Читать онлайн Россия на экономических фронтах Первой мировой войны бесплатно

Рецензенты:

д-р ист. наук Д. Ю. Козлов (Ин-т рос. истории РАН),

д-р ист. наук, проф. С. Н. Полторак (С.-Петерб. политехн. ун-т им. Петра Великого)

Авторы:

А. Ю. Павлов (гл. 2, 3, 5), И. Н. Новикова (Введение, гл. 4, Заключение), А. В. Барынкин (гл. 1)

Исследование выполнено в 2023–2024 гг. за счет поддержки гранта Российского научного фонда № 23-28-00617

© Санкт-Петербургский государственный университет, 2025

* * *

Список сокращений

АВПРИ – Архив внешней политики Российской империи

ВМФ – Военно-морской флот

ГУГШ – Главное управление Генерального штаба

КОС – Комитет по ограничению снабжения и торговли неприятеля

КЭВ – Комитет экономического воздействия

МИД – Министерство иностранных дел

МСБ – Межсоюзническое бюро

МТиП – Министерство торговли и промышленности

РГАВМФ – Российский государственный архив военно-морского флота

РГВИА – Российский государственный военно-исторический архив

РГИА – Российский государственный исторический архив

СВВТ – Междуведомственное совещание для обсуждения вопросов, связанных с воспрещением вывоза товаров из империи по обстоятельствам военного времени

КА – Kansallisarkisto (Национальный архив Финляндии)

KKK – Kenraalikuvernöörinkanslia (Канцелярия генерал-губернатора)

NOT – Netherlands Oversea Trust

SHD – Service historique de la défense

SSS – Sociètè de Surveillance Suisse

Введение

К концу Первой мировой войны ее участники прекрасно осознавали, что экономические меры воздействия на противника оказались не менее значимы, чем боевые действия. Экономическая война стала одним из важнейших измерений глобального конфликта, и с тех пор экономические средства ведения войны прочно закрепились в арсенале так называемой Большой стратегии (англ. grand strategy). В современных условиях экономическое воздействие на противника рассматривается как важнейший элемент гибридной войны, сочетающей различные военные и невоенные инструменты.

Изучение экономических аспектов Первой мировой войны позволяет существенно дополнить представления о размахе глобального противоборства, гораздо лучше понять причины успехов и неудач в реализации планов Антанты и Центральных держав. В нашей книге экономическая война 1914–1918 гг. рассматривается как глобальное явление, беспрецедентное по масштабу экономического противостояния, по количеству напрямую (воюющие державы) и опосредованно (нейтральные державы) вовлеченных участников, а также по числу форм и методов борьбы. В годы войны страны Антанты по-разному решали проблемы, возникавшие из-за необходимости использовать экономику в качестве средства ведения войны, но, как и в случае с военной стратегией, они довольно быстро пришли к осознанию необходимости координации и объединения этих усилий для достижения победы. На протяжении войны страны Согласия разрабатывали, совершенствовали и использовали разветвленный инструментарий экономической борьбы против Центральных держав. Под термином «экономическая война» подразумевается использование экономических средств и методов борьбы против страны-противника или коалиции государств для ослабления их экономического потенциала и сокращения вследствие этого их военной мощи. Для описания исследуемого нами явления и процесса, помимо термина «экономическая война, используются понятия «экономическая блокада», «морская блокада», «эмбарго», «нормирование торговли», «военная контрабанда». Подчеркнем, что экономическая война не велась на полях сражений, она носила сквозной характер, губительно воздействуя на реальный сектор экономики, критическую инфраструктуру и финансово-валютную систему вражеских стран.

Организация экономической войны концептуально охватывает широкий диапазон действий: от морской блокады, которая осуществлялась силами военных флотов, до достижения целей средствами экономической дипломатии, направленной на привлечение на свою сторону новых союзников и единомышленников из числа нейтральных держав. Внимательный читатель заметит, что экономическая война фактически вбирает в себя признаки, характеризующие более привычные нам торговые войны в мирное время. Действительно, изначально являясь оружием союзных держав, предназначенным исключительно для военного времени, мероприятия экономической войны получили развитие в послевоенный период, став частью «мирной стратегии» стран-победителей в отношении побежденных. Экономическое воздействие на враждебные страны предполагалось продолжать и после окончания войны, соответствующие планы обсуждались на Парижской экономической конференции еще в июне 1916 г.

К настоящему моменту об экономических аспектах участия России в войне 1914–1918 гг. написано довольно мало. Это объясняется, в частности, тем, что долгое время экономическая война воспринималась в России в первую очередь как борьба с ползучей экспансией немцев на русской земле («немецким засильем») и вражеским капиталом, однако роль и место нашей страны в усилиях Антанты по экономическому воздействию на противника не ограничиваются лишь решением «внутренних» задач.

В большинстве исследований акцент делается на трансформации национальных экономик ведущих государств в условиях вооруженного конфликта и мобилизации ресурсов для продолжения борьбы на истощение. В 1956 г. вышло первое фундаментальное исследование Г. И. Шигалина[1]. В центре внимания автора были мобилизация экономики в условиях военного времени, экономическая база отдельных воюющих держав и т. д. Некоторые его выводы до сих пор не утратили значения. Кратко и довольно схематично, но все же затронут в работе и вопрос об экономической войне.

Заслуживает внимания книга Д. Ю. Козлова, в которой идет речь об операциях военно-морских сил России на Черном и Балтийском морях, внимание акцентируется на военно-морских аспектах экономического противоборства[2]. Из других наиболее значимых исследований в отечественной историографии следует выделить монографии Л. Я. Эвентова, И. Н. Каверина, А. Л. Сидорова, В. В. Поликарпова[3]. Дополняет эти труды работа П. Кюнга, посвященная деятельности военно-промышленных комитетов в России в годы Первой мировой войны[4].

В специальном исследовании «Россия в экономической войне» Б. Э. Нольде, участника Гаагской конференции 1907 г., Лондонской конференции 1908–1909 гг., директора Второго департамента МИД с мая 1916 до марта 1917 г., детально описывается зависимость российской экономики от экспорта в Великобританию и в меньшей степени во Францию[5]. Нольде приходит к выводу, вынужденная переориентация торговых маршрутов России привела де-факто к установлению англо-французской монополии на российскую экспортную торговлю, что имело серьезные экономические, финансовые и политические последствия. Торговля с Россией должна была по своей сути осуществляться в интересах союзников, стремившихся заручиться гарантиями поставок тех товаров из России, в которых они больше всего нуждались для улучшения национальной обороноспособности и покрытия внутренних рынков. Среди трудов дореволюционных правоведов обратим внимание на работу В. В. Розенберга[6]. Автор изучает вопрос о сделках с «неприятельскими» подданными и учреждениями во Франции, Англии, Германии и России, проблему ограничения прав собственности и конфискации имущества вражеских подданных, оценивает сильные и слабые стороны так называемого ликвидационного законодательства.

В зарубежной историографии имеется крайне ограниченное количество исследований, затрагивающих роль России в экономическом противостоянии Антанты с Центральными державами. Пожалуй, можно выделить работы Б. Бонвеча[7], Э. Лора[8] и П. Гатрелла[9]. Так, немецкий историк Б. Бонвеч рассматривает в своей диссертации экономические планы Англии и Франции по отношению к России в годы Первой мировой войны. Среди достоинств монографии американского историка Э. Лора «Национализация Российской империи: кампания против вражеских иностранцев в Первой мировой войне» отметим собственную интерпретацию и объяснение автором специфики категориально-понятийного аппарата чрезвычайного законодательства Российской империи и его западных аналогов применительно к «неприятельским подданным» в условиях войны. Британский историк П. Гатрелл исследует влияние Первой мировой войны на различные стороны российской экономики, уделяя определенное внимание роли Особого совещания по обороне государства в ее перестройке на военные рельсы. Гатрелл справедливо подчеркивает, что Россия вела войну не в одиночку, а в международной коалиции[10], правда, взаимоотношения между союзниками по Антанте на экономических фронтах войны не получили в упомянутом труде последовательного развития.

В предлагаемом вниманию читателя исследовании анализ проблематики экономического взаимодействия России с союзниками и нейтральными державами проводится с привлечением широкого круга источников на английском, французском, немецком, шведском и финском языках, в том числе ранее не опубликованных. Помимо общих проблем экономической войны, в нем рассматриваются наиболее важные для России региональные аспекты экономического противоборства. На основании материалов Архива внешней политики Российской империи (АВПРИ), Российского государственного архива военно-морского флота (РГАВМФ), Российского государственного военно-исторического архива (РГВИА), Российского государственного исторического архива (РГИА), а также Политического архива Министерства иностранных дел Германии и Национального архива Финляндии (Kansallisarkisto) в гл. 4 рассматриваются российско-шведские отношения в контексте экономической войны Антанты против Центральных держав. Доказано, что организация союзнического транзита через скандинавские страны приобретала существенное значение для России в условиях дисфункции Балтийских проливов и закрытия Черного моря, при ограниченных прямых союзнических поставках через порт Владивосток и через замерзающий в зимнее время порт Архангельск. В гл. 5 представлен не менее примечательный аналитический срез проблем взаимоотношений России с дружественными и нейтральными странами на примере опыта торгово-экономического сотрудничества России и Румынии до вступления последней в войну на стороне Антанты. Изложение в главе базируется преимущественно на архивных документах АВПРИ и материалах Особых журналов Совета министров Российской империи. Таким образом, авторы впервые предприняли попытку провести комплексное исследование усилий России по координации действий и экономическому воздействию на вражеские страны.

Глава 1

Экономические аспекты войны в теории и практике

1.1. Представления об экономической войне в преддверии 1914 года

Экономическая война, представляющая собой особую форму силового воздействия на противника, в условиях охватившего мир в 1914–1918 гг. противостояния вряд ли могла состояться; вряд ли ее цель, методы, средства и даже организационная структура могли сформироваться без определенного предварительного концептуального осмысления. Последнее, полагаем, было в принципе возможно в тех странах, которые имели определенный исторический опыт, располагающее к ведению такого противоборства географическое положение и структуру национального хозяйства. Это совершенно не означает, что страны Антанты и Тройственного союза, каждая в отдельности и на уровне союзного планирования, имели выверенные стратегии ведения экономической войны накануне 1914 г.

Становлению и принятию «на вооружение» единой стройной стратегии экономической войны в Великобритании, например, препятствовало множество факторов, среди которых следует упомянуть действовавшее тогда международное право, позицию нейтральных государств, потенциально высокие риски для национального хозяйства (в том числе для собственной торговли, страховых компаний и банковского сектора), кадровое и межведомственное противостояние, что в совокупности лишь усиливало различия в понимании того, станет ли данная форма противоборства самостоятельным явлением либо же ему будет отведена вспомогательная роль в решении конкретных тактических задач, например в ходе противостояния британского и немецкого флота в Северном море. Впрочем, подготовка к экономической войне и осмысление этого явления в каждой стране имели свою специфику.

1.1.1. Франция

Своеобразным стимулом, разбудившим европейскую (в особенности британскую) военно-экономическую мысль, стало неожиданное появление нового подхода в военно-морской теории, наиболее широко представленного «молодой школой» (фр. Jeune École) во Франции. Ее теоретическая основа, заключенная в отказе от идеи первоочередной победы в линейном сражении на море и ставке на развитие габаритного броненосного флота, вряд ли являлась исключительно французским изобретением и была хорошо известна в том числе в России[11]. Широкий спектр вопросов, поднимавшихся сторонниками Jeune École, включал в себя преимущественно проблемы военно-морской стратегии и тактики; особое место в их числе занимала идея нарушения торговли враждебного государства, в частности методом морской блокады. Один из основоположников «молодой школы» Р. Гривель писал: «Франция должна заботиться о том, чтобы при случае употребить против внешнего неприятеля ту тактику и те средства, которые в былые времена были употреблены против нее английскими эскадрами»[12].

В конце XIX – начале XX в. «молодая школа» (Т. Об, П. Ж. Фон-тэн, Г. Шарм и др.) развивалась как альтернатива прежним подходам, таким как «война в открытом море» (фр. guerre de haute mer). Последняя являлась составной частью концепции «большой войны» (фр. la grande guerre) и во много была созвучна идеям адмирала А. Мэхэна, поскольку считала решительную победу в открытом море первоочередной целю для достижения господства[13]. Становлению «молодой школы», в концептуальном оформлении которой принимали участие не только морские офицеры, но и публицисты (Г. Шарм), способствовали политические и экономические реалии Франции рубежа столетий: общественное мнение[14] и само правительство[15] были решительно настроены на экономию средств, выделяемых на развитие военно-морского флота. Недавний опыт Франко-прусской войны, в которой роль флота оказалась второстепенной, наводила на мысль о первоочередности финансирования сухопутных сил. Броненосцы же «с превращением из деревянных в металлические, стоили дорого и строились долго. Флот нуждался в быстром обновлении»[16].

Парадоксальное сочетание двух факторов – ограниченности в средствах и стремительного развития военных технологий – лишь укрепляло позиции авторов новых концепций в морской стратегии. Свою роль сыграл опыт русского флота и лично молодого капитан-лейтенанта С. О. Макарова в войне с Турцией в 1877–1878 гг., когда впервые в истории торпедой был уничтожен вражеский корабль. Последующие успешные операции русских моряков в Черном море «вызвали переполох и смятение в умах военно-морских теоретиков. Внезапно на практике было доказано, что маленький кораблик может уничтожить дорогостоящий броненосец»[17].

Французские теоретики не ограничились вопросами сугубо военно-тактического характера. Сторонники нового военно-морского учения придавали особое значение фактору морской торговли потенциальных противников и ее нарушению военно-морской силой, способной достичь этой цели, – более легкими маневренными крейсерами. Р. Гривель полагал такой подход экономически целесообразным в случае войны с противником, владевшим «большим коммерческим флотом… и весьма сильным военным флотом», поскольку «война крейсерами – самая экономичная для наименее богатого флота», что в итоге должно было способствовать скорому восстановлению мира «так как такая война вредно действует на торговлю и промышленность, т. е. на сами источники благосостояния неприятеля»[18].

В течение приблизительно 40 лет до начала Первой мировой войны относившиеся к рассматриваемому течению эксперты, действующие политики и публицисты формулировали наиболее радикальные подходы к ведению боевых действий с целью подрыва вражеской торговли и национального хозяйства в целом. Изначально в качестве потенциальных противников рассматривались прежде всего Италия и Великобритания. В случае минимального объема морской торговли и невысокой зависимости от нее, как в случае Италии, предполагалось наносить максимальный урон прибрежным городам, чтобы посеять панику среди местного населения. Ударом по торговому флоту Великобритании предполагалось вывести ее из войны, спровоцировав экономический кризис и вызвав недовольство населения[19].

Пожалуй, наиболее радикальные взгляды сформулировали единомышленники и товарищи – морской министр Теофиль Об и публицист Габриэль Шарм. Ведение боевых действий против английского торгового флота на всех мировых маршрутах они считали законным и обязательным действием, направленным на подрыв благосостояния Лондона. Планы ведения войны против прибрежных городов также значились в числе приоритетов: «Мы опустошим все незащищенное побережье, все открытые города. Сражаясь с Англией, мы, вместо идиотских попыток заставить замолчать форты Мальты и Гибралтара, нанесем удар в самое ее сердце – по ее торговым портам, и тем закончим разрушение, начатое крейсерами», – писал Г. Шарм[20]. Подрыв морской торговли с целью обрушения страхового рынка и последующей остановки торгового судоходства (А. П. Десольс де Фрейсине), возбуждение массового голода (Г. Шарм), уничтожение прибрежных городов, «укрепленных, или беззащитных, военизированных или мирных» (Т. Об), использование миноносцев против торгового флота (Т. Об, Г. Шарм), призывы «топить каждое судно в Канале, поскольку 19 из 20 принадлежали Англии, а одна двадцатая – погрешность» (Э. Мотч), – лишь часть методов французского «формата» ведения экономической войны[21].

Появление и распространение идей новаторской «молодой школы» отнюдь не означало ее автоматического «принятия на вооружение»[22], хотя назначение сторонника Jeune École Эдуарда Локруа морским министром и старт программы строительства броненосных крейсеров в ущерб линкорам спровоцировали ответную реакцию Великобритании[23].

1.1.2. Великобритания

Французский вызов для Лондона был продиктован угрозой нарушения коммуникаций с колониями и странами, от которых зависела экономическая и продовольственная безопасность британской метрополии. Например, в опубликованном в декабре 1905 г. отчете королевской комиссии по поставкам продовольствия и сырья во время войны мы читаем о растущей быстрыми темпами зависимости Лондона от поставок муки и пшеницы: «Доля импорта составляла 50 % в 1875 г.; в 1898–1902 гг. она составляла в среднем 80 %, а в 1904 г. выросла до 85 %»[24]. Поскольку британцы не создавали в метрополии значительных запасов продовольствия, его своевременное прибытие и распределение приобретало колоссальное значение[25].

Именно в Великобритании развернулась масштабная экспертная работа по подготовке к наступательной экономической войне, в которой изначально в качестве главного противника рассматривалась Франция, а в отдельных случаях – Россия. Наиболее активное участие в разработке планов принимали Британское адмиралтейство (Департамент военно-морской разведки) и Комитет обороны Империи. К аналитической работе привлекались сотрудники Министерства иностранных дел, отдельные журналисты и эксперты-историки военно-морского флота (например, Д. Корбетт). Главным во всех дискуссиях того времени фактически был единственный вопрос: может ли экономическая война (часто отождествляемая с морской блокадой) стать самостоятельным средством разгрома противника, вынужденного искать мира ввиду острого социально-экономического кризиса?

Сторонником экономической войны как самостоятельного фронта был идейный последователь адмиралов Д. А. Фишера и Д. Р. Джеллико, глава военно-морской разведки в 1905–1907 гг. и секретарь Комитета обороны Империи в 1907–1912 гг. Ч. Оттли. Он полагал, что королевский флот был в состоянии посредством блокады немецких портов прервать морскую торговлю Германии и изолировать ее, что принесло бы стратегические результаты: «Рано или поздно на улицах Гамбурга вырастет трава и наступят повсеместный голод и разруха»[26].

Что касается рисков для собственной экономической системы, то Оттли и Фишер были уверены: неприятель (Франция или Германия) сдастся первым[27]. Однако идея блокады, ставшая центральным инструментом в стратегии экономической войны, уже на ранних этапах планирования вызывала целый ряд противоречий правового характера: реализовать законную полную блокаду (в понимании Парижской декларации 1856 г.[28]) немецких портов было практически невозможно из-за минных заграждений и угрозы, исходящей от неприятельского военно-морского флота. Летние маневры 1912 и 1913 гг. также показали невысокую эффективность так называемой наблюдательной блокады, что в итоге привело к развитию идеи о необходимости установления прежде всего контроля за морской контрабандой[29].

Несмотря на то что во время Лондонской конференции 1909 г. британская сторона выступала против расширения списка контрабандных товаров (Ч. Оттли небезосновательно опасался негативной реакции нейтральных стран), после начала войны ее позиция ожидаемо изменилась: списки запрещенных товаров стали расширяться, а «фиговым листком», прикрывавшим «британское беззаконие», по словам историка М. С. Селигманна, стали многочисленные нарушения немцами международного права[30].

Д. Фишер и Ч. Оттли, безусловно, не обладали монополией в планировании военно-морской стратегии, финальное решение о принятии определенной версии оставалось за кабинетом министров. Альтернативные взгляды и подходы критиков создавали резонанс и препятствовали достижению консенсуса. А. Улисон, первый морской лорд, считал, что «при нейтральной Голландии… блокада немецких портов Северного моря будет почти бесполезной». Ставший в 1907 г. новым директором военно-морской разведки Э. Слэйд придавал второстепенное значение противодействию вражескому торговому сообщению. Наблюдая за растущей военно-морской мощью Германии, он утверждал, что «невозможно проверить половину торговли Северной Европы»[31].

Современные оценки достижений британской военно-экономической мысли в преддверии войны разнятся. Н. А. Ламберт в обширном исследовании в деталях восстановил предвоенную дискуссию в британском флоте относительно экономической войны, подводя читателя к мысли о том, что «экономическая война стала краеугольным камнем британской большой стратегии на случай войны с Германией», хотя самого выверенного плана не существовало[32]. Несколько иной точки зрения придерживается М. С. Селигманн, считавший, что до 1912 г. «блокада в основном рассматривалась как средство получения оперативной разведывательной информации», а многочисленные версии планов экономической войны не означали наличия четкой стратегии ее ведения[33].

1.1.3. Россия

Накануне 1914 г. идея участия в экономическом противостоянии, понимаемом как отдельный фронт грядущей войны, в отечественной экспертной литературе едва прослеживалась. Сложно говорить о наличии в России концептуально состоявшейся стратегии ведения экономической войны Петербурга. Б. Нольде полагал, что у России не было никакой ясной стратегии экономического противоборства, поскольку сама «экономическая война не имела корней в традиционной политике русского правительства»[34].

При обращении к общим выводам многотомного исследования под условным авторством И. С. Блиоха мы находим замечания по поводу новых вызовов будущей войны. Относительно перспектив экономического противоборства в работе подчеркивается важное обстоятельство – особое значение военно-морского флота, способного на качественно новом уровне повлиять на мировую, в частности британскую, торговлю[35]. Идея о растущей взаимной экономической зависимости держав и хрупкости данных связей в условиях войны оказала глубокое влияние на становление взглядов Д. Фишера, вероятно, лично знакомого и общавшегося с И. С. Блиохом[36].

Качественно новый по своему свойству и объему характер будущего противостояния подтолкнул генерала А. А. Гулевича выявить сильную сторону российского народного хозяйства конца XIX в. По убеждению этого военного теоретика, «чем промышленно развитее и культурнее жизнь государства, тем, можно полагать, бо́льшая грозит опасность его жизненному организму»[37]. Следовательно, согласно этому тезису, высокоразвитым европейским странам, в отличие от менее развитой России, война несла бы самые губительные по своим последствиям испытания.

Более детальный и всесторонний анализ экономического измерения мирового конфликта был проведен уже после начала войны. В 1915 г. увидел свет коллективный труд известных петербургских ученых-экономистов под названием «Вопросы мировой войны». В нем М. И. Туган-Барановский совместно с коллегами-профессорами А. А. Чупровым, М. И. Фридманом, М. И. Боголеповым и др. детально рассматривали вопросы трансформации народного хозяйства в России, странах Антанты и во враждебных им державах (в первую очередь Германии) после начала войны.

Особое внимание обращает на себя аналитическая статья известного статистика профессора А. А. Чупрова «Народное продовольствие в Германии». Автор откровенно ставит перед читателем вопрос: «Можно ли рассчитывать взять Германию голодом?»[38] А. А. Чупров не прогнозировал скорого падения Германии, он скорее ожидал отчаянного немецкого наступления на союзников, дабы те первыми завели речь о мире. Окончательный вывод вселял чувство уверенности в победе Антанты: «Имея своими противниками Россию и Англию, она (Германия. – А. Б.) никакою ценою не может купить необходимое для ведения войны продовольствия»[39]. Оптимистичен был и сам редактор издания – М. И. Туган-Барановский. Сравнивая Россию и Германию с точки зрения хозяйственного уклада и социальной структуры, он отмечал: «Продолжение войны наталкивается для Германии… на экономическую невозможность, между тем как мы… можем вести войну годами»[40].

1.2. Морская блокада как центральный элемент экономической войны

1.2.1. Становление идеи дальней блокады и ее реализация

Практика морской блокады неприятеля хорошо известна в новой истории Европы. В период наполеоновских войн континентальная блокада стала первым примером масштабной попытки воздействовать на экономику неприятеля. В ходе Первой мировой войны масштаб, характер и цели экономического противоборства приобрели новые очертания.

Появление радиокоммуникации, дредноутов, а также нового рода сил военно-морского флота – подводных лодок – позволяло использовать методы так называемой дальней морской блокады, предполагавшей возможность полной изоляции целых частей мирового океана, таких как Северное море. Прежний опыт ближней («тесной») блокады и постоянных блокадных линий оказался неприемлемым ввиду уязвимости подобной практики, выявленной еще во время маневров до начала войны[41].

Новая стратегия также предполагала возможность установить практически полный контроль над морскими коммуникациями противника, разорвать привычные для него торговые связи «на значительном удалении» от его военно-морских баз[42]. В концептуальном отношении именно англосаксонская школа военно-морской стратегии со всеми ее очевидными на сегодняшний день сильными сторонами и изъянами была наиболее ясно оформлена среди стран Антанты накануне войны.

Концепция дальней («открытой») блокады[43] оформлена и обоснована в трудах Д. Корбетта, подчеркивавшего «особую важность сохранения собственных морских коммуникаций и разрушения торговых путей противника»[44]. В ставшем классическим труде «Некоторые принципы морской стратегии» автор посвятил целую главу методам достижения господства на море. Как и его предшественники, Д. Корбетт воспринимал господство на море как ключевое условие победы (в том числе вне зависимости от характера войны), а главным способом победы называл «решительное сражение» на море[45]. Абсолютизированная победа над флотом неприятеля в его понимании была своеобразным «символом веры»: «Он до сих пор таков и не нуждается в переработке. Никто не станет его оспаривать, никто не станет даже обсуждать его, и потому мы переходим с уверенностью к заключению, что первой обязанностью нашего флота является отыскание флота противника и его уничтожение»[46]. Показательно, что идея господства на море имела два измерения, и первым была именно блокада, направленная на прекращение морской торговли противника, однако прежде всего для того, чтобы спровоцировать генеральное сражение флотов, заставив главные силы флота противника выйти из защищенных баз[47].

В первом отечественном исследовании британской блокады П. Гельмерсен утверждал: в отличие от прежнего опыта, когда за счет кордона или цепи судов преграждался «доступ военным и коммерческим судам нейтральных держав в заблокированные проливы, бухты и т. д. неприятельского побережья, блокада 1914–1918 гг. представляет из себя исполинскую систему тесного военно-морского и экономического окружения Германии, проводившуюся в жизнь всеми доступными Англии средствами современной морской войны, не считаясь с нормами международного права»[48]. Более точное определение блокады в советской историографии предложено в работе И. Н. Каверина: «Совокупность насильственных мер (применение вооруженных сил, экономического и политического давления и контроля), направленных против международных экономических связей Германии, с целью ее изоляции от внешнего мира и захвата ее рынков»[49].

Поскольку Первая мировая война стала в полном смысле затяжной тотальной войной, требовавшей привлечения максимального количества ресурсов всех ее участников, мировая торговля, в том числе с учетом участия в ней нейтральных государств, не могла не стать ареной ожесточенного противостояния сторон. Я. А. Иоффе писал: «Мировая война 1914–18 гг. являлась не только грандиозной военной борьбой, но и такой же огромной экономической операцией»[50]. Перманентное изъятие из привычной мирной жизни сотен тысяч рабочих рук обескровливало промышленность и сельское хозяйство, запасы мирного времени «не могли удовлетворять возрастающие день ото дня военные потребности, поэтому для воюющей страны представлялось особенно важным не только сохранить, но и расширить внешнеэкономические связи»[51].

Расширявшиеся масштабы войны, в том числе экономического противостояния, не могли не затронуть нейтральные государства. В первые месяцы войны не существовало четких блокадных линий, особый контроль осуществлялся над проливом у острова Фэр-Айл (англ. Fair Isle Channel), проводился перманентный досмотр судов, в том числе судов нейтральных государств[52]. Уже в самом начале октября 1914 г. благодаря установке минных полей и закрытию для нейтральных судов портов восточного побережья Британии ни одно судно, следовавшее через Ла-Манш в Голландию или Скандинавские государства, не могло избежать досмотра[53]. При этом инспекция судов в новых условиях осуществлялась не в открытом море, а непосредственно в британских портах при постоянной угрозе конфискации груза в случае отсутствия доказательств того, что груз не предназначался для военных целей[54].

Подобные меры вынуждали нейтралов искать альтернативные маршруты через север, а наступление осеннее-зимнего периода затрудняло досмотр кораблей на этом направлении. Недостаточность принятых для установления блокады мер подтолкнула адмирала Д. А. Фишера, первого лорда Адмиралтейства, объявить в ноябре 1914 г. все Северное море военной зоной. «Адмиралтейство объявило, что все суда, идущие в Балтийское море, в Норвегию, Данию и Голландию, должны следовать по Английскому Каналу и Дуврскому проливу»[55]. Несмотря на громогласные заявления, блокировать все Северное море Британия была просто не в состоянии. Активность германского подводного флота вынуждала Лондон идти на самые решительные меры. В конце 1915 г. немецкое командование располагало подлинными приказами британского Адмиралтейства, в соответствии с которыми королевские гражданские судна вооружались не только для обороны, но им «предписывалось пользоваться своими орудиями… наступательно, т. е. расстреливать неприятельские подлодки, как только и где бы их ни заметили, прежде чем они обнаружат намерение начать атаку»[56].

Последствия для Германии не заставили себя долго ждать: она лишалась подвоза продуктов питания, отдельные отрасли хозяйства нейтралов под давлением Лондона были вынуждены переориентировать свою внешнюю торговлю в британских интересах, само свободное плавание по Северному морю фактически было ликвидировано как явление по причине высокого риска уничтожения[57]. Начавшаяся 2 ноября 1915 г. «голодная» блокада Германии усиливала продовольственный кризис, вызванный боевыми действиями в Пруссии[58]. Для Британии, получившей 22 сентября 1914 г. болезненные удары германских подводных лодок (последовательное потопление крейсеров «Абукир», «Хог» и «Кресси»), концепция экономического удушения неприятеля стала важным способом ведения войны. Пожалуй, наиболее красноречивым ее выражением являются слова министра Э. Грея, который обосновывал запрещение ввоза в Германию средств питания тем, что в «Германии нет разницы между гражданским населением и военной силой»[59]. Тяжелейшая для Германии блокада объяснялась неоднократным грубым нарушением немцами «самых элементарных принципов законов наций и общей человечности» как на полях сражений, так и на море в отношении торгового флота[60].

1.2.2. От военной силы к силе правовых ограничений

В октябре 1914 г. британский посол в Париже Ф. Берти допускал мысль о том, что можно «взять Германию измором», заключив с Норвегией, Швецией, Данией и Нидерландами соглашение, обязывавшее эти страны запретить вывоз товаров, которые указало бы британское правительство. Однако уже тогда, как писал лорд Берти, англичане опасались возможной реакции другого «нейтрального» игрока – Соединенных Штатов, которые могли возразить, что британцы «не вправе определять окончательное назначение грузов, направляемых в нейтральный порт на нейтральном судне»[61].

К концу октября 1914 г. союзническая блокада достигла определенных успехов в своей военной организации, но она не была достаточно экономически эффективной, многого еще предстояло достичь в переговорном процессе. Отношения с нейтральными державами оказались более сложными, чем считалось в довоенной Великобритании. Американский исследователь Э. Осборн называет их «проблемными», особенно выделяя отношения со Швецией, Данией, Испанией, Швейцарией и Соединенными Штатами (до 1917 г.), где усилия британского Министерства блокады даже в 1916 г. еще не давали больших результатов.

Триггером для более решительных действий союзников стало официальное объявление Германии о начале подводной торговой войны 18 февраля 1915 г.[62] 1 марта 1915 г. Великобритания и Франция ответили совместной декларацией о запрете торговли с Германией, а указом в Совете от 11 марта было объявлено о конфискации всех товаров, шедших в Германию и из нее. Осенью англичане начали расширение блокады, включив в контрабандные товары весь реэкспорт в страны противного лагеря. Теперь судовладельцы должны были гарантировать, что перевозимые ими грузы не предназначались для Германии, в противном случае судно задерживалось. Кроме того, суда нейтральных государств обязали заходить в английские порты для проверки, а для захода в «закрытую зону» Северного моря требовалось специальное разрешение британских властей.

Переговоры стали непростым делом для союзников в условиях, когда интересы нейтральных государств, обеспеченные, как казалось, Гаагскими конвенциями и Лондонской декларацией, задевались экономической войной. В Лондоне существовали опасения, что нейтральные страны могут выступить единым фронтом против политики блокады, особенно с учетом негодования правительств Швеции, Дании и Норвегии в связи с объявлением британцами Северного моря зоной военных действий[63].

Британские историки Р. Гибсон и М. Прендергаст проанализировали обвинения, выдвинутые в адрес Великобритании вследствие конфискации германской собственности на нейтральных судах, а также включением в список контрабанды предметов, не предназначенных для удовлетворения военных потребностей. По мнению германского руководства, англичане в целях собственной выгоды «злоупотребляли доктриной конечного назначения»[64]. Описывая реакцию Соединенных Штатов на меры по регламентации торговли, Э. Осборн особенно выделяет ноту американского правительства от 5 ноября 1915 г. (она была не единственной), в которой говорилось, что «политика Лондона практически уничтожила экспортную торговлю Соединенных Штатов с Европой»[65]. В действительности американцы хоть и оспаривали захват судов англичанами и конфискацию грузов, которые направлялись в порты нейтральных стран, никаких серьезных действий против блокады с их стороны не последовало.

Вместе с тем, как отмечает норвежский историк С. Тэнольд, в скандинавском обществе доминировало некое предвзятое отношение к Великобритании, связанное с развитым судоходством, системой соглашений о поставках критически важных ресурсов и общей позицией Великобритании как центра мировой торговли. Исследователь подчеркивает, что именно эти представления стали фактором сближения скандинавских стран с Антантой. Например, опасения о том, что хлопок может пополнить список контрабандных товаров, склонили Ассоциацию хлопчатобумажных фабрик к подписанию соглашения с британским правительством в августе 1915 г.[66] Подобные соглашения по снабжению хлопком заключили правительства Дании и Нидерландов в августе и сентябре того же года[67].

Методы и интенсивность блокады менялись вслед за ситуацией на фронтах. Новым веянием стала практика перманентного расширения списков контрабандных товаров; это привело к тому, что большинство необходимых для Германии сырьевых материалов (в том числе медь, никель, алюминий, каучук) уже в октябре 1914 г. пополнило категорию абсолютной контрабанды[68]. Вслед за принятым 11 марта 1915 г. «актом о репрессалиях» Британия, продолжая демонтировать принятые нормы международного права, в 1916 г. перешла к практике публикации так называемых черных и серых списков, в которые включались фирмы нейтральных стран, осуществлявшие торговлю с Германией[69]. С такими компаниями под страхом наказания запрещалось иметь дело.

Российское участие в морской блокаде Германии было весьма ограниченным. Принимая в расчет, что Балтийский театр боевых действий в начале войны для германского командования был второстепенным, а вторжение в акваторию Финского залива не предполагалось, значение действий русского флота вряд ли стоит умалять. В 1914–1915 гг. проводились активные минно-заградительные операции в центральной и южной частях Балтики, шли поиск и захват вражеских торговых судов. В 1916 г. в Норчепингской бухте были проведены две операции, целью которых стало нарушение снабжения Германии стратегически важным сырьем – железной рудой. Несмотря на усилия все усилия флота, достичь остановки поставок в Германию шведской руды не удалось, напротив, торговля с немцами только росла[70].

1.2.3. Противоречивые оценки блокады

Дававшиеся в годы войны оценки эффективности экономической блокады рисуют сложную картину. В британском меморандуме о торговой блокаде, представленном Военному кабинету 1 января 1917 г., результаты нарушения германской морской торговли оценивались неоднозначно. В преамбуле документа значилось: «Все имеющиеся свидетельства, как правило, показывают, что, за некоторыми незначительными исключениями, практически никакие товары из-за рубежа не поступают в Германию»[71]. Автор материала детально описал успехи и недочеты британских мер к началу четвертого года войны. Из текста следует, что Берлин все же продолжал получать колониальные товары: кофе, табак, хинное дерево, вина и другой алкоголь. Утечка происходила в том числе благодаря нейтральной Швейцарии, через которую из Италии поступали фрукты и шелк. Если в случае последней страны, а вместе с ней Дании, Голландии и частично Норвегии удалось достичь соглашения об ограничении импорта, то Швеция согласилась лишь на ограничения по хлопку и смазочному маслу, остальные категории товаров нормировались с учетом показателей объема импорта в довоенный период. Подобная схема в отношении товаров, следовавших из Нового Света, устанавливалась с большим трудом, в том числе по причине трудностей с определением конечного адреса следования грузов. Исключение составляли товары, следовавшие из США, в отношении которых вводилась специальная система navicert[72] (сокр. от англ. navigation certificat – «навигационный сертификат», «гарантийное письмо»). Предполагалось, что нейтральное судно перед убытием подвергалось проверке воюющей стороной в нейтральном порту. Полученный в результате сертификат (navicert) подтверждал отсутствие контрабандных товаров на борту корабля и защищал его от обыска государством, вовлеченным в войну[73]. Данная практика снимала нагрузку с британских военно-морских сил и судебной системы, так как все необходимые мероприятия, гарантировавшие пресечение контрабандной торговли, осуществлялись далеко за пределами английских территориальных вод. Поскольку выдача сертификатов предполагала предварительное одобрение со стороны отдела контрабанды Министерства иностранных дел (заявки собирались посольством Соединенного Королевства в Вашингтоне), коммерсанты также получали гарантии, необходимые для своевременного заключения контрактов и их исполнения.

Негодование автора меморандума вызывала «скандинавская брешь» в германской внешней торговле. Так, главными статьями шведского экспорта в Германию считались древесина, продовольствие и, безусловно, добытая в Швеции железная руда, поставлявшаяся в Роттердам вдоль датского и германского побережья, до которого не мог дотянуться британский флот. В силу географических обстоятельств Швеция могла оказывать влияние на транзит, направленный в Россию, а угроза вступления Стокгольма в войну стала главным аргументом в споре российской дипломатии с британскими коллегами относительно усиления давления на шведов в вопросах торговли.

Повлиять на поток шведских товаров за счет давления на импорт, контролируемый Лондоном, также было сложно по причине его небольшого объема. С углем возникла похожая ситуация: сокращение британских поставок было лишь на руку немецким поставщикам, моментально занявшим соответствующую нишу. Если Швеция, по логике автора меморандума, лишь частично поддавалась контролю, то ее скандинавские соседи (Норвегия и Дания) были вынуждены существенно пересмотреть торговлю с Германией. Так, Британия за счет ряда соглашений получала право преимущественной покупки норвежской рыбы и пиритов, но это не отменяло перманентных нарушений таких соглашений со стороны Норвегии и Дании[74].

Морская блокада периода Первой мировой войны и ее результаты становились предметом исследования целой плеяды отечественных специалистов. Свой вклад в изучение данного феномена в межвоенный период внесли П. В. Гельмерсен и Я. А. Иоффе, которые высоко оценивали значение блокады, считали ее важнейшим средством в достижении победы над кайзеровской Германией. Последняя, как писал П. В. Гельмерсен, «не была побеждена ни на сухом пути, ни на море. Ее победила блокада со всеми ее последствиями»[75].

Вопросы блокады, международной торговли, финансов и банковского сектора, трансформации народного хозяйства в условиях войны оставались предметом научного интереса советских историков и во второй половине ХХ в. Первым фундаментальным исследованием в данной области стала монография Г. И. Шигалина «Военная экономика в Первую мировую войну». Само время диктовало тематическое наполнение научного исследования: в центре внимания автора оказались мобилизация экономики в условиях военного времени, экономическая база отдельных воюющих держав и т. д. Примечательна глава, посвященная мировой торговле военного времени: Шигалин схематично описывает усилия Великобритании и России по экономическому удушению враждебной Германии, в том числе за счет давления на нейтральные страны (в частности, упоминается созданный при Министерстве торговли и промышленности специальный комитет, «основной задачей которого являлось наблюдение за тем, чтобы Австро-Венгрия и Германия не получали товаров через нейтральные страны»[76]). Вместе с тем автор доказывает, что усилий стран Антанты было недостаточно, чтобы окончательно изолировать Германию: «Германию нельзя представлять совершенно изолированной страной, питавшейся исключительно собственными соками»[77]. По мнению Шигалина, в результате построенной немцами системы взаимоотношений с нейтральными странами последние «лишь частично удовлетворяли потребности Германии в сырье и продовольствии»[78].

Значение внешней торговли со странами Антанты для Германии накануне войны сложно переоценить. Приоритетными партнерами были те страны, с которыми предстояло вступить в противоборство, на них выпадало 67 % экспорта и 80 % импорта. Британия, ее колонии и США полностью обеспечивали Второй рейх хлопком, американская промышленность давала 90 % меди, Россия – 50 % леса. Нейтральные страны составляли 1/3 в структуре экспорта и 1/5 в структуре импорта[79]. К 1918 г. существенно сократился экспорт, составлявший в денежном эквиваленте 2,7 млрд золотых марок (против 10,4 млрд в 1913 г.). Перестраивание торговых связей с нейтральными странами было призвано закрыть образовавшиеся бреши в критически важных секторах экономики. Английские, японские и американские товары продолжали поступать через третьи страны: Швейцарию, Швецию, Норвегию, Голландию, Данию и Швецию; последние также поставляли преимущественно продовольствие и железную руду[80]. Директор британской военно-морской разведки Ч. Оттли справедливо отмечал: «Контрабанда для Германии… всегда могла быть выгружена в нейтральных европейских портах под прицелом наших крейсеров»[81]. На эффективности блокадных мер сказывалась насущная потребность Лондона в защите морских путей сообщения далеко за пределами Северного моря, что делало практически невозможной концентрацию военно-морских сил в одной географической точке, несмотря на практически двукратное превосходство над Германией в крейсерах (81 против 42)[82].

1.3. Эволюция представлений современников об экономической войне

Дискуссия по вопросу экономической войны в отечественной и англоязычной экспертной среде развернулась уже вскоре после окончания Первой мировой войны. На выбор объекта исследования все так же оказывали влияние фактор национального опыта отдельных стран и степень их вовлеченности, как иногда писали, в «хозяйственную»[83] войну. В послевоенной литературе не было единого понимания и даже универсального определения понятия «экономическая война». Можно предположить, что не было его и в годы войны, поскольку рассматриваемое явление (в плане масштаба и уникального значения в противостоянии в первую очередь по линии Великобритания – Германия[84]) набирало вес с ходом боевых действий.

Наиболее основательно роль России в экономическом противоборстве с Центральными державами описана в эмиграции российским юристом-международником Б. Э. Нольде. В годы войны он служил в Министерстве иностранных дел, где некоторое время руководил Вторым департаментом, в сферу ответственности которого входили экономические вопросы. Нольде одним из первых (среди современников-соотечественников) дал авторское определение экономической войне в контексте международного права: система мер «военного времени, которые государство принимает и применяет напрямую или через соответствующих лиц в пределах своей юрисдикции против сферы экономических интересов граждан противника»[85]. Он также отмечал, что у России не было никакой ясной стратегии экономического противоборства, а причину медлительности ее становления он объяснял тем, что «экономическая война не имела корней в традиционной политике русского правительства»[86].

Детально рассматривая опыт войн с участием России в XVIII и XIX вв., Нольде пришел к выводу о стремлении российских правящих кругов следовать правилам, заложенным еще во время войны с Турцией 1768–1774 гг. Екатериной II, враждебно относившейся к любому вмешательству в свободу частной морской торговли, особенно когда оно было направлено против российского торгового флота, в котором она была глубоко заинтересована и который считала своим детищем. За редкими исключениями «старая европейская традиция, что война кладет конец нормальным отношениям между лицами, принадлежащими к воюющим нациям, не применялась в России в течение всего периода после Наполеоновских войн»[87]. В России война понималась как борьба между вооруженными силами, а не как попытка нанести ущерб экономическим интересам граждан противника[88]. Нольде полагал, что в условиях начавшейся войны с Центральными державами «российское правительство продолжало считать экономическую войну противоречащей закону, а также нецелесообразной»[89].

В иностранной литературе обращают на себя внимание эпитеты, имеющие отношение к экономической войне: экономика вынужденного варварства[90]; история международного беззакония[91]; британское и германское беззаконие[92]. Любопытно отметить, насколько отличались определения экономической войны в трактовках британцев и американцев. Последние, ощутив на себе весь спектр последствий британско-немецкого противостояния на море, так характеризовали данное явление: процесс «прерывания потока торговли между нейтралами и воюющими сторонами, и даже между самими нейтралами» с целью лишить воюющую сторону «предметов первой необходимости, военной, промышленной и гражданской жизни, дабы таким образом оказать на вражескую страну “давление”, достаточное для прекращения войны»[93]. Другими словами, в случае США вся суть противоборства сводилась к его последствиям для нейтральной торговли. Считая свою родину единственной великой державой, сохраняющий нейтральный статус, американский исследователь Э. Клэпп определил некоторые контуры справедливого мироустройства, в котором его страна характеризовалась как единственная сила, способная «защищать права нейтральных стран в условиях кризиса международного права»[94].

В основе британского подхода к определению экономической войны, ее значения и целей лежали совершенно другие принципы. Сложился негласный консенсус относительного того, что экономический фронт войны имел не меньшее значение, чем фронт военный[95], и это обогатило британскую стратегию будущей войны[96]. Авторы отмечали эффективность военно-морской стратегии и своевременную реакцию на вызовы времени со стороны британского правительства[97], а также деятельность «дипломатов и государственных служащих, которые возвели огромный экономический барьер и сделали его непреодолимым»[98]. Столкновение блоков понималось как «война экономики – производства, оборудования, соперничающей науки, социальной организации… продовольственная война, война машин, химическая война, война волокон, как и металлов, транспортная война, война бензина, война запасных частей»[99].

Подобные оценки в экспертной литературе стали следствием складывания новых реалий войны. До войны ведение вооруженной борьбы против коммерческого флота могло восприниматься второстепенной задачей военно-морских сил. В такой манере выдержаны, например, рассуждения одного из крупнейших американских военных теоретиков конца XIX – начала ХХ в. Альфреда Мэхэна. В книге «Влияние морской силы на историю» он счел ошибочным утверждение о первостепенной значимости крейсерской войны против торгового флота на примере Великобритании, несмотря на «заманчивую одежду дешевизны» такого рода практики. Обладая военно-морской мощью и развитым торговым флотом, Великобритания становилась в определенном смысле неуязвимой, следовательно, рассуждал он, «только при военном обладании морем, при продолжительном господстве над стратегическими центрами неприятельской торговли, действия против последней могут быть пагубными для нее; отнятие же такого господства у сильного военного флота может быть достигнуто только победами над ним в боях»[100].

Отечественная экспертная литература в своем становлении и развитии прошла по-настоящему сложный путь. На изучение противоборства, его генезиса и тесно связанных с ним явлений государственной, общественной и экономической жизни враждебных и союзных сторон глубокое влияние оказывали политическая конъюнктура и личностный фактор, обусловленный тем, что целый пласт исследований был подготовлен участниками событий Первой мировой и последовавшей за ней Гражданской войны.

Свой след оставил фактор времени, отличительными чертами которого были стремительность перемен в нашей стране и скорое наступление Великой Отечественной войны, приковавшей вслед за ее окончанием несопоставимо большее внимание исследователей. Период мирного строительства предоставил свидетелям и участникам баталий возможность подвергнуть глубокому анализу все стороны поразившего человечество конфликта. Сказывалась насущная практическая потребность в аналитической работе, которая велась не только в нашей стране. Версальско-Вашингтонская система международных отношений не была лишена изъянов, следовательно начало новой войны казалось делом ближайшего будущего, что обязывало экспертные круги всех враждовавших сторон проводить своеобразную «работу над ошибками». Так, уже в августе 1918 г. была учреждена Военно-историческая комиссия по описанию войны 1914–1918 гг. (приказ наркомвоена № 688 от 13 августа 1918 г.), на которую возлагалась задача описания последней войны «с целью использования ее опыта»[101].

Тема экономической войны и усилий военно-политического руководства царской России не обойдены в ранней советской экспертной литературе. Обстоятельства, по причине которых уже в годы войны внимание исследователей было приковано преимущественно к перспективам развития национальной экономики, с позиции сегодняшнего дня объясняются довольно просто: кризис в производстве вооружений и боеприпасов, сложности с обеспечением армии на первом этапе войны охватили практически все воюющие страны, ранее рассчитывавшие на ведение военных действий в основном за счет запасов мирного времени[102]. Последующее ухудшение экономического положения внутри России и проявившиеся управленческие изъяны военного аппарата империи[103] в своей совокупности предопределили ситуацию на фронтах. По этой причине центральное значение народного хозяйства в истории участия России в Первой мировой войне оказывалось в числе приоритетных тем исследования целой плеяды отечественных экспертов, несмотря на подавляющий научный и практический интерес к вопросам сугубо военного характера.

Одним из пионеров в данной области был бывший царский генерал Н. А. Данилов, впоследствии преподаватель советской Военно-инженерной академии, возглавлявший в ней военно-экономический факультет. В лекциях, прочитанных в 1920–1921 гг., он уделял особое внимание экономическому положению внутри страны, тому, как война сказалась на перестройке народного хозяйства и в итоге привела к глубокому кризису. Одна из лекций Данилова касается близкой нам проблематике и называется «Влияние войны на внешнюю торговлю России. Изменение в условиях привоза и вывоза. Торговый баланс»[104].

Схожей тематике посвящены труды современников Н. А. Данилова: в центре их исследований положение народного хозяйства в условиях мировой войны, описание динамики развития отдельных отраслей хозяйства, рассмотрение процессов в мировой экономике и торговле, политика государственного регулирования в области промышленности, сельского хозяйства и транспорта, а также роль экономики в контексте причин и последствий войны[105]. Отдельный пласт работ посвящен вопросам динамики развития продовольственного рынка и социально-экономического положения страны в 1914–1918 гг.[106]