Читать онлайн Запрещенные книги в Берлине бесплатно

Daisy Wood

The Banned Books of Berlin

Серия «Уютный книжный»

Печатается с разрешения автора и литературных агентств BookEnds Literary Agency и Nova Littera SIA

Перевод с английского Ирины Новоселецкой

Copyright © Daisy Wood, 2025.

© И. Павлова., перевод, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

От автора

Действие этого романа частично происходит в 1930-х годах в Германии, за несколько лет до прихода к власти нацистской партии и начала Второй мировой войны в 1939 году. Через несколько месяцев после назначения Гитлера канцлером в начале 1933 года Национал-социалистический союз студентов Германии провозгласил общенациональную «Акцию против негерманского духа». Студенты составили список так называемых негерманских авторов, труды которых обрекались не только на запрещение, но и на показательное сожжение в ритуальных кострах по всей стране. Вечером 10 мая 1933 года в большинстве университетских городов прошли факельные шествия студентов-нацистов, и свыше 25 000 томов книг были преданы огню под речи о необходимом очищении германской культуры и одобрительные возгласы и хлопки тысяч зрителей.

Гитлеровский рейхсминистр народного просвещения и пропаганды Йозеф Геббельс записал на следующий день в своем дневнике: «Я произнес речь перед [Берлинской] оперой, на фоне костра, в котором студенты сжигали мерзкие, дрянные книжонки. Я был на высоте. Огромные толпы».

Я постаралась воспроизвести исторический фон этой истории с максимальной точностью, хотя персонажи и события меньшего масштаба, в основном вымышлены. Лишь один реально живший человек появляется в книге, и то ненадолго: сэр Хорас Рамболд, британский дипломат и посол в Германии в 1928-1933 годах. Он прекрасно сознавал опасность, исходившую от Адольфа Гитлера. И свидетельством тому слова, которыми он закончил свой отчет для британского правительства после отъезда: «У меня сложилось впечатление, что люди, определяющие и проводящие политику гитлеровского правительства, ненормальные».

Появление Гитлера в отеле «Кайзерхоф», описанное мной в этой книге, также зиждется на факте. Я прочитала о его визите в «Крови и банкетах», тайном дневнике Бэллы Фромм, опубликованном в 1943 году. Насколько я могу судить, угрозы для жизни Гитлера на тот момент не было, хотя во время другого приезда канцлера в «Кайзерхоф», возможно, имел место заговор с целью его отравления: нескольким членам нацистской партии стало плохо, но сам Гитлер практически не пострадал – по-видимому, благодаря своему вегетарианскому рациону питания. В последующие годы предпринимались и другие попытки покушения на Гитлера; некоторые из них только чудом не задались.

За последние несколько лет число случаев запрещения книг значительно возросло во всем мире. В 2023-2024 учебном году благотворительная организация «PEN America» зафиксировала свыше 10 000 запретов на книги в государственных школах. И каким бы невероятным это ни казалось – учитывая все, что нам известно о прошлом, – но сегодня слышатся призывы не только к запрещению книг, но и к их сожжению. По моему глубокому убеждению, это не тот путь, по которому нам следует идти. Мы видели, куда он приводит.

Пролог

Оксфордшир, ноябрь 1946 г.

Она стоит у окна, смотрит на парк. На другой стороне рва пасутся рыжевато-коричневые олени, вокруг их копыт вьется сероватым дымком туман. Сезон спаривания и брачных игр почти закончился, и самцы только изредка встают на дыбы, чтобы сцепиться рогами с соперником – без особого энтузиазма, словно совершенно не горят желанием утруждать себя поединком. День клонится к вечеру, и небо уже потихоньку темнеет. Сколько раз ты наблюдала эту картину унылым зимним днем, зажатая цепкими и безжалостными тисками страдания?

Почувствовав твое приближение, она оборачивается и одаривает тебя своей прежней ослепительной улыбкой.

– Привет, подруга. Давненько не виделись, да?

Она протягивает тебе руку для пожатия. Вы обмениваетесь вежливыми фразами о погоде и о поездке, предпринятой тобой ради встречи с ней. По негласному соглашению вы обе говорите по-английски.

– Садись, – приглашает она, указывая на кресло у камина. – Должно быть, это кажется немного странным – почувствовать вкус жизни в этой части дома. Я позвоню, и нам через минуту принесут чай, а то тебя от всего этого проймет оторопь. К сожалению, у нас все пошло под гору. Карточная система… Ну, ты понимаешь. Это похуже войны. Если бы не куры и огород, мы бы пропали.

– Мы слышали о том, как здесь трудно, – говоришь ты, присаживаясь на краешек кресла.

Она такая худая! Не стройная и гибкая, как была прежде, а сморщенная, иссохшая, словно поедаемая чем-то изнутри. Ее глаза стали больше, а заострившиеся скулы проступают, как гребни ракушек.

– Спасибо, что приехала, – произносит она. – Я сомневалась, что тебя увижу.

– Ну, конечно, я приехала, – отвечаешь ты. – Разве я могу тебе в чем-либо отказать?

– А это мы еще проверим, – говорит она и опять улыбается.

Поднос с чаем приносит неряшливая горничная в шерстяных чулках, сосборенных морщинками, и без чепчика. Смотреть на угощение печально: бутерброды с рыбным паштетом и черствые, посеревшие пышки с кабачковым вареньем, которое еще не остыло.

Она наливает чай и подает одну чашку тебе.

– Так как ты поживаешь? – спрашивает при этом. – Выглядишь отлично. Даже похорошела, чего я не ожидала. А ты, должно быть, находишь меня осунувшейся и истаявшей.

Ты заверяешь ее, что тоже рада вашей встрече. И это правда. Она знает тебя лучше кого бы то ни было в этом мире. И ее близость пробуждает в твоей памяти воспоминания о былых днях. О тех днях, что были такими светлыми и мучительными – светлее и мучительнее всех, что минули с тех пор.

Она закуривает сигарету, от чего она закашлялась, а дряхлую пекинеску вылезти из корзины возле камина, проковылять и взгромоздиться к ней на колени.

Поглаживая собаку, она говорит:

– Я позвала тебя сюда не просто так. У меня есть к тебе просьба. Мне надо тебе кое-что рассказать, но это может стать для тебя шоком. Готова ли ты выслушать меня?

Она смотрит на тебя с таким выражением на лице, которого ты никогда не видела раньше: молящим, беззащитным, уязвимым.

– Конечно, – отвечаешь ты.

– Обещаешь? – спрашивает она, как маленький ребенок, и ты киваешь.

– Обещаю.

Она начинает рассказ, и мир словно застывает, оцепенелый. Тебе хочется закричать: «Замолчи!», но ты дала ей слово и обязана выслушать. А она все говорит и говорит, и ее голос сочится, как кислота, выедая себе путь к твоему сердцу.

Глава первая

Берлин, июнь 1930 г.

Их ожидание растянулось в вечность. Квартира застыла в недвижности и тишине; только шторы колыхались и вздымались под дуновением ветра, как корабельные паруса. Открыв окно, чтобы впустить в комнату немного свежего воздуха, Фрея поразилась резкому, сладковатому аромату цветущих лип. Удивительно, но внешний мир по-прежнему существовал! А она и не замечала этого – всецело сосредоточенная на затрудненном дыхании и сдавленных стонах матери. Ингрид ворочалась и беспокойно металась в постели уже несколько дней, настолько долгих, что дни казались неделями. А всего в нескольких улицах от них река Шпрее спокойно и уверенно текла к центру Берлина, мимо здания Рейхстага и дальше, через парк Тиргартен, к великолепному дворцу Шарлоттенбург, прежде чем устремиться за город, в сельские просторы, и донести свои воды до моря. А люди, жившие в городе, поднимали свои лица, чтобы вдохнуть полной грудью пьянящий аромат и насладиться преходящими летними деньками, пятнистым солнечным светом, пробивавшемся сквозь сердцевидные листья, и пчелами, жужжавшими над клейкими желтыми цветками.

«Выйди на улицу, к нам», – зашелестев ветвями, позвали деревья Фрею, и она на миг прикрыла глаза, застыв у окна гостиной со скрещенными на груди руками.

Ее назвали Фреей в честь богини любви и правды, обитавшей в липовых кронах. «Ты никогда не сможешь солгать, стоя под липой», – не раз повторяла ей мать. И вот теперь Фрея наконец вынужденно признала: та история, которой она тешила себя месяцами – о том, что Ингрид поправится и их семья сохранится (изможденная, но уцелевшая в полном составе) – была лишь плодом надежды, принятием желаемого за действительное. В тот день им позвонил доктор. И предупредил, что фрау Амзель осталось недолго. Ее время пришло, и Фрея вдруг осознала: ей уже никогда не суждено вдохнуть запах лип с невинным удовольствием. Мать в последние часы приутихла: лошадиная доза морфина увлекла ее надолго в сонное беспамятство, лишь изредка прерывавшееся прояснением сознания. А интервалы между ее прерывистыми вдохами так удлинились, что Фрея не раз наклонялась к ней со стула у кровати и под бешеный стук перепуганного сердца не сводила глаз с материнской груди – ожидая, когда она хоть чуть-чуть приподнимется. Ей невыносима была мысль о кончине Ингрид и вместе с тем хотелось, чтобы эта пытка закончилась. Мать слишком долго страдала и мучилась, она заслужила упокоения.

И сейчас Фрея, стоя у окна гостиной, ждала, а у постели Ингрид в ее спальне сидел Отто. Наверное, прощался с ней, хотя представить это было трудно. От волнения Отто стал сам не свой. Вдохнув еще раз ароматный воздух, Фрея снова закрыла глаза. И простояла так, продлевая момент, до тех пор, пока ее не заставил обернуться скрип открывшейся двери спальни.

– Она хочет видеть тебя, – пробормотал Отто и с опущенными глазами, избегая вопрошающего взгляда Фреи, прошагал мимо.

Будь их отношения другими, она, возможно, попыталась бы утешить его. А так… ее сочувствие лишь возмутило бы Отто. Ей дозволялось заплакать, потому что она была девушкой и на два года младше. Но допустить, чтобы его посчитали слабым и ранимым, Отто не мог. Силу – вот что он ценил: способность выдержать град ударов и опять пойти вперед. Фрея восхищалась своим братом и, наверное, так же любила его. Но в то же время слегка побаивалась. Поэтому лишь слабо кивнула, притворившись, будто не заметила его расстройства. За последние несколько недель вся их семья привыкла притворяться. Если бы они признали и приняли вероятность того, что матери не поправиться, они, возможно, проводили бы гораздо больше времени за разговорами с ней (пока Ингрид могла говорить), разделяли бы свои чувства и эмоции, которые были чересчур тягостными, чтобы выносить их в одиночку, и строили планы на будущее. Но момент для этого был упущен, и теперь им осталось пройти по незнакомой стезе в молчании и в одиночку, в меру собственных сил.

Те несколько шагов, что прошла Фрея до постели матери, показались ей бесконечными. Ноги вдруг ослабели и стали подкашиваться, а влажные ладони пришлось вытереть о заношенное платье с уже затхлым душком (она ходила в нем последние три дня). Ингрид лежала в кровати – на подложенных подушках, с закрытыми глазами. От нее уже не пахло чистым бельем, свежим хлебом или теплыми пряными булочками, только что вынутыми из духовки; теперь от нее исходил неприятный запах дезинфекции и прелых простыней. Мать уже пребывала в пограничье между жизнью и смертью.

– Моя милая девочка, – пробормотала она, приоткрыв глаза и поглаживая волосы Фреи. – Мое маленькое сокровище. Сколько радости ты… мне… приносила…

Каждое слово давалось Ингрид с усилием.

– Я люблю тебя, мамочка…

До чего же банально прозвучали эти слова! Хотя какое это имело значение? Они с матерью всегда были близки, всегда улавливали настроение друг друга, находились на одной волне. Ингрид не могла не понимать, что сейчас чувствовала ее дочь. И лгать и притворяться нужды не было. Кроме них здесь никого больше не было, а их сердца бились в такт.

– Мне будет недоставать тебя, мама… очень сильно, – выдавила Фрея, хотя не собиралась ничего говорить.

Ингрид вздохнула.

– Мне жаль, любимая. Но ты…

Голос матери заглох, взгляд устремился к стакану с водой на прикроватной тумбочке.

Фрея помогла ей отпить глоток, мгновенно вызвавший приступ кашля и лишивший и без того измученную Ингрид последних сил. Вновь откинувшись на подушки, она позволила дочери, опустившейся на колени подле кровати, вытереть лицо салфеткой с лавандовым ароматом.

Какое-то время они безмолвствовали. Фрея даже подумала, что мать заснула. Как вдруг Ингрид резко распахнула веки и вперила в ее глаза пристальный взгляд. Что она хотела в них увидеть? О чем думала? Страшилась ли того, что неминуемо должно было случиться?

Несколько секунд они смотрели друг на друга молча, а потом Ингрид пробормотала:

– Ты должна быть… сильной.

– Конечно. – Фрея сжала исхудавшую, холодную руку матери. – Не тревожься за нас. Я присмотрю за Отто и папой.

– Нет! – Борясь за каждый вдох, Ингрид попыталась присесть, но в бессилии рухнула на подушки. – Ты должна… уехать отсюда. Найти себя, свое призвание и… следовать ему. Не зная, как отреагировать, Фрея не сказала ни слова. – Пообещай мне! – потребовала мать, так сильно стиснув пальцы дочери, что Фрея невольно поморщилась.

– Я обещаю, – поспешила ответить она.

Ингрид кивнула, закрыла глаза и отвернула лицо в сторону.

– Приведи Эрнста, – прошептала она так тихо, что Фрея едва расслышала просьбу.

– Да, конечно.

Поцеловав Ингрид в щеку, она помедлила уходить, но мать приподняла руку в безошибочном жесте прощания.

Фрея приоткрыла рот, чтобы заговорить, но слов не нашлось. Да и что еще можно было сказать в такую минуту? Ее взор затуманили слезы. Еле добредя до двери, Фрея на свинцовых ногах пересекла квартиру и, схватив с крючка шаль, выскользнула из дома.

А там застыла на мгновение недвижно, обводя взглядом улицу. Стычки и драки между враждующими группировками – нацистов и коммунистов, ненавидевших друг друга, ветеранов войны из Рейхсбаннера, ненавидевших, казалось, всех поголовно, и местных бандитов, искавших любой повод, чтобы свести с кем-то старые счеты – случались в их районе постоянно. В них с заметным удовольствием вмешивались полицейские, вооруженные резиновыми дубинками и автоматами, которые они готовы были применить против всякого, кого угораздило проходить в такой момент мимо. На перекрестках уже начали собираться проститутки, а в барах, работавших до поздней ночи, дружно зажигались светильники. Фрея потеряла счет времени, но магазины уже закрылись, их окна защищали прочные ставни. Отец, должно быть, пил в одном из кабаков. В эти дни он практически не бывал дома. Фрея понимала, почему он его избегал: сносить страдания Ингрид было тяжело всем, не только ее мужу. Эрнст по натуре был угрюм и неразговорчив, но Фрея никогда не сомневалась в преданности родителей друг другу.

Ей не пришлось обходить все питейные заведения в округе. Она нашла отца в третьем баре – сидевшим в дальнем конце зала, в темном углу и смотревшим в пустую пивную кружку. С плечами, поникшими в приливе отчаяния. На несколько секунд девушка замерла на месте – оглядывая отца, как совершенно незнакомого человека. На его голове была нахлобучена кепка, и он даже не удосужился сменить свой рабочий комбинезон, заляпанный краской. Последние семь лет, с тех пор как он вынужден был закрыть свой магазинчик красок и обоев, отец работал (когда подворачивалась работа) маляром – типичная жертва этого страшного времени, когда людям не хватало денег даже на еду, и почти никто не мог себе позволить ремонт жилища. Страна, вынужденная после поражения в войне выплачивать огромные суммы союзникам по Антанте, изнывала под бременем долгов. Цены с каждым днем взлетали все выше, пока марка вконец не обесценилась. Деньги, что годами старательно копил Эрнст, превратились в ничто. Власти выпускали в оборот все более крупные банкноты – сначала в миллион марок, потом в миллиард. Наличными, необходимыми для покупки буханки хлеба, можно было наполнить тачку.

Единственным способом разговорить Эрнста было упоминание Версальского договора, подписанного в конце войны. Но это было чревато лекцией. Суть ее сводилась к одному: Германии уже никогда не оправиться; Америка и остальные страны Европы обескровливали ее, богатея за счет честных, трудившихся в поте лица немецких работяг, и посмеиваясь при этом за их спинами.

В памяти Фреи еще не стерлись более ранние воспоминания об отце. О том, как он стоял за кассой своего магазина в рубашке с галстуком и белой куртке без единого пятнышка. Как указывал помощникам на стремянках, какие банки с краской или рулоны обоев снимать с полок. Как давал верные советы покупателям и осчастливливал их скидками перед тем, как пробить чек на покупку и пополнить их банкнотами кассу с уже внушительной суммой наличных. Тот человек и Эрнст-маляр были двумя разными людьми. Утрата собственного бизнеса стала для отца ударом, от которого, похоже, он так и не смог оправиться. А теперь ему предстояло потерять жену. Сердце Фреи разрывалось от жалости к отцу.

Он отвел взгляд от кружки, лишь когда она встала прямо перед ним, – в налитых кровью глазах вмиг отразились страх и настороженность.

– Она зовет тебя, – отрывисто сказала Фрея. – Лучше поспешить.

Эрнст кивнул, выцедил из кружки последние капли драгоценного напитка и, надвинув кепку низко на глаза, пошатываясь, вышел из бара. Фрея не стала его догонять. Вряд ли отцу этого хотелось, а ей нужно было глотнуть свежего воздуха, чтобы прояснить голову. Притворив за собой дверь, из-за которой несло спиртным, жареными колбасками и сигаретным дымом, Фрея устремилась к набережной. Некоторое время она шла вдоль реки – быстро, чтобы ее не приняли за уличную девку. А потом присела на скамейку. Мимо прошла баржа, везшая уголь к электростанции Клинкенберг, ниже по течению.

Почему мать велела ей уезжать? Как такое вообще возможно? Фрея сдала все экзамены на отлично и в сентябре намеревалась пойти в педагогический колледж. И идея поступления в колледж исходила именно от Ингрид. Эрнст всегда считал бессмысленным дальнейшую учебу дочери. По его мнению, от девушек требовалось одно: выйти замуж, чтобы нарожать и вырастить детей. Но Ингрид настояла на своем – ведь мир становился иным, а их дочь была слишком умной, чтобы всю оставшуюся жизнь менять подгузники, обстирывать мужа и мыть посуду.

«Бог одарил тебя талантом, любимая, – не раз повторяла она Фрее. – Ты не должна зарыть его в землю!»

Талантом Фреи было воображение. Когда они с Отто были маленькими, мать каждый вечер читала им вслух. Но Отто уже в семь-восемь лет потерял интерес к любым историям, а Фрея не уставала слушать ласковый голос Ингрид в круге тусклого света от лампы. От сказок братьев Гримм они перешли к приключениям Хейди, маленькой девочки, отосланной на проживание к дедушке, в его доме в Альпах. Несколько месяцев Фрее снилось, будто бы она Хейди, валяется на сеновале у деревянного шале или нежится в пушистом снегу. Мать разделяла и ее любовь к поэзии, особенно к произведениям Генриха Гейне, стихи которого она с благоговением цитировала по томику в бирюзовой обложке с золотыми буквами на корешке, хранившемуся на полке застекленного книжного шкафа. «Гейне, может быть, и лирик, – говорила мать, – но он также был радикалом, достаточно отважным для того, чтобы проповедовать новое мышление, бросавшее вызов прежним устоям». В двенадцать лет Фрея уже брала в публичной библиотеке по шесть книг в неделю. Учительница литературы, фрейлейн Шнейдер, проявляла особый интерес к своей звездной ученице – самой одаренной из всех, кого она встречала за годы педагогической практики (как она призналась Ингрид). И настоятельно рекомендовала ей подумать об университете. Эрнсту это показалось чересчур, хотя Отто к тому моменту уже был на пути к получению высшего образования. Но Ингрид проела плешь мужу. В последние годы она копила деньги для того, чтобы помочь Фрее с учебой. И проявила завидную непреклонность в своем убеждении: дочери необходимо отучиться лишних два года для подготовки к поступлению в колледж. Мать считала это хорошей инвестицией. Да, собственно, так оно и было. Ведь высшее образование гарантировало Фрее более высокий заработок. В конце концов Эрнст дал согласие на то, чтобы дочь училась на педагога (при успешной сдаче необходимых экзаменов). «Хотя это не то, что мы планировали, – пробурчал он. – Ведь со временем она должна была взять на себя твой бизнес».

Ингрид была портнихой с хорошей, прочной репутацией и устоявшимся кругом постоянных клиентов. Она обучила дочь премудростям шитья, и Фрея стала помогать матери по вечерам и выходным, как только ей позволили приобретенные навыки. Но душа не лежала к этой работе. Она то и дело отвлекалась, витая мыслями в облаках. И ей куда приятнее было прищуриться над новой книжкой, нежели над лоскутом материи. Пошив одежды навевал на Фрею скуку, от чего она становилась небрежной и раздражительной. Единственное, что ей было в удовольствие – так это наблюдать за тем, как мамины клиенты влюблялись в свои образы в нарядах из шелка или бархата, которые Ингрид набрасывала на бумаге несколькими ловкими росчерками карандаша. После одобрения эскиза детали выкройки вырезались из миткаля и обязательно подгонялись по фигуре. И только потом мать раскраивала и шила задуманное платье или костюм из дорогой ткани. Было что-то непередаваемо трогательное в блеске, озарявшем глаза фрау Блох, когда она стояла перед зеркалом, восхищаясь своим приземистым, бочкообразным телом, обернутым светло-желтым шифоном. Или в том, с какой застенчивостью, даже робостью фрау Вебер протягивала матери снимок стройной манекенщицы в бальном платье, вырванный из журнала «Элегантный мир».

«У Фреи нет таланта к пошиву одежды, – ответила Эрнсту мать. – Я возьму вместо нее ученицу и обучу ее».

И окончательное слово, как всегда, осталось за ней: стоило Ингрид что-то решить, переубедить ее не представлялось возможным. Позиция матери была непреклонной. Так в их доме появилась Элизабет, а Фрея помогала матери в мастерской только в случае запарки.

По мере того, как прогрессировала ее болезнь (а слово «рак» никто никогда не использовал), Ингрид шила все реже и реже, сосредоточившись на контроле за Элизабет и возвращаясь к любимому ремеслу лишь в периоды облегчения. Для клиентов это послужило сигналом. И уставала Ингрид слишком быстро и сильно, чтобы ходить по магазинам и следить за порядком в доме. Так что этим стала заниматься Фрея, когда не нужно было идти в школу или зубрить заданное. Раз в неделю к ним приходила местная девушка, чтобы постирать белье и вытереть пыль. Но все равно ведение домашнего хозяйства теперь считалось обязанностью Фреи. Даже невзирая на то, что Эрнст, бывало, сидел без работы по несколько дней, а у Отто была уйма свободного времени в долгие университетские каникулы.

«Эта ситуация временная», – повторяла себе девушка, не осмеливаясь представить, как и когда она должна была закончиться.

Фрея всегда была добросовестной. Она переняла у родителей то чувство удовлетворения, которое к тебе приходит с хорошо выполненной работой. И училась в школе с таким же рением, с каким занималась домашними делами. У каждого из детей были свои обязанности. В старые добрые времена Отто помогал отцу закупаться в магазинах по субботам и воскресеньям. А еще он постоянно рисовал и мастерил крошечные домики из спичек, пластилина или картона, которые потом раскрашивал или украшал обрывками обоев из отцовского магазина. В школе ему очень нравились уроки столярного дела. И довольно скоро Отто научился превращать обрезки дерева или упаковочные ящики в функциональные предметы мебели.

«Из него вышел бы отличный плотник, – заметил как-то Эрнст, увидев поднос, сделанный Отто для матери, – и ничего постыдного в этом нет. Хорошая и честная работа».

Но мальчика сразила одержимость зданиями, и плотницкое ремесло отошло на второй план. Отто мог часами кружить на велике по южному пригороду, наблюдая за тем, как обретал форму комплекс «Подкова» – огромное кольцо многоквартирных домов, возводимых вокруг сада в центре по заказу жилищного кооператива и проекту Бруно Таута.

«Это будущее, – заявил он однажды Фрее, переполненный энтузиазмом. – Современные дома с ванными комнатами, сочетающие в себе лучшее, что есть в городе и сельской местности. Берлин уже трещит по швам, вот-вот лопнет. Надо снести все трущобы и расчистить место под такие жилищные комплексы – чистые и полные света. Таут – гений».

Ни для кого не стало неожиданностью, когда Отто объявил о желании стать архитектором. Хотя отцу потребовалось время, чтобы свыкнуться с этой мыслью. Поставить перед собой столь высокую цель юношу подвиг, должно быть, его лучший школьный друг, Леон Коль, мечтавший стать юристом. Тот самый умница Леон, в которого Фрея была безнадежно, трепетно и мучительно влюблена с тринадцати лет. Она старалась держать свои чувства в узде, и, в общем-то, небезуспешно, хотя частенько становилась косноязычной и жутко краснела в присутствии Леона. Пока парень болтал с Отто о футбольных командах или летнем лагере, Фрея украдкой поглядывала на темные волосы, завивавшиеся на его затылке, ямочки, появлявшиеся на его щеках при смехе, или щетину на его угловатом подбородке. А ночью, лежа в кровати, прокручивала в голове все, что он говорил, и придумывала остроумные или глубокомысленные комментарии, которыми она могла бы побудить Леона взглянуть на нее с возросшим уважением. Она полюбила его не за внешность, а за образ мыслей – Леон был таким умным, таким веселым и сердечным! Возможно, Отто и был его лучшим другом, но Леон был добр ко всем, даже к одноногому ветерану, который разговаривал с самим собою на углу улицы и рычал на прохожих.

В отличие от семьи Колей в семействе Амзелей никто об университетах не мечтал. Где бы они взяли денег? Но Отто был настроен решительно, да и его учителя уверили Ингрид и Эрнста в том, что амбиции и целеустремленность их сына оправданы; умным мальчикам давали стипендии. А кроме того, как справедливо рассудила Ингрид, безработица в стране была настолько распространена, что Отто стоило поучиться подольше – в надежде на то, что к получению диплома появится больше рабочих мест. Отто стал проводить все субботы, стремясь поднатореть в архитектурной практике, потом подал заявление и выиграл стипендию. И вот уже почти два года учился в берлинском Техническом университете. Родители укрепились в мысли, что он создан для великих свершений, и больше не ожидали от сына помощи по домашнему хозяйству. На первое место вышло его образование.

А Фрее пришлось смириться с тем, что посвящать себя учебе она могла, лишь закончив работу по дому. О том, чтобы ей не ходить в магазин или не убираться накануне экзамена, даже речи не заходило. Так теперь повелось, и Отто с Эрнстом рассмеялись бы ей в лицо, если бы Фрея попросила их о помощи. В тот вечер она наконец осознала свое положение и перспективы. Она рисковала измотать себя работой по дому наряду с учебой. А если бы почувствовала себя обделенной и вздумала пожаловаться, ей пришлось бы распрощаться с мечтой о карьере. С уходом Ингрид у Фреи не оставалось союзников, способных за нее вступиться. Эх, если бы она просидела на этой скамейке подольше, всматриваясь в темную воду… Быть может, ей удалось бы поддержать в маме жизнь. Одной силой воли.

Глава вторая

Берлин, июнь 1930 г.

Ингрид умерла на следующее утро, с удрученным Эрнстом у постели. Живых сокрушило горе, каждый замкнулся в своем коконе страданий. Дни проносились, как в тумане. Фрея пыталась отвлечь себя практическими задачами. Решала, что из одежды матери она могла бы отдать, а что перешить для себя, потому что ткани стоили дорого, а ее собственный гардероб был довольно-таки скудным. Принимала посетителей, которые приходили к ним, чтобы выразить соболезнования. Планировала похороны матери после панихиды в близлежащей лютеранской церкви и поминки в их квартире с пирогом и сэндвичами для гостей. А их собралось немало. Даже лестничная клетка оказалась заполненной. Ингрид любили и уважали. При жизни ей охотно поверяли свои тайны и секреты, зная, что она ими ни с кем не поделится, и после смерти многие сразу же ощутили, как им ее не хватает. У Фреи даже голова разболелась от столь массового сочувствия. Прислонившись на секунду к кухонной двери, она прикрыла глаза и вдруг почувствовала, что кто-то взял из ее рук поднос. Леон! В его темных глазах Фрея различила обеспокоенность.

– Позволь мне помочь, – сказал он. – Ты выглядишь измученной.

Впервые за весь день Фрея оказалась на грани срыва. Сознавая, что не остановится, если разревется, она вонзила ногти в ладони. Ее заплаканное лицо – не слишком приятное зрелище.

– Я в порядке, – выдавив жалкую улыбку, проговорила Фрея. – Спасибо, что пришел, Леон.

– А разве я мог не прийти? – ответил он. – Ты же знаешь, как сильно я любил твою маму. Она всегда была добра ко мне.

Мать Леона была ученой и много времени проводила в лаборатории. Леон частенько приходил к ним, чтобы поесть, а иногда и заночевать. Веселый, с легким характером, он нравился родителям, и Отто в его обществе расслаблялся. Казалось, даже климат в их семье делался лучше с приходом парня.

– Присядь, выпей и поговори со мной, – сказал он Фрее, наполняя шнапсом один из пустых бокалов. – Ты можешь потратить пять минут.

Разговор с Леоном наедине всегда оборачивался для Фреи сладостно-изощренной пыткой. Она становилась неловкой и косноязычной, опасаясь выказать свои чувства (которые наверняка отображались на ее лице) и в то же время истово желая открыться ему, раз представился шанс – или, на худой счет, произвести впечатление.

– Ты не будешь чувствовать себя так паршиво вечно, – заверил Леон, подав ей бокал и отодвинув стул

напротив нее за столом. – Когда мой отец умер, я поначалу совсем потерялся. Мне казались невозможными простейшие задачи, и я постоянно думал только о нем. Тосковал по нему так сильно, что даже тело не слушалось. Я и ноги-то переставлял с трудом. Но со временем сносить бремя утраты стало чуть легче.

Ну да, отец Леона умер внезапно, от сердечного приступа, года два назад.

Фрея отпила глоток гремучего напитка.

– Мне очень жаль. Я не представляла себе, что ты пережил.

Она действительно не знала, что сказать, когда в их доме снова появился Леон – бледный и печальный. И предоставила матери утешать парня, убедив себя, что не имела на это права.

Леон пожал плечами.

– Трудно представить, пока сам не пройдешь через это. Он положил на ее руку свою кисть, теплую и успокаивающую.

– Но мне следовало попытаться, – вымученно проговорила Фрея. – Ты, должно быть, подумал, что я бесчувственная.

Леон улыбнулся.

– Мне и в голову такое не пришло. Никто тебя в равнодушии не упрекнет, крошка Фрея. – Девушка ощутила, как вспыхнули щеки, и Леон поспешил добавить: – Я хочу сказать, что ты, наоборот, принимаешь все чересчур близко к сердцу. Пожалуй, тебе следует быть снисходительнее к себе. Быть идеальной во всем и всегда невозможно. Да и ни к чему. Посиди немного здесь, пусть мир покрутится без тебя.

Поднявшись, Леон стиснул ее плечо и быстро вышел. А Фрея залпом допила шнапс, разрываясь, по обыкновению, между желанием и отчаянием:

«Неужели он всегда будет смотреть на меня лишь как на крошку Фрею, младшую сестренку Отто?»

Поздним вечером, когда последние гости, наконец, разошлись восвояси, а Отто натаскал ей для мытья кучу тарелок, бокалов и чашек, отец вдруг попросил их прерваться: ему надо было сообщить им что-то важное. Они сели за стол в гостиной, и Эрнст объявил: жизнь для Амзелей отныне изменится. Денег не осталось – ни в банке, ни в кубышке: все их сбережения, до последней марки, были потрачены на лекарства и счета от врачей. Отто не избежать сверхурочной работы в архитектурной фирме, оплатившей его обучение, а Фрее придется забыть о колледже – о нем не может быть и речи. Она должна взять на себя бизнес матери, при помощи Элизабет, уже полностью овладевшей всеми тонкостями пошива одежды.

– Но мне не нравится портняжное ремесло! – ужаснувшись, выпалила Фрея.

Эрнст лишь безрадостно рассмеялся.

– И что с того? Думаешь, мне нравится малярничать? Нам надо как-то зарабатывать деньги. Нам всем. Иначе мы окажемся на улице. Мне жаль, но это так, ничего не поделаешь. – Отец не смог взглянуть ни на дочь, ни на сына. – И мать всегда хотела, чтобы ты продолжила ее дело, – добавил он.

Но совсем не этого хотела для нее Ингрид. Фрея вспомнила слова матери в ночь перед кончиной:

«Ты должна уехать отсюда».

Похоже, Ингрид знала, что ее сбережения иссякли и дочь окажется стреноженной бытовыми нуждами.

Эрнст откашлялся.

– Нам придется сделать выбор – затонуть или выплыть всем вместе.

Посеревший от усталости, он явно ощущал себя униженным и посрамленным из-за сложившейся ситуации.

– Конечно, папа, – похлопал отца по спине Отто. – Ты можешь положиться на нас.

Фрея беззвучно кивнула. Закатывать истерику, устраивать скандал в такой день было неуместно.

«Я поразмышляю над этим и что-нибудь придумаю потом, когда в голове прояснится», – решила для себя девушка.

И все же это стало для Фреи двойным ударом: она не только потеряла мать, теперь рухнули и ее надежды на будущее. Она не могла винить отца за их финансовое положение, но именно ей предстояло принести на алтарь семейного благополучия наибольшую жертву. И то, что ни отец, ни брат не признавали этого, задело девушку за живое. Она понимала: жалость к себе ни к чему не приведет. И все же предалась ей на минуту-другую.

Последующие несколько недель обернулись тяжким испытанием для Фреи. Каждая клеточка ее существа бунтовала против скучного однообразия новой ежедневной рутины: встреч с клиентками для снятия мерок и подгонки нарядов, расчета их стоимости, заказа тканей, непрерывной раскройки, сметывания деталей, закатки швов и подрубки краев, наряду с присмотром за Элизабет («Как бы не напортачила!»). Не говоря уже об уборке и готовке дома.

Неужели отныне ее жизни быть такою всегда? Или до замужества, когда ее отца и брата заместит другой мужчина, о котором ей придется заботиться? Фрея оплакивала не только свою несостоявшуюся педагогическую карьеру. Дело было не в этом. А в том, что ее вдруг лишили тех жизненно значимых лет, в которые она могла бы улучшить свое образование, расширить кругозор и самоопределиться как личность – понять свое призвание. Фрея изо всех сил старалась не злиться на Отто, но ей было трудно смириться с тем, что жизнь брата практически не изменилась. Да, он теперь больше работал в компании «Мейер и сын» и учился по вечерам. Но у него по-прежнему имелось время и на выпивку с Леоном по будням, и на долгие загулы по воскресеньям. Проходя как-то мимо зеркала, Фрея была шокирована горечью, исказившей выгиб ее рта с опущенными уголками губ, и морщинками, вытравленными между глазами. Она выглядела лет на десять старше – удрученное, разочарованное существо. Ингрид пришла бы в ужас от ее вида.

Каждый раз, садясь за рабочий стол матери и орудуя ее ножницами и мерной лентой, Фрея ловила себя на том, что все больше и больше думала об этой тихой, сдержанной женщине, чью замкнутость они все воспринимали как должное. Может, Ингрид была разочарована своим уделом? Может, ей хотелось путешествовать, писать собственные стихи или жить в доме с садом, а не в тесной квартирке, выходящей окнами на шумную улицу? Увы, искать ответы на все вопросы, вертевшиеся в голове Фреи, было уже слишком поздно. Но в том, как мать сжимала ее руку и призывала уехать, сквозило такое отчаяние! Фрея меньше всего ожидала от нее таких слов.

«Я попытаюсь, мамочка, – пообещала она про себя. – Возможно, не в ближайшее время, но попытаюсь».

Дух Ингрид все еще витал в их квартире – как будто она просто отлучилась куда-нибудь ненадолго и могла вернуться в любую минуту. Возможно, отчасти из-за того, что Фрея слишком остро ощущала свою безысходность. Иногда она даже бросала портновские инструменты и сбегала по лестнице вниз, чтобы постоять на свежем воздухе или высунуть голову из окна гостиной. По вечерам, невзирая на погоду, она долго бродила по городу – то ли убегая от матери, то ли ища ее (Фрея толком не сознавала). Ее терзало одиночество – при Отто, запиравшимся в своей спальне или шатавшимся где-то с Леоном, и отце, пьянствовавшем в кабаке. Проучившись в школе два лишних года ради расширенного аттестата, Фрея потеряла связь с большинством своих школьных подруг. Теперь они все уже где-то работали, и она не знала, как и о чем разговаривать с ними. Шарлотта устроилась машинисткой, Грета трудилась на заводе по производству турбин, а Анна вышла замуж и родила ребенка. Ее помощница, Элизабет, тоже была не из тех, с кем хотелось составить компанию. Будучи на год старше, она огрызалась, когда Фрея указывала ей, что делать, или отчитывала за опоздания, случавшиеся все чаще. Они никогда не были близки, и то, что Фрея теперь стала начальницей Элизабет, только усугубило напряженность.

В конечном счете Фрея сама себе задала нагоняй (ведь рядом больше не было матери, чтобы сделать ей втык). Отец был прав: тоска по их прежней жизни была пустой растратой душевных сил. Ей надо было играть теми картами, которые оказались на руках. По крайней мере, пошив одежды не занимал ее мысли всецело, и ей нравилось слушать клиенток – скучающих жен, амбициозных матерей, тайных любовниц, ревнивых сестер, недовольных родителями дочерей. Все они чего-то жаждали: кто любви, кто свободы, кто безопасности, кто денег. А кто-то даже – как и сама Фрея – мечтал сбежать, вырваться из своего окружения. Возможно, появись у нее новые клиентки, она смогла бы нанять еще одну девушку себе в помощь с пошивом, который Фрея находила таким неинтересным, нудным и мертвящим занятием, и сосредоточиться на развитии бизнеса. Года через два боль из-за кончины матери должна была притупиться, а Фрея набралась бы сил и подкопила денег для кардинального изменения жизни. К тому моменту Отто мог уже обзавестись подружкой, а Эрнст найти добрую вдовушку, готовую взвалить на себя все домашнее хозяйство. Фрея передала бы кому-нибудь бизнес матери и зажила своей, самостоятельной жизнью.

Она мечтала о собственной комнате, в которой могла бы организовать жизнь по своим правилам: встречаться с интересными людьми, рядиться в любую одежду и есть только хлеб с сыром или жареные колбаски из того ларька под станцией метро, который трясся всякий раз, когда проезжал поезд. Она бы начала писать – короткие рассказы или статьи для газет, а, возможно, даже пьесы. А чтобы свести концы с концами, устроилась бы на работу с частичной занятостью. Она могла бы поработать еще портнихой или просто швеей, но только до поры до времени. Ей так хотелось выразить себя словами, а не отрезами ткани. Но, невзирая на ее благие намерения, бизнес неуклонно шел на спад. Бывшие клиентки Ингрид уходили, видимо, не увидев в ней достойную преемницу матери. А найти новых оказалось трудно. Фрея не была прирожденной предпринимательницей, неохотно пела им дифирамбы, да к тому же ее вкус разнился со вкусом этих почтенных матрон – туго затянутых в корсеты и любивших рюшечки, оборочки и фигурные фестончики, хотя в моду уже прочно вошла простая, свободная одежда, подчеркивавшая достоинства стройной фигуры. А еще им требовалась наперсница, понимавшая их жизнь и терпеливо выслушивавшая их нытье о проблемах и бедах. Фрея с Элизабет были представительницами другого поколения. Они почти не помнили войну. Но важнее всего было то, что жизнь с каждым днем становилась все тяжелей. У людей не было денег на еду и ренту. Где уж тратиться на новые наряды. В Берлине даже появились бесплатные столовые для нуждающихся, и улицы наводняли люди, изголодавшиеся не только по работе, но и по хорошей пище.

Раньше Фрея не вникала в то, из чего складывался и на что расходовался семейный бюджет. Но теперь она осознала: только бизнес матери позволял им удержаться на плаву. Сейчас доход «Моды от Ингрид» уменьшился вполовину, и в целях экономии Фрее пришлось радикально урезать домашний бюджет. Они могли себе позволить мясо только раз в неделю и питались в основном картофельными клецками и ржаным хлебом. Эрнст часами проверял ее счета, выискивая, на чем она могла бы сэкономить несколько пфеннингов, и понуждая дочь поднять расценки на пошив. Ее не раз подмывало сказать Эрнсту, что от него была бы бόльшая польза, найди он постоянную работу. Но он все же приходился ей отцом, и Фрея помалкивала, не желая задеть его гордость.

Однако однажды ситуация достигла критической точки: Элизабет сообщила Фрее, что не появится в их мастерской на следующей неделе. Ей удалось устроиться на работу на шляпную фабрику на площади Шпиттельмаркт, в центре города.

– Вы должны были предупредить меня об этом заранее, – сухо процедила Фрея, хотя ее первой реакцией было облегчение.

Радость от того, что она больше не услышит охов, вздохов, сопения и сморкания Элизабет (которая постоянно простужалась зимой и страдала от проблем с носовыми пазухами по весне), затмила ужас от того, что ей в одиночку предстояло дошить еще не выполненные заказы. Впрочем, эта радость продлилась недолго. Фрея была вынуждена признать неприятную правду: новых заказов было слишком мало, чтобы оправдать наличие двух швей в мастерской. Элизабет успела подыскать себе новое место до увольнения из мастерской. И кто бы ее упрекнул за это?

– Прости, мамочка, – пробормотала Фрея во время одного из односторонних разговоров, которые частенько вела теперь с Ингрид. – Похоже, ты была права: я не прирожденная портниха.

На следующий день, после бессонной ночи, проведенной в размышлениях о своих возможностях и вариантах, она встала с постели рано. Ходьба всегда помогала ей думать, и забрезжившая в голове идея уже начала выкристаллизовываться. Лето давно закончилось, осенний день выдался холодным и сырым. Огромные деревья в Тиргартене безмолвно горевали по опавшей листве, а водную поверхность реки, протекавшей по парку, начала сковывать матовая корочка льда. Засунув руки в карманы пальто, Фрея устремилась глубже в город, позволив ногам увести себя туда, куда им заблагорассудилось. Через некоторое время она оказалась в районе Шёнеберг, изобиловавшем клубами и барами, но в этот утренний час безлюдном и тихом. По тротуару брела только парочка женщин в длинных вечерних платьях и мехах – под руку, с бутылкой шампанского, зажатой между ними.

Продрогшая Фрея потерла руки в попытке их согреть. И в этот миг ее взгляд привлекла цветовая вспышка: рекламный щит с вереницей танцующих девушек, поднимавших в воздух ноги из пены яркого тюля.

«Забудьте о своих проблемах в Волшебном саду!» – призывала строчная надпись.

Несколько минут остолбеневшая Фрея молча смотрела на щит, и за это время мысли, которые она силилась облечь в четкую форму, сами собой сплелись в план. У девушки даже возникло ощущение, будто это мать привела ее в это место. Главная дверь в здание оказалась заперта, но Фрея все равно постучала в нее. И через несколько секунд ее настойчивость вознаградил звук чьих-то шаркающих шагов за дверным полотном. А еще через миг дверь приоткрылась, и в щелке показалась голова старика в матерчатой кепке.

– Что вам угодно? – поинтересовался он.

– Я пришла раньше назначенного времени для встречи с костюмершей, – клацая зубами, ответила Фрея. – Вы не позволите мне подождать внутри? Старик в сомнении прищурился на нее. – Пожалуйста! На улице так холодно.

Фрея постаралась придать своей улыбке все очарование, на какое была способна.

Не сказав ни слова, сторож распахнул дверь и кивком головы пригласил ее войти.

Фрея попала в маленькое фойе с потертым малиновым ковром на полу и хрустальным светильником в центре, явно просившем смахнуть с него пыль. Сбоку Фрея обнаружила оцинкованную барную стойку с рядком табуретов, а за стойкой ее взгляд различил круглую танцплощадку. Привратник провел Фрею через нее, и она мельком увидела занавешенную сцену в следующей комнате – с пианино прямо под сценой и дюжиной округлых столиков, расставленных перед ним. Яркий дневной свет безжалостно высветил все дырки, прожженные в ковре окурками, все сколы бакелитовых столешниц и все трещинки в оконных стеклах. Но Фрея сумела вообразить, как этот зал выглядел вечером, когда окна были зашторены, огни светильников тусклы, а на сцене покачивали бедрами девушки «Волшебного сада».

Привратник открыл боковую дверь, выходившую на узкую винтовую лестницу.

– Вы можете обождать внизу, – сказал он и удалился, шаркая ногами.

Фрея осторожно, нащупывая ступени, спустилась вниз – в коридор, испещренный дверными проемами. Все двери были заперты. За исключением одной – слегка приоткрытой, в самом конце коридора. Распахнув ее, Фрея оказалась в артистической уборной. Просторное, но с очень низким потолком помещение выглядело еще более убого, чем театральный зал наверху. Потрескавшиеся стены обвивала паутина, флаконы и баночки среди переполненных пепельниц на туалетных столиках покрывала пыль. В нос Фрее ударил стойкий запах пудры для лица, театрального грима и затхлой одежды. На бельевой веревке, натянутой через всю комнату, болтались чулки, а с крючков в стене и со стеллажа на колесиках свисали сценические костюмы. Побродив по комнате, опробовав на тыльной стороне руки несколько губных помад и слегка подрумянив лицо, Фрея посидела на табурете, оглядываясь по сторонам, а потом воровато порылась в куче одежды, валявшейся на полу. Черно-белый наряд Пьеро с оборками по вороту лежал – скомканный – в ворохе кружевных корсетов, широких юбок в сборку от традиционных крестьянских костюмов и странных комбинезонов из розово-голубой жатой ткани. Похоже, все эти вещи были свалены в кучу для починки – почти у всех не хватало пуговиц, разошлись швы либо оторвались оборки или подпушка.

Звук голосов, о чем-то споривших на повышенных тонах, заставил Фрею быстро распрямиться. Дверь распахнулась, и в комнату зашли двое: полная темноволосая женщина в каракулевой шубе и более молодой мужчина лет тридцати или около того, в черном оперном плаще на шелковой малиновой подкладке.

– Все, чего я прошу, – молил он, – это хоть капельку…

– Ха! – оборвала его женщина, стягивая перчатку. Она уже готова была заговорить вновь, но при виде Фреи запнулась. – Кто вы такая, черт подери?

– Я фрейлейн Амзель… – ответила Фрея, терзаясь вопросом, как поступить: протянуть руку или сделать реверанс. Так и не решив, что лучше, она лишь неловко кивнула головой. – Привратник сказал, что я могу подождать вас здесь.

– С какой целью? – окинув ее взглядом с ног до головы, спросил молодой человек. – Планируете нападение на нас? Предупреждаю: мы дадим отпор.

– Простите, что явилась без предупреждения, но я хочу вам предложить свои услуги, – сказала Фрея. – Видите ли, я портниха, и мне всегда хотелось работать в театре.

– Да неужели? – сухо уточнила женщина. – И эта страсть вдруг стала настолько неодолимой, что вы в пятничное утро первым делом примчались сюда и решили поделиться ею с нами?

Молодой человек хихикнул, побудив спутницу сверкнуть на него глазами.

– Что-то вроде этого, – выпрямилась Фрея. – У меня изменились обстоятельства, и сейчас, похоже, самое подходящее время для смены жизненных ориентиров.

– Увы, вы зря потратили время на дорогу сюда, – фыркнула женщина, стянув вторую перчатку и обдав Фрею холодным взглядом.

– Да, у фрау Бродски целая армия сноровистых помощниц, без устали вкалывающих за сценой, – подхватил молодой человек, – но при этом она до сих пор не находит возможным выполнить простой заказ на девять матросок до конца месяца.

Только он договорил, как в него полетела шляпа, сорванная фрау Бродски с головы.

– Это потому, что мне сказали шить костюмы Рейнских дев, о чем вам отлично известно, герр Шварц! – повысив свой сиплый голос, воскликнула фрау. – Мы уже начали работать! Ты постоянно передумываешь, а кто за это расплачивается? Я!

Мотнув плащом, герр Шварц проворно отскочил в сторону, в зону недосягаемости женской шляпки.

– Ты приземленная женщина, не понимающая творческую душу, – огрызнулся он и обратился к Фрее: – Фрейлейн Амзель, а не предпочтете ли вы поработать на худрука? Мне в новой должности потребуется помощница.

– Тебе? – фрау Бродски метнула в Шварца взгляд, полный испепеляющего презрения. – Все, на что ты способен, – это нести феерическую чушь да малякать детские рисунки. На что тебе помощница? Подавать карандаш и бумагу?

– Я могу быть помощницей у вас обоих, – постаравшись придать тону деловитости, предложила Фрея. – Я освоила все нюансы пошива одежды, от моделирования до ручной отделки. И, пожалуй, смогла бы наладить полезные связи.

– Прекрасно! – откликнулся герр Шварц. – Я уже вижу вас своей правой рукой. Я незамедлительно переговорю с хозяином.

– Нет! Ты этого не сделаешь! – затряслась от ярости фрау Бродски. – А даже если сделаешь, то ничего не добьешься. Он никогда не согласится. Если эта девушка и будет на кого-то работать, то только на меня. А теперь прочь из этой комнаты! Пока я окончательно не вышла из себя.

– Оставьте свою визитку у привратника, фрейлейн Амзель, – попросил герр Шварц уже из безопасной зоны дверного проема. – Я свяжусь с вами в понедельник.

Издав рык и оглядевшись в поисках подходящего метательного снаряда, фрау Бродски схватила ботинок с металлической набойкой и пульнула им в уходящего Шварца. Ботинок резво отскочил от закрывшейся двери.

– Идиот, – пробормотала фрау Бродски, приглаживая волосы. – Величает себя худруком, хотя хозяин взял его только из жалости.

Сняв шубу, женщина перекинула ее через спинку стула. Под шубой оказалось черное крепдешиновое платье с белым кружевным жабо и масса золотых украшений. Фрау Бродски всегда одевалась в черное (предстояло вскоре узнать Фрее). Невзирая на густоту волос, она носила стрижку боб, повторявшую линии скул, с белой прядкой впереди, и походила на пышногрудую сороку с глазами-бусинками. Не отводя взгляда от Фреи, она выудила из перламутровой коробочки сигарету и, позвякивая браслетами, прикурила ее.

– И? – спросила она. – Чего вы выжидаете? Вы тоже можете идти.

– Но мне послышалось, что вы сказали – я могла бы работать на вас? – обескураженно промямлила Фрея.

– Нет, я такого не говорила. Я сказала: если бы вы и стали работать на кого-то, то только на меня. Это не одно и то же. Сейчас сотни людей ищут работу. С какой стати мне брать какую-то девчонку с улицы, даже будь у меня возможность? Я ничего о вас не знаю.

– Моя мать была портнихой много лет. Быть может, вы слышали о «Моде от Ингрид»? Фрау Бродски помотала головой и затянулась сигаретой. – В общем, несколько месяцев назад мама умерла, – продолжила Фрея. – Я занялась швейным бизнесом, но мамины клиентки уходят. Мне нужно заработать деньги, и я действительно люблю театр. Я могу быть вам полезной, фрау Бродски. Я обойдусь вам дешевле сдельщиц. Есть и другие способы, как сэкономить. Я готова пойти на все ваши условия. И предпочла бы работать на вас, а не на герра Шварца.

– Естественно! Этот человек – идиот.

– И тем не менее – если он готов предложить мне работу, я не откажусь, – озвучила свою позицию Фрея. – Как бы вас это ни раздражало. Я хочу сказать: у вас и так забот хватает.

– Герр Гольдштейн никогда не позволит этому дураку заиметь помощницу, – заявила фрау Бродски, хоть и с меньшей уверенностью, чем прежде.

– Но, возможно, ему будет трудно отказать, – возразила Фрея. – Мне показалось, что герр Шварц умеет быть настойчивым и убедительным. Затушив окурок в пустой баночке из-под крема для лица, фрау Бродски прищурилась. – Я бы вам очень пригодилась, – не унялась Фрея. – Почему бы мне не показать вам, что я умею? Я могу провести тут пару часов за починкой одежды, – кивнула она на кучу костюмов в углу. – Безо всяких обязательств. Вы не заплатите мне, если вас не устроит качество моей работы.

– За починкой? Разве это не унизительная работенка для искусной портнихи, за которую вы себя выдаете? – заметила фрау Бродски.

– Вряд ли вы рискнете поручить мне более ответственную работу, – парировала Фрея.

Наклонив голову набок, фрау Бродски несколько секунд буравила ее взглядом. А потом – судя по всему, приняв решение – сказала:

– Пойдемте со мной. Посмотрим, на что вы годитесь.

Она прошла в дальний конец уборной, к двери, открывавшейся в небольшую мастерскую со швейной машинкой на массивном столе, гладильной доской, комодом с выдвижными ящиками и парочкой манекенов. Вдоль стены грудились рулоны тканей и бумаги для выкроек. Сквозь окно почти у потолка в мастерскую проливалось немного света.

– Наши костюмы шьются в других местах, – сказала фрау Бродски Фрее. – А здесь мы их моделируем. Почему бы вам не сварганить для меня матросский костюм? Не окончательный вариант, конечно: довольно будет модели из полотна. Можете посмотреть эскиз герра Шварца, если это вам поможет, или нарисовать свой собственный, – кивнула фрау Бродски на листки бумаги, лежавшие на столе. – Что вам потребуется? Вот бумага и ситчик, – продолжила она, отобрав рулоны миллиметровки и кремовой материи, – вот вам ножницы. Это мои личные ножницы, так что обращайтесь с ними почтительно. – Вытащив ножницы из верхнего ящика комода, фрау Бродски продолжила выкладывать на стол рядом со швейной машинкой булавки, нитки с иголкой, мерную ленту, карандаш и мелок. – Я заподозрила вас в блефе, так что покажите мне, на что вы способны, фрейлейн Амзель. И не вздумайте сбежать отсюда, прихватив что-нибудь. Я буду за дверью.

Поначалу Фрея пала духом. Рисунок герра Шварца мало чем ей помог: фигура, которую он изобразил, была абсолютно непропорциональной, и Фрея долго не могла понять, где место талии-пояса, должны ли вытачки скульптурировать форму груди и какая отделка более всего подходила костюму. И никакого головного убора почему-то не предусматривалось, хотя Фрея всегда думала, что это неотъемлемый элемент матроски – даже на сцене «Волшебного сада». Перевернув листок с эскизом Шварца, она набросала на оборотной стороне свой – прислушиваясь к голосу матери, зазвучавшему в ушах: «Проведи линию по центру тела, чтобы выверить пропорции. Раздели ее на девять равных отрезков: шея – половина головы, ноги – четыре длины головы». Задав верные пропорции, Фрея набросала костюм: облегающий лиф с короткими цельнокройными рукавами и матросским отложным воротником, расклешенная юбка с контрастной атласной лентой вместо ремня на талии и полосками по подолу. Она также нарисовала щегольскую морскую фуражку с якорем впереди (вырезанным из золотистого картона, по ее задумке). А затем, сделав глубокий вдох, развернула рулоны бумаги и ситца, вооружилась ножницами и принялась за работу.

Глава третья

Берлин, ноябрь 1930 г.

Разрезая материю и сметывая детали будущей матроски, Фрея в то холодное зимнее утро размышляла о случайной прихоти судьбы, приведшей ее в этот маленький клуб-кабаре в районе Шёнеберг: место, о котором она и не подозревала, что искала. На тот момент Фрея сознавала только одно: если она не выберется из квартиры, которую делила с отцом и братом, то очень скоро ее задушит рутина. Домашний быт и бремя семейных обязанностей подавляли Фрею, тогда как здесь, в «Волшебном саду», она снова ощутила себя частью мира. Судя по доносившемуся шуму, клуб постепенно оживал: над ее головой топали чьи-то ноги, коридор оглашал чей-то посвист, кто-то на пианино наигрывал гамму, в соседней комнате бормотала что-то себе под нос фрау Бродски. А потом вдруг что-то бахнуло, и последовавший за этим пугающий грохот заставил Фрею подскочить, бросить ножницы и метнуться к двери.

Фрау Бродски обнимала какую-то девушку с копной рыжих волос, ниспадавших ей на лицо. Они стояли, покачиваясь, в центре комнаты, рядом с опрокинутым стулом. Девушка стонала, а фрау Бродски пыталась удержать ее в стоячем положении. Увидев Фрею, она вскричала:

– Поставьте стул! Быстрее!

Фрея бросилась вперед – сделать то, что ей велели. А затем они вместе усадили девушку на поднятый стул. Голова незнакомки свесилась набок, кожа стала белее мела, а изо рта разило алкоголем. Хотя… спиртной душок перекрывал странный химический запах.

Фрау Бродски потрясла головой.

– Ох, Перл, – вздохнула она, – опять двадцать пять!

Девушка приоткрыла один землистый глаз, искоса взглянула на нее и рассмеялась. А в следующую секунду ее живот заурчал, и она зажала рот рукой. Фрау Бродски кинулась к мусорной корзине, но едва успела подставить ее под поток зловонной рвоты, брызнувшей фонтаном.

– Возьмите, – отдала она корзину Фрее, когда Перл перестало тошнить. – Сделайте хоть что-то полезное. Туалет дальше по коридору.

Держа рвотоприемник на расстоянии вытянутой руки и отворачивая от него лицо, Фрея побрела по коридору в поисках санузла. Но далеко она не ушла – одна из дверей внезапно распахнулась, и перед ее глазами возникла голова Шварца.

– Фрейлейн Амзель! – прошипел он. – Зайдите, поговорите со мной о шифоне и блестках. Я знаю – вы единственная, кто сможет воплотить мои мечты в реальность.

– Я сейчас не могу, – указала на корзину Фрея. – Давайте как-нибудь потом.

– Эта людоедка уже загрузила вас поручениями? – спросил герр Шварц, наклоняясь вперед, чтобы заглянуть в корзину.

– Стойте! – воскликнула Фрея, но… слишком поздно.

Шварц отпрянул, поглядел на девушку в немом ужасе и захлопнул дверь у нее перед носом.

Фрея не смогла сдержать улыбку.

К тому времени, как она отыскала туалет, опорожнила корзину и вернулась в артистическую уборную, Перл уже лежала на матрасе в углу, почти с головой зарывшись в одеяло. Опознать ее Фрее удалось лишь по рыжим прядям, разметавшимся по одеялу.