, где мой старик, бывало, напивался до песен, а потом дрался с кем-нибудь за честь Ред Сокса. Фенуэй Парк — о май гад, этот стадион, зелёный, как джунгли здесь, но пахнет пивом и хот-догами. Я пацаном пробирался на матчи, смотрел, как мяч летит над Грин Монстром, и думал, что нет ничего лучше. А Чарльз-ривер, что течёт через город, — она не такая, как ваш Меконг, не такая дикая, но в закатном свете блестит, как золото. Мы с друзьями катались на лодках , да, было время — и , Джек замолчал, затянувшись сигарой, и посмотрел на Нилу и Ти, чьи лица были озарены тусклым светом лампы.
— Там, в Бостоне, всё движется быстро, — продолжил он, его голос стал тише, как шорох пальм. — Кембридж, с его Гарвардом, где студенты вечно спорят о смысле жизни, а на Бэк-Бэй высотки блестят, как стеклянные храмы. Зимой снег засыпает Коммон, и дети лепят снеговиков, пока пар изо рта не вьётся, как дым от моих сигар. Весной сирень цветёт в Арнольд Арборетуме, и весь город пахнет, как рай. Но знаете, — он усмехнулся, — Бостон — он жёсткий. Люди там прямые, как здешние монахи, но без их умиротворения. Если ты не из их района, могут и в глаз дать, но потом угостят пивом.
Он отхлебнул вина , и его взгляд скользнул к реке за окном.
— Я любил Бостон, — сказал он, его голос стал мягче, как красная земля после дождя. — Но здесь, в этой деревушке, я нашёл что-то другое. Там, в Бостоне, всё было о прошлом — о революциях, о кораблях, о старых ирландских семьях. А здесь… здесь время течёт, медленно, словно река, ты словно растворяешься в Камбодже, сливаешься с ней.
— Город — это не только улицы, но и то, что мы в них оставляем, — произнесла Нила.
— Ты оставил Бостон, но он продолжает жить в тебе. Кто знает, может он всё ещё ждет тебя, Джек?!
Ти рассмеялся, и его мягкий кхмерский акцент вплетался в шорох дождя.
— Ты прав, Джек, — сказал он, поднимая бокал. — Здесь всё проще. Камбоджа маленькая страна, но с большим сердцем!
Джек пыхнул сигарой, его смех прогремел, как далёкий гром над Кардамоновыми горами.
— Вы оба правы — сказал он. — Бостон — это моя молодость, но эта деревня, эта река, этот дождь, что барабанит по крыше, — это тоже мой дом. И знаете что? — он внезапно замолчал, подняв бокал — за Бостон, за Камбоджу, за реки, что текут в нас и заставляют держаться за жизнь! За Бонка!
Он поднял руку вверх.
Пес поднял голову и издал один глубокий, рокочущий "вуф" — не лай, эхо грома в джунглях, довольное, сдержанное, полное силы.
Официантка принесла им ещё вина и колотого льда.
Из за сломанного кондиционера, в баре стояла невыносимая жара, влага ,казалось витала в воздухе, проникая в каждый угол зала, а пара работающих вентиляторов, только бесполезно гоняла по кругу горячий воздух , не в силах справиться.
Бонк вновь подал голос, на этот раз «хрро-вуф»
едва в кафе зазвучала старая американская песня, Ким Вайлд — Бек ту Камбодия, льющаяся из древнего проигрывателя.
— Отличное имя для пса, — произнесла Нила, погладив Бонка, когда тот положил свою морду ей на колени.
Джек замолчал на мгновение, глядя куда-то мимо пса. Рука его, всё ещё лежащая на его рыжей спине, замерла — не погладила, не потрепала, просто осталась там, тяжёлая, как будто удерживала что-то, что вот-вот ускользнёт.
— Бонк… — произнёс он тихо, почти без интонации, словно пробуя слово на вкус и тут же жалея об этом. — Да, хорошее имя.
Нила ждала продолжения, но его не последовало. Джек медленно убрал руку и отвернулся к окну.
— Почему именно Бонк? — мягко спросила Нила, не настаивая, но с той теплотой, которая обычно раскрывает даже самые тугие замки..
Джек чуть усмехнулся — уголком рта, без улыбки в глазах.
— Потому что… когда-то он был единственным, кто не рухнул вместе со всем остальным миром. — Голос вышел ровным, почти механическим, как будто он уже тысячу раз проговаривал эту фразу про себя. — А этот… — он кивнул на пса, который в этот момент лениво зевнул, показав розовый язык, — этот остался жить. Три лапы, но остался.
Бонк, словно услышав, поднял голову и посмотрел на хозяина — спокойно, без вопросов, без жалости. Просто посмотрел. А потом снова положил морду на колени Ниле, будто решил: хватит, разговор окончен.
Песня сменилась кхмерской мелодией, печальной, как голос ветра в ночных джунглях, и Джек, решивший разрядить атмосферу, глядя на реку, где отражения пальм предательски дрожали, как тени из прошлого изрек:
— Так, что же Вас привело в это место, и, более того, что именно заставило остаться здесь? — сделав ударение на последнем слове — не в столице, не на островах, ни в маленьком , но уютном Сеам Реапе, который столь популярен у туристов, а именно здесь? — и сам, при это почувствовал, что и его сердце, как эта деревня, принадлежит двум мирам — далёкому Бостону, и этой небольшой деревушке, ставшей ему уже родным домом в Камбодже.
Пальмы вновь упрямо качнулись под ветром, листья зашептались ещё сильнее, словно духи , и все они казалось ждали ответа Нилы ,глядящей на реку за окном.
— Думаю, все мы в равной мере, рано или поздно оказываемся именно там, где мы нужнее всего. — произнесла Нила чуть наклонив голову и хитро улыбнувшись обоим , плавно уведя тему в нужное ей русло :
— Джек, Ти, — сказала она, и, её голос стал тихим, но твёрдым, словно стены были храма. — Вы знаете Кео, моего проводника? Мы прилетели вместе, он привел меня в пещеру, где проводился… ритуал… но я не знаю, где он теперь. Он из этой деревни?
Ти и Джек переглянулись, и лица обоих мужчин, вдруг стали серьезнее. Ти , выпив вина, пожал плечами.
— Кео? — сказал он, — Все знают Кео. Он как ветер с гор — сегодня здесь, завтра — там. Он не из деревни, но появляется, когда нужен. Говорят, он знает тропы джунглей лучше, чем кто бы то ни был. Но, где он сейчас… кто ж знает?
— Точно, — подхватил Джек, пыхнув сигарой. — Кео — загадка. Однажды помог мне вытащить байк из грязи, а потом исчез. — Он рассмеялся, но в смехе его присутствовала легкая нотка тревоги.
— Эта деревня маленькая, Нила, но полна тайн. Как и ты, похоже.
Нила чуть повела бровью, улыбнувшись , мысли её вернулись к Сому. Она посмотрела на Ти.
— Сом? Сегодня его не было в школе. Где он сейчас?
Ти вздохнул, постучав пальцами по столу, будто вторя каплям дождя за окном.
— Сом… его семья сейчас уехала в Пномпень, — сказал он, его голос стал мягче, но с грубоватым юмором. — У них там бизнес. Мать Сома — Мо Фэнси ,китаянка, у них пятеро детей. Тот мужчина, которого ты видела , отец Сома — Мо Луншань , китаец с репутацией, как у крокодила в реке. Разные ходят слухи, — здесь Ти чуть понизил голос и замолчал ненадолго, — Сом — самый младший, но… он особенный. Ты же видела его глаза. В них видна мудрость. Он очень смышленый малый!»