Читать онлайн Мертвая тишина. Том 1 бесплатно

Глава 1

Март 1999 года, Белград, Югославия

Я шагал по бетонке аэродрома и то и дело тревожно поглядывал в небо. В вышине еще медленно таяли белесые инверсионные следы — автографы недавних пролетов натовских стервятников. Каким-то чудом этот военный аэродром до сих пор не сровняли с землей. Словно пока лишь пристреливались, брали в вилку. Либо на самом верху существовали негласные договоренности: дать коридор, чтобы отсюда могли улететь простые граждане других стран. Ну, или такие, как мы — граждане не совсем простые.

— Твою же... — сквозь зубы выдохнул я.

Ночной ливень щедро усеял бетон широкими лужами, и теперь мои дорогие, совершенно не патриотичные итальянские туфли с противным хлюпаньем ушли под воду. По щиколотку...

— Фух… Чего нас так далеко высадили? — проговорил идущий рядом офицер сопровождения, привычным движением поправляя тяжелый автомат на плече.

Я улетал вместе с коллегами. Формально — как представитель дружественной страны, хотя по совести я наши государства никогда не разделял, участвуя от Беларуси в этой критически важной операции. В конце концов, львиная доля сложнейших приборов для нашей миссии изготавливалась именно в Гомеле, в закрытых цехах предприятия «Интеграл». Ну а я был скорее оперативником, специалистом по коммуникациям, чем инженером, хотя и разбирался в технике.

Я бросил взгляд на спины идущих впереди коллег. Свои. Из той редкой породы людей, с которыми можно и в разведку, и за один стол, и даже спящими под этот самый стол — везде будет надежно и комфортно. Бывают чужаки, с которыми вечно фильтруешь каждое слово, ведешь себя жеманно и осторожно, а здесь — удивительно родственные души. Миха, Серый, Макс. Именно так, по-простому, а не «Михаил Батькович» или еще как-то по чину.

За плечами у нас уже хватало совместных передряг, в которых мы притерлись друг к другу намертво. Да и по прилету домой предстояла огромная совместная работа. Еще и немало протоколов, которыми “обвешивают” в критически важных операциях, нас связывали. Так что... не коллеги, а побратимы.

Огромная туша транспортника Ил-76 уже стояла под загрузкой. Вокруг суетились, бегали служивые: счет шел на минуты, ведь в любой момент клятые натовцы, ведомые американцами, могли начать новую волну налета.

— Вы Корзун? — спросил меня один из членов экипажа, подозрительно всматриваясь в раскрытые документы.

Да, такова моя фамилия. Но я лишь мрачно промолчал. Читать же умеет, зачем спрашивать? Я и сам не понимал, почему вдруг стал таким дерганым и злым. То ли тревожная чуйка завыла где-то на подкорке, то ли просто взбесился из-за того, что насквозь промочил ноги. И эти черти на своих F-15 Орлах... Падальщики они, но не орлы!

— Значит, белорус, — констатировал офицер, пристально изучая мое лицо.

«Он что, дипломированный специалист-антрополог? — раздраженно подумал я. — По скулам и цвету глаз национальность вычисляет? Так я наполовину русский, если что».

— Предупрежден, — так и не дождавшись от меня словесного подтверждения, офицер сухо щелкнул корочкой и вернул документы.

Высоко в небе, на грани видимости, блеснули силуэты американских бортов. Пока не бомбардировщики — разведчики, гады. Высматривают цели. Значит, скоро с моря полетят «Томагавки». Но я успокаивал себя тем, что улететь нам все-таки дадут. Нынешняя Россия — далеко не могучий Советский Союз, но ржавая ядерная дубинка в арсенале еще имеется, с ней вынуждены считаться. К тому же здесь, на стоянках аэродрома, сейчас находилось больше русских самолетов, чем, собственно, югославских.

Местные МиГи стояли, выстроившись в ряд, словно грустные декорации для антуража. Хоть бы один взлетел, попытался отогнать натовские самолеты ДРЛО! Ведь пока агрессоры еще хоть немного «стесняются», ждут возможного жесткого ответа. А безнаказанность, как известно, порождает лишь новые преступления.

Внезапно все мы четверо — те, на ком лежала ответственность за груз, — синхронно повернулись в одну сторону. К рампе Ила медленно подъехал погрузчик. Наш ящик.

Я цепко осмотрелся по сторонам: нет ли лишних глаз возле самолета? По инструкции посторонних быть не должно, но мало ли. В конце концов, и варварских бомбардировок в самом центре Европы быть не должно, а они есть.

Массивный стальной ящик со скрежетом встал на роликовые дорожки, и лебедка с натужным воем быстро затянула его в темное нутро крылатой птицы. Макс немедленно шагнул следом. Он придирчиво осмотрел каждую грань контейнера, проверил свинцовые пломбы, с силой подергал массивные замки, затем нагнулся и проверил петли — не вскрывались ли по дороге. Хотя, как по мне, для такого сверхсекретного груза инженеры могли бы придумать систему запирания куда надежнее.

Но главным ответственным за физическую сохранность изделия был назначен Беркут — Максим Александрович Беркутов. Хотя де-факто головой отвечали мы все. Система «Рубеж» была не просто уникальным устройством. Это был критически важный козырь для выживания и дальнейшего развития Союзного государства России и Беларуси. Щит, созданный именно для того, чтобы в будущем такие вот безнаказанные бомбардировки ни Белграда, ни любого другого города союзной нам страны стали невозможны.

— Ни пуха нам, — негромко сказал командир корабля, проходя мимо.

— К черту, — глухо ответил ему Макс.

— К черту, — одними губами, себе под нос, повторил я.

— Готов лететь в Россию? — вдруг спросил Макс-Беркут, так и оставшись сидеть на корточках возле металлического контейнера с «Рубежом».

— Макс! — нервно усмехнулся я. — Ты что, с ящиком разговариваешь?

Может, Беркут мне что-то и ответил, но я этого уже не услышал. По ушам с физической болью ударил такой резкий, рвущий барабанные перепонки вой сирены, что я рефлекторно широко открыл рот и зажмурился.

— Воздушная тревога! — истошно заорал командир экипажа. — По местам!

На бетонке закипел настоящий ад суеты. Вот только что вокруг было почти пусто, а стоило взвыть сирене — изо всех щелей, будто потревоженные тараканы, брызнули люди. Прежде всего, местные сербы: они бежали и что-то отчаянно кричали. Я сжал кулаки. Господи, умел бы я управлять истребителем... Ну почему, почему МиГи не взлетают?!

— Ба-бах! — первый взрыв оказался чудовищной, первобытной силы, сотрясшей саму землю под нашими ногами...

Гул двигателей стоял такой плотный, что из пилотской кабины до нас долетали не столько звуки, сколько густые эманации нарастающей тревожности. Явно не всё шло гладко.

— Значит, рискнем! — сквозь рев турбин услышал я выкрик Макса.

Я тяжело опустился на десантную скамью и намертво вцепился в выступающий рядом металлический поручень. И внезапно успокоился. Как это ни странно, но в таких ситуациях на меня безотказно действовала старая поговорка: «Двум смертям не бывать, а одной не миновать». Я лишь на секунду задумался, чем могу сейчас помочь экипажу. Ответ был очевиден: ничем. Ну, тогда расслабляемся, наслаждаемся полетом и ждем, пусть даже и безуспешно, длинноногих стюардесс с прохладительными напитками.

Макс-Беркут вернулся из кабины в грузовой отсек. Лицо у него было озадаченное, желваки ходили ходуном, но паники не было и в помине. Ни у кого из нас. Не робкого мы десятка. Робкие ребята сейчас сидят на уютных диванах и смотрят за творящимся в Югославии кровавым кошмаром по телевизору.

Тяжелый самолет шел на взлет натужно, с надрывом, словно с трудом продирался сквозь невидимые вязкие сети, но всё-таки шел...

— Чёрт, давай же! Ну! — не выдержав, выкрикнул Серега.

Борт ощутимо тряхнуло, и мы все как по команде тревожно покосились на закрепленный ящик с «Рубежом».

— Ба-бах! — где-то совсем рядом ухнул очередной разрыв.

А дома меня ждет молодая жена. Беременная. Вот прибуду... Нет, сразу домой не получится. Впереди еще адски много работы с «Рубежом». Но она поймет, она у меня понятливая. Пусть и свято верит, что я скромно тружусь в министерстве образования, даже не догадываясь, что это лишь надежное прикрытие.

Я схватился второй рукой еще и за брезентовую стропу, когда многотонная машина, наконец, с ревом оторвалась от истерзанного бетона.

Макс, глядя в никуда, что-то быстро шептал себе под нос — вряд ли православную молитву. Может, шаманский ритуал исполнял? Шучу, конечно. Но в моменты смертельной опасности и запредельного напряжения внутренний юморок просыпается тот еще — черный, защитный.

— Есть отрыв!

— Уходим! Хрен вам!

Мужики радостно кричали, сбрасывая оцепенение, ну и я отрываться от коллектива не стал.

— Ура! — закричал я наше, постсоветское, самое правильное слово.

— А помирать нам рановато, — криво усмехнулся Макс.

— Есть у нас еще дома дела… — подхватил фразу Миха.

— Главное, чтобы молодая узнала, какой у парня был конец, — вставил и я свою циничную копейку в общую поэзию выживших.

Ил набирал высоту неохотно, тяжело. Как будто кто-то привязал к хвосту самолета гигантскую резинку, и она растягивалась до предела, но никак не отпускала.

Зря я, кстати, гнал на сербов. В круглом иллюминаторе мелькнули стремительные силуэты — совсем рядом прошли МиГи сербских ВВС. Ну, хотя бы теперь пиндосы не будут бить безнаказанно, как в тире.

— Так они сопровождают! — выкрикнул я, испытывая немалую гордость и радость за братушек.

Но с другой стороны, холодный рассудок подсказывал: натовцы мгновенно обратят внимание на неповоротливый транспортник, который так тщательно опекают сербские истребители. Спасибо братушкам, конечно, но мишень мы теперь первостепенная.

— С-сук! Только бы выйти из зоны и набрать безопасную высоту, — процедил Миха.

И тут нас снова рвануло.

Удар пришел прямо в хвост. Страшный толчок швырнул самолет. Я так резко дернул рукой, вцепившись в поручень, что с тошнотворным хрустом вылетел сустав, а в следующую секунду меня и вовсе сорвало с десантной скамейки. В отсек мгновенно ворвался ледяной сквозняк, и надсадный рев моторов начал захлебываться в жутком свисте воздуха, бьющего из пробоин.

— Пробоина! — заорал я, стараясь хоть как-то привстать с прыгающего пола и слепо хватаясь свободной рукой за стропу.

Самолет начал крениться, заваливаясь на крыло. Перегрузка словно припечатала меня к борту. Внутрь грузового отсека хлынул морозный воздух вперемешку с едкой гарью. Летуны отчаянно пытались выровнять подбитую машину, но тяжелая птица уже неотвратимо клевала носом. Из кабины пилотов доносились крики. В них не было отчаяния или бабьей паники — только сухие команды, но разговаривать в таком чудовищном шуме было нереально, приходилось орать на разрыв голосовых связок.

Я проводил взглядом Беркута. Этот железный мужик умудрился даже в таком крутом пике, перехватываясь руками за стропы, добраться по наклонной палубе до бортового техника по авиационно-десантному оборудованию.

— Что там… скаж... мы... пада...? — сквозь свист и грохот я уловил лишь обрывки слов Макса.

Но всё и так было предельно ясно. Вероятность того, что моя молодая жена не увидит конец парня, стремительно приближалась к ста процентам. А жаль... Но «Рубеж»? Что будет с ним? Где мы вообще сейчас падаем? Над Балканами. Сколько-то минут мы успели пролететь. Над Черногорией? Или уже через Словению пошли?

Я встретился глазами с Серегой. Молча кивнул ему. Он кивнул в ответ. На его губах играла скупая, жесткая улыбка — именно так, как и подобает встречать мужественному человеку неизбежную смерть. Перевел взгляд на Миху — на его лице застыла та же обреченная, но спокойная решимость. Никто не паниковал. Мы будем держать лицо до самого конца... Так и нужно. Эх, молодая...

Вдруг в жуткую какофонию разрушающегося самолета вмешался еще один звук. Тонкий, нарастающий гул... исходящий от металлического ящика с «Рубежом». Беркут, оказавшийся рядом с контейнером, тоже замер и вслушивался. Значит, мне не показалось. Контузия тут ни при чем.

— Свет... Свет, твою же... — прошептал я, но в этом ревущем аду меня вряд ли кто-то услышал.

Сквозь щели бронированного ящика с секретной аппаратурой начал пробиваться пульсирующий, неземной свет. Такого просто не могло быть. Внештатная сработка! Самолет в штопоре продолжал терять высоту, а я в эти секунды не мог определиться, что именно сейчас волнует и пугает меня больше: неизбежный удар о землю или этот аномальный свет от мертвого «Рубежа». Наверное, всё-таки свет.

— Коды?! Миха, ты вводил коды?! Кто-нибудь вводил коды?! — истошно выкрикнул я, но мой голос потонул в грохоте.

Ослепительная, нестерпимо яркая вспышка заставила меня крепко зажмуриться. И открыть глаза я уже не успел.

Темнота...

***

Республика Беларусь, южная окраина города Гомель, наше время

Ледяные капли лупили по лицу с пролетарской ненавистью в буржуазии. Я разлепил веки. Темнота, дождь и... маленькая жаба, которая таращилась на меня с явным неодобрением. Я ей что-то обещал? Жениться? Так женат. Стоило мне моргнуть, как она тактично свалила в кусты. Обиделась, наверное, царевна-лягушка.

Лежал щекой в грязи. Правый бок ныл так, словно по нему проехался асфальтоукладчик, но, осторожно пошевелив конечностями, я с удивлением понял: переломов нет. Даже скорая не понадобится. Стоп... Какая, к черту, скорая? Я же падал в самолете над Балканами. Выбросило взрывом? Но тут же своя скорая? Протокол...

Во тьме вдруг, словно маленькие фонарики, зажглись два желтых огонька. Или это игра света? Не так далеко вроде бы проехала машина с включенными фарами.

Я замер. Лишь глаза лихорадочно шарили по грязи в поисках хорошего дрына. Волк. В памяти некстати всплыли байки из моего нового гомельского микрорайона — перед самым отлетом на задание, говорили, что там волки совсем оборзели и начали жрать людей.

Но этот-то волк — югославский! Палок поблизости не было. Пальцы нащупали лишь увесистый кремень — из тех, какими моя теща заряжала воду у телевизора во время сеансов Чумака и Кашпировского. Отличное оружие против хищника. Нет, не теща, – она неплохой корм. Но если заряжен камень тещиной энергией, так и вовсе – оружие массового поражения. Теща у меня еще та атомная электростанция.

Я приготовился дорого продать свою жизнь, да хоть зубами грызть зверюгу. Но волк как-то странно на меня посмотрел. В его глазах мелькнуло то ли узнавание, то ли глубокая брезгливость. Или... просьба о помощи? Может не время к нападению, зверь сыт?

Он повернулся ко мне плешивым задом и трусцой растворился во тьме. Судя по шороху, зверь был не один. Умные твари. Поняли, что с помятого меня взять нечего, ну или дорого обойдется зверюгам общение со мной. Но что-то тут было не то... странно вел себя зверь.

Я вцепился в ствол молодой елочки и со стоном поднялся. В сумерках у корней блеснули мокрые шляпки маслят. Эх, сейчас бы по грибы... Но выживать и собирать грибочки где-нибудь в Словении — так себе идея.

В голове набатом забилась тревога. Провал миссии! А пацаны? Миха, Серый, Макс... Как они? Неужели я один выжил? А как же перевод в Минск, четырехкомнатная квартира от «министерства», жена, которая вот-вот должна родить? Стоп. Отставить панику. Живой — уже чудо. А дальше связь и действия по протоколу.

Я оглядел себя под проливным дождем.

— Красавец! — мрачно усмехнулся я.

Пиджак порван в трех местах, правый рукав держится на честном слове. Штанина разошлась по шву так удачно, что лишь чудом не проветривалось самое ценное мужское достояние. Явиться в таком виде к братушкам-сербам — значит, опозорить державу.

— Вот сербы удивятся, — пробормотал я. – Подумают, дикари прилетели.

Так да, дикари к ним и прилетели, только не на “сушках” или “мигах”, а на “стелсах” и “эфках”. И бомбят.

Я полез во внутренний карман и достал гордость Конторы — новенький, неубиваемый мобильник “Ericsson”. Связи, естественно, не было, а экран был мертв. В Гомеле далеко не во всех местах мобильная связь ловила, так что зря доставал аппарат.

— Калашников лучше, он безотказный, — философски заключил я, пряча бесполезный кусок пластика обратно.

Надо было выбираться к людям – это единственно верное решение.

До трассы оставалось метров четыреста. Я выбрел на обочину, тяжело дыша, и замер.

— Что за...

Мимо с влажным шипением шин пронеслась машина. Какая-то странная, дутая, с непривычно плавными обводами — точно не моя «Ауди-бочка». Я таких отродясь не видел. Наверное, стоит безумных денег. И кто в разбомбленной Югославии может позволить себе такую роскошь?

Но не успел я переварить эту мысль, как следом пролетели вторая и третья машины. Точно такие же инопланетные! На одной я успел разглядеть совершенно незнакомый логотип. Джили? Что за марка? Я медленно повернул голову.

— Чернигов 105 км, — вслух прочитал я указатель, тупо глядя на знакомый синий щит. А рядом белела табличка поменьше: — Поселок Цагельня.

Я стоял под дождем и чувствовал, как земля уходит из-под ног. К такому меня не то что жизнь, даже спецкурс при Академии КГБ не готовил.

Это был Гомель. Самая южная окраина города, возле знака на въезд в город. И елки эти показались знакомыми, хотя и гораздо выше, чем я помню. Я был дома.

Но как?! Почему?!

Впрочем, с присущим мне в стрессовых ситуациях идиотским юмором я тут же мысленно возмутился: раз уж меня каким-то чудом телепортировало с Балкан на родину, то почему не прямо в теплую постель к беременной жене, а в эти мокрые кусты?!

Я огляделся, узнавая местность. Странно. Когда я улетал, здесь было пустое поле, частично засыпанное гравием под какую-то стройку. А сейчас — настоящий питомник из подросших елок.

Мимо с ревом пронесся огромный, агрессивного вида... как это... пикап. Кажется, «Тойота». Охренеть, заверните две! Откуда здесь столько новейших иномарок? Ладно, успокоил я себя. Граница с Украиной рядом, может, перегонщики колонну ведут. А вон и родная «шестерка» тащится, скрипя ржавыми рессорами. Фух. А то я уже начал думать о совершенно невозможном.

Я знал, в какой стороне находится мой строящийся микрорайон. И пошел быстро, почти бегом, подгоняемый дождем и липкой, нарастающей паникой.

Вскоре впереди показалось здание ГАИ. Но... какое-то странное запустение. Вместо привычного поста сияла яркая вывеска автосалона «Лада». А рядом выросла космического вида заправка. Меня не было всего три месяца! Когда успели?!

— Да, развиваемся, — нервно сглотнул я, глядя на сияющие витрины заправки, внутри которой, к моему изумлению, работал целый магазин.

Дальше я шел, стараясь не смотреть по сторонам. Мозг просто отказывался обрабатывать поступающую информацию. По лужам я шлепал дорогими туфлями, все такими же, не патриотичными, итальянскими. Не обращал внимания на порванный пиджак, саднящее ребро и иссеченное ветками лицо.

Я срезал путь через лесок, краем глаза отметив шикарную спортивную площадку с полем для мини-футбола, которой отродясь тут не было, и вышел на знакомую тропинку к своему микрорайону.

Вышел — и остановился.

На краю тропы стоял серебристый тополь. Огромный, толстый, насколько только могут вырасти подобные деревья, взрослый тополь. А был юнцом.

— Нет... — вслух сказал я. В груди похолодело. Стадия отрицания включилась на полную мощность.

Но многие факты били наотмашь, да все по мордасам, не жалея. Я отлично помнил это дерево! Я гулял здесь со своим ротвейлером Цербером. Псу очень нравился этот саженец — от силы два метра в высоту, — и он не ленился задирать на него лапу каждую прогулку. Видимо, удобрения пошли на пользу — вон как дерево вымахало... за сколько лет?!

Я поднял взгляд на свой микрорайон и сдался. Стадия принятия обрушилась на меня бетонной плитой.

Когда я улетал в командировку, здесь сиротливо торчали два одиноких дома, нелепо возвышаясь посреди пустыря, как «Три тополя на Плющихе». Сейчас же передо мной раскинулся огромный, плотно застроенный жилой массив. Десятки многоэтажек. Вон один огромный магазин, через сто метров — второй. Зачем столько?!

Слева вытянулись ряды гаражей. Я на автопилоте побрел к своему дому, который с трудом узнал в этом царстве бетонных конструкций. Миновал яркую вывеску «Соседи» — странное название для постсоветского модного продмага. Рядом стояли уютные скамейки, заботливо обсаженные подросшими кленами.

Я решительно зашагал к своему подъезду. Что такое домофон, я, слава богу, знал — их как раз начали устанавливать тогда... словно бы вчера. Но, видимо, десятилетия назад.

Однако этот аппарат оказался странным. Не привычный кнопочный с кодом, а какая-то гладкая панель. Я нашел нужные цифры и решительно нажал номер своей квартиры.

Гудки... еще гудки...

Я поднял голову и посмотрел на ночное небо, затянутое тучами. Да, ночь, не глубокая, до полуночи, но темно.

Я стиснул зубы и нажал кнопку вызова еще раз.

— Кому там не спится? — раздался из динамика хриплый, недовольный мужской голос.

В груди мгновенно вспыхнула ярость.

— А ты кто такой?! — рявкнул я в ответ. — Лена где?!

Ревность обожгла изнутри, но тут же была безжалостно потушена холодным рассудком. Если мои догадки верны, и этот чертов тополь вымахал не за три месяца... Времени прошло слишком много.

— Дверь открыта, — равнодушно сообщил мне механический женский голос домофона, и замок щелкнул.

Я рванул внутрь. Забыв про саднящую ногу, не обращая внимания на одышку и резкую боль в отбитых ребрах, я взлетел по ступенькам на свой этаж.

И замер.

Номер квартиры — мой. Расположение — мое. А вот дверь... Дверь была чужая. Тяжелая, стальная, какую впору ставить на бункер, а не на типовую панельку.

Я стоял перед ней, тяжело дыша, и спиной чувствовал, как меня настороженно разглядывают в глазок. Сквозь толстый металл доносилось приглушенное бормотание — там, внутри, кто-то переговаривался.

Сердце гулко екнуло и ушло куда-то в пятки, когда в замке лязгнул ключ.

Дверь медленно распахнулась.

Тяжелая, звенящая пауза. Воздух в подъезде словно заледенел.

Вдруг женская рука со свистом летит в направлении моей щеки. Рефлексы сработали быстрее разума — я мягко, но жестко перехватываю тонкое запястье.

Смотрю в расширенные от невыносимого ужаса глаза. Лена... Моя Лена. Такая, какой я в шутку представлял ее в бальзаковском возрасте. Ее невероятная красота не увяла, нет. Она просто стала... другой. Зрелой. С сеточкой морщинок в уголках глаз, с тяжестью прожитых лет во взгляде. От этой зрелой красоты, от боли, плещущейся на дне ее зрачков, мне захотелось выть. Самый близкий мой человек после мамы...

— Ты... зачем пришел? — ее голос сорвался на сиплый шепот. — Ты где был? Ты... — Она дернулась, словно от удара током, пытаясь осознать немыслимое. — Ты кто вообще такой?!

Вырвав руку, Лена отшатнулась назад. За ее спиной, нелепо переминаясь с ноги на ногу и явно желая слиться с обоями, топтался мужичок. Обрюзгший, в безразмерном махровом халате, из-под которого выпирало солидное пузо. В свете прихожей его влажная залысина блестела так, что можно было не включать лампочку. А на ногах... тапки. Пушистые тапки с медвежьими мордами. Настоящий раскормленный домашний питомец.

Буря эмоций, зародившаяся где-то в солнечном сплетении, грозила разорвать мне грудную клетку. Я с трудом заставил себя отвести взгляд от Лены. Видеть ее такой — постаревшей, сломленной этим моментом — было физически больно.

— Вадик, мать твою, ну сделай что-нибудь! — истерично крикнула Лена, не сводя с меня безумного, затравленного взгляда.

Вадик нервно погладил блестящую плешь. Для полноты картины ему оставалось только оголить пузо и задумчиво его почесать. Но он лишь глубже вжался в коридор.

— А что я сделаю-то? — жалобно, почти по-бабьи пискнул он.

— Тогда иди на хер, Вадик! — выплюнула Лена с такой ненавистью к его ничтожности, что тот аж икнул.

Я понимал. В эту секунду ее благополучная, выстроенная заново жизнь просто рассыпалась в прах. Она снова посмотрела на меня. Ее грудь тяжело вздымалась, губы дрожали. Слезы, которые она так долго прятала, наконец прорвались.

— Ты же умер! Ко мне из министерства тогда приходили... Гроб закрытый был...

Мы стояли и молчали. Двое бесконечно близких и навсегда чужих людей. Что я мог ей ответить? Сказать, что я словно за хлебом вышел, а вернулся — и тут лысый Вадик в тапках-медведях, а моя любимая девочка стала старше меня? Намного старше.

— Мам, ну что за кринж? У меня майнинг тишины в «Молчунах» сбился! Я уже почти монету подняла! — раздался недовольный голос из комнаты, которую мы с Леной когда-то выбрали как нашу будущую спальню.

В коридор вывалилась девчонка-подросток лет шестнадцати. В коротких шортах и майке в облипку — в таком виде к незнакомым мужикам не выходят. Но мне было плевать на ее вид. В висках стучал метроном. Шестнадцать лет... Она не моя. Точно не моя дочь. Ведь когда я улетал, Лена была беременна... А где мой ребенок?! Сколько же, мать вашу, лет прошло?!

— Пошла вон в комнату и оденься! — сорвалась на истеричный визг Лена. Девчонку как ветром сдуло.

Я перевел пустой, потяжелевший взгляд на трясущегося мужика в халате.

— Год. Какой сейчас год? — мой голос прозвучал глухо, словно из-под земли.

— Две тысячи... двадцать шестой, — проблеял Вадик, прячась за спину моей жены.

Двадцать семь лет вперед...

Глава 2

— Что?..

Хотя я и так уже всё понял. Будущее. Мне просто нужно было услышать эту цифру, чтобы окончательно умереть внутри.

Я молча осел на пуфик в прихожей и замер, уставившись в пол.

Лена кричала, срываясь на ультразвук. Мужик за ее спиной осмелел и начал гнусаво что-то от меня требовать, размахивая рукавами халата. Но всё ограничивалось воплями. А я сидел и не мог вздохнуть. Как можно вот так, в одночасье, потерять всё? Жену, дом, саму жизнь? Двадцать семь лет... Пропасть.

«А Лена в свои почти шестьдесят выглядит очень даже... Наверное...» — пронеслась в голове дурацкая, неуместная мысль.

Но следом ледяной волной накатывали другие. Служба. Мое исчезновение. И пусть компетентные товарищи из Конторы потрудятся объяснить мне, что, мать их, случилось и как такое вообще возможно. У меня были догадки, но мозг отказывался принимать их всерьез.

— Телефон дай! — рявкнул я так резко, что Лена вздрогнула, а осмелевший Вадик дернулся и с глухим стуком впечатался лысиной в косяк арки.

Лена, видимо, устав кричать, а может, интуитивно почувствовав мое состояние — она всегда умела читать меня, как открытую книгу, — вдруг замолчала. Меня, домашнего, который позволял себя считывать и считал в этом условие для счастливого брака.

— Может, вас еще и спать уложить? — потирая ушибленную плешь и храбрясь перед женой, прогнусавил Вадик.

— Вадик, иди на хер! — устало, но очень убедительно припечатала Лена.

Она метнулась в комнату — наш с ней зал-гостиную — и тут же вынырнула обратно с какой-то тонкой черной пластиной в руках.

— На, — бросила она.

Гладкая, сохранившая тепло ее ладони пластина легла мне в руку. Я перевернул ее. На задней панели поблескивали какие-то стеклянные кружочки. Глазки? Камеры? Я слышал краем уха, что японцы пытаются встраивать камеры в телефоны, но это устройство вообще не походило на телефон. Телефотофон? Коммуникатор? Я знал о всех разработках техники. Но вот такое...

— Как эта хрень работает? — спросил я, чувствуя себя пещерным человеком. — Где кнопки?

Голова шла кругом. «Что это такое... Ее муж... Моя жена...»

Я крутил в руках гладкий кусок металла и стекла, не в силах понять, куда нажимать. Экран вдруг мерцающе вспыхнул, и символы на нем показались мне иероглифами из какой-то забытой вселенной.

— Да как так вышло?! Ты что, смартфонов не видел?! — на Лену снова накатила истерика, ее голос дрожал от смеси невыносимой ярости, горя и недоумения.

— Зайка, ну зайка... Успокойся, у тебя же давление подскочит, зайка, — Вадик попытался погладить жену по плечу, но она брезгливо передернула плечами, сбрасывая его руку.

— Вадик, иди на хрен со своей «зайкой»! — взорвалась Лена с такой злой горечью, какой я в ней никогда не видел. — Секретуток своих «зайкать» будешь! Кто там у тебя сейчас? Вероника? Кристина?!

Она смотрела на меня, и в ее глазах — этих родных, знакомых до боли серо-зеленых глазах — стояли слезы. Я тоже не из гранита высечен. Внутри всё скручивалось ржавым жгутом, словно кто-то затягивал невидимый винт. Но меня учили держать удар. В любых, даже самых немыслимых ситуациях я умел отключать эмоции и собираться. А эта ситуация тянула на апокалипсис локального масштаба.

Апокалипсис... и слово какое на ум пришлось.

Случилось то, чего не могло быть. Но это нужно было принять как данность. Если об этом узнает Контора, мир встанет в позу собирающего картошку дачника. Не самая приличная поза. Путешествие во времени! Может, старик Уэллс со своей «Машиной времени» ничего не придумывал, а просто писал мемуары?

Кстати, о картошке.

К головокружению вдруг примешалось дикое, сосущее чувство голода. Желудок свело болезненной судорогой, будто я не ел трое суток. Но прежде чем требовать от своей... нет, приставку «бывшей» я использовать категорически отказываюсь! Прежде чем требовать от жены ее фирменных драников, нужно было хоть что-то прояснить. И служба. Протокол. Связаться со своим начальством, связаться с группой, прежде всего с Максом-Беркутом.

— Да как пользоваться этим... — я с досадой сдался, крутя пластину в руках.

И это я, человек, который всегда был с техникой на «ты»! Космические технологии, блин. «Звёздные войны». В далекой-далекой галактике... В небольшой, но гордой республике жили белые русы...

— Световые мечи еще не придумали? — криво усмехнулся я, протягивая гладкую пластину обратно Лене.

— А ты что, двадцать семь лет по галактикам скитался, джедай гребаный?! — зло огрызнулась она, выхватывая телефон.

Ее палец легко скользнул по черному стеклу, и экран вспыхнул, высветив россыпь ярких, четких, но совершенно бессмысленных для меня картинок.

— Ага. А фамилия моя — Скайуокер, — ответил я всё с той же кривой усмешкой, пытаясь скрыть за ней сосущую пустоту внутри. — Покажи, куда пальцем тыкать.

Я отстранил Лену. Сперва осторожно, почти боясь, что она снова ударит или сорвется на крик. Но когда после каждого нажатия на стеклянный экран цифры послушно вспыхивали без сбоев, я стал набирать номер увереннее. Сделал шаг назад, не давая ей возможности подсмотреть.

Стоп... Номер же сохранится в памяти этой штуковины. А его не должен знать никто.

— Стереть это потом можно? — коротко спросил я.

— Всё можно! Кроме того, что твое возвращение невозможно! — Лену снова накрывало

— Леночка, ну успокойся, тебе же опять станет плохо, — лысый Вадик предпринял очередную попытку изобразить главу семьи. Его пухлые пальцы потянулись к плечу моей жены.

— Вадик, иди на хер! — Лена с силой отшатнулась от него, будто от прокаженного. — К своей Кристине иди! Или думаешь, я не знаю?! Скотина... какая уже секретарша у тебя по счету? Нахер!

В этот момент я решил: что бы ни случилось за эти проклятые двадцать семь лет, какие бы тайны ни скрывались за слезами Лены и заискивающим тоном этого слизняка — я разберусь. Со всем разберусь.

Но сначала — дело. Я нажал вызов.

— Слушаю! — ответил требовательный, незнакомый мужской голос.

Я отвернулся, прикрыл ладонью гладкую пластину и сказал тихо, но четко:

— «Учитель». Номер 35е84.

— Что? — не поняли на том конце.

Связь была идеальной. Никакого треска проводов, бульканья и сторонних шумов. Но главное — меня не поняли.

— Полковник Лазаревич. Он в курсе, — отчеканил я.

Пауза затягивалась.

— Назовите еще раз свой код, — холодно потребовали в трубке.

— С кем я говорю? Вы уполномочены? — пошел я в наступление.

Сразу должна быть реакция, а тут... может на другом конце сотрудник без доступа. Снова пауза. На фоне послышался приглушенный стук. По клавиатуре?

— Слышь, шутник. Если это розыгрыш — номер телефона я уже определил. Сейчас приедем, — голос стал жестким, угрожающим. — Генерал-майор Лазаревич умер десять лет назад.

В трубке что-то едва слышно щелкнуло. Подключили спецов? Поставили на запись? Хотя с нынешними космическими технологиями всё должно писаться по умолчанию, без всяких щелчков.

Я молчал. Сбрасывать вызов нельзя. С одной стороны, раскрываться первому встречному — прямое нарушение инструкций. Этот номер был прямым каналом связи с моим куратором, Игорем Михайловичем. С другой стороны — мне необходима легализация. Иначе как я вообще существую в этом времени?

— Проверьте, — наконец сказал я. — Обо мне должны быть данные по Первой форме допуска.

В трубке повисла абсолютная, вакуумная тишина. Словно отключили микрофон. Скорее всего, дежурный офицер спецсвязи запрашивал инструкции у начальства.

— Назовите свой номер. Скоро проверим, — голос зазвучал иначе. Деловито, протокольно. Ожидаемо.

Назвал еще раз.

— Жду, — ответил я и нажал на красную иконку телефона на экране.

Ничего не произошло. Нажал еще раз. Ничего. Твою мать...

— Да проведи ты по ней пальцем! — рявкнула Лена, нервно наблюдая за моими потугами.

Провел. Звонок сбросился.

— Теперь сотри номер. И забудь его, не делай себе проблем, — велел я, протягивая ей аппарат. Очевидно, что для меня эти манипуляции пока сложнее китайской грамоты.

Лена молча стерла цифры.

Потом мы просто стояли и смотрели друг другу в глаза. В ее глазах стояли слезы и невыносимая боль. В моих, наверное, плескалась злая, холодная решимость. Кто это со мной сделал? Как? Почему я лишился своей жизни? Да, той жизни больше нет. А в этой... в этой меня, скорее всего, упекут в закрытый НИИ и разложат на атомы, чтобы понять, как я прыгнул на четверть века вперед.

Но я — государев человек. Долг, честь — для меня это не пустой звук. Я обязан пройти через это.

Я думал о лабораториях и допросах, но глаз от Лены не отводил.

И в этот момент из глубины квартиры донесся театральный, полный неподдельного трагизма вой:

— Ну всё-ё-ё! Наорали! Всё пропа-а-ало!

Это была та самая шестнадцатилетняя девчонка. Она ушла переодеваться и так и не вернулась, зато теперь рыдала так, словно в доме покойник.

Голос срывался на истеричные всхлипы. Девочка убивалась с таким надрывом, будто лишилась чего-то жизненно важного.

Я устало потер переносицу. Господи, из-за чего она так рыдает? И что это за птичий язык? Майнить... Молчуны... Куда я, черт возьми, попал?

— Словно тебя ждала, — монотонно заговорила Лена, не отрываясь от мяса, которое быстро достала, еще быстрее нарезала, уже жарила. — Купила вчера свежую свинину... Мы-то ее почти не едим, Вадику нельзя. Ему и драники нельзя... вообще ничего нельзя. Представляешь, Саша, он дома на правильном питании, салаты жует, а на работе шаурму да пиццы жрет. Еще и Кристину, свою секретаршу, на столе раскладывает, как пасьянс.

— Не было такого! — взвизгнул Вадик, едва не стесав костяшки о терку. Лицо его пошло красными пятнами.

— Иди на хер, Вадим Алексеевич, — совершенно спокойно, буднично парировала Лена, с силой вгоняя нож в разделочную доску. – Дай поговорить. Мы двадцать семь лет не виделись.

Ее голос не дрогнул, но я, как профессионал, уже физически чувствовал ту скрученную в тугой ком боль, что сейчас сжирала эту женщину изнутри.

— А ты, Саша... как у тебя сложилась жизнь? — она наконец подняла на меня глаза, и нож в ее руке замер. — И, может, посоветуешь своего косметолога? Очень молодо выглядишь. Для мертвеца.

Я встал, в два шага пересек кухню, мягко взял Лену за плечи, развернул к себе и заглянул в ее покрасневшие, полные невыплаканных слез глаза. А потом просто обнял. Прижал к себе.

— Все, пусти... Дай приготовлю тебе драники, — Лена вдруг резко отстранилась, вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладони. — А потом... Всем спать. А ты... Ты уходи, Саша. Вот как появился из ниоткуда, так и уходи в никуда. Как сон... Сытый, страшный сон. За тобой же приедут? Ты ведь звонил своим, они приедут? Просто уходи...

Я перехватил ее руку.

— Ты родила? Тогда, двадцать семь лет назад? — задал я единственный важный для меня сейчас вопрос.

— Не нужно тебе это... — она попыталась вырвать запястье.

— Лена! — с нажимом в голосе настоял я, делая шаг назад, чтобы видеть ее лицо. – Ну я же узнаю. Зачем от чужих такое слышать?

— Александр... Александр Александрович Корзун, — выдохнула она, сдаваясь. — Да, твою фамилию оставила. И я ее оставила, и Вадик теперь тоже Корзун... Саша на границе служит, тут недалеко, на заставе Новая Гута. Старший лейтенант. Вот... обещал на выходные со своей женой и с внучкой заехать. Она такая егоза. Представляешь, Аглаей назвали... Три годика, но красавица, вся в...

— Лена... — я шагнул вперед, пытаясь снова приблизиться, коснуться ее. Внутри все перевернулось. Сын. Внучка.

— Нет, не нужно! — она выставила перед собой руки ладонями вперед. — Ты сон... просто сон...

Я отступил. Сел обратно на неудобный металлический стул и сцепил пальцы в замок. Хватит эмоций. Да, я сон, и все, что сейчас происходит, пусть для нее так и останется мороком. Нельзя вот так ворваться в чужую, выстроенную годами жизнь через двадцать семь лет и сделать вид, что все хорошо.

— Игра “Молчуны” вышла на первое место по популярности... – услышал я, наверное, Вадик сделал громче телевизор.

— Ты вот такой телефон зарядить сможешь? — нарушил я тишину, доставая из внутреннего кармана куртки свой массивный кнопочный «Эриксон».

Лена бросила короткий взгляд на аппарат и горько усмехнулась.

— Нет. Таких зарядок давно не существует. Позвонить надо? Бери мой, — она вытерла руки о полотенце, взяла со стола плоский черный прямоугольник стекла и провела по нему пальцем. Экран засветился.

Она положила телефон передо мной. Я осторожно взял непривычно тонкий аппарат, нашел иконку с трубкой и начал набирать по памяти известные мне номера. Я все еще в группе. Мой командир — Беркут-Макс. Он должен знать, что делать. Я вбил цифры и прижал гладкое стекло к уху.

«Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети», — равнодушно отрапортовал женский механический голос.

Я сбросил и набрал другой номер. Инженера. Потом Серегу. Та же фраза, слово в слово. Короткие гудки били по барабанным перепонкам.

Внутри начало сворачиваться нехорошее, липкое предчувствие. Это только со мной такое произошло? Логика подсказывала, что нет, что должны были и парни оказаться в тех местах, к которым прикипели, где был из ментальный якорь. Так, наверное, это сработало.

Я молча доел. Отложил вилку. Звяканье стали о фарфор прозвучало в тишине кухни неестественно громко. Лена тут же, резким, дерганым движением выхватила из-под моих рук пустую тарелку и швырнула ее в раковину.

— Поел? Уходи! — отрезала она, не поворачивая головы и глядя на струю воды.

Её голос звучал холодно, почти отчуждённо, будто мы не были когда-то самыми близкими людьми на свете. Будто мы случайные попутчики в купе поезда. Но если прислушаться к едва уловимому надрыву в её интонациях, если посмотреть на побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в край столешницы...

Было ясно: она держится из последних сил, чтобы не сорваться в глухую, черную истерику. Морозом от нее не просто веяло — казалось, сейчас окна на кухне покроются изнутри толстым слоем инея от той стены, что она воздвигла.

— Не могу, — я тяжело развёл руками, оставаясь сидеть на месте. — На твой телефон мне позвонить не могут. Мой номер привязан к старой симке. Мне нужно дождаться связи со своими.

— Сейчас! Будет тебе телефон. И связь будет... — зло прошипела моя жена.

Она круто развернулась и вышла из кухни. Я остался один на несколько минут. Слышал, как её быстрые шаги затихли в глубине квартиры — она направилась в нашу спальню.

Вскоре из спальни донёсся резкий, полный злого негодования возглас:

— Вадик, иди на хер! Убери руки, задолбал!

Хлопнула дверь. Лена вернулась на кухню, с размаху бросив передо мной на стол темное прямоугольное устройство, похожее на ту самую стеклянную «пластинку», с которой я только что пытался дозвониться. Рядом лег тяжелый плоский брусок из матового пластика и моток проводов.

— Вот тебе телефон, старый, мой прошлый, — бросила она, тяжело дыша. — Вставляй туда свою SIM-карту. Он почти разряжен, но я тебе ещё и Power Bank, зарядку переносную, дарю. Забирай всё. И чтобы я больше тебя не видела. А если попробуешь связаться с сыном — знай: для него ты погиб. Геройски пал, спасая детей в Югославии. Не смей лезть в нашу жизнь со своими тайнами…

— А вот это я сам решу для себя, – жестко ответил я.

Я смотрел на этот тонкий аппарат, по какому-то нелепому недоразумению называемый телефоном. Взял его двумя пальцами, покрутил, не понимая, куда и что здесь должно вставляться. Ни зазоров, ни кнопок. Я попытался подцепить ногтем тонкий шов на боковой грани.

— Мда… — многозначительно, с тяжелым выдохом произнесла Лена.

Она наклонилась, бесцеремонно выхватывая у меня из рук и современный смартфон, и мою старую SIM-карту, которую я уже успел вытащить из «Эриксона».

— Даже знать не хочу, в каких джунглях ты прятался, в какой пустыне сорок лет шатался, как те евреи, раз не знаешь, как вставить симку!

Лена достала из ящика стола обычную канцелярскую скрепку, разогнула ее и уверенно ткнула в крошечное отверстие на боку телефона. Выскочил металлический лоток. Затем она посмотрела на мою большую SIM-карту. Усмехнулась. Выкрикнула:

— Слышь, Вадик, в нашем доме хоть что-то большое появилось, ну после твоего живота.

Ответа не последовало. Ну или Вадик пошел с линейкой в ванную, мерять. Лена взяла кухонные ножницы.

Оказалось, мой пластик был чудовищно огромным для этого времени. Лена хладнокровно начала кромсать ножницами края моей симки, аккуратно обрезая ее до микроскопического размера, стараясь не повредить сам золотистый чип.

— Моя рация… старая, армейская. Она ещё жива? — спросил я, наблюдая за блеском лезвий.

— В кладовке лежит, в коробке из-под обуви, — ответила она, не поднимая глаз от чипа. — Думала продать кому-нибудь из охотников-радиолюбителей, да всё руки никак не доходили. Это же… скотина ты такая…

Ножницы звякнули о стол. Она оперлась обеими руками о столешницу, опустила голову, и ее плечи затряслись.

— Считай, что эта рация – почти всё, что осталось от тебя в этом доме. Что пахнет тобой…

И вновь эти тихие, душащие слезы.

Я встал.

— Не смей ко мне прикасаться! — резко вскинулась Лена, когда я сделал шаг к ней. – Забирай мою сим-карту, пока к тебе не приедут, я восстановлю завтра.

Да, моя карта не работала.

Вопреки сопротивлению я всё равно обнял Лену. Шагнул вплотную, прижал ее к своей груди, зарывшись лицом в волосы, пахнущие незнакомым шампунем. Обнял так крепко и безнадежно, словно бы прощался навсегда. Кто знает, может, действительно больше не увидимся.

Я мягко отстранился. Я не стал долго прощаться, разводить сырость. Взял со стола современный гладкий телефон со вставленным чипом, распихал по карманам куртки провода и аккумулятор. Посмотрел на Лену.

Большую часть своей жизни она прожила без меня. Жаль. Невыносимо жаль, что я не был рядом, не видел, как взрослеет мой сын. Не наставлял его по-отечески.

Вышел из квартиры.

Бросил последний, тяжелый взгляд на окна квартиры на третьем этаже. Своей ли? Ответа не было. Дверь подъезда глухо лязгнула за спиной, отрезая меня от прошлого. Воздух улицы ударил свежестью точно лето. На телефоне показывало “1 июня 2026 года 23.28”.

Стал снова набирать номер для экстренной связи, чувствуя, как с каждым гудком без ответа внутри разрастается ледяная пустота.

Ноги сами вынесли меня к детской площадке. Она выглядела насмешкой над моим состоянием — яркая, выстроенная в форме огромного сказочного корабля, с лабиринтом лестниц и витиеватых горок.

Я снова опустил взгляд на светящийся прямоугольник. Полчаса назад я едва понимал, как разблокировать эту стекляшку, а теперь листал новостной портал. Или как у них теперь называется эта бездонная цифровая выгребная яма?

Новостей было столько, что они физически не поместились бы ни в одну утреннюю газету. Я водил пальцем по экрану, вчитывался в заголовки, пытаясь осознать масштаб произошедших в мире перемен, и чувствовал, как пухнет голова. Бешеный, неконтролируемый поток информации! Катастрофы, скандалы, биржевые сводки, пустые сплетни — всё вперемешку. Война... Война... Война... Дроны... Как они вообще тут живут, не сходя с ума?

Мой палец случайно дернулся, смахивая новость, и нажал на яркий значок.

Экран мигнул.

— А это еще что за хрень? — пробормотал я, прищурившись.

Среди пестрых иконок выделялся один логотип. С него на меня то ли скалился, то ли кричал от боли уродливый персонаж. Это был не нарисованный мультяшный скелет. Изображение казалось пугающе реалистичным: серая, обвисшая клочьями кожа, пустые провалы глазниц, в которых читалась бесконечная, тупая агония. От картинки веяло могильным холодом.

«Молчуны…» — прочитал я подпись. — «Игрушка, что ли?»

Палец замер над экраном, но нажать я так и не решился. Сам логотип вызывал инстинктивное, животное отвращение. Девчонка, дочка Лены, что-то вскользь упоминала про это. Но сейчас эта картинка казалась не просто игрой, а зловещим предзнаменованием.

Поднялся резкий, порывистый ветер. Сразу стало нестерпимо зябко. Хотя я думаю, что не только ветер виноват тому, что меня начинало потрясывать.

И тут телефон в моих руках взорвался звуком.

— Пупсик, возьми трубку! Трубку возьми! — заорал на весь двор бодрый, искусственно-веселый женский голос рингтона.

Я вздрогнул, едва не выронив аппарат.

— Ну, раз ты так просишь, дорогая, — сквозь зубы процедил я, впиваясь взглядом в экран. Неизвестный номер.

Большой палец лег на пульсирующий зеленый кружок и с силой провел его к центру. Я прижал холодный пластик к уху.

— Вы звонили с этого телефона. Назовитесь! – услышал я.

Назвал все нужное.

— Ожидайте там, где вы сейчас находитесь, — ударил по барабанной перепонке сухой, лишенный любых интонаций мужской голос. — Ни с кем не вступайте в контакт. Уже выехала группа. Встречать с раскрытыми руками.

— Принято... — начал было я, но голос не дал мне вставить ни слова.

— При экстренной ситуации сделать вызов на этот номер. Можно не поднимать трубку, мы найдем локацию. Возможен визуальный контроль, дрон над вами. Конец связи.

— Есть. Ни с кем не вступать в контакт, ожидать прибытия группы, — глухо ответил я в уже мертвую трубку, просто чтобы обозначить, что приказ услышан.

Я медленно опустил телефон. Дрон? Над головой? Отлично. Только терминатора и Скайнета мне сейчас не хватало. Еще немного, и я поверю, что машины действительно восстали, как в том старом фильме с Шварценеггером. Впрочем… после всего того безумия, что случилось со мной за последние сутки, после того, как законы физики и времени вытерли об меня ноги, даже самое абсурдное развитие событий больше не казалось невозможным.

Из динамика доносились частые, ритмичные гудки отбоя. Они словно забивали гвозди в крышку гроба моей прошлой жизни. Со мной не собирались разговаривать. Никаких эмоций, никаких объяснений. Словно бездушный киборг передал протокол и отключился.

Я откинулся на спинку деревянной скамьи. Начался отсчет для новой жизни. Или не жизни, а существования. Но... это долг, так должно быть. Задремал.

Сон слетел мгновенно, без вздрагиваний и лишних движений — так просыпаются хищники.

Что-то влажное и горячее настойчиво уперлось мне в опущенную ладонь. Я медленно, не меняя позы, приоткрыл глаза. В моей, прямо скажем, немаленькой руке целиком помещался огромный, кожистый собачий нос.

Я чуть скосил взгляд. Мастиф. Настоящий серый танк из мышц и костей стоял вплотную к моим коленям, тяжело выдыхая и обдавая пальцы густым горячим паром. Я всегда уважал больших собак — в них не было истеричности мелких пород. Я плавно, без рывков почесал пса за ухом. Шкура на ощупь напоминала жесткую кирзу.

— Ой, простите ради бога! — раздался испуганный девичий голос.

Хозяйка «танка» с силой рванула поводок, пытаясь оттащить зверя. На ее лице застыла комичная смесь паники и крайнего удивления.

— Роки, ко мне! Извините! — она перехватила ошейник обеими руками. — Он вообще никого к себе чужих не подпускает, кроме меня! Даже на мужа рычит… Ну, рычал, пока этот козел…

— У вас дома целый зоопарк? Собака, козел... — хрипло, со сна, отозвался я.

Девушка осеклась, а затем звонко, нервно рассмеялась.

— Еще кот и рыбки…

Стройная, подтянутая. Но одежда… Казалось, она была облачена в какую-то высокотехнологичную вторую кожу. Лосины и топ из плотно прилегающей, словно прорезиненной ткани болотного цвета переливались в тусклом свете уличных фонарей. Как змеиная чешуя. Во всем ее облике было что-то подчеркнуто футуристичное, глянцевое, искусственное.

Но девушка была красивой. С правильными чертами лица. С грациозными контурами женственности. Таких можно было увидеть по телевизору. Из тех, на кого утром злой работяга, собираясь на работу, глазеет, чтобы не загонять свое и без того опущенное настроение ниже плинтуса. А там... Ножку подымем, тут припрыгнем, тут ручками покрутим. И все в купальниках и все как на подбор красотки.

— Еще раз извините, — она никак не могла успокоиться, поглядывая на пса, который упорно тянулся к моей руке. — Но это правда очень странно. Я специально выхожу ночью, чтобы даже заядлые собачники еще спали, или уже спали и Роки никого не сожрал. Ну, и чтобы самой спокойно позаниматься на площадке. А то пялиться начинают… — она вдруг смутилась. — Простите, я что-то сегодня болтаю без умолку. Сама не своя.

— Бывает, — я убрал руку в карман продрогшего пиджака. — Может, я просто пахну прошлым. Собаки, знаете ли, любят старые вещи. А что до вашей разговорчивости…

— Прошу простить, мне пора! — поспешно бросила она.

Девушка развернулась и легкой, пружинистой трусцой побежала в сторону гаражного кооператива, что темнел за зданием хосписа перед Радиационно-медицинским центром. Вот тебе времена! В девяносто девятом я не могу представить, чтобы такие красотки по ночам на тренировки выходили.

— А хороша, — тихо усмехнулся я, глядя ей вслед.

И тут же мысль обожгла сознание ледяным холодом: “она ведь даже не родилась, когда я отправился в ту роковую командировку в Югославию, или даже позже”.

Словно почувствовав мой взгляд, девушка вдруг остановилась и обернулась. Она улыбнулась, и в полумраке блеснули ровные, ослепительно белые зубы.

— Вы странный! — крикнула она, поправляя в ухе какую-то крошечную белую каплю наушника. — Но Роки вы понравились! Хорошего дня! Ночи.

Я снова остался один.

В высотке напротив, этаже на седьмом, вдруг разом погасли все окна. Секунда — и свет вспыхнул снова. Я перевел взгляд на соседнюю панельку. Там происходило то же самое. Люди, которые почему-то не спали в этот предрассветный час, словно сговорившись, начали баловаться с выключателями.

Свет моргал. Включался. Выключался.

Сначала в одном доме. Потом в соседнем. Затем в здании хосписа вдалеке.

Это не было похоже на обычные перебои на подстанции. Это напоминало аритмичное, судорожное сердцебиение. Синхронное безумие электросетей.

Воздух вдруг стал тяжелым, густым, как перед сильнейшей грозой, от которой звенит в ушах. Волосы на затылке медленно встали дыбом. Моя оперативная чуйка, не просто подавала голос — она вопила дурниной, срываясь на ультразвук.

В мерцающем свете умирающих ламп безошибочно читалось одно: прямо сейчас, в эти самые секунды, в мире начинало происходить что-то непоправимое. И мой личный темпоральный сдвиг был лишь крошечной прелюдией к надвигающемуся кошмару.

Тишину двора разорвал агрессивный визг жженой резины. Стерильная идиллия засыпающего города треснула, когда к первому подъезду дома, рядом с детской площадкой, обдав брызгами воды из луж, подлетели два глухо тонированных микроавтобуса.

Тяжелые двери отстрелились с металлическим лязгом, и из нутра машин горохом посыпались крепкие, плечистые фигуры. Гражданские куртки не могли скрыть их волчью выправку. КГБ. Или как их тут теперь называют? Нас... называют.

Они брали меня в «коробочку». Классически, слаженно, без единого лишнего движения, отрезая любые пути отхода. Я профессионально начал считывать возможности. Но так... Сопротивляться не собирался. Медленно, чтобы не спровоцировать пальбу, поднял руки ладонями вперед.

— Гражданин Корзун? — Наверняка старший группы, мужчина с цепким, мертвым взглядом оперативника, шагнул ко мне вплотную. — Пройдемте. Без глупостей.

Я криво усмехнулся. «Гражданин»... Даже не “товарищ капитан”. Что ж, гражданин так гражданин. Мое время вышло, пора играть по их правилам.

Я начал было подниматься со скамейки, когда воздух внезапно разорвался на части.

Это не было похоже на вой сирены или близкий разрыв снаряда. Это было нечто иное — звук, не имеющий источника, рождающийся отовсюду сразу. Тонкий, запредельно высокий, сверлящий частотами прямо в подкорку писк.

Он вонзился в череп раскаленной иглой. У меня мгновенно свело челюсть, заныли корни зубов, а перед глазами поплыли черные пятна. Источником были те самые стеклянные коробочки в руках людей. Появились пара зевак, которые из ниоткуда материализовались и почти не скрываясь выставили свои телефоны. Видео снимают?

— Что за хрень... — Старший инстинктивно, словно запрограммированный, полез во внутренний карман куртки.

Остальные бойцы сделали то же самое. Синхронно. Словно единый многорукий организм потянулся к светящимся экранам.

— Не смотрите!! — заорал я. Голос сорвался на хрип.

Я сам не знал, почему кричу. Это был чистый, первобытный инстинкт выживания, что отмечали во мне учителя в Академии. Тот самый рефлекс, что заставлял падать лицом в грязную лужу за долю секунды до прилета мины.

Но они уже смотрели.

Мир застыл. Словно невидимый режиссер нажал на паузу. Тишина обрушилась на нас. ТИШИНА. Исчез гул далеких проспектов, стих утренний ветер. Остался только этот высверливающий мозг электронный визг и тяжелое, натужное дыхание десятка замерших мужчин вокруг меня.

Старший опер, тот, что секунду назад холодно требовал пройти с ним, застыл изваянием. Его лицо, еще недавно волевое и жесткое, начало страшно оплывать. Челюсть безвольно, с каким-то влажным щелчком отвисла. Из уголка губ на подбородок потекла густая, тягучая слюна. Кожа на глазах меняла цвет: здоровый румянец сошел пятнами, сменившись мертвенной бледностью, а губы приобрели трупный, синюшный оттенок.

— Что вообще происходит? – выкрикнул я, переключаясь и настраиваясь на действие.

Глава 3

— Эй, командир?.. — неуверенно позвал один из молодых бойцов, стоявших у заднего бампера машины.

Он единственный замешкался, запутавшись в молнии, и не успел достать свой телефон. Звук его голоса стал спусковым крючком.

Голова Старшего повернулась. Медленно, с неестественным, механическим усилием, словно шейные позвонки проворачивались в густом киселе. Я увидел его глаза и внутренне содрогнулся. Белки мгновенно, с лопающимся звуком капилляров, залило густой краснотой.

Но страшно было не это. От лица человека веяло физически ощутимым жаром, как от открытой доменной печи. Глаза стали пустыми, краснели, словно кровь внутри него буквально закипала. На виске, там, где только что спокойно билась жилка, вздулась черная, узловатая вена. Она пульсировала в бешеном ритме, толчками прогоняя перегретую, мутировавшую дрянь прямо в мозг.

— Командир? — голос молодого сорвался. Он сделал шаг назад, его рука метнулась к поясной кобуре.

Резкий звук человеческого страха стал осязаемым.

Заторможенность Старшего исчезла в долю секунды. Он дернулся так, будто через его позвоночник пропустили разряд в тысячи вольт. Это не было движением тренированного человека — это был смазанный, нечеловечески быстрый бросок. Не человека... Но тогда кого? Я даже не успел моргнуть, как он уже оказался возле парня.

Удар. Я услышал влажный хруст ломающихся шейных позвонков даже с пяти метров. Голова молодого опера неестественно мотнулась на плечо, как у сломанной тряпичной куклы.

— Огонь!! — истошно завопил водитель второго микроавтобуса. Он был чист, он не смотрел в экран.

Грянул выстрел. И этот звук окончательно обрушил мир в ад.

Стрелять было не в кого. Точнее, враг теперь был везде. Зараженные, обезумевшие, или какие еще... оперативники выронили телефоны на асфальт. Грохот выстрела сработал как детонатор, превратив застывших истуканов в стаю бешеных, обезумевших от жажды крови тварей.

Они лавиной обрушились на водителя и еще одного уцелевшего парня. Это не было дракой спецназа. Это была скотобойня. Никаких приемов самбо, никаких тактических захватов или ножевого боя. Только слепая, животная ярость. Твари рвали своих недавних товарищей зубами, вгрызаясь в лица и глотки, полосовали плоть короткими ногтями, вырывая куски мяса прямо через одежду. Никакой логики, никаких преград, никакой морали. В их вскипевших мозгах по всей видимости остался только один пульсирующий первобытный инстинкт — убивать!

Кровь брызнула на черный борт микроавтобуса. Воздух наполнился влажным чавканьем и нечеловеческим рычанием.

Я сделал шаг назад. Медленно. Плавно. Не делая резких движений и стараясь не издавать ни звука. Старался фиксировать каждую деталь бойни. Не паникуя, а переводя свой разум в абсолютный боевой режим, я шел. Старый мир только что умер на моих глазах, захлебнувшись собственной кровью. И чтобы выжить в новом, мне придется стать страшнее того, что сейчас рвало людей на куски.

Медленно, бесшумно двигаясь прочь в свете многих горящих фонарей смотрел, как двое «обращенных» — с глазами, полыхающими красным безумием, — повалили своего же товарища прямо на асфальт, покрытый влагой от недавнего дождя.

Парень отчаянно пытался закрыться руками, сучил ногами, но один из нападавших просто навалился на него сверху и с животным рыком вгрызся зубами ему в горло. Раздался тошнотворный влажный хруст. Тварь рывком откинула голову назад, вырывая пульсирующий кусок мяса. Брызнула кровь, казавшаяся черной, густой смолой в неверном свете зарождающегося дня. Второй «обращенный» в это время методично, с пугающей механической монотонностью отбойного молотка, вбивал голову лежащего в бетонный бордюр. Раз. Два. Три. Пока истошные крики жертвы не сменились глухим, влажным чавканьем.

Вены на шеях и напряженных руках этих существ вздулись узловатыми, фиолетовыми канатами. Казалось, кожа вот-вот не выдержит и лопнет, выпустив наружу кипящую внутри отраву. От их разгоряченных, перекачанных адреналином тел в прохладном весеннем воздухе тяжелыми клубами поднимался пар, словно от загнанных лошадей.

Мой внутренний компас самосохранения не просто сигнализировал об опасности — он орал дурниной на всех частотах. Я начал медленно, по миллиметру, стараясь слиться с тенями, пятиться к густым кустам сирени за скамейкой. Оружие... против таких тварей я пока и знал, как можно голыми руками бороться. Они, казалось, не чувствуют боли.

Водитель второго микроавтобуса, тот самый, что успел выстрелить первым, отчаянно пытался отбиться у распахнутой двери. Он выстрелил еще дважды, в упор. Одна из пуль снесла нападавшему полчелюсти, превратив лицо в кровавую кашу из осколков костей и разорванных мышц.

Тварь замедлила свой бег. Снесенная челюсть все же смутила существо. Но не убило! Зверь все же сбил стрелка с ног и, навалившись всем своим тяжелым телом, начало остервенело забивать его пудовыми кулаками, превращая лицо человека в неузнаваемое кровавое месиво.

— Тра-та-та! — оглушительно ударила длинная, паническая очередь.

Я рухнул на асфальт еще до того, как осознал звук. Чистый инстинкт. Свинец с мерзким визгом прошил кусты прямо над моей головой, срезая ветки. М-да... Спецы нынче пошли нервные, лупят веером, не разбирая целей.

Я осторожно приподнял голову над бордюром. Картина боя изменилась. Тот оперативник, что стрелял из автомата, всё-таки положил четверых своих обезумевших коллег. Они валялись бесформенными кучами вокруг него.

Но еще двое подранков, несмотря на то, что пули разорвали им брюшину и раздробили бедро, всё равно упорно, с пугающей целеустремленностью ползли и ковыляли к стрелку. Они замедлились, оставляя за собой широкие кровавые полосы, но их глаза по-прежнему горели красным фанатизмом убийства.

— Твою же мать! Что вообще происходит? — прошипел я сквозь стиснутые зубы, стараясь даже дышать через раз, чтобы не привлекать внимание этого акустического кошмара.

Взгляд выхватил матово блеснувший на асфальте пистолет — «Глок», судя по силуэту, — отлетевший в сторону от одного из первых убитых. Расстояние — метра три до него, но на открытой местности.

Мозг отключился, передав управление спинному мозгу и мышечной памяти. Резкий, пружинистый прыжок. Падение. Болезненный, обдирающий локти перекат по шершавому асфальту. Моя рука сомкнулась на теплой, еще хранящей чужое тепло рукояти. Я мгновенно принял положение «с колена», укрываясь за мусорной урной. Магазин проверять не стал — нет времени. Резко передернул затвор, досылая патрон в патронник. Клац.

Оценка сектора. Автоматчик, бледный как мел, трясущимися руками пытался примкнуть свежий рожок. Паника сделала его движения дергаными, неловкими. А один из подранков, тот, что с пробитым животом, внезапно сделал невероятный рывок и оказался уже в двух метрах от парня, протягивая к его горлу окровавленные руки с почерневшими ногтями.

Тяжело в полутьме целиться. Но я смог вывести мушку на переносицу твари. Выдох. Плавный спуск.

— Бах!

Голова безумца дернулась, словно получив удар невидимой кувалдой, и он рухнул под ноги автоматчику. Опер застыл изваянием, обмазанный кровью и мелкими ошметками мозга своего бывшего сослуживца.

— Бах!

Второй выстрел я сделал почти не целясь, рефлекторно разворачивая корпус. Еще один «обращенный», привлеченный звуком моего первого выстрела, круто развернулся и рванул в мою сторону с неестественным, рваным ускорением. Пуля ударила ему в колено. Кость хрустнула, нога подломилась, и нелюдь кубарем, сдирая кожу об асфальт, полетел прямо к моим ногам.

Он попытался вскинуться, клацая окровавленными зубами.

— Бах!

Я всадил пулю ему точно в переносицу с расстояния вытянутой руки. Тело обмякло.

— Справа! — рявкнул я, срывая голос.

Это было адресовано тому единственному оперу, который еще не пополнил ряды мертвецов или этих красных демонов.

Он вздрогнул, наконец-то вогнал магазин и круто развернулся на пятках.

— Тра-та-та!

Короткой, злой очередью из трех патронов он буквально перерубил пополам еще одного обезумевшего, выскочившего из-за второй машины.

На секунду повисла звенящая тишина, прерываемая лишь сипением умирающих и звоном падающих гильз.

И тут железная дверь ближайшего подъезда с грохотом распахнулась. На крыльцо выскочили трое. По одежде — явно не бойцы, обычные жильцы дома: один в спортивных штанах, второй прямо в семейных трусах и майке. Женщина, не молодая, с явным лишним весом и... в бигудях. Фантасмагория.

Но их движения не имели ничего общего с движениями заспанных обывателей. Двое мужчин и одна женщина. Они рванули ко мне, расталкивая друг друга плечами, выкручивая суставы под неестественными углами. Делали они это пугающе быстро.

Не с той дьявольской, звериной стремительностью, с которой кидались на меня обращенные оперативники КГБ минутой ранее, но всё равно слишком резво для обычных людей. В голове кольнула мысль: даже после этой дряни, даже превратившись в безмозглых тварей, они сохраняли базовые физические параметры. То, кем ты был до того, как твоя кровь свернулась, а глаза налились багровым безумием, имело значение.

И все равно движения были куда как быстрыми, чем у нормального человека.

Времени на анализ не осталось. Три пары мертвых, налитых кровью глаз впились в меня немигающим, жадным взглядом. В этом взгляде не было ни капли человеческого. Абсолютная, первобытная пустота. Так оголодавший пес, посаженный на цепь посреди зимы, смотрит на брошенный в снег кусок теплого, кровоточащего мяса.

Я — это мясо. Нет. Ну или то думающее и действующее мясо, которое способно упокоить это.

Сердце, только что колотившееся о ребра как обезумевшая птица, вдруг пропустило удар и замерло. Пришел покой. Эмоции отсекло, как скальпелем. Паника свернулась в тугой, горячий комок где-то в желудке.

Рука с пистолетом, словно отдельный, мыслящий механизм, плавно взлетела, выхватывая на мушку одного из мужиков — здоровенного, пузатого жлоба в разорванной рубашке.

— Бах!

Отдача сушит кисть. Тяжелая пуля калибра девять миллиметров с влажным хрустом чиркнула пузатого по черепу. Кусок скальпа вместе с волосами и костью сорвало, обнажив белесую плешь, брызнула густая, почти черная кровь.

Тварь пошатнулась. Удар был страшной силы, пузатый широко растопырил руки, на секунду перегородив дорогу своим «конкурентам» по пищевой цепочке... но не упал. Мозг оказался не задет. Жлоб лишь глухо, утробно зарычал и, неестественно дернув пробитой головой, продолжил движение ко мне.

— Бах! Бах!

Звук выстрелов – чужих – оказался неожиданным. Громко. Слишком близко. Хлопки донеслись из глубины одной из припаркованных у подъезда тонированных «Мерседесов».

Я не стал тратить драгоценные доли секунды, чтобы выяснить, какой ангел-хранитель решил прийти мне на помощь. Мой палец снова вдавил спусковой крючок.

— Бах!

Пуля нашла цель. Она вошла точно в переносицу пузатому, разворотив затылок. Он рухнул как подкошенный, мгновенно превратившись из смертельной угрозы в кусок гниющего мяса. Женщину в изодранном платье, бежавшую следом, отбросило назад — неизвестный союзник из машины не промахнулся. Третий обращенный споткнулся об их тела.

— Тра-та-та-та!

Длинная, паническая автоматная очередь вспорола воздух откуда-то справа. Пули с визгом рикошетили от асфальта и кирпичных стен, высекая снопы искр.

— Одиночными бей! — заорал я во всю глотку, не оборачиваясь.

У группы сопровождения, приехавшей по мою душу, явно не было с собой цинков с патронами. Расстрелять БК такими истеричными очередями можно за минуту. А дальше что? Отбиваться от этой орды пустыми магазинами?

В этот момент реальность вокруг начала окончательно сходить с ума. Хотя казалось, куда еще больше.

— Бух!

Звук был такой, словно с высоты бросили стокилограммовый мешок с мокрым цементом. Удар заставил асфальт вздрогнуть. Буквально в трех шагах от меня на землю рухнуло тело.

Нет. Не тело. Еще один обращенный.

— Бух! Хрясь!

Еще один. Чуть в стороне.

Я вскинул голову. Окна многоэтажки над нами выплевывали людей. Обезумевшие твари, учуяв свежую кровь и услышав выстрелы, просто вываливались из разбитых окон, не соизмеряя высоту.

Тот, что упал у моих ног, приземлился на спину. С такого этажа люди не выживают — кости превращаются в крошево, внутренние органы лопаются. Но этот... этот начал шевелиться. Под неестественным углом вывернулась сломанная нога, из открытого перелома торчала белая кость, но тварь скребла пальцами по асфальту, пытаясь подтянуть к себе свое переломанное туловище. Глаза безошибочно фиксировались на моих непатриотичных итальянских туфлях. Хотя сейчас я бы предпочел берцы.

— Бах! — я всадил ему пулю прямо в макушку, прекращая эти жуткие, инсектоидные конвульсии.

А вот другому... вернее, другой не повезло.

Это была грузная, пожилая женщина в цветастом халате. Она выпрыгнула со второго этажа и рухнула прямо на острую железную подпорку, к которой коммунальщики, или небезразличные жильцы, недавно привязали молодое, хрупкое деревце.

Металлический штырь вошел ей точно под ребра и вышел из спины. Женщина не умерла. Она повисла на этом шесте, как жуткая марионетка. Толстое тело судорожно дергалось, руки бессильно скребли по металлу, а из распоротого брюха на ухоженную клумбу с цветами и прямо под заканчивающую цветение сирень, тяжелыми, сизыми кольцами вываливались кишки. Она издавала звуки — влажное, булькающее шипение, словно пробитая шина, и при этом ее красные, налитые безумием глаза неотрывно смотрели на меня. Она пыталась дотянуться.

Желудок свело судорогой. К горлу резко, болезненно подкатил обжигающий ком тошноты.

«Не сейчас!» — я мысленно, со всей дури, забил этот первобытный рефлекс обратно в глотку. Если я сейчас сломаюсь, если позволю себе блевать — я труп. Никогда. Нельзя.

Двор наполнился кошмарной симфонией. Повсеместно, со всех этажей раздавался глухой, ритмичный стук. Те окна, что еще были закрыты, начали угрожающе трещать под напором десятков кулаков. Стекла лопались, осыпаясь вниз стеклянным дождем, и в оконных проемах появлялись десятки бледных, искаженных гримасами лиц с мертвыми, красными глазами.

Они шли на шум.

Я бросил короткий, оценивающий взгляд на этот начинающийся ад. Времени не было. В два прыжка я оказался возле трупа командира группы — того самого, что сопровождал меня пару минут назад, пока не превратился в нежить.

Рывком перевернул тяжелое тело. В руках у мертвого спеца был зажат автомат. Что-то новенькое, явно не стандартный АКСУ. Укороченный ствол, планки Пикатинни, эргономичная рукоять — серьезная, современная модификация. Я вырвал оружие из окоченевших пальцев. Отстегнул магазин — полный. В кобуре на бедре командира торчал «Грач». Я выхватил его, проверил патронник. Полный.

Щелкнул предохранителем на автомате, переведя переводчик огня на короткие очереди. Холодный пластик цевья успокаивающе лег в ладонь.

Вот теперь повоюем.

— Выжившие! — мой голос грохнул над двором, сорвавшись на хриплый, звериный рык. — Ко мне!!

Уголком глаза я заметил движение справа. Молодой боец. Тот самый любитель садить длинными очередями в белый свет как в копеечку. Он стоял, прижавшись спиной к большому, с гладкими обводами джипу. Лейтенант был белый как мел. Его трясло.

Опустив ствол автомата, парень с первобытным, парализующим ужасом смотрел, как из окон дождем падают люди. Как ломают кости, разбрызгивают кровь по асфальту, а потом... потом почти сразу же начинают шевелиться. Не все, но некоторые встают на переломанные ноги, слепо водят головами и, безошибочно определив источник шума, начинают ковылять в его сторону.

Его видели. Но твари, как я уже успел понять, шли в первую очередь на громкий звук. Он молчал, и пока они двигались на эхо моих выстрелов.

— Ко мне, твою мать, боец!! — проревел я, вскидывая автомат и снимая одним выстрелом тварь, которая подползала к нему слева.

Летеха вздрогнул, словно очнувшись от гипноза. Яростно затряс головой, отгоняя оцепенение, вскинул оружие и, неуклюже контролируя сектора, начал перебежками двигаться ко мне.

Скрежет металла. Дверь тонированной «Волги» распахнулась, и из салона, путаясь в ногах, вывалилась еще одна сотрудница. Совсем девчонка, может, моя ровесница. Строгий серый костюм перепачкан кровью, в глазах плещется абсолютная, стеклянная паника. Она держала табельный Макаров двумя дрожащими руками, направив дрожащий ствол в сторону темного зева подъезда.

Я проследил за ее взглядом.

Из подъездного мрака, шаркая подошвами домашних тапочек по бетонным ступеням, медленно выходила...

Мир вокруг перестал существовать. Звуки боя, крики, хруст костей — всё это словно отрезало толстым слоем ваты.

— Лена... — имя сорвалось с губ сухим, болезненным шепотом.

Внутри, под ребрами, всё мгновенно заледенело. Дыхание перехватило.

Это существо, стоявшее в дверном проеме уже в знакомом, уютном домашнем халате, медленно подняло голову. Оно смотрело на меня.

Но глаза... Господи, это были не глаза моей Лены. Не глаза женщины, с которой я не прожил лучшие годы своей жизни, которую я потерял, которая...

Лицо было ее — те же скулы, та же родинка на щеке, те же разметавшиеся по плечам волосы, сейчас слипшиеся от крови. Руки и халат были в крови. Но взгляд... В этих багровых, налитых кровью белках была только бесконечная, голодная пустота. Это была не она. Это была мерзкая, гниющая оболочка, натянутая на демона, который сожрал ее душу.

Существо открыло рот, издав утробный, шипящий звук, и сделало шаг навстречу.

Палец на спусковом крючке автомата налился свинцом. Оружие, секунду назад казавшееся легким, теперь весило тонну. Мышцы свело судорогой. Нажать на спуск означало перечеркнуть всё. Стереть ее из этого мира собственными руками.

Это было невыносимо тяжело. Невозможно.

«Ее уже нет!»

— Это не жизнь!! — почти сорвался на крик я, заглушая собственную боль и отчаяние.

Ствол автомата дернулся.

— Ба-бах-бах!

Короткая, точная очередь в три патрона. Голова существа, бывшего моей женой, резко откинулась назад, разбрызгивая по стене подъезда темную кровь. Тело обмякло и кулем осело на ступени, больше не шевелясь.

Я стоял, тяжело дыша, сжимая в побелевших пальцах раскаленное цевье. Ветер бросил в лицо горсть колючего снега.

По щеке, обжигая ледяную кожу, предательски, нежданно и быстро скатилась одна-единственная горячая слеза. Я не стал ее стирать.

Времени на скорбь не было. Ад только начинался.

Глава 4

Я бы мог начать самокопание, рефлексировать, но я подошел к палисаду у подъезда, посмотрел на все еще дергающуюся толстую тварь. Ту, что упала и насадила свое тучное тело на штырь. Рядом был такой же. Вот его я и выдернул. Посмотрел на двоих своих напарников, огляделся, не замечая больше выживших людей. Нет... кругом нелюди.

А после стал методично бить по голове арматурой, разбивая черепа подранков, что выпрыгивали из окон и почти всегда с последствиями для себя.

А еще в метрах трехстах послышался лай собаки. Грозный, басистый — такой, от которого любой кабысдох сбежал бы, поджав хвост, от мощного собрата.

Повернул голову. Увидел, как та самая симпатичная спортивная девушка невероятным, нечеловеческим усилием выковыривает тротуарную плитку с дорожки и с яростным криком бросает ее в двух наседающих обращенных.

А впереди их не пускает к хозяйке именно тот пёс — здоровенный, мускулистый кане-корсо. Да, наверное эта порода все же. Он намертво вцепился в ногу одного из зверей, с рычанием оттягивая того подальше. А в это время морду псины остервенело царапает другая обращённая. По всей видимости, это была та самая девица, которая при жизни отрастила себе километровые акриловые ногти, и сейчас с мерзким хрустом ломала их о плотную шкуру животного, пытаясь выдавить псу глаза.

— Сюда беги!! — рявкнул я, вскидывая трофейный автомат.

Пробовал прицелиться и чем-то помочь, но тщетно. И темно и сама девица закрывала вектор стрельбы. И далеко было.

— Помогите!! — резанул по ушам истошный, срывающийся вопль.

Я вскинул глаза. На балконе четвертого этажа билась женщина. Она уже перекинула ногу, готовая прыгнуть вниз, сломать ноги, разбиться — что угодно, лишь бы спастись.

Но тут в ярком свете горящей настенной лампы вынырнул изменённый. Бывший мужик, сейчас тварь, существо, в заляпанной кровью майке. Его мышцы бугрились, руки стали неестественно багровыми, а вены вздулись так, словно готовы были лопнуть прямо сейчас. Тварь вцепилась в волосы женщины, рванула на себя, повалила её на бетонный пол балкона и...

Чавкающий, влажный звук разрываемой плоти долетел даже до нас. Крики женщины захлебнулись в бульканье и навсегда оборвались.

Сколько еще таких историй придется увидеть сегодня, завтра. Если оно только наступит.

Увидел, что девушка со своей собакой все же смогли оторваться от нелюдей и на всех порах, а псу приходилось останавливаться и замедлять погоню, спортсменка бежала в мою сторону.

— Пробиваемся в подъезд! — бросил я своей жалкой команде.

Команде из двух человек: перепуганной девчонки-оперативницы, которая явно протирала штаны в кабинетах и не уделяла должного внимания огневой подготовке, и зеленого лейтенанта, который, судя по остекленевшим глазам, форму надел без году неделя.

— Бах! Бах! – пули полетели в сторону твари, показавшейся на втором этаже.

Потом я перенес огонь на тварей, наседающих на девушку с собакой. Две короткие вспышки. Голова обращенной «модели» с длинными ногтями разлетелась, как гнилой арбуз, щедро окатив собакина черной кровью. Второй пулей я попал в ногу твари. Нелюдь упад и ударился о припаркованную машину и сильно замедлился, давая все шансы девчонке и ее героическому псу спастись. Надолго ли...

— Собачница! Ко мне! Живо! — снова заорал я, делая шаг навстречу.

Девушка не заставила себя ждать. Тяжело дыша, с изодранными в кровь руками, она рванула к нам. Пёс, припадая на переднюю лапу и оставляя на снегу красные капли, тяжело скакал следом, не переставая глухо рычать.

И тут реальность окончательно сорвалась с цепи.

— Дзынь! Бух!

Окно на пятом этаже разлетелось вдребезги. Тело в деловом костюме, не издав ни звука, вылетело наружу в облаке стеклянной крошки. Обращенный рухнул прямо на крышу припаркованной «Шкоды», сминая металл, как фольгу.

Удар был такой силы, что лопнули шины. Тело сложилось пополам, позвоночник хрустнул с тошнотворным треском, вылез наружу... но тварь тут же заскребла руками по искореженной крыше, пытаясь сползти на землю.

— Бум! Бум! – раздавались звуки повсеместно падающих с окон нелюдей.

Они словно бы закончили какие-то для них важные дела в квартирах и стали уже массово выходить наружу. Не хотелось даже думать, какие именно дела завершали эти твари.

Еще один. И еще. Обезумевшие от запаха свежей крови и звуков выстрелов, они просто шагали в пустоту. Двор превратился в мясорубку. Вновь твари падали, ломали конечности, превращались в кровавое месиво, но те, у кого оставался цел мозг, упрямо ползли к нам, клацая зубами.

— В подъезд! За мной! Летеха, кроешь тылы! — скомандовал я.

Девушка с кане-корсо влетела в наш хлипкий периметр.

— Идем! Идем! — истерично закричала оперативница, размахивая своим пистолетом так, что я побоялся, как бы она не прострелила мне спину.

Мы рванули к спасительному зеву подъезда. Спасительную ли?

На ступенях, привалившись спиной к косяку, лежала Лена. Моя жена. Тварь, которая минуту назад была моей женой. Кровь из пробитой головы уже начала застывать на бетоне. Я стиснул зубы так, что заболели челюсти, перешагнул через нее, стараясь не смотреть на знакомый халат, и шагнул во мрак подъезда.

Подъезд. Да, это замкнутое пространство, где нас может поджидать всё что угодно, и мы наверняка столкнемся с этими тварями нос к носу. Можно было бы остаться на улице, будь у нас хоть какая-то фора в скорости. Но эти мрази, пусть и двигались неравномерно, неизменно оказывались быстрее любого нормального человека.

— Бах! Бах! Бах!

Я ударил тремя одиночными по нелюдю, который только что вывалился из окна. Тварь явно переломала себе ноги при падении, но всё равно, жутко прихрамывая, упорно рвалась к входу в подъезд. Две пули нашли цель: одна вошла точно в голову, другая пробила сердце. Животное, еще недавно бывшее человеком, тяжело рухнуло на асфальт. Интересно, что именно его остановило? Разрушенное сердце или пробитый мозг?

— Быстрее! — прикрикнул я, подгоняя спортивную девицу.

— Бух! Бух! — донесся сверху, где-то с уровня третьего этажа, глухой звук выстрелов.

Значит, мы в этом доме не одни. Это уже радовало — есть еще кто-то живой, кто прямо сейчас отстреливает зараженных. Моя уверенность в том, что нужно срочно заходить в подъезд и зачищать лестничные клетки от мразей, только укрепилась.

Я пропустил внутрь тяжело дышащего летёху, а следом за ним юркнула девица. В руках пистолет, а на плече — два трофейных автомата. Ай да умница! Не впала в панику, подобрала бесхозное оружие. Плюс десять ей в карму.

Запахи здесь ударили в нос с новой силой. Затхлость старого мусоропровода, хлорка и густой, железистый смрад свежей крови. Тусклая лампочка на первом этаже истерично мигала, выхватывая из темноты куски реальности.

— Тра-та-та! — лейтенант у дверей дал короткую очередь по двору и, тяжело дыша, ввалился внутрь. — Они идут! Их там десятки!

Я с силой захлопнул тяжелую металлическую дверь. Магнитный замок щелкнул, но я не знал — сдержит эту массу железная дверь. Нужна баррикада. Но сначала — зачистка.

Сверху, из темноты лестничного пролета, раздался леденящий душу звук. Шарканье подошв. Влажное, хриплое дыхание. Кап... кап... Сквозь решетку перил прямо на плечо оперативнице упала густая, вязкая капля крови.

Девчонка подняла голову и завизжала.

По лестнице, кувырком, ломая ступени огромной массой, на нас катился бывший сосед со второго этажа — грузный, двухметровый мужик. Его шея была разорвана, из раны хлестало черным, но красные глаза смотрели точно на нас. Он рухнул на межэтажную площадку, мгновенно сгруппировался и, как гигантская жаба, прыгнул вниз, прямо на лейтенанта.

— Бах-бах!

Мой ствол выплюнул две пули в полете. Обе вошли в грудь, но тварь даже не замедлилась.

Пес взревел, бросился наперерез и с разгона ударил в грудь летящего мужика, сбивая его траекторию. Они клубком покатились по грязному кафелю. Пасть пса сомкнулась на предплечье обращенного. Хрустнула кость. Зомби взвыл и здоровой рукой наотмашь ударил пса в морду.

— В сторону! — рявкнул я.

Я шагнул вплотную, прижал ствол автомата почти в упор к багровому затылку твари и нажал на спуск.

Грохот в замкнутом пространстве подъезда ударил по барабанным перепонкам так, что казалось из ушей пошла кровь. Череп обращенного взорвался, окрасив стены и почтовые ящики в красный. Тварь обмякла на скулящем псе.

— Встать! Контролировать сектора! — заорал я, стряхивая звон в ушах. — Мы идем наверх. До крыши. И мы зачистим каждый этаж!

Лейтенант, бледный как смерть, кивнул, передергивая затвор. Девушка гладила скулящего пса, а оперативница обеими руками вцепилась в свой Макаров, целясь во мрак второго этажа.

— Магазин проверь, – приказал я оперативнице.

Сверху снова послышались шаги. Много шагов. Двери квартир с треском вылетали наружу. Подъезд оживал, превращаясь в вертикальный туннель смерти, и нам предстояло пройти его до конца.

— Я иду первым. Девка следом, прикрывает лестницу. Летёха, контролируешь входную дверь с улицы, — быстро распределил я роли.

— Я не девка. Меня зовут Лиза, — насупившись, огрызнулась девица.

— Серьезно? Прямо сейчас, блин, ты будешь это выяснять? — потом посмотрел на собачницу. – Ну а тебя как зовут?

— Настя, – коротко, не отрываясь от поглаживаний раненного пса, сказала она.

— Ты, Настя, не дергаешься. На, – я протянул ей свой “Грач”.

— А как? Я только с луком, я...

— Литеха...

— Я Леха...

— Вашу мать, мы что на празднике знакомства. Сверху тварей может быть немеряно! Разъясни Насте, как стрелять! – сказал я.

А после закатил глаза, не стал больше ничего говорить, не время для сделал несколько осторожных шагов вглубь темного подъезда.

Тут же мне в спину уткнулось теплое женское тело. В любой другой, нормальной ситуации я бы, несомненно, порадовался этому факту.

— Дистанцию держи. Как там тебя... Лиза. Полтора-два метра, — сухо и решительно бросил я оперативнице через плечо.

Пока внутри было тихо. Мой тактический расчет с подъездом строился еще и на том, что эти твари, судя по всему, не обременены особым интеллектом и нажать на ручку, чтобы открыть запертую дверь, вряд ли додумаются. Значит, большинство зараженных всё еще заперты внутри своих квартир. План был прост: зачистить лестничные пролеты, забаррикадироваться на площадке, немного выдохнуть и выкроить себе хотя бы пару минут для мозгового штурма. А уже потом думать, что делать с квартирами.

До площадки второго этажа мы поднялись без приключений. Я шел медленно, ступая бесшумно и внимательно вслушиваясь в темноту.

— Р-р-х! — раздался сверху глухой, нечленораздельный рык.

Я тут же вскинул автомат, взяв пролет на прицел, но выжимать спусковой крючок не спешил — цели пока не было видно. В подъезде повисла звенящая, относительная тишина, резко контрастирующая с тем, что продолжало твориться на улице: там стоял кромешный ад из криков, стонов, звона бьющихся стекол и глухих ударов падающих тел. Думать о том, что появился кто-то еще из выживших и я их не спасаю было неприятно. Но рационализм говорил только за то, что нужно делать то, что по силам, чтобы не потерять и себя и людей, за которых уже взял ответственность.

Между тем, тень скользнула по ступеням. Тварь внезапно дернула головой. Да так резко и неестественно, что у нормального человека от такого рывка просто порвались бы шейные связки.

Мы встретились взглядами. У мутанта были налитые кровью белки и абсолютно пустой, стеклянный взор, устремленный словно сквозь меня. Казалось, он слеп. Я едва не выдал себя удивленным вздохом, когда заметил, как у этой твари... зашевелились уши, словно локаторы. Никогда бы не подумал, что человек физически на такое способен. Впрочем, передо мной стоял уже давно не человек.

— Бах!

Грохот одиночного выстрела в гулком, ограниченном пространстве бетонной лестницы вновь резанул по барабанным перепонкам. Не знаю, чувствуют ли эти твари боль — судя по всему, не особо, — но я физически ощутил, как зазвенело в голове. Легкая контузия. Зато мутант с простреленным черепом кулём скатился вниз по ступеням. Готов.

И тут началось.

С верхних этажей послышался тяжелый, нарастающий гул, похожий на топот стада гиппопотамов. Одновременно с этим в запертые двери квартир прямо рядом с нами, на втором этаже, начали яростно колотить изнутри, словно кувалдами. Твари реагировали на громкий звук выстрела. Они рвались к нам. И судя по всему некоторые двери поддавались и выбивались нелюдями.

Я быстро занял удобную позицию внизу лестничного марша. Оставалось только ждать, когда эта лавина бывшего человечества вывалится на нас.

— Ствол от моего уха отведи, — сквозь зубы процедил я Лизе, заметив, что напарница с перепугу выставила пистолет прямо возле моей головы. Еще не хватало, чтобы она сдуру пальнула и оставила меня глухим.

Я щелкнул переводчиком огня на автомате, переведя его на стрельбу очередями. Сердце колотилось в грудной клетке с такой силой, что в мирное время меня бы немедленно упекли в кардиологию на обследование. Зато адреналин мощным, горячим потоком ударил в кровь, мгновенно смыв болезненный звон в ушах от контузии.

Голова больше не кружилась. Напротив, мозг заработал с пугающей, ледяной четкостью, готовя тело к смертельной схватке. Возможно, последней в моей жизни.

Судя по нарастающему грохоту, который спустился уже куда-то в район четвертого этажа, к нам в гости прямо сейчас катилась целая толпа разъяренных мразей.

—Бах! Ба-бах!

В ушах вновь неприятно звенело, но не критично. Работать было можно, холодный рассудок никуда не делся.

— Бах-бах! Бах-бах! — короткими очередями отсекал я, стараясь бить исключительно в головы.

Получалось далеко не всегда. Твари двигались рывками, неестественно быстро, смазанно, словно мультяшные персонажи или монстры в дешевом фантастическом фильме.

Я сознательно бил по тем, кто бежал в первых рядах и затруднял движение остальным. Упавшие тела создавали затор на узком марше, давая мне и моей напарнице те самые бесценные доли секунды, чтобы перевести ствол на следующую цель и качественно прицелиться.

— Бах! Бах!

Еще одна короткая очередь прошлась по головам измененных. Пули прошивали черепа насквозь и с визгом впивались в бетон и штукатурку, кроша ее в мелкую крошку. В подъезде повисла густая, удушливая серая пыль, сильно затрудняющая видимость.

— Алга-а-а! — внезапно донеслось откуда-то сверху.

Я едва не сбился с ритма. Это совершенно точно был не рык, не вой и не клекот мутанта. Это был человеческий крик. Может не совсем адекватный, но кто в такой ситуации, да с неподготовленным сознанием, останется в душевном спокойствии.

— Бах-бах! – продолжал я бить из автомата.

Лиза тоже стреляла, не сбежала, да еще и не частила, старалась бить прицельно. А девочка с характером.

И все же звуки сверху были и человеческие. В подтверждение этого по ступеням, где-то с уровня пятого этажа, гулко подпрыгивая, покатилась отрубленная голова твари.

Еще один выживший? Союзник? Что же это за долбоящер-терминатор такой, который вышел в тесный подъезд против этих скоростных тварей в рукопашную? С топором, что ли? Это ж каким профи нужно быть, чтобы успевать рубить головы таким дерганым ублюдкам!

Мысли мелькали на заднем плане, пока автомат продолжал сухо стрекотать. В какой-то момент внутренний таймер подсказал, что патроны в рожке на исходе. Я не стал дожидаться сухого щелчка бойка. Пользуясь тем, что часть тварей на лестнице на секунду отвлеклась и повернула морды назад, на крик неожиданного союзника, я мгновенно сбросил магазин и вбил новый.

— Бах-бах-бах! — выдал я длинную очередь патронов на семь, срезая тех, кто снова попер вниз.

— Отходим ниже! — рявкнул я.

Я сделал два быстрых шага спиной вперед и вновь уткнулся лопатками в женскую грудь.

— Лиза, соберись, твою мать! — прикрикнул я, силой подталкивая застывшую девицу еще на пролет ниже.

Она увлеклась. И среагировала на приказ только после того, как сделала еще один выстрел. Но попала в голову твари. Но не выполнила приказ... Но кто я ей... А тот, кто хоть как-то разобрался в последовательности действий!

Мы спустились чуть ниже. Нужно было сдать позицию. Дать возможность тварям вывалиться на ту площадку, где мы только что стояли. В поднявшейся пыли, среди кучи сплетенных тел, было уже совершенно непонятно, кто из них окончательно сдох, а кто просто лежит под грудой мяса и пробует выбраться. Кто-то дергал конечностями, кто-то вроде упокоился, но разобрать, где чья рука или нога, не представлялось возможным.

Расчет был прост: спуститься ниже, разорвать дистанцию и посмотреть, что будет. Те, кто остался в живых, обязательно попрут на нас из этой кучи-малы.

Так и случилось. Одна из тварей, видимо, приложив немалые усилия, чтобы вырваться из-под наваленного биомусора, мощно оттолкнулась и в слепом прыжке бросилась в нашу сторону.

— Тра-та-та!

Я дал длинную очередь навстречу, уже не целясь в голову, а просто вбивая свинец в силуэт, чтобы кинетической энергией пуль сбить атакующий порыв. Обезумевшее существо отбросило назад. Видимо, тварь получила серьезные повреждения, потому что вторая попытка броситься на нас выглядела жалко: мутант попытался подняться, опираясь только на одно колено и изуродованную руку.

— Бах!

Над самым моим ухом грохнул пистолетный выстрел. Лиза не сплоховала, всадив пулю точно в макушку нелюдю. Тварь обмякла.

Всё она сделала правильно. Это просто мое исследовательское любопытство требовало посмотреть на поведение подранков. Судя по всему, мир безвозвратно изменился, и нам нужно было изучать повадки этих тварей прямо на ходу. Мне не нужно было заглядывать в металлическую коробочку, что по недоразумению телефоном называют, или включать телевизор, чтобы понять: то, что творится здесь, сейчас происходит везде.

— Алга-а-а! — снова раздался истошный боевой клич.

Пыль немного осела, и я наконец увидел кричавшего.

По заваленному трупами лестничному маршу спускался мужик. В руках он сжимал огромный, мать его, полуторный меч. И с каким-то маньячным упоением кромсал им уже убитых, лежащих на ступенях тварей. Складывалось полное ощущение, что ему доставляет огромное, почти физическое удовольствие методично отрубать руки, ноги и головы тем, кто и так уже был упокоен навечно моим свинцом.

Расчистив себе путь, мужик остановился, обтер окровавленный клинок о штанину убитого мутанта и посмотрел на нас.

— Приветствую вас, светлые люди! — торжественно, с легкой одышкой произнес этот странный во всех отношениях парень. Он приложил правую руку к груди и отвесил нам церемонный поклон.

Я моргнул, думая, что у меня галлюцинации от адреналина.

Парень был одет в самую настоящую кольчугу, ну насколько я в этом понимаю. Поверх которой были криво нашиты какие-то зеленоватые металлические пластины — не то медь, не то латунь. На голове у него красовался шлем абсолютно невообразимой формы, исторического прототипа которому я подобрать так и не смог. Это была не иерихонка, не шлем викинга и не топфхельм. Что-то дикое, кустарное и откровенно псевдоисторическое, словно из плохой фэнтези-игры.

— Ты кто такой, чудо? — только и смог спросить я, не опуская автомата.

Глава 5

Перед нами стоял эталонный, кристально чистый чудило на букву «М».

Здоровенный, плечистый хрен. Из-под дурацкого, явно самодельного шлема, сваренного из кусков жести, торчала длинная рыжая борода, заплетенная в тугую косичку. Судя по блестевшей макушке, чувак был лысым, зато лицо украшала кривая татуировка. В носу и нижней губе поблескивали массивные металлические кольца, а в огромных, покрытых ссадинами ручищах он сжимал нечто, отдаленно напоминающее двуручный меч, выточенный из толстой рессоры. С лезвия густо, жирными каплями, стекала черная кровь.

Впрочем, всё познается в сравнении. На фоне тех гниющих, плотоядных тварей, из которых мы только что накрошили знатный винегрет этажом ниже, этот ряженый крестоносец казался просто образцом психического здоровья и адекватности.

— Я пребывал у дамы сердца, обитающей на девятом этаже, — печально, но с достоинством ответил «рыцарь», поднимая забрало своего дурацкого шлема. — Но увы... Дама превратилась в гоблина гораздо раньше, чем я успел протрезветь. Пришлось ее того... мечом правосудия. Скверну очистил, как душу освободил.

— Суров ты с дамами, — хмыкнул я, не сводя глаз с лестничного пролета, откуда тянуло медным запахом крови и распоротых кишок.

— Ну а как? Просыпаешься с бодуна, а она — орчиха! Рычит, глаза белые, слюна капает, да еще и норовит кадык тебе выкусить.

— Ну, эдак можно половину женщин в клубах окрестить, особенно под утро, когда они засыпают с килограммами штукатурки на лице, — заметил я.

Сюрреализм происходящего просто зашкаливал. Это был какой-то гребаный театр абсурда. Мы стояли на заплеванной лестничной клетке, воняющей хлоркой и смертью, и на полном серьезе обсуждали утренние конфузы с женщинами. А всего в паре метров от нас, за хлипкой металлической дверью подъезда, бесновался ад.

Кругом стоял невообразимый, сводящий с ума шум. Нелюди ломились во все щели. Это была жуткая полифония: глухие, ритмичные удары тел о металл, визгливый, почти поросячий писк, утробное булькающее рычание. Но хуже всего был скрежет. Сотни мертвых пальцев пытались процарапать сталь голыми ногтями. Звук был такой, словно кто-то сдирал эмаль с кастрюли ржавым гвоздем — от него сводило зубы и хотелось выть.

И вдруг из этой симфонии апокалипсиса я вычленил еще один звук. Чужеродный. Нарастающий. Низкочастотный механический гул, от которого завибрировали бетонные ступени под ногами.

— Самолёт, — бросил я, мгновенно прерывая рыцарские байки.

Гул сверху нарастал с чудовищной скоростью, превращаясь в рев, перекрывающий даже завывания тварей на улице. Я бросил взгляд на плотно закрытые окна лестничной клетки. За грязными стеклами мелькнуло темное брюхо. Тень колоссальной машины на долю секунды накрыла двор, отрезав свет. Он шел слишком низко. Катастрофически низко.

— Ложись! — только и успел рявкнуть я.

— Ба-бах!

Звук колоссально мощного взрыва где-то неподалеку на миг абсолютно оглушил. А спустя удар сердца до нашего подъезда дошла взрывная волна. Здание содрогнулось, будто живое. Ощущение даже не трехтысячной бомбы, но больше.

— Дзынь! – треснуло и посыпалось стекло на втором этаже у мусоропровода.

Время словно замедлилось. Казалось, я видел, как толстое стекло в окне сначала пошло мелкой паутиной трещин, выгнулось пузырем, а затем с хрустальным звоном обрушилось внутрь подъезда сверкающим водопадом осколков.

Я едва успел уйти с линии поражения, вжавшись спиной в надежную несущую стену. А вот парня-смельчака с мечом взрывной волной швырнуло в сторону так, что он с грохотом рухнул на бетонный пол лестничной клетки.

— Точно магия! — проревел он, ошалело мотая головой.

Неисправим, похоже. Сказочный долбомет.

Он неуклюже сел, уставился на свои трясущиеся ладони, затем крепко зажмурился. Парень начал тужиться. Напрягался так сильно, что, казалось, сейчас из него действительно что-нибудь выйдет. Прямо как в той мудрой философской мысли, которую иногда пишут маркером на стенах в общественных туалетах: «не тужься, ничего хорошего из тебя всё равно не выйдет».

— Придурок, — дала ёмкую, исчерпывающую характеристику этому явно не от мира сего парню Настя, брезгливо отряхивая одежду от стеклянной пыли и разгоняя от себя неплотное облако пыли.

Между тем я осознал очередную, куда более насущную опасность. Окна около мусоропровода были выбиты подчистую. А со второго этажа, именно через эти пустые рамы, можно было без особых проблем залезть прямо с козырька подъезда.

Я рванул туда. Это был склад ненужных вещей. От колясок до сломанной гитары и строительного мусора. Дверь в этот склад всего ненужного, что было лень выбросить на мусорку, была открыта.

Я взглянул в окно, которое выходило на козырек. Уж не знаю, что именно двигало этими тварями внизу: обладали ли они зачатками коллективного интеллекта, или им было достаточно голых инстинктов и первобытной жажды убийства, — но они уже полезли на этот козырек. Сначала у них не получалось. Они срывались, падали. Но у подъездного козырька столпилась такая плотная, рычащая масса, что некоторые особи начали карабкаться наверх прямо по спинам, плечам и головам своих резко деградировавших товарищей по безумству, образуя живую, шевелящуюся лестницу.

— Держим окна! — рявкнул я, выдергивая людей из оцепенения.

— Есть две гранаты! — неожиданно твердым голосом сообщил мне молодой летёха.

Я быстро посмотрел на него. Надо же. Неужели наконец-то освоился? Или инстинкт самосохранения заставил соображать быстрее, как только мы закрыли за собой хлипкую дверь в подъезд? В любом случае, гранаты — это именно то, что нам сейчас жизненно необходимо.

— Бросай одну вниз. После, через пару минут, как пыль осядет — вторую, — приказал я, оценивая сектор обстрела.

Да, это хоть какое-то решение проблемы. Судя по нарастающему вою, внизу становилось всё больше тварей — они явно пёрли сюда на звуки возни и битого стекла. И, в конце концов, их количество должно быть конечным. Точно так же, как конечным было количество обычных людей, проживавших в этом спальном микрорайоне до начала кошмара.

Летёха решительно шагнул к разбитому окну, выдернул чеку и швырнул ребристый цилиндр вниз, в гущу тел.

Рвануло так, что посыпалась штукатурка. В замкнутом пространстве двора-колодца взрыв гранаты оказался едва ли не более оглушающим, чем недавнее падение самолета. В ушах противно зазвенело.

Я тут же высунулся из окна в облако едкого дыма, чтобы оценить результаты, и нечаянно царапнул себя по боку о торчащий из рамы острый осколок стекла. До кожи не дошло, но, видимо, мой костюм окончательно превратился в изодранную половую тряпку.

На удивление, сквозь рассеивающийся дым я заметил, что немалое число уцелевших нелюдей уже не лезет на козырек, а бежит куда-то направо, проносясь мимо нашего подъезда. Оттуда же, из-за домов, надвигалось гигантское облако из серой строительной пыли, бетонной крошки и черной гари. Сработало. Благодаря рухнувшему самолету на нас стали обращать чуть меньше внимания. Главный источник шума сместился.

— Всем замереть и говорить только шепотом! — приказал я, вжавшись в стену в слабой надежде, что теперь нелюди нас точно оставят в покое.

Не оставили. Точнее, не все. Внизу все еще копошились и хрипели недобитые твари.

— Тут нет магии! У меня ничего не получается! — вдруг заскулил сидящий на корточках толкинист, словно бы и не слыша моего приказа о тишине.

Этот сумасшедший (или просто пьяный, заигравшийся идиот) продолжал свои эксперименты. Он то картинно вытягивал вперед руки, то делал пассы пальцами, то пытался метать невидимые молнии одними лишь выпученными глазами. Он пыжился до багровой красноты, покрылся испариной и едва ли не посинел от натуги. Но, ожидаемо, так ничего из себя и не выдал.

И вот в этот самый момент я внезапно поймал себя на пугающей мысли: а ведь я не так уж сильно и удивлюсь, если вдруг у него из рук действительно вырвется огненный шар. Все эти безумные обстоятельства, всё то, что произошло со мной за последние несколько часов, обрушившийся мир, эти твари... Всё это говорило в пользу какого-то жуткого мистицизма и абсолютной нереальности происходящего.

Но нет. Бетон под руками был шершавым, кровь тварей — липкой, а запах гари — удушливым. Всё реально. И от осознания этой реальности становилось еще паршивее.

— Дай меч, — тихо, ледяным шепотом потребовал я от этого странного гибрида реконструктора и толкиниста.

— Не дам! — упрямо мотнул головой он, прижимая к груди клинок.

Я шагнул к нему вплотную и навис сверху.

— Тогда иди, встань у окна. Если кто появится — руби головы. Этим оркам. Но не вздумай кричать. Старайся делать это тихо, чтобы не привлекать других... Иначе мы сдадим Цитадель Светлых сил. Понял меня? — произнес я, глядя ему прямо в глаза.

Парень перестал пыжиться. Он медленно моргнул и выпучил на меня глаза, явно пораженный тем, что я заговорил с ним на его языке.

— С виду вроде нормальный мужик, а говоришь, как дешевый киношник, как... — пробормотал парень с мечом, недоверчиво косясь на меня.

Он не высказал свою мысль до конца, но по его обиженному лицу я всё понял. Оказывается, говорить пафосными фразами и играть в ролевую игру в этом подъезде имеет право только он один. А все остальные взрослые мужики, если вдруг начинают ему подыгрывать, автоматически становятся в его глазах придурками в не меньшей степени, чем мы сейчас считаем таковым его самого.

— Бах! Бах!

Неожиданный, резкий грохот выстрелов ударил по барабанным перепонкам. Стреляли совсем рядом, прямо над нами, с площадки третьего этажа.

Я тут же взметнулся вверх по ступеням, перепрыгивая через две, держа Калашников наготове. В нос ударил резкий, кислый запах сгоревшего пороха.

Дверь одной из квартир распахнулась настежь, ударившись ручкой о стену, и на лестничную площадку, шатаясь, вышел человек.

Этот мужик совершенно не был похож на тех измененных нелюдей, с которыми нам уже пришлось сражаться внизу. Но в этот момент он и мало напоминал живого, мыслящего человека. Совершенно пустые, остекленевшие глаза, судорожно сжатый пистолет Макарова в дрожащей руке, неестественно нахмуренные, словно сведенные судорогой, брови...

И тут, прямо на моих глазах, он начал медленно, неотвратимо заносить ствол пистолета к собственному виску.

Время будто сжалось. Я сделал несколько стремительных шагов вперед и с размаху, жестко ударил прикладом автомата прямо в плечо мужика.

— Бах!

Прозвучал третий выстрел. Оглушительный хлопок в тесном пространстве площадки. Но пуля ушла мимо, выбив фонтанчик бетонного крошева из потолка.

Мужик охнул, выронил оружие и вдруг страшно, навзрыд залился слезами. У него подкосились ноги, и он кулём оплыл по грязной стенке, закрывая лицо дрожащими ладонями.

— Лейтенант, контроль! — рявкнул я, не оборачиваясь, лишь указывая стволом автомата на рыдающего мужика.

Сам же быстро нагнулся, подобрал с бетона его табельный пистолет, привычным движением отщелкнул магазин, проверил наличие патронов и дослал обратно. Затем, перехватив автомат поудобнее, я осторожно шагнул в ту самую полутемную прихожую, из которой только что звучали выстрелы и откуда вышел этот, возможно, уже навсегда лишенный рассудка человек.

Прямо в коридоре, на залитом кровью линолеуме, открылась такая чудовищная картина, что покажи подобные ужасы в самом дорогом голливудском фильме — всё равно будет казаться недостаточно достоверно. Жизнь всегда страшнее.

Девушка, скорее даже подросток лет шестнадцати... точнее, одна из «измененных», лежала на спине с простреленной головой. Черная кровь медленно растекалась по полу, смешиваясь с мозговой тканью.

А совсем рядом с ней, в неестественной позе, лежала растерзанная женщина. Судя по возрасту и домашнему халату — скорее всего, мать.

В голове тут же сложилась четкая, до тошноты логичная картинка того, как всё это могло происходить. Наверняка этот мужик — а он, судя по форменному серому кителю, небрежно висевшему на вешалке в прихожей, был ментом — очень долго сомневался. Стоял и смотрел. Не мог заставить себя стрелять в собственную дочь, которая вдруг на его глазах превратилась в нечто, лишь отдаленно напоминающее человека, и то — исключительно внешне. Он ждал до последнего, пока эта тварь не набросилась на мать...

Теперь понятно. Понятны те пустые, мертвые глаза на лестничной клетке. Понятно то непреодолимое желание покончить с собой. Малодушное желание. Жить нужно всегда, при любых, даже самых кошмарных обстоятельствах. И, может быть, чуть позже у меня появится возможность лично вразумить этого мента, жестко вбить ему в голову эту простую истину. Ну, если, конечно, он к тому времени окончательно не сойдет с ума от пережитого.

Тем не менее, одна квартира на этаже была зачищена. Нам нужен был плацдарм.

За моей спиной послышались легкие шаги. В прихожую зашла Настя. Хотя, по всей вероятности, лейтенант должен был остановить ее на площадке — не женское это зрелище. Но я не стал выговаривать ни ему, ни ей.

Я просто молча следил за реакцией этой девушки. На вид она казалась типичной столичной белоручкой, из тех, что падают в обморок от вида сломанного ногтя. Но сейчас она смотрела на растерзанные трупы и залитый кровью пол такими спокойными, знающими, оценивающими глазами, словно бы побывала далеко не в одной кровавой передряге, а то и вовсе повоевала в горячих точках. Ни крика, ни истерики.

— Тела нужно выкинуть, — ровным, лишенным эмоций голосом резонно сказала она.

— Ну так бери летёху. Сделайте это, — бросил я. Возможно, это прозвучало даже излишне грубо и цинично.

Она, конечно, на секунду замерла от удивления. Ещё бы. С такими выдающимися внешними данными девушка наверняка привыкла к тому, что мужики перед ней буквально стелются и мгновенно выполняют даже то, что еще не произнесено вслух — по одному лишь повелительному взмаху ресниц. А тут какой-то грязный мужик в изодранном костюме предлагает ей замарать холеные ручки в чужой крови и таскать трупы. Явно же грязная, мужская работа, которую, как она рассчитывала, покорно сделаю я.

Но тут сработал иной фактор. Наверняка эта красавица была из тех, кто привык доказывать свою независимость. Пусть я и удостоился от нее быстрого, уничтожающего взгляда из-под прищуренных карих, пронзительных глаз, но Настя не произнесла ни слова возмущения. Она молча шагнула вперед, брезгливо, но крепко ухватила убитую девочку-мутанта за лодыжки и потащила ее волоком вглубь квартиры, оставляя на паркете широкий кровавый след. Видимо, к балкону.

Я вышел из пропахшей смертью квартиры на лестничную площадку и коротким кивком приказал лейтенанту, чтобы он немедленно пошел следом и помог Насте с тяжелой работой.

Сам же я остановился у перил. Не то чтобы я растерялся, не зная, что мне делать дальше, но сейчас приходилось мучительно выбирать из необходимого наиболее рациональное.

И всё же я выбрал не совсем рациональное. Правда, смотря с какой стороны на это посмотреть. Ведь иметь холодный рассудок и принимать взвешенные тактические решения мне всегда помогали эмоции. И сейчас эти эмоции были весьма сильны. Настолько, что грозили полностью поглотить меня, лишив остатков контроля.

Ведь всё дело было в том, что я так и не зашёл в ту самую квартиру на своем этаже. В свою собственную квартиру. Туда, где сейчас должна была оставаться дочь Лены. И где находился сожитель моей жены, этот ублюдок Вадик, который, я был в этом абсолютно уверен, первым должен был превратиться в самого отвратительного, безмозглого упыря.

И так как я уже находился на третьем этаже, то...

— Ключи... — глухо, вслух произнес я, глядя на свои перепачканные чужой кровью руки.

Сама идея спуститься вниз, открыть забаррикадированную дверь в подъезд и выйти наружу, чтобы пошарить по карманам и найти ключи у убитой мной же, буквально полчаса назад, собственной бывшей жены, была отвратительной. Самоубийственной.

И дело даже не в том, что на лязг замка и запах свежей крови к дверям сразу же соберется множество нелюдей. И далеко не факт, что у меня с летёхой получится отстреляться. Хуже всего то, что выйдя наружу, я гарантированно соберу вокруг себя еще больше этих обращенных в тварей бывших людей, бывших соседей, отрезав нам все пути к отступлению.

Но как иначе мне попасть домой?

Но я человек, а не киборг, сделанный из холодной стали. Я не лишен нормальных человеческих чувств. И я прекрасно понимал: мне будет совсем не так-то легко спуститься вниз и своими руками ковыряться в окровавленной одежде той женщины, образ которой я, несмотря ни на что, до сих пор люблю. Пусть это и было очень странно, глупо и совершенно необъяснимо в сложившихся обстоятельствах.

Я глубоко вдохнул спертый воздух подъезда, медленно выдохнул. Прислушался к происходящему снаружи.

Колоссальный грохот рушащегося вдалеке здания разом перекрыл все другие, более мелкие звуки. Я уже ничему не удивлялся. Более того, с чисто тактической точки зрения я был даже рад этому обстоятельству. При этом я, конечно же, прекрасно понимал, что прямо сейчас там, в том многоэтажном доме, куда, скорее всего, и влетел горящий самолет (чтобы знать наверняка, нужно было выглянуть наружу и увидеть это своими глазами), могут находиться люди. И немало людей.

Но по крайней мере в нашем подъезде мы — пусть временно, пусть невероятной ценой — но взяли верх над слепой стихией из обращенных.

Я понимал и другое: прямо сейчас огромная масса тварей, осаждавших наш подъезд, повинуясь инстинктам, рванет именно в ту сторону, где прогремел взрыв и поднимался столб дыма.

Усилием воли уняв предательскую дрожь в коленках, я развернулся и решительно направился к своей квартире. Подошел вплотную, встал возле знакомой до боли двери, прижался ухом к холодному металлу и прислушался.

Сзади бесшумной тенью возникла Лиза. Молодец девчонка. Боевая. Пришла меня прикрывать. Хотя, по-хорошему, ей бы сейчас следовало контролировать выбитое окно на втором этаже, куда все еще могли забраться особо упорные твари. Но там, судя по всему, уже начинал откровенно скучать наш местный Потрошитель с мечом. Во всяком случае, яростный стук в железную входную дверь и мерзкое скрежетание когтей о металл внизу подъезда окончательно прекратились. Ушли.

Я короткими, рублеными жестами показал Лизе, что собираюсь входить. Указал пальцами, что эта неожиданно грозная воительница с трофейным пистолетом должна находиться строго за моей спиной и контролировать сектор. Она коротко кивнула. Впрочем, мне казалось, что мы с ней уже отлично сработались даже без слов.

Без какой-либо надежды на то, что замок не заперт на все обороты, я машинально опустил ручку вниз.

Раздался тихий щелчок. Дверь подалась.

Она была не заперта! И тут же из глубины родной квартиры я услышал громкие, пугающие звуки. Кто-то яростно колотил то ли по межкомнатной двери, то ли по стенке шкафа. Да с такой нечеловеческой силой, что сухо трещали ломающиеся доски.

— Доченька! Милая! Отойди! Умоляю! — срываясь на истеричный фальцет, кричал изнутри мужской голос.

Ну, или почти мужской. Это был сдавленный от ужаса голос Вадика.

Мне не трудно было догадаться, кто именно ломился к нему. Та самая девочка-подросток, дочка Вадика, которая всего несколько часов назад из-за закрытой двери с таким юношеским апломбом негодовала, что мы своим шумом в подъезде испортили ей какую-то важную игру в приставку.

Звук глухих ударов нарастал с каждой секундой. Судя по всему, я пришел как раз вовремя: дверное полотно было проломлено, и теперь щепки с нечеловеческой яростью выдергивались наружу когтями.

— Лена-а-а! Помоги! — в отчаянии завизжал Вадик, взывая к жене... К моей умершей жене, чье тело сейчас лежало в луже крови на асфальте у подъезда.

Медленно, стараясь не издавать ни единого звука, контролируя даже собственное дыхание, я переступил порог. Знакомый запах прихожей ударил по нервам. Я сделал несколько плавных шагов вперед, поднял ствол автомата и окончательно сориентировался в пространстве.

Вадик заперся в туалете. А его обратившаяся дочь уже почти проломила тонкую дверь в это, пожалуй, одно из самых надежных мест-убежищ в любой стандартной квартире.

В полумраке коридора я видел лишь сгорбленную, дергающуюся спину девочки в домашней футболке. Она рычала и рвала фанеру голыми, окровавленными руками.

— Бах!

Мой выстрел прозвучал оглушительно громко в тесноте коридора.

Пуля калибра 5.45 с близкого расстояния влетела точно в затылок бывшей девочки, с влажным хрустом разбрызгивая содержимое ее черепной коробки на остатки пробитой двери, на кафель стен и, в том числе, прямо на искаженное ужасом лицо сидящего внутри Вадика.

Тело мутанта обмякло. Толстый, грузный мужчина внутри кабинки в совершенно несвойственной его рыхлому телосложению манере невероятно быстро рванул на себя то, что осталось от двери, и каким-то чудом успел подхватить падающее тело собственной дочери.

И в этот момент я впервые в жизни увидел в этом неприятном мне человеке того, кому был готов искренне сопереживать.

Вадик не кричал. Не плакал. Осев на пол, он с безумными, выпученными глазами молча смотрел прямо в залитые кровью, с лопнувшими капиллярами глаза своей бывшей дочери, ставшей чудовищем.

Тягостное, черное горе, казалось, стало осязаемым. Оно мгновенно обволокло всю квартиру, въелось в обои, повисло в воздухе густым туманом. Без криков, без стонов и громких возгласов все углы моего бывшего дома заволокло абсолютным, беспросветным отчаянием.

Я медленно опустил автомат. Стоял, тяжело облокотившись плечом о деревянную арку в коридоре, смотрел на скорчившегося на полу тучного мужчину с мертвым ребенком на руках и сожалел обо всем сразу.

О том, что меня непонятным образом швырнуло в будущее, и я, по сути, словно бы проспал всю свою собственную жизнь. О том, что моя любимая жена не осталась человеком, а превратилась в безмозглое чудовище, которое я сам был вынужден застрелить у подъезда. О том, что привычный мир за какие-то часы погрузился в кровавый хаос. О том, что прямо сейчас за окном наступил тот самый библейский конец света, которым так долго пугали с экранов телевизоров и который предсказывали сумасшедшие пророки.

Обо всем сразу. Одномоментно.

И тут бы мне истерически засмеяться. Или, наоборот, завыть в голос, заплакать, чтобы хоть как-то выпустить те токсичные излишки адреналина, которые до краев скопились в моей крови и сейчас сжигали нервную систему.

Но я не стал этого делать. Я просто не имел на это права. Не сейчас.

— Выброси ее в окно, — хриплым, чужим голосом нарушил я мертвую тишину. — Но сперва посмотри вниз, чтобы никого из тварей под окном не было.

Я отвернулся от Вадика, не дожидаясь ответа, и тяжелым шагом вышел из квартиры обратно на лестничную площадку, где меня ждала Настя. Мне нужен был воздух.

И тут же, едва я оказался на площадке, я услышал незнакомый голос с пролета выше:

— Ты кто такой? — требовательно и жестко спросил меня стоящий там плотный, крепко сбитый мужик.

Глава 6

— Здесь вопросы задаю я, — холодно бросил я в сторону лестничного пролета.

Там, в полумраке, привалившись спиной к грязной стене, сидел мужик. Еще минут десять назад он пускал сопли пузырями, прижимая табельный ПМ к виску и собираясь размазать свои мозги по штукатурке. Но сейчас, видимо, отпустило. Щелканье затвора и вид чужой разорванной плоти имеют удивительное терапевтическое свойство — они возвращают желание жить.

— Капитан милиции Дроздов Евгений Петрович, — тусклым, механическим голосом отрапортовал он в пустоту, глядя стеклянными глазами на свои перепачканные кровью руки. – Я... я убил свою дочь.

— Давай собирайся, Петрович. Нечего раскисать. Весь мир в труху, но мы-то пока еще дышим, — сказал я это не для того, чтобы подбодрить раскисшего мента. Скорее, это была сухая констатация факта. Для самого себя.

— Я убивать этих тварей хочу. Патроны есть? – уже четко, без жалостливого надрыва, сказал мужик.

— С этим сложно... Не знаю, хватит ли на зачистку подъезда. Так что нет...

— Топором сук рубить буду...

На это я уже не ответил. Эмоциональный мужик. То его в жар, то в холод. С такими нужно держать ухо в остро.

За выбитыми окнами все еще продолжалась жуткая возня, но давление на подъездную дверь явно ослабло. Оглушительный взрыв рухнувшего транспортника — а я почти уверен, что это был именно тяжелый военный борт, которые, по словам Насти, последнюю неделю подозрительно часто кружили над городом, заставляя меня нервничать, — сделал свое дело. Этот колоссальный грохот сработал как гигантский колокол, оттянув на себя если не всех, то подавляющее большинство «измененных» в округе. Твари пошли на шум и запах горелого мяса.

Я перешагнул через чью-то оторванную кисть, валявшуюся на ступеньках, и спустился на первый этаж.

Здесь, на тесной площадке у лифта, провонявшей мочой и застарелым мусором, сгрудилась моя «команда спасения мира».

Господи, как же я хотел сейчас видеть перед собой не этот цирк с конями, а пару-тройку тертых спецов. Людей с ледяными глазами, привыкших спать в обнимку с автоматом, умеющих контролировать сфинктеры и эмоции, когда вокруг начинается кровавая баня. Людей, чьи инстинкты заточены на убийство. Знаю, что такие есть и в моей Беларуси, в России их хватает.

Вместо этого я смотрел на молодого летёху-Леху, который, так и не метнув вторую гранату, сейчас медленно, по стенке, сползал на грязный пол. Его трясло. Он обхватил голову руками и тихо, по-бабьи, всхлипывал, размазывая по лицу грязные слезы вперемешку с чужой кровью. Организм мальчишки просто не переварил тот коктейль из дикого адреналина и животного ужаса, который сейчас бурлил в его венах. Перегорел предохранитель. Ничего, окрепнет. Все же не безнадежный, раз выжил.

Чуть позади, словно тень, жалась Лиза. Девчонка оказалась на удивление стрессоустойчивой — не визжала, не лезла под руку. Да, пару раз она поймала жесткий ступор, глядя, как я пробиваю арматурой чью-то гниющую башку, но быстро приходила в себя. Вот только назвать ее полноценной боевой единицей мог бы только слепой оптимист. Оружие в ее тонких пальцах смотрелось как контрабас в руках младенца. И опять же, девочка боевая, не отнять. Симпатичная, как только сейчас рассмотрел. Русые волосы, голубые яркие глаза, стройная. Весьма интересная.

И Настя...

Я скрипнул зубами. Эта красотка была сейчас моей главной проблемой. И не потому, что мешала физически. Она отвлекала, заставляя, пусть она этого и сама до конца понимать не может, глазеть на себя.

Ситуация абсолютно не располагала к романтике — кругом кишки, крошево из стекла и рычащие упыри, — но я поймал себя на идиотской мысли: рядом с ней мне приходилось физически напрягаться, чтобы контролировать лицо. Стоило мне посмотреть на нее, как хотелось дебильно улыбаться и отвешивать неуместные, пошловатые комплименты. Инстинкт размножения, видимо, решил, что самое время напомнить о себе на фоне вымирания вида.

Девочка была с характером, это факт. Не тушевалась, когда твари лезли на нас из темноты. Смотрела холодно. Но одного характера сейчас было мало.

Капитан... Этот может быть матерым, когда отойдет от личной драмы.

Об этом, как там его... А о Предурке, говорить особо нечего. С таким подходом он долго не проживет, если бездумно будет лезть в заварушки и стремиться помахать своим мечом.

Вадик... это просто Вадик. Кстати, а где он? Что-то не видно. Все еще оплакивает свою дочь? Придет в себя. Но нам бы штатного психолога.

Но в целом-то... Может я придираюсь? Могли быть и другие люди, неспособные к сопротивлению абсолютно. И тогда я был бы вынужден, словно та утка-наседка, подтирать у всех сопли.

— Настя, — я заставил свой голос звучать жестко и сухо.

Она подняла на меня глаза, стряхивая бетонную пыль с плеча.

— Ты говорила что-то насчет лука?

Я на секунду подумал, что она сейчас на автомате переспросит: «О репчатом или зеленом?», и тогда я точно начну истерически ржать.

— О репчатом? Нет, не особо люблю.

Я уже хотел из себя выдавить истеричный смех, как Настя поспешила сказать и очень важное:

— Да, — кивнула она уже без тени улыбки. — Я когда-то серьезно занималась стрельбой из лука. Стрелять умею... чуть-чуть... В сборную республики входила. Дома есть отличный спортивный блочный лук. Убойная штука.

— О, дева-воительница! Валькирия! — раздался сверху густой, пропитой бас.

По лестнице, громыхая своими жестянками и цепляясь мечом за перила, тяжело спускался наш нетрезвый крестоносец. Хотя, глядя на его безумные глаза, я начал подозревать, что даже в кристально трезвом состоянии он вряд ли блистал адекватностью.

— Считай меня эльфийкой, славный рыцарь, — внезапно усмехнулась Настя, блеснув глазами. – Но рот свой прикрой. Возлегать с тобой не стану. А то орков нарожаем.

— Только эльф...

— Заткнись, а! – сказала Настя, да таким тоном, что казалось всем захотелось тишины.

Тишина... Она точно играет большую роль во всем этом мраке. Нужно будет подумать и определить, какую.

А пока я мысленно поаплодировал. Стрессоустойчивость у девки была просто титаническая. Я-то, по наивности, думал, что броня из черного юмора в этой компании есть только у меня — чтобы не начать выть в голос от ужаса происходящего. Ан нет, у эльфийки тоже имелся защитный панцирь. И лук... это реальное решение многих проблем. Патроны закончатся скоро. Ну еще немного думаю можно будет взять с тел комитетчиков, и все...

— Так, закончили КВН. Убрали улыбочки! — рявкнул я, возвращая всех в суровую реальность. — Пока твари жрут пилотов на улице, у нас есть несколько минут передышки. Нужно решать, как не сдохнуть в ближайшие полчаса.

Краем глаза я заметил движение. Капитан-суицидник, пошатываясь, спустился на пару пролетов ниже и замер на лестничной клетке, напряженно вслушиваясь в мои слова. В его глазах появилась осмысленность. Он ушел было дело, наверное, к себе в квартиру сходил. И вот с нами. И, как посмотрю, еще более осознанно выглядел.

— Капитан, спускайся ниже! — скомандовал я, кивнув в его сторону. — Думаю, твой ствол и твой значок нам еще пригодятся. Двигай сюда.

Я перевел взгляд ниже. У ног Насти, свернувшись дрожащим комком, лежал пес.

Я смотрел на эту грязную, лохматую псину, и — странное дело — в груди что-то болезненно сжалось. Какого-то хрена мне было жаль эту собаку гораздо больше, чем те десятки бывших людей, чьи черепа мы только что с таким упоением проламывали в коридорах.

Наверное, дело было в ответственности. Всё то безумие, что сейчас заливало кровью город — будь то вырвавшийся из лаборатории вирус, боевой газ или какой-нибудь чертов микроволновый импульс из космоса, выжегший людям мозги, — это явно было делом человеческих рук. Мы сами сотворили этот ад. А пес… животное было ни при чем. Он не участвовал в нашем коллективном самоубийстве. Он просто хотел жить.

— Всё хорошо, перелома нет, — Настя проследила за моим тяжелым взглядом. Она присела на корточки и осторожно ощупала переднюю лапу пса. Собака тихонько заскулила, но лизнула ее руку.

Настя подняла голову и посмотрела на меня. И так улыбнулась — уголками губ, устало, но как-то бесконечно тепло, — что у меня в голове на секунду замкнуло контакты. Я едва не забыл, какого дьявола вообще открыл рот. Пришлось с силой прикусить язык изнутри, чтобы вернуть концентрацию. Боль отрезвила.

— Итак, товарищи покойники, — я обвел их всех тяжелым взглядом, останавливаясь на каждом. — Предлагаю принять как факт: старый мир сдох. Внезапно, жестоко и навсегда. Теперь вокруг нас злой, голодный и абсолютно беспощадный кусок дерьма.

Я сделал паузу, позволяя словам повиснуть в пыльном воздухе.

— Наша задача-минимум — выжить сегодня. Задача-максимум — постараться сделать так, чтобы завтра выжил кто-то еще. С этой сверхцелью есть возражения?

Я замолчал. В подъезде было тихо, только снизу, от дверей, доносилось утробное чавканье тех немногих тварей, что остались у растоптанных товарищей.

Летёха перестал скулить. Капитан хмуро кивнул. Лиза шмыгнула носом. «Рыцарь» оперся на свой дрын и рассматривал что-то, бережно извлеченное из носа. Возражений не было.

Я удовлетворенно кивнул. Нет, я не собирался играть в демократию. Никаких голосований, советов старейшин и прочего либерального дерьма из прошлой жизни. Здесь и сейчас демократия — это самый быстрый путь в желудок к нелюдям. Решения должны приниматься мгновенно, жестко и без обсуждений.

И центр принятия этих решений с этой минуты будет только один. Я стану защитником и буду отвечать за происходящее и стратегию.

— …Эту задачу я беру на себя.

Я обвел собравшихся тяжелым, немигающим взглядом. Растерянные, перепачканные чужой кровью и собственной блевотиной люди не горели желанием вступать в дискуссию о демократии. Тишина была мне ответом.

— Кто-нибудь возражает против моего лидерства? — переспросил я с нажимом, чтобы закрепить результат. Молчание. — Отлично. Тогда к этому вопросу мы больше не возвращаемся. Отныне все мои распоряжения и приказы выполняются неукоснительно. Как в армии во время боевых действий. Шаг влево, шаг вправо — расцениваю как попытку суицида.

— А ты вообще кто такой? — раздался хриплый голос с лестницы. – Я не видел тебя тут никогда. Что в подъезде моем делаешь и командуешь тут.

Капитан. Он окончательно пришел в себя, стряхнул оцепенение и спустился к нам. В его глазах, еще недавно мутных от отчаяния, появился профессиональный, цепкий ментовской прищур. Я нутром чуял: еще минута, и этот очухавшийся опер непременно захотел бы предъявить свои права на командование парадом. У него корочка, табельное и привычка раздавать указания. Ему нужен был веский аргумент, чтобы заткнуться.

— Майор Комитета госбезопасности Александр Корзун, — ледяным тоном отчеканил я, не моргнув глазом повысив себя в звании на одну ступень.

Сработало. В нашей стране аббревиатура из трех букв до сих пор действует на ментов как удав на кролика.

— Верить на слово? — капитан криво, безрадостно усмехнулся и тяжело вздохнул, убирая ПМ в кобуру. — Поверим. Ксиву сейчас спрашивать глупо. Вижу, ты тут уже бурную деятельность развернул. Так что дерзай, майор.

Сказано это было с такой снисходительной интонацией, словно матерый, седой волк-вожак решил милостиво уступить молодому, борзому щенку право первой охоты. Дескать, побалуйся, а как обосрешься — я возьму вожжи. Обычный закон стаи: чтобы удержать право отдавать приказы, мало просто назваться вожаком. Нужно доказать, что у тебя самые крепкие клыки и самые стальные яйца.

Но меня его тон не задел. Внутри билось странное, почти мистическое ощущение собственной правоты и предназначения. Я не просто так оказался в этом летящем в тартарары мире именно в тот момент, когда открылись врата ада. Значит, мне суждено сделать здесь что-то такое, что под силу только мне. А подчиняясь уставшему менту или скулящему летёхе, больших дел не свершишь. Чтобы выжить и вытащить остальных, нужно самому принимать жесткие решения. И я был готов нести эту ношу.

— С субординацией решили, — я рубанул ладонью воздух. — Дальше — план действий. Окно на втором этаже, у мусоропровода, выбито. Пока твари туда не лезут — взрыв транспортника оттянул основную массу пожирателей от нашего подъезда. У нас есть фора, может, полчаса, может, меньше. Мы должны использовать это время, чтобы превратить эту панельку в неприступную крепость.

Я сделал паузу, обводя команду взглядом.

— Начинаем жесткую, методичную зачистку каждой квартиры. Снизу и сверху навстречу друг другу. Выжигаем всё, что рычит и бросается. Возражения есть?

Я криво усмехнулся.

— Впрочем, я забыл: возражений больше быть не может. Могут быть только предложения на мое рассмотрение. Если кто-то не согласен с диктатурой — металлическая дверь вон там. Ключей не нужно, просто толкните. Твари снаружи будут рады вашей независимости.

— Жестко стелешь, командир, — тихо произнесла Настя, глядя на меня исподлобья.

Я так и не понял по ее лицу: то ли она осуждала мои диктаторские замашки, то ли, наоборот, одобряла, понимая, что в мясорубке выживают только под диктатом.

— Делимся на группы, — проигнорировав реплику, продолжил я. — Капитан, берешь сопливого лейтенанта с автоматом — и марш на самый верх. Зачищаете этажи, двигаясь вниз. Я беру Лизу и иду снизу вверх. Встречаемся посередине.

— А я? — Настя скрестила руки на груди, явно уязвленная тем, что ее оставили в стороне от основного веселья.

— А ты, эльфийка, берешь вот этого персонажа, — я ткнул пальцем в сторону тяжело дышащего бородача с рессорой. — Будете практиковать гномий язык. Вдвоем занимаете позицию на втором этаже и контролируете разбитое окно. Ваша задача — чтобы ни одна гниющая мразь не перелезла с козырька внутрь. Ведите себя тихо, как мыши. Если кто-то полезет — рубите башку. Если их будет слишком много — стреляй из пистолета, выходи за дверь из подсобки. Это будет сигналом для нас.

Я не стал вслух уточнять очевидную вещь: звук выстрела в гулкой бетонной коробке привлечет не только наше внимание, но и с десяток голодных тварей с улицы. Но телепатию мы еще не освоили, раций у нас нет, так что придется шуметь.

Внезапно окровавленный дурачок с мечом встрепенулся, брякнув своими доспехами из фольги.

— Не извольте волноваться, славный государь! Мой клинок не знает пощады! Я защищу прелестную леди ценой своей жизни!

Я медленно закрыл глаза, досчитал до трех и шумно выдохнул через нос.

— Ты что, серьезно? — я шагнул к нему вплотную, глядя прямо в его мутные, расширенные зрачки. Запахло перегаром и немытым телом. — Ты эту ролевую хрень будешь и дальше задвигать, пока нам кишки не выпустят? Давай трезвей. Или под чем ты там торчишь — отпускай. И начни адекватно воспринимать обстановку, иначе я сам сброшу тебя с того козырька. Понял меня?

Не дожидаясь ответа, я махнул рукой побледневшей Лизе.

— За мной. Пошли наверх.

Тут же встрепенулась Настя.

— Жесткий мужчина. Сказал девушки пошли наверх... а если она сверху хочет...

— Ты договоришься. Не играй со мной и со словами. Все может быть жестко... ВСЕ... А пока мы еще не растеряли человеческое лицо. Не ускоряй этот процесс, – сказал я и обратился к Лизе. – Пошли.

— Сучка, – это уже моя напарница кинула в Настю.

Но та не ответила. Наверное, поняла, что не стоит сейчас.

Мы двинулись по ступеням. В голове крутился рой мыслей. Зачистка — это только первый, пожарный этап. У меня уже выстраивался среднесрочный план. Когда первая волна паники спадет, выжившие начнут сбиваться в стаи. Мародеры бросятся потрошить супермаркеты. Начнут формироваться банды, для которых человеческая жизнь будет стоить дешевле банки тушенки. Нам нужно было срочно озаботиться логистикой: выгрести все доступные продукты, медикаменты и воду из пустых квартир и ближайших ларьков, пока это не сделали другие.

Но всё это — потом. Сначала безопасность. Мы должны сделать этот подъезд своей неприступной базой. Своей крепостью.

До десятого этажа мы дошли относительно спокойно. Тишина на лестничных клетках звенела, прерываемая лишь нашим осторожным дыханием да скрипом подошв по битому стеклу.

На площадке между девятым и десятым мы наткнулись на последствия. Два разорванных человеческих тела — мужчина и женщина — лежали в луже почерневшей, загустевшей крови. У мужчины была вырвана гортань, живот женщины представлял собой жуткое, выпотрошенное месиво.

Лиза за спиной судорожно сглотнула и отвернулась к стене, зажимая рот рукой.

А я поймал себя на пугающей мысли: мой мозг уже отказывался воспринимать эту картину как нечто из ряда вон выходящее. Человеческая психика невероятно пластична и адаптивна. Она привыкает к аду быстрее, чем к хорошему климату.

А если этот мозг еще и мой — мозг человека, которого годами натаскивали контролировать эмоции, отключать эмпатию и анализировать ситуацию холодно, как компьютер…

Я перешагнул через растерзанное тело маленького ребенка, лежавшее чуть в стороне от родителей. У него не было половины лица. Они пытались сбежать... Лиза тихо всхлипнула.

А я даже не поморщился. Мой мозг просто сухо, профессионально зафиксировал факт: ребенок лежал слишком далеко от двери. Значит, он выбежал на площадку первым, и твари сожрали его до того, как родители успели выскочить на крик.

Мы подошли к первой двери на площадке десятого этажа. Обитая дешевым темно-коричневым дерматином, она выглядела обманчиво мирно.

— Слушай меня внимательно, — я придвинулся к Лизе почти вплотную, перейдя на резкий, командирский полушепот. — Дергаем ручку. Если не заперто — тут же захлопываем обратно. Готовимся. Я вхожу первым. Ты идешь след в след, ствол держишь на уровне моей поясницы, контролируешь слепые зоны по бокам и сзади. Поняла?

Лиза судорожно кивнула, побелев так, что веснушки на носу проступили резкими пятнами. А веснушки красят девчонку.

Я подошел к двери и с силой дернул на себя латунную ручку.

Закрыто.

Я постучал. Не деликатно костяшками, а глухо, тяжелой рукоятью ножа. Приложил ухо к дерматину, задержав дыхание.

Тишина. Мертвая тишина. Ни шороха, ни дыхания, ни шагов.

Если бы внутри была «измененная» тварь, она бы уже билась о дверь изнутри на звук, сдирая костяшки до мяса. Значит, там либо парализованные ужасом выжившие, которые сейчас сидят под столом, зажав рты руками, либо… просто никого.

Я нажал кнопку звонка. За дверью противно, надрывно тренькнуло.

Подождал еще секунд десять. Никто не подошел к глазку, свет внутри не зажегся.

— Идем дальше, — бросил я, переступая через лужу крови.

Вторая дверь — тяжелая, металлическая — оказалась не просто не запертой, а приоткрытой на пару сантиметров. Из темного зева прихожей тянуло характерным запахом немытого тела, старых ковров и чем-то еще. Сладковато-железным.

Я мгновенно, одним бесшумным движением плеча захлопнул ее. Кивнул Лизе, снимая автомат с предохранителя. Щелчок прозвучал как удар хлыста.

— Бах! Бах!

Два гулких, тяжелых выстрела этажами ниже разорвали тишину подъезда, заставив Лизу вздрогнуть всем телом. Капитан с летёхой начали зачистку сверху. Музыка пошла.

— Не отвлекаемся! Смотри на мою спину! — рявкнул я на напарницу.

Я резко толкнул металлическую дверь ногой, врываясь в полумрак чужой квартиры, и плавно повел стволом автомата из стороны в сторону, разрезая темноту прихожей.

Чисто. Никого.

Но из глубины квартиры, из узкого коридора, ведущего на кухню и в санузел, доносился звук.

— Бух… бух…

Ритмичный, тупой стук о деревянную дверь.

— Что вам здесь надо?! — из комнаты слева, примыкающей к коридору, вдруг раздался высокий, надломленный женский голос.

— Выйдите! Мы не причиним вам вреда, мы зачищаем здание от тварей! — гаркнул я, не опуская оружия.

Свободной левой рукой я сделал Лизе короткий, рубящий жест, указывая на дверь ванной в конце коридора. Стук оттуда усилился. Тот, кто сидел внутри, услышал голоса и теперь бился о полотно уже всем весом, скребя по дереву ногтями. Там явно был нелюдь.

— Пошли прочь! Убирайтесь! — истошно завизжала невидимая женщина.

Послышался скрип половиц — она подошла вплотную к закрытой двери своей комнаты, но открывать явно не собиралась.

До меня дошло быстрее, чем до Лизы. Пазл сложился мгновенно.

— Твою мать… Она закрыла своего мутировавшего ребенка в ванной, — одними губами, почти беззвучно прошептал я Лизе.

— Господи… Что делаем? — Лиза посмотрела на меня огромными, блестящими от зарождающейся паники глазами. Оружие в ее руках дрогнуло.

А вот это был вопрос, мать его, на миллион.

Если обезумевшая от горя мать решила любой ценой защищать свое чадо — пусть это чадо уже сгнило заживо и хочет сожрать ее саму, — мы неизбежно встретимся с сопротивлением.

Готов ли я стрелять по живым, нормальным людям?

Еще вчера, до того, как небо рухнуло нам на головы, я бы ответил: «Да, если это будет тактически необходимо для выполнения задачи». Моя подготовка не предполагала сантиментов.

Но сейчас, когда на улицах появились легионы ходячих мертвецов, ценность любой человеческой жизни — не зараженной вирусом или хрен знает чем — возросла кратно. Мы стали вымирающим видом. Стрелять в своих — это роскошь, которую мы больше не могли себе позволить. Особенно если человек пока просто орет за дверью.

Проблема заключалась в том, что я понятия не имел, что у этой бабы сейчас в руках. Кухонный тесак? Охотничье ружье покойного мужа? Кислота?

— Комитет госбезопасности! Выйти из комнаты с поднятыми руками! Немедленно! — включил я свой самый жесткий, стальной командный голос, который обычно заставлял людей инстинктивно вжимать головы в плечи.

— Пошли прочь, суки! Убью! — в ответ донесся сорванный, звериный визг.

Диагноз ясен. Острая стадия психоза на фоне шока. Это был крик абсолютно неадекватного, сломанного человека. Вести с ней переговоры было так же бесполезно, как с табуреткой.

— Слушай… А вдруг… вдруг этих тварей можно вылечить? Ученые найдут вакцину… — вдруг жалобно пискнула Лиза, опуская ствол. В ее голосе сквозила та самая опасная, липкая слабость, из-за которой в фильмах про зомби гибнут целые отряды.

— Если бы у бабушки был хрен, она была бы дедушкой, Лиза! — с ледяным раздражением процедил я, не сводя прицела с двери. — Вакцины нет. Тот кусок мяса в ванной уже мертв. Соберись, твою мать, иначе следующей сожрут тебя!

Я принял решение.

— Выводим сумасшедшую. Тварь в ванной пока оставляем здесь, под замком. Входную дверь закроем снаружи на ключ.

Я сделал два коротких шага, сгруппировался и резким, коротким ударом подошвы вышиб хлипкую дверь в гостиную. ДСП жалобно хрустнуло, дверь отлетела к стене.

Я ворвался внутрь.

Посреди комнаты, на фоне включенного телевизора, транслирующего помехи, стояла пожилая, растрепанная женщина в застиранном халате. В ее дрожащих, скрюченных руках ходуном ходил длинный кухонный нож для резки мяса. Глаза были безумными, зрачки расширены до предела.

Я не стал играть в благородство. Сократил дистанцию одним рывком, перехватил ее запястье жестким, болевым захватом и с хрустом вывернул кисть. Нож со звоном упал на паркет. Женщина охнула, но сопротивляться не стала — обмякла, словно из нее выпустили воздух.

Я развернул ее лицом к выходу и толкнул в спину. Она пошла вперед, слепо натыкаясь на косяки, как овца на заклание.

— Уводи ее на лестницу! Живо! — приказал я Лизе.

— Не убивайте Тимошеньку… Богом заклинаю, умоляю, не убивайте! — монотонно, как заведенная кукла, запричитала женщина, послушно волоча ноги к выходу. — У меня есть сбережения… золото есть… я всё отдам…

Она шла, не оборачиваясь, словно уже умерла внутри.

Глава 7

Сантименты. Неуместные человеческие сантименты и эмпатия. Нельзя было им поддаваться. Сейчас, когда старый мир сдох и некому его похоронить и он начинается гнить и разлагаться, эта минутная слабость, эта гребаная жалость могла аукнуться так, что мы все превратились бы в корм. Оставлять за спиной не зачищенную угрозу, даже запертую, — это преступление против выживания.

Я дождался, пока Лиза выведет причитающую мать на лестничную клетку.

Быстро, профессионально прочесал кухню: сгреб в рюкзак несколько банок тушенки из шкафчика, сбросил туда же пачку макарон и схватил с полки аптечку. Хотя мы еще вернемся в каждую квартиру. Но я решил иметь под рукой всегда “тревожный рюкзак”. Вдруг бежать из подъезда? Схватил рюкзак, уже не так одиноко, можно при желании устроить беседу и с поедаемой тушенкой.

А еще я нашел просто отличный нож. Охотничий, не боевой, но рядом с ним. И по балансировке неплох. Прикрепил его к поясу, который тоже тут взял. Мне казалось, что вдумчиво порыться, так и оружие огнестрельное найдется. Но вот это точно позже.

Затем я подошел к двери ванной. Удары с той стороны стали яростными. Тварь чуяла свежее мясо. Скорее слышала.

Я перехватил ПМ, который забрал у Летехи, взвел курок. Резким движением левой руки я повернул флажок замка и распахнул дверь на себя.

На меня из темноты санузла с глухим рычанием бросилась туша.

— Бах!

Одиночный выстрел в упор, в замкнутом пространстве кафельной коробки, ударил по ушам так, что я чуть не оглох.

Промахнуться было физически невозможно. Пуля 9-мм разворотила голову ребенку лет десяти-одиннадцати. При жизни этот Тимоша был, судя по всему, крайне толстым, рыхлым и неповоротливым пацаном, закормленным бабушкиными пирожками. Эти же полезные, для меня, а не для парня, свойства сохранились в нем и после мутации: он двигался медленно и предсказуемо, как кусок сала по сковородке.

Тело с влажным чавканьем рухнуло на кафель, заливая розовый коврик черной густой кровью.

Я перешагнул через труп и двинулся дальше. Квартира была трехкомнатной.

Толкнув створку соседней спальни, я замер.

На широкой двуспальной кровати, поверх скомканного одеяла, лежала еще одна женщина — гораздо моложе той, что мы вывели. Вероятно, мама толстого Тимоши.

Она была мертва. Но умерла женщина не от зубов зомби.

Ее лицо исказила жуткая, неестественная гримаса боли, словно в момент смерти все мышцы свело судорогой, вены на шее вздулись почерневшими жгутами. Кожа имела тот самый характерный серо-зеленый, пепельный оттенок заражения.

Она мутировала во сне. И просто не проснулась, захлебнувшись собственной кровью или ядом, который превращал людей в монстров.

Значит, вирус передавался не только через укусы. Это было в воздухе. Или в воде. Или в наших собственных гребаных генах. В голове, программа ли, или закладка от бесконечных приборов и цифры...

Я медленно опустил ствол, глядя на искаженное лицо трупа.

Правила игры только что усложнились. И очень сильно.

Я немного причесал арифметику рассуждений героя, сделал акцент на тишине после выстрелов и усилил драматизм сцены в детской комнате.

— Те, кто уже спал... умерли во сне? — тихо, одними губами спросил я сам себя, не сводя глаз с искаженного лица мертвой женщины.

Мой мозг, заточенный на анализ, мгновенно начал выстраивать логические цепочки. Скорее всего, так оно и было.

Я начал прикидывать цифры. На улице, у нашего подъезда, мне поначалу казалось, что из окон сыплется целая армия. Но если отбросить панику и вспомнить чистую математику боя, то под козырьком и на ступенях мы накрошили от силы десятка четыре-пять «измененных». И это из здоровенного панельного дома на три подъезда и десять этажей!

Сколько людей должно было здесь проживать до сегодняшней ночи?

Сто двадцать квартир. Все сплошь «двушки» и «трешки». Даже если брать по минимуму, в среднем четыре человека на семью (а я отлично помню, как застройщик хвастался, что дом строился по льготным кредитам специально для многодетных), получалось не меньше четырехсот-пятисот человек только в нашей панельке.

Из них, допустим, полсотни выпрыгнули в окна или выломали двери в приступе кровавого бешенства. Еще сотня, возможно, мутировала прямо в своих кроватях, как этот толстый Тимоша в ванной. Но оставались еще те, кто, как эта женщина на кровати, просто тихо умерли от интоксикации во сне.

Арифметика выходила жуткой, кровавой и бессмысленной. Ясно было одно: вирус, программа в мозгу (или что это за дрянь) сработал избирательно. Он выкосил не всех. Процент выживших и не мутировавших — тех, кто обладал каким-то природным иммунитетом — мог быть значительно больше, чем наша жалкая компания из шести недоразумений на лестничной клетке. А значит, мы не одни. Значит, будет за кого и за что бороться.

Я не стал дожидаться возвращения Лизы. Сейчас счет шел на секунды — грохот выстрелов мог привлечь тварей с соседних улиц.

Я подошел к следующей двери на площадке и коротко, жестко ударил по ней кулаком.

Тишина.

Ни шороха. Но мои выстрелы в квартире с ребенком были достаточно громкими, чтобы разбудить глухого. Да и снизу, с нижних этажей, доносились приглушенные хлопки ПМ и маты капитана — видимо, у группы зачистки дела шли не так гладко, как они надеялись. Любой, кто был бы жив или хотя бы «живо-мертв» внутри этой квартиры, должен был отреагировать.

Дверь была заперта на массивный замок, но такой, что не прикрыт сталью двери. Можно вышибить выстрелом.

Я не стал тратить время на подбор ключей. Вскинул автомат, упер ствол чуть под углом в цилиндр замка, отвернул лицо, чтобы не посекло рикошетом, и коротко нажал на спуск.

— Бах!

Замок брызнул искрами и металлической крошкой. Я с силой ударил подошвой ботинка в районе ручки, и дверь с противным скрежетом подалась внутрь. Потом я силой рванул дверь на себя, открывая.

Квартира была «двушкой». Шикарный, дорогой ремонт. На полу блестел ламинат, а над головой — я мельком бросил взгляд — переливались модные многоуровневые стеклянные потолки с подсветкой, о которых я в свое время даже не слышал. Хозяева явно вложили сюда душу и кучу денег.

А потом я услышал “это”. И тут же увидел. Понял, откуда у меня было это иррациональное желание, мания, войти в квартиру. Это же не обязательно было. Тишина... другие помещения требовали зачистки. Но я пошел сюда.

Из глубины спальни доносился звук. Тонкий, надрывный, булькающий писк. Я перешагнул порог, держа автомат наготове.

В детской кроватке с резными деревянными бортиками стоял на подкашивающих ножках ребенок. Девочка лет двух, не больше, в розовой пижамке со слониками. Она плакала. Но плакала страшным, сорванным, хриплым голосом, почти беззвучно открывая маленький рот. Видимо, она кричала так долго и так отчаянно, что в горле просто не осталось сил.

Но самое жуткое было не в кроватке. Самое жуткое распласталось на пушистом белом ковре прямо под ней.

Молодая женщина. Мать.

Она явно не была заражена. Ее кожа оставалась бледной, но человеческой. Она просто истекла кровью — горло было разорвано почти до позвоночника, а белая ночная рубашка превратилась в багровое, липкое месиво.

Но она умерла не сразу.

Рядом с ней, сцепившись в смертельном клубке, лежал тот, кто еще несколько часов назад, вероятно, был главой этого семейства. Крупный, толстый мужчина. Точнее, существо, отдаленно его напоминающее. Существо было окончательно, гарантированно мертво.

Его голова держалась на шее только на лоскутах серой кожи и остатках сухожилий — мать, защищая своего ребенка, с невероятной, животной яростью почти оторвала мужу башку голыми руками. Рядом валялась тяжелая хрустальная ваза, вся в крови и волосах. Наверное женщина сражалась осколками вазы.

Я медленно опустил автомат. Ствол почему-то стал невыносимо тяжелым.

— Господи... — хрипло вырвалось у меня из груди. Голос предательски дрогнул. — Сохрани ее душу. Ибо она погибла, сохраняя жизнь.

Я смотрел на эту сцену, и в голове билась одна мысль. Когда отец семейства мутировал, превратившись в голодного зверя и бросившись на плачущую дочь, мать тоже стала зверем. Но зверем, который остался человеком. Используя ту неимоверную, первобытную силу, которая просыпается только в матери, защищающей свое дитя от хищника, она вступила в рукопашную с монстром, не чувствующим боли. И она победила. Заплатив за это самую высокую цену. Нет, была еще большая цена – жизнь этого создания.

По моим щекам вдруг покатилось что-то горячее.

Я моргнул, чувствуя, как влага застилает глаза. Злость, бессилие и какая-то звенящая, черная тоска накрыли меня с головой. Я зло, яростно вытер лицо грязным рукавом куртки раз, затем второй. Я понимал: если сейчас в коридоре покажется еще одна тварь и придется стрелять — прицел будет безнадежно размыт из-за этих гребаных слез.

Но поделать с собой я ничего не мог. Мои хваленые спецслужбистские тормоза, моя холодная логика выживальщика, позволившая мне пару минут назад пустить пулю в голову ребенку в ванной, — всё это сейчас дало сбой.

— Сейчас... хорошо, что я один... сейчас я приду в себя, верну жесткость, – говорил я сам себе.

Смотря в огромные, покрасневшие от слез глаза этой двухлетней девочки, которая тянула ко мне из кроватки маленькие ручки, моля о спасении... Только поистине мертвый зверь мог оставаться равнодушным. А я, судя по всему, еще был жив.

— Дядя… а мама где? — прошептала девочка, шмыгая носом и доверчиво пряча заплаканное лицо у меня на плече.

У меня поперек горла встал комок колючей проволоки.

— Мама ушла на небеса, к ангелам, солнышко, — ответил я, стараясь сделать свой прокуренный, жесткий голос настолько ласковым, насколько это вообще было возможно в эпицентре ада. — Но ты не бойся. Я с тобой. Всё будет хорошо.

Я шагнул за порог и быстро пошел к лестнице. Лифт, судя по гудению шахты, еще работал, но инстинкт выживальщика орал матом: электричество может отрубиться в любую секунду, и застрять в железной коробке между этажами — это самая тупая смерть, которую только можно сейчас придумать.

“Вода... Нужно прямо сейчас набрать ванны воды, пока водопровод работает”, – с этими мыслями я спустился до пятого этажа, когда нос к носу столкнулся с Настей.

— Твою мать, Корзун! Да как ты дитя держишь?! — тут же обрушилась она на меня, брезгливо морщась. — Как мешок с картошкой! Отдай мне!

Я рефлекторно отступил на полшага, закрывая ребенка плечом.

— А ты какого черта здесь делаешь? — процедил я, чувствуя, как внутри закипает холодное бешенство. — Ты куда собралась?

— Домой, к себе. Я вообще-то на пятом живу, если ты забыл. И не кипишуй, дома у меня никого не было, я одна живу. Переоденусь хоть во что-то удобное. А то и ты глаза косишь и капитан. А этот твой летёха – Лёха – больше на мою задницу пялится, чем за разбитым окном следит. Ты бы вправил ему мозги, что ли… И себе... — затараторила Настя, профессионально и мягко перехватывая у меня укутанную в простыню девочку. Малышка даже не пискнула, почувствовав женские руки.

Я позволил ей забрать ребенка, но мой взгляд уперся в Настю, как дуло пистолета.

— Ты покинула пост. Место, где тебе было приказано оставаться и дежурить. Я всё правильно понял? — я чеканил каждое слово, как гвозди вбивал.

Настя закатила глаза.

— Да понимаю я, прости. Но, извини, я в туалет могу сходить? Имею право? И вообще, меня капитан, Виктор, отпустил. Он же мент, значит, при исполнении, типа мой непосредственный командир на точке…

— Какая нахрен точка? Свою нужду на боевом дежурстве справляют в штаны или в ближайший угол, не отходя от сектора обстрела, — ледяным тоном перебил я ее. — Постарайся в дальнейшем предусматривать эти нюансы физиологии.

— Ага, поняла. В следующий раз я вежливо попрошу зомбаков подождать полчасика, пока я схожу по-большому, попудрю носик, а потом пусть дальше уничтожают род человеческий, — огрызнулась стерва, вскинув подбородок.

Я сделал медленный шаг к ней. Навис сверху. Смотрел в упор, не моргая, пока ее напускная дерзость не начала таять под моим тяжелым взглядом. Отступать и позволять ей пренебрегать приказами было нельзя. Это закон выживания. Закон стаи. Если мы прямо сейчас не выстроим железную, абсолютную дисциплину, мы сдохнем до вечера. Демократия умерла сегодня утром. Это аксиома.

Настя сглотнула. Ее глаза дрогнули.

— Прошу простить, командир, — уже без всякого сарказма, тихо сказала она. — Реально нужно было. А на улице пока тихо… И этот рыцарь недоделанный… он меня своими речами о прекрасных дамах до нервного тика довел. Ну правда. Хожу, как голая, все вы пялитесь. А вокрут все это... еще кто сорвется. Зачем же провоцировать собой?

Она капитулировала. Последний аргумент был брошен как белый флаг — мол, пойми и прости женскую слабость. Ну и все вы мужики козлы, пялитесь на мое идеальное тело в одежде в облипку.

Я не стал дожимать. Признала ошибку, подтвердила иерархию — на этом достаточно. Устраивать долгие трибуналы на лестничной клетке — значит расписываться в собственной слабости. Меньше слов, больше дела.

— Укрой ребенка, запрись и сиди тихо. Я скоро приду. Мы придем. Думаю, что если тихо пока будет, нам стоит поесть и выдохнуть, распределить работу. И включи воду в ванной, и во все емкости воду набери! — бросил я и развернулся к ступеням.

Я рванул обратно наверх. Решил и там воды набрать. Вода – это очень многое. Ну и если не дочистить этаж, то пометить на дверях наблюдения. Слава богу, годы службы, бесконечные командировки в горячие точки и привычка истязать себя кроссами давали о себе знать. Сбегать на первый, подняться на десятый — для моей дыхалки это было плевым делом. Сердце билось ровно, словно я готовился бежать марафон, а не рубить головы соседям.

На десятом этаже больше ни одна из оставшихся дверей не поддалась. Но из крайней квартиры доносились звуки. Точнее, глухие, ритмичные удары в массивное стальное полотно. Кто-то неистово ломился наружу. По тяжести ударов и утробному мычанию я без труда определил: там нелюди. И, судя по акустике, их там было не меньше четырех или пяти.

Вскрывать эту банку с пауками в одиночку, с одним автоматом в узком коридоре, было чистым самоубийством. Завалят массой. Тут нужна грамотная подстраховка: кто-то стоит на лестнице с дробовиком или автоматом, я издали расстреливаю замок, пинком открываю дверь, и мы превращаем прущих в узкий проем тварей в фарш.

Я, когда на скорую рылся в квартире с внуком-нелюдем и бабкой, нашел кусок детского мелка.

— Четыре-пять нелюдей, — вслух продиктовал я себе, выводя крупные буквы на стене рядом с дверью.

Посмотрел на надпись. Стер ладонью слово «НЕЛЮДЕЙ» и твердо вывел: «ТВАРИ».

Если кто-то из наших пойдет здесь, а приставка «НЕ» случайно сотрется от сырости или прикосновения, то надпись «ЛЮДИ» станет фатальной ловушкой. Слова в нашем новом мире тоже могли убивать.

Я передернул затвор автомата, повесил его на грудь и шагнул к лестничному пролету. Десятый этаж был зачищен. Почти... Ну а внизу меня ждал девятый...

Я спустился на площадку девятого этажа и замер. В нос ударил густой, тошнотворный запах жженого пластика, серы и сырого мяса.

Дверь в квартиру прямо по курсу — ту самую, где, по словам нашего ряженого идиота, обитала его «дама сердца» — была распахнута настежь. Замок не был выломан. Он был выплавлен, словно в него плеснули термитной смесью. Металл по краям дымился, капая на линолеум шипящими каплями.

Я прошелся по квартире, увидел “даму сердца” нашего рыцаря...

— Тех ли я тварями называю, – сказал я, когда увидел расчлененку молодой женщины.

Повернулся к Лизе, которая вернулась и молча принялась меня прикрывать.

— Присматривай за нашим мечником. Похоже, что он из тех, кто дорвался до безнаказанности, маньячина...

А после мы пошли дальше. Детальный осмотр квартир на полезности могут провести и кто другой. Мало ли какие ситуации сейчас случатся. И наше дело – зачистить и знать, что со спины атаки не случится.

— Бах! – снизу послышался гулкий звук выстрела.

Дети. В этом новом, сошедшем с ума мире они превратились в самую страшную, самую неразрешимую проблему.

За те несколько часов, что мы потратили на зачистку пяти квартир — примерно четверти всего нашего подъезда, — мы вывели закономерность, от которой кровь стыла в жилах. Если малышей не растерзали собственные обратившиеся родители, если зараза убила взрослых во сне, не подняв их в виде голодных тварей, то у детей до семи-восьми лет был крошечный шанс уцелеть.

Они прятались в шкафах, забивались под кровати, плакали от обезвоживания, но жили. И прежде чем устроить этот сюрреалистичный, кощунственный в своей обыденности «обеденный перерыв», мы вытащили из провонявших смертью квартир двоих. Мальчика и девочку. Сейчас они сидели на диване, прижавшись друг к другу, — грязные, онемевшие от шока, с пустыми глазами стариков. Лет по шест-семь.

Я смотрел на них, и мозг, уже перестроившийся на безжалостные рельсы выживания, холодно калькулировал риски. Я не мог гнать прочь эти мысли. Закрывать глаза на очевидное было сродни самоубийству. Дети — это якорь. Они медленно бегают, они кричат, когда нужно молчать, они требуют ресурсов, которых у нас нет.

Мы собрались у Насти. Детей отдали Лидии Ивановне, которая или с ума сошла, или просто отказывалась верить в то, что я убил ее. А с детьми она словно бы забывалась вообще обо всем. Окружила их гиперопекой, которая в иной ситуации была бы чрезмерна, но сейчас для детишек самое то.

— Дети – наш балласт. Нужно решать по проблеме, – пока Настя и Лиза ставили на стол в гостиной разную еду, сказал я.

Мент кивнул, Летеха-Леха на дежурстве у дверей. Лидии Ивановне не до наших разговоров. Рыцарь... он жрал. Пихал в себя то, что еще не успели поставить на стол.

— Балласт? Да как у тебя вообще язык поворачивается об этом говорить?! — голос Насти хлестнул по воздуху, как пощечина. Она резко подалась вперед, едва не опрокинув тарелку. В ее глазах полыхала чистая, незамутненная ярость. — Сам же талдычил битый час, что весь мир в труху! Дети — это наш актив! Это единственное, ради чего вообще стоит сейчас цепляться за жизнь!

Внутри меня что-то дрогнуло. На какую-то долю секунды сквозь толстую броню цинизма пробилось колючее, забытое чувство стыда. Но я тут же загнал его глубоко на дно. Эмоции сейчас — непозволительная роскошь. Хотя, если быть до конца честным с самим собой, ее слова зацепили меня. В ее гневе была жизнь.

Да, они наш актив. Теоретически. Но на практике — до тех пор, пока мы не выгрызем себе безопасное место в этой мясорубке, они остаются смертельно опасным балластом. Тот уютный мир, где главной проблемой была неоплаченная подписка на кинотеатр, рухнул. Ему на смену пришел первобытный оскал естественного отбора.

Я посмотрел на Настю, пытаясь подобрать слова, но вместо этого просто засмотрелся. Прежний лоск ветряной красавицы слетел с нее, но то, что пришло на смену, будоражило кровь. Где-то в разграбленных квартирах (не поверю, что у себя в доме хранила) она раздобыла плотный камуфляж, который сидел на ней как влитой, и тяжелые армейские берцы. В левой руке держала тарелку с катлетами, в правой она уверенно сжимала спортивный лук, а бедро обхватывал ремень самодельного колчана со стрелами. В ней проснулась какая-то дикая, хищная грация амазонки.

И, черт возьми, даже на фоне конца света она оставалась чертовски привлекательной.

Мой взгляд задержался на изгибе ее бедра чуть дольше, чем следовало. И тут же я спиной почувствовал чужой, тяжелый взгляд. Лиза. Она смотрела на меня в упор, поджав губы. На земле только что с помпой открылся филиал ада, по улицам бродят пожиратели плоти, а у нас тут, на залитом кровью паркете, разворачиваются брачные игры приматов. Я мысленно отвесил себе оплеуху. С этим нужно заканчивать. И немедленно.

Мы собрались в квартире Насти. Все, кроме лейтенанта Лёхи — он остался внизу, на лестничном пролете второго этажа, держать на мушке выбитое окно и входную дверь.

Жилище Насти было до одури уютным. Классическая берлога одинокой, независимой девушки. В углу пылилась беговая дорожка — теперь, глядя на нее, я искренне не понимал, зачем люди вообще выходили бегать на улицу, если можно было делать это в безопасности четырех стен.

Но больше всего мой взгляд цеплялся за огромный, детализированный кукольный домик. Идеальная миниатюра с крошечной мебелью и пластиковыми фигурками. Взрослая, красивая женщина, а играла в куклы. Этот диссонанс между игрушечным миром и тем пиздецом, что творился за окном, сводил с ума.

У нас был пир. Пир во время чумы. Из тех зачищенных квартир мы выгребли те продукты, что не подлежали долгому хранению. Холодильники скоро станут бесполезными. Электричество еще есть, но это ненадолго. Еще день-два проживут продукты заморозки. И с этим тоже нужно разобраться, той же тушенки наделать.

Ну а пока... домашние котлеты, толстые отбивные с чесноком, кольца жареной колбасы — мы поглощали это тяжелое, жирное мясо жадно, не чувствуя вкуса, просто забивая желудки энергией.

Фоном для нашего чавканья служил начавшийся монотонный скулеж.

— Лидия Ивановна, хватит, — тяжело бросил я, не оборачиваясь.

Бабка осознала все же ситуацию... Она сидела в углу, сжавшись в комок. Это была та самая женщина, чьего внука — уже обратившегося в серую, щелкающую зубами нелюдь, — мне пришлось пристрелить в упор. Она раскачивалась из стороны в сторону и тихо, на одной ноте, выла. Она не слышала наших споров, не видела еды. Ее разум просто отказался принимать реальность и захлопнулся изнутри.

Этот звук сверлил мне мозг, мешая думать.

— Я сказал, хватит уже! — рявкнул я, резко обернувшись к ней.

Старуха вздрогнула и медленно подняла голову. Ее глаза были абсолютно пустыми — две черные дыры на пергаментном лице, в которых выгорело всё дотла.

— Не будет нам больше жизни... — прошелестела она одними губами. Голос был сухим, как осенний лист. — Никому не будет...

Глава 8

В таких условиях подобные слова можно счесть даже и за пророчество. В кризисы всегда люди ищут объяснения в мистике, религии, предрассудках. Уверен, что будут спасенные, так появятся и секты судных дней и все такое. Мол, господь покарал за грехи, потому давайте теперь жить иначе.

Повисла тяжелая пауза. Я шумно выдохнул, потирая переносицу.

— Ей доверять детей сейчас нельзя. Опасно, — констатировал я очевидный факт, переводя взгляд на притихших малышей на диване. — С ума сойдет окончательно — задушит ночью. Так кто ими займется?

— Согласен, – сказал мент, приступая к еде. – К дочке своей на километр такую не подпустил бы.

А потом он оплыл по спинке дивана и его глаза покрылись влагой. Он замолчал и явно в ближайшее время отойдет. Нужно, видимо, выплакать стакан слез, чтобы не забыть, а смириться. Вспомнил дочь.

Я не стал обращать внимание на эту слабость капитана, а посмотрел сначала на Настю, потом на Лизу.

— Ну же? – девушки не хотели обременять себя. – Вот потому и давайте называть вещи своими именами, чтобы видеть проблемы полно и рационально. Я разве сказал, что откажусь от детей? Нет. Ни от кого из живых не откажусь. Но раз будем набирать балласт, нужно знать, как с этим оставаться эффективными.

Суровая правда, без сантиментов, звучала резко. Но не время политесов.

— Ну ты и проглот! – не желая отвечать на сложные вопросы, Настя обратила внимание на Димитрия, который ел... потом ел и вновь ел.

— У меня большие чресла, они требуют сил, – ответил он.

— Что у тебя? Чресла? – спросила наивным голосом Лиза.

— Да! Сейчас покажу! – сказал рыцарь и стал развязывать веревки на своих штанах.

— Не надо! – в унисон сказали мы с Настей.

— Ладно... мне не жалко, если что. Вообще грех скрывать свои чресла, нужно голыми ходить. Неудобно только, – пожал плечами рыцарь-нудист.

Вот и как такие вот выжили в апокалипсисе? Что будет с человечеством, если они будут решать, какой быть новой человеческой общности.

И в эту секунду, прежде чем кто-то успел открыть рот, атмосфера в комнате изменилась. Инстинкт, взвинченный до предела за эти часы, ударил по нервам электрическим разрядом. Кто-то был в коридоре. Мы специально оставили входную дверь приоткрытой, чтобы слышать площадку и крик Лёхи, если твари попрут снизу.

Но шаги были легкими. Человеческими.

Мы среагировали одновременно. Лиза, бросив недоеденную котлету, перекатился за кресло, двумя руками беря дверной проем на прицел пистолета Макарова. Я одним слитным движением вскинул автомат, упирая приклад в плечо. Предохранитель сухо щелкнул в наступившей тишине. Настя взяла лук и тут же наложила на тетиву стрелу.

Тень легла на порог.

— Не стреляйте! — женский голос сорвался на визг, полный первобытного ужаса. — Прошу вас, умоляю, не стреляйте! Мы живые!

— Руки в гору, чтобы я видел пустые ладони! И медленно, по одному, заходим внутрь! — рявкнул я, ловя в прорезь прицела дверной косяк.

Дверь робко толкнули. Но вошла не женщина.

Первым в прихожую ввалился мужик. Низкорослый, щуплый, заросший густой, неопрятной бородой. Выглядел он так, словно его только что вытащили из петли. Но главное — в нем не было агрессии обращенных.

Это был человек, что автоматически переводило его в разряд союзников, пусть и сомнительных. Однако двигался он жутко: ноги волочились по полу, руки плетями висели вдоль тела, а взгляд стеклянных глаз сверлил пустоту. Он словно спал на ходу, находясь в глубочайшем трансе. Словно бы сонным, или пьяным был.

Следом за ним, вцепившись пальцами в его грязный свитер, буквально вползла девушка. Полноватая, с растрепанными волосами и залитым слезами лицом. Она явно была моложе этого сомнамбулы — не критично, но достаточно, чтобы мозг тут же выдал штамп: жена. Именно ее голос мы слышали секундой ранее. В отличие от своего мужика, который, казалось, вообще не понимал, где находится, она смотрела на наши стволы с леденящим, абсолютно осознанным ужасом.

— Оружие есть? — мой голос хлестнул по натянутым нервам тишины. Я шагнул ближе, в безжалостный круг света от люстры, сжимая цевье так, что побелели костяшки.

Я буравил их взглядом. На первый взгляд — пусто. Ни стволов, ни ножей за поясом. Но мужик напрягал меня до дрожи. Он стоял перед нами, мелко пошатываясь на полусогнутых ногах, как перебравший алкоголик. Голова безвольно опущена на грудь, в грязных, покрытых татуировками пальцах зажат телефон с потухшим экраном. Прямо на наших глазах его веки тяжело поползли вниз. Он засыпал. Стоя.

— Мы слышали вас. Спали... а потом Федька стал... убили мы Федьку, а он Маньку, а мы... Вот... Помощь медицинская нам нужна. Кровью истекает, – говорила девушка.

— Он обращается! — заорал я дурным голосом, инстинктивно вскидывая ствол в лицо мужику.

Громкий звук сработал как разряд дефибриллятора. Зек дернулся, словно его ударило током, мутные глаза широко распахнулись. Он затравленно, по-звериному огляделся, щурясь от света.

— Чего? Чего мы тут делаем-то? — просипел он, недоуменно глядя на свою спутницу, словно только что телепортировался в эту квартиру.

— Оба вышли. Живо, — отчеканил я, не опуская автомата. Для убедительности я коротко, жестко повел стволом в сторону темного зева подъезда. — Развернулись и пошли.

Сонливое недоумение на лице мужика мгновенно сменилось уродливой гримасой. Нижняя челюсть выдвинулась вперед, глаза сузились.

— Слышь, мусорской, — процедил он, и голос его вдруг стал низким, хриплым, пропитанным чистой первобытной злобой. — Я-то уйду. А ты что, бугром себя здесь возомнил?

Из жалкого, полуспящего доходяги он в секунду превратился в сжатую пружину. Мужик сделал резкий, угрожающий шаг на меня, быча шею.

Тут и капинат пришел в себя.

— Стой, где стоишь, урод, или я размажу твои уголовные мозги по обоям! — Капитан с лязгом передернул затвор "Макарова", выходя у меня из-за спины и беря зека на прицел.

Мужик остановился. Окинул Капитана наглым, уничижительным взглядом с ног до головы.

— Здравия ни хера не желаю, гражданин начальник, — он скривился и сочно, с оттягом харкнул прямо на чистый паркет Настиной квартиры.

Затем, не сказав больше ни слова, он грубо ухватил свою спутницу за предплечье и, игнорируя ее слабое сопротивление и всхлипывания, резко дернул на себя, разворачиваясь к выходу.

В этот момент, когда он подставил мне спину, во мне что-то щелкнуло. Инстинкт выживания сработал быстрее морали. Я шагнул вперед, сбрасывая правую руку с пистолетной рукояти автомата, перехватывая его за ствол, и с коротким, свистящим выдохом всадил тяжелый приклад точно ему в затылок.

Раздался глухой, тошнотворный хруст. Зек рухнул на пол, как мешок с картошкой, лицом вниз.

— Ты что, тля мусорская, наделал?! — взвизгнула пышная женщина, падая на колени рядом с телом. Слова были чужие, уродливо скопированные из воровского жаргона ее хахаля, и в ее исполнении звучали жалко.

Ничего себе! Она так умеет. Из пышной милашки в толстые стервы за секунду!

— Смотри на меня, — я навис над ней, чувствуя, как внутри пульсирует холодный адреналин. — У тебя два варианта. Первый: я сейчас наглухо кончаю твоего суженого, чтобы он не создал нам проблем, а ты проваливаешь из этого подъезда одна. Второй... второго нет.

Она замерла, с ужасом глядя на черное дуло моего автомата, потом перевела затравленный взгляд на неподвижное тело зека.

— Все верно делаешь, майор, — процедил Капитан, опуская пистолет. Он брезгливо пнул лежащего по ботинку. — Это Сашка Сидорцов. "Сидр". Неделю как откинулся с зоны. Видимо, торопился обратно, да мир кончился.

— Суки вы... фашисты... куда ж я с ним таким? — завыла баба, размазывая слезы по пухлым щекам. Она вцепилась в плечи Сидра, пытаясь перевернуть его, растормошить, явно собираясь потащить его на себе к выходу.

— Капитан, помоги даме. Выстави их за дверь, — бросил я, отворачиваясь.

Мент недовольно зыркнул на меня — тот самый колючий взгляд человека, не привыкшего быть на побегушках, — но спорить не стал. Он наклонился к Сидру, протянул руку к его шивороту, и тут...

— Отойди от него, Капитан! Назад! — заорал я так, что едва не сорвал голос, одновременно вскидывая автомат и ловя в прицел затылок зека.

Капитан отпрыгнул, как ужаленный.

А Сидр менялся. Прямо на наших глазах. Толстые вены на его шее вдруг вздулись, став иссиня-черными, словно под кожей пульсировала не кровь, а мазут. Они змеились вверх, к затылку. Под кожей на черепе начали стремительно надуваться отвратительные, пульсирующие шишки — багрово-желтые, налитые то ли гноем, то ли сукровицей.

Воздух вокруг тела стал плотным, запахло кислым озоном и гнилью. Процесс трансформации, запущенный отключкой мозга от моего удара, пошел полным ходом.

Мой палец лег на спусковой крючок. Я должен был выстрелить. Немедленно.

Но какая-то безумная мысль молнией мелькнула в голове. Я не стал нажимать на спуск. Вместо этого я набрал полные легкие воздуха и заорал:

— А-А-А-А!!!

Я орал во всю мощь легких, чувствуя, как рвутся связки, а затем, не прекращая крика, нажал на спуск, но ствол увел в сторону.

— Бах!

Оглушительный грохот выстрела в замкнутом пространстве ударил по барабанным перепонкам. Пуля вошла в стену коридора, выбив облако штукатурки.

Тишина после выстрела обрушилась звенящей пустотой. Я замер, не дыша, глядя на тело зека.

Это сработало.

Омерзительные волдыри на его голове перестали пульсировать. Они словно сдулись, втягиваясь обратно под кожу. Иссиня-черные вены побледнели. Волна неестественного жара, которую я чувствовал даже в двух метрах от тела, резко спала. Трансформация остановилась.

— Ты понял, Капитан? — хрипло спросил я, не сводя ствола с тела.

Мент уставился на меня безумными, круглыми глазами. Он явно не понял ни черта. А я не собирался тратить время на лекции. В моей голове складывался чудовищный, но логичный пазл.

Чтобы стать этой тварью, зараженному человеку нужно было уснуть. Отключить сознание. И громкие звуки — крик, выстрел, боль — вырывали мозг из этого предсмертного транса, прерывая или замедляя процесс мутации!

Но пока я анализировал свое открытие, пока в комнате снова повисла мертвая тишина, тело на полу дернулось. Процесс возобновился — на этот раз вдвое быстрее. Кожа на шее Сидра с мерзким треском начала лопаться.

— Бах!

Я не стал больше ждать. Вторая пуля вошла точно в основание черепа бывшего зека, разворотив затылок и поставив жирную кровавую точку в его трансформации.

Конечно, внутренний ученый зудел: "Нужно было связать его! Дать уснуть, потом будить, замерять время, искать закономерности!". Да, эксперимент был бы бесценным.

Но я не собирался играть в доктора Франкенштейна в квартире, полной живых людей. Вдруг веревки не выдержат? Вдруг эта тварь разорвет путы и вцепится кому-то в горло? Как бы цинично это ни звучало сейчас, но каждый живой человек в этой комнате, даже та плачущая баба в углу, был мне бесконечно дорог. Мы были командой. А мертвый зек — всего лишь расходным материалом в этом новом, безумном мире.

Я перевел дыхание, медленно опуская дымящийся ствол автомата.

Боковым зрением я поймал тяжелый, оценивающий взгляд Капитана. В его холодных, прищуренных глазах не было ни капли симпатии или благодарности. Он смотрел на меня так, как матерый волк смотрит на вожака стаи, ожидая, когда тот оступится, покажет слабину. Я печенкой чувствовал: стоит мне дать малейшую трещину, принять неверное решение — и этот мент без колебаний пустит мне пулю в затылок, чтобы занять мое место.

Мужика бросает то в слезы, то в жестокость, от покладистости к строптивости. Люди с такими маятниками психики тоже опасны.

Хотелось послать его лесом, вышвырнуть за дверь следом за зеком. Но холодный рассудок диктовал иное. В этой новой, свихнувшейся реальности мужик, умеющий убивать и знающий, с какой стороны браться за рукоять табельного «Макарова», был мне жизненно необходим. Мы были в одной лодке, даже если оба держали камни за пазухой.

Тишину комнаты нарушал лишь мерзкий, влажный звук трения.

Пухлая барышня, вдова, ну или подружка Сашки Сидра, упершись ногами в паркет и надсадно, с хрипом дыша, волокла тело своего убитого суженого к выходу. Она тянула его за подмышки, оставляя на полу Настиной квартиры широкую, смазанную полосу темной крови, натекшей из пробитого затылка. Протаскивая труп мимо нас, она подняла голову. В ее заплаканных глазах плескалась такая концентрированная, черная ненависть, что на секунду мне стало не по себе. Я отвернулся, заставляя себя смотреть в стену. Не было ни жалости, ни раскаяния. Таковы новые времена. Таковы их жестокие нравы.

И тут эту мрачную, похоронную атмосферу разорвал звонкий голос Насти:

— Сеть! У меня появилась сеть!

Слово «сеть» подействовало на меня как удар током. Инстинкты сработали раньше, чем мозг успел проанализировать ситуацию. Я круто развернулся на каблуках, вскидывая автомат, и черный глазок коллиматорного прицела уперся Насте точно в переносицу.

В моей голове билась одна параноидальная мысль: смартфоны. Эти чертовы стеклянные прямоугольники, в которые люди добровольно сливали свои жизни, стали проводниками апокалипсиса. Я был уверен — именно через них пришел этот вирус или сигнал, превращающий спящих в монстров.

— Эй! Ты чего, Саша?! — Настя замерла, широко распахнув глаза. Она смотрела на черную дыру ствола, но в ее голосе был не столько страх, сколько искреннее недоумение.

Она медленно, двумя пальцами, подняла устройство, чтобы я мог его рассмотреть. В полумраке комнаты экран тускло светился ядовито-зеленым светом. Это был старый, толстый кнопочный Nokia.

— Я просто нашла свой старый, очень старый, телефон в ящике стола, — осторожно пояснила она, стараясь не делать резких движений. — Думала включить, проверить... Тут кроме «Змейки» и полифонии ни хрена нет. Он даже к интернету не подключается.

Я медленно, с неохотой опустил автомат. Сердце колотилось где-то в горле.

— Такие вещи ты должна сначала согласовывать со мной, — жестко, с металлом в голосе припечатал я, хотя внутри чувствовал себя идиотом. — Никакой самодеятельности. Ясно?

Настя кивнула, сглотнув. Но новость о работающей связи уже произвела эффект разорвавшейся бомбы.

Настя, а за ней и Лиза, тут же вцепились в этот кусок пластика, как в спасательный круг. Они начали судорожно, трясущимися пальцами набирать номера по памяти. Нажимали кнопку вызова и прижимали трубку к уху. В мертвой тишине комнаты мы все слышали эти длинные, монотонные гудки. Гудок. Гудок. Гудок. И тишина. Родные, друзья, коллеги — никто не брал трубку в этом новом, вымершем мире. Надежда таяла с каждым сброшенным звонком.

Даже наш «рыцарь» — странный мужик, обвешанный самопальной броней и с мечом за спиной, который до этого момента хранил суровое молчание и просто жрал котлеты с такой скоростью, будто запасал калории на зиму, — вдруг перестал жевать.

— Дай мне, — густым басом потребовал меченосец, протягивая жирную руку.

Я смерил его подозрительным взглядом.

— Слушай, воин, как тебя зовут-то все-таки? — спросил я, перебивая его жест.

Он вытер губы тыльной стороной ладони, степенно выпрямился, звякнув какими-то железками на поясе.

— Мамка Димкой нарекла. Но в душе я чувствую себя...

— Снежаной? — абсолютно серьезным тоном, не моргнув и глазом, перебила его Настя.

На секунду повисла мертвая тишина. А потом нас прорвало.

Это не был веселый смех. Это была настоящая, дикая истерика. Смех сумасшедших в палате, обитой войлоком. Мы ржали, сгибаясь пополам, утирая выступающие слезы. Напряжение последних часов, кровь, трупы, застывшая в ужасе бабка в углу — всё это выплеснулось в этом неадекватном, пугающем хохоте.

В любой другой ситуации от нас бы шарахались на улице. Но сейчас, в мире, где соседи жрали друг друга, мы были эталоном нормальности. Мы — представители старого мира, чья психика просто отказывалась принимать новые правила игры.

Отсмеявшись и утерев лицо рукавом, я посмотрел на нашего рыцаря. Называть эту гору мышц с мечом и бородой просто «Димой» язык не поворачивался. Димитрий — вот это подходило. Всяко лучше, чем какой-нибудь эльфийский Светозар или Лупоглаз.

Димитрий, ничуть не обидевшись на смех, взял зеленую трубку телефона. Его толстые пальцы удивительно ловко забегали по тугим кнопкам. Он набирал длинный номер по памяти — невероятный навык для эпохи, когда люди не помнили даже телефоны своих супругов.

Он прижал трубку к уху. Секунда. Две.

— Воеслав! Приветствую тебя, брат! — вдруг густым, спокойным басом произнес Димитрий.

Я уставился на него, не веря своим ушам. Этот сумасшедший человек, с выбритыми висками и бородой, заплетенной в косичку, сидел в залитой кровью квартире посреди зомби-апокалипсиса и буднично болтал с другом, будто обсуждал планы на пятничный вечер.

— Да, мы тут закрепились... Так приезжай к нам! — на голубом глазу предложил Димитрий.

Я поперхнулся воздухом. Приезжай? Куда?! На улице, среди брошенных машин, бродят толпы безмолвных тварей, реагирующих на любой шорох!

И нахрен нам еще один такой придурок. Два “Лупоглаза” – это уже приговор.

— Ну, смотри сам, — так же невозмутимо продолжал в трубку Димитрий, лениво ковыряя вилкой в тарелке. — Если что, мы здесь. Да, всё бывает. Всем нашим большой привет!

Он нажал отбой и вернул телефон Насте.

— Всем нашим? — медленно, цедя каждое слово, переспросил я.

И тут в моей голове с пугающей четкостью начали сходиться детали этого чудовищного пазла.

Почему выжили такие чудаки, как Димитрий и его друзья-ролевики? Да потому что они играли в старину! Они пользовались вот такими древними кнопочными кирпичами, не имеющими выхода в сеть.

А апокалипсис пришел через смартфоны.

Я вспомнил вирусную рекламу, которая лезла из каждого утюга последнюю неделю. Приложение «Молчуны». Какая-то корпорация обещала платить криптовалюту просто за то, что ты включаешь микрофон и соблюдаешь абсолютную тишину. Чем дольше телефон фиксирует тишину вокруг тебя, тем больше капает денег. Люди ставили его на ночь. Клали телефоны рядом с подушкой. Погружались в сон в идеальной тишине, которую сами же и создавали ради копеечной выгоды.

И именно через эту тишину, через эти чертовы приложения в их спящие мозги проникло что-то, что выжгло в них всё человеческое.

— Всё. Балаган окончен, — мой голос с лязгом перерубил повисшую в комнате расслабленность. Я резко поднялся, упираясь костяшками пальцев в столешницу.

Я посмотрел на электрическую лампочку под потолком. Она горела ровно, но в этом желтом свете мне чудился скорый конец.

— По крайней мере, теперь мы знаем, что эта дрянь с телефонами работает, пока есть сеть и электричество, — я обвел взглядом свою разношерстную команду. — Но давайте смотреть правде в глаза: это ненадолго. Город мертв. Электростанции скоро встанут. Считайте, что счет идет на часы, а может, и на минуты. Свет погаснет, и мы окажемся в кромешной тьме. Нужно набрать все ванные воды. Все емкости.

Я сделал паузу, давая словам осесть в их головах.

— Ищем все фонари. Настя, если у тебя где-то завалялись туристические фонарики, батарейки, свечи — выгребай всё. Мы не можем остаться без света. И зачищать подъезд нужно прямо сейчас, в темпе вальса. Пока горит эта гребаная лампочка. Когда электричество отрубят, эти твари, — я кивнул в сторону двери, где только что лежал убитый зек, — вряд ли будут страдать от темноты так же, как мы. Они порвут нас в потемках. Нам нужно очистить этот дом до утра. Потому что завтра днем мы выходим на улицу.

Я поймал испуганный взгляд Лизы.

— Да, на улицу, — жестко подтвердил я. — Если мы запремся здесь, этот подъезд станет нашей бетонной братской могилой. Без движения нет жизни.

Выдав эту тираду, я мысленно усмехнулся собственной пафосности. Взгляд скользнул по "бойцам": девчонка с луком, ролевик с мечом, мент с гонором, ну и с пистолетом, перепуганная бабка и девчонки с мальчишкой.

Внутри кольнуло глухое раздражение на самого себя. Если бы я среагировал на полчаса быстрее, если бы не тормозил, то сейчас стоял бы здесь с теми спецами, что приехали за мной на бронемашине. С профессионалами. Но их сожрали у входа, а я работаю с тем материалом, что подкинула судьба.

— Что у нас с боекомплектом? Выкладываем всё на стол. Живо, — скомандовал я, отстегивая магазин от своего автомата.

Под лязг металла мы провели инвентаризацию. Картина вырисовывалась, мягко говоря, паршивая. На столе лежали: два полных, тяжелых ребристых магазина к АК, один ополовиненный. Я знал, что у Летехи была оборонительная граната Ф-1 — зеленая, ребристая "лимонка", холодная на ощупь. И две картонные трубки светошумовых "Зорь".

Капитан молча выложил свой табельный "Макаров". Выщелкнул магазин.

— Один полный, — сухо констатировал он. Пошарил в кармане форменных брюк и бросил на стол еще два желтоватых патрона. — И пять патронов россыпью. Всё.

Против подъезда, набитого тварями, это были слезы.

— У нас на пятом и седьмом этажах живут два заядлых охотника, — вдруг подал голос Капитан, сузив глаза. В его тоне появилась деловая, тактическая хватка. Наконец-то правильная эмоция. — Мужики серьезные. Я думаю, к ним нужно наведаться в первую очередь. Может, зачистим их квартиры раньше остальных? Гладкоствол и картечь нам сейчас в самый раз.

— Кто в команде вообще умеет обращаться с помповиком или двустволкой? — я окинул взглядом женщин и Димитрия.

И тут из своего угла, где она раскачивалась последние полчаса, подала голос Лидия Ивановна.

— Мой... покойничек... охотником был, — ее голос звучал жутко: абсолютно ровно, отрешенно, словно она зачитывала некролог чужому человеку. Она смотрела в пустоту. — На даче у него кое-что припрятано. Он же в молодости этим... "черным копателем" был. По лесам с металлоискателем лазил. Чего уж теперь скрывать... У него там, под половицами, пистолет-пулемет Шпагина в масле лежит. И патроны в цинках.

— Это на даче, Лидия Ивановна, — мягко, но непререкаемо отрезал я. — Дача нам сейчас не поможет. Нам нужны стволы здесь и сейчас.

В голове после ее слов что-то щелкнуло. Пазл старых, затертых воспоминаний начал складываться. Я повернулся к Капитану. Несколько секунд я молча буравил его взглядом, решая, стоит ли вскрывать карты. Ситуация не оставляла выбора.

— Склад оружия Третьего полка, — тихо, почти одними губами произнес я, глядя ему прямо в зрачки. — Он всё ещё существует?

Рука Капитана, лежавшая на столе рядом с пистолетом, едва заметно дернулась. Он вскинул на меня взгляд, полный неприкрытой подозрительности и какой-то хищной опаски.

— А ты откуда об этом должен знать? — процедил он, подаваясь вперед. Атмосфера между нами мгновенно накалилась.

— А ты до сих пор считаешь, что я хрен с горы? — я презрительно усмехнулся, не отводя взгляда. — Я майор государственной безопасности, Капитан. А не залетный бандит. Так склад существует?

Мент промолчал, играя желваками, но по его глазам я понял: да. Существует.

Мой мозг стремительно отматывал время назад, на двадцать семь лет. Гомель. Конец девяностых. Я вспомнил тяжелый, густой запах баллистола и оружейной смазки, стоявший в подземных бункерах. Это были не склады, а пещеры Али-Бабы для любого военного историка или маньяка. Там было свалено всё, как на балконе у Плюшкиной: трофейное, ленд-лизовское, эхо войны.

Я сам был там в девяносто восьмом. Помню, как в тире отстреливал тяжелую снайперскую "мосинку", как руки дрожали от отдачи тяжеленного "Томпсона", как пахло гарью от финских "Суоми" и родных дисковых ППШ. На тех стеллажах пылились немецкие "Вальтеры", американские "Кольты" и тяжеленные "Смит-энд-Вессоны".

Оружие свезли со всей области еще в начале пятидесятых, когда Гомельский гарнизон перевооружали на новые АК-47. Свезли — и забыли, законсервировав в солидоле.

Я знал о них не понаслышке. В конце девяностых, перед моей командировкой в Югославию, местные ребята из республиканского КГБ разрабатывали целую операцию вокруг этого склада.

Гомельские братки — отмороженные на всю голову ублюдки, которых, по моему убеждению, надо было просто отстреливать в посадках, а не играть с ними в Уголовный кодекс, — пронюхали про этот арсенал. Они искали к нему подходы, пытались купить прапорщиков, искали вентиляционные шахты. И, судя по всему, тогда они обломали зубы.

Если этот антикварный, но смертоносный клондайк всё еще там, под землей, и если мы сможем до него добраться... Мы вооружим небольшую армию.

— Значит, существует, — резюмировал я, читая ответ по бледному лицу Капитана. — Отлично. Это наш билет в будущее. Но для начала... мы идем потрошить местных охотников. Подъем. Не думаю, что время для отдыха.

Моргнувший и на пару секунд свет показал, что торопиться нужно. До утра подъезд должен быть нашим. Утром можно пробовать выходить на улицу. Магазины... Выжившие... Оружие...

Глава 9

Свет моргал. Раздался гулкий звук остановки лифта. Словно бы тросы оборвались в нем. Электричество умирало. Оно словно бы цеплялось за этот мир, не желая его оставлять, но агония и предсмертные судороги этого несомненно великого достижения человеческой цивилизации не оставляли шансов. Впрочем, это же электричество и погубило мир.

“Нужны генераторы. Некоторое время можно продержаться на топливе. На заправках его должно быть немало”, – подумал я, тут же прикидывая, сколько может быть на заправке топлива, а сколько еще можно будет сливать с имеющихся машин. Много... это преимущество.

Мой мозг работал как идеальная счетная машина, перебирая факты, изыскивая возможности.

Я вспомнил обрывок разговора с местными коллегами из наружки перед самой посадкой на рейс в Белгород. Да, это было двадцать семь лет назад, но не думаю, что кардинально изменилась ситуация. И реакция мента тому доказательство. Они вели разработку: гомельская братва потихоньку обустраивала свой собственный, схрон, вывозя антиквариат со старого полкового склада. Арсеналы там скопились такие, что, по слухам, они собирались торговать стволами напрямую с "солнцевскими" из Москвы. И этот криминальный тайник, как я догадывался, находился где-то не так уж и далеко от нас.

Почему его не вычистили? Не логично так мне думать. Должны же изъять. Но... это не мистика, это когда мозг улавливает недостающие детали и делает выводы подсознательно, давая импульс человеку, предоставляя решение через то, что многие называют “чуйкой”. Склад может все еще быть.

Поймал себя на мысли, что стою, размышляю, а моя команда с интересом смотрит на мою физиономию, пытаясь считать эмоцию.

– Всё это, конечно, прекрасно. И мифический армейский склад, и дача Лидии Ивановны, и то, что лежит в коттеджах вокруг, – я обвел взглядом присутствующих, возвращая их в суровую реальность. – Я почти уверен, что в частном секторе, который кольцом окружает наш спальный микрорайон, мы найдем прорву интересного. Там же селилась элита: полковники МВД, отставные военные, и, главное, врачи. Но пока работать!

Я немного блефовал – я не знал наверняка, как именно застроился этот район за последние годы. Но я помнил первоначальный план. Когда здесь возводили гигантский Республиканский научно-практический центр радиационной медицины, под него специально отстроили элитный поселок. Чтобы выдернуть светил онкологии и хирургии из сытого Минска или Витебска, нужны были железобетонные аргументы в виде шикарных коттеджей. Проект курировал лично президент, деньги, в том числе и российские, лились рекой.

Так что, если мы когда-нибудь выйдем за пределы этого бетонного склепа и начнем шерстить округу, мы сорвем джекпот. Рядом с центром наверняка были огромные аптечные склады, базы медикаментов, генераторы. Там было всё для выживания.

– Проблема в одном, – я скрестил руки на груди, чеканя слова. – Мы заперты. Заперты внутри одного из трех подъездов панельной многоэтажки. И пока я в упор не вижу ни малейшей возможности безопасно выйти из этих дверей и начать мародерствовать по району. Или хотя бы по нашей улице.

– Нашей... – едва слышно, сквозь зубы, процедил Капитан, делая издевательский акцент на слове.

Я медленно повернул к нему голову. Воздух в комнате снова заискрил. Я шагнул к менту, останавливаясь вплотную, на расстоянии удара, глядя на него сверху вниз.

– Слушай меня сюда, мент, – мой голос был тихим, как змеиное шипение. – Ты бы этих тварей так резво убивал, как пытаешься меня здесь подколоть. То скоро очистил бы город. Ты серьезно думаешь, что сейчас, когда мир захлебывается в крови, нам самое время меряться херами и выяснять, кто тут главный бабуин в стае? Или мы всё-таки начнем работать, чтобы дожить до рассвета?

Капитан вздернул подбородок, его глаза сузились в две ледяные щелки. Его правая рука, лежащая на столе, медленно, миллиметр за миллиметром, поползла к лежащему "Макарову".

– Да хватит вам собачиться!!! – пронзительный визг Лизы ударил по ушам, как сирена автосигнализации.

Мы с ментом синхронно дернулись, разрывая зрительный контакт.

Лиза стояла посреди комнаты, бледная, трясущаяся, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Она долго молчала, впитывая в себя ужас этого дня, кровь, вонь разлагающегося зека в коридоре, и теперь этот гнойник прорвало.

– Сколько, мать вашу, вы будете здесь препираться?! – орала она, брызгая слюной, не обращая внимания на слезы, катящиеся по щекам. – Сидим тут, жрем котлеты, выясняем отношения! Вы тупые?! Вы не понимаете, что прямо сейчас, пока вы рычите друг на друга, по всему городу начинается гонка за ресурсами?! Кто первый встал, того и патроны! Того и еда! Того и жизнь! Нам выжить нужно. И вместе. Так сложилось.

– Лиза, тише, – Настя мягко, но крепко перехватила ее за плечи. – Привлечешь молчунов.

Молчуны.

Слово повисло в воздухе. Оно идеально ложилось на этих тварей. Безмозглые, тихие ублюдки, пришедшие из приложения, платившего за тишину.

– Отличное название, – я мрачно кивнул, соглашаясь. – Вот и пусть будут молчунами. Правда, от этого они не перестают быть кровожадными, дохлыми нелюдями, которые хотят сожрать нас живьем, тварями и всем прочим. И относиться к ним мы будем соответственно. Без жалости. Комаров же никто не жалеет, когда их, сосущих кровь, прибивает у себя на руке.

Я отвернулся от Капитана, окончательно переключаясь на дело. Я энергично провел ладонями по штанам, словно отряхиваясь от налипшей грязи. Нужно переодеться. Невозможно уже в этой рванине ходить. Но пока нужный разговор. Все на взводе и молчать об этом – это не быть молчунами, но начинать превращаться в них. Не физически, но становится моральными уродами, точно.

– Что касается ресурсов – девчонка права. Время пошло, – бросил я, подхватывая со стола автомат.

И тут произошло то, чего я никак не ожидал. Команда – все до единого – резко поднялась на ноги. Даже старуха Лидия Ивановна в углу зашевелилась.

Я обвел их взглядом. Их лица изменились. Исчезла та стеклянная оцепенелость, тот животный, парализующий страх, который я видел в них всего час назад. Черты лиц заострились, глаза стали жестче, движения – резче.

Это было удивительно. Они только что устроили сытный, расслабляющий обед. Потом на их глазах произошла тошнотворная трансформация и жестокое убийство человека, который буквально лопнул по швам. Вокруг царил хаос, смерть и вонь. По всем законам психиатрии, их должно было накрыть тяжелейшим ПТСР, истерикой или кататоническим ступором. Здесь бы сейчас бригаду кризисных психологов с ведрами транквилизаторов.

Но человеческий организм – феноменальная, непостижимая машина. Зажатый в угол, перед лицом абсолютной, неминуемой смерти, он отключал высшую нервную деятельность, сжигал мораль и эмпатию, оставляя лишь голый, чистый, животный инстинкт выживания. Люди черпали силы из какого-то глубинного, первобытного резервуара.

Хотя, возможно, вся эта химия мозга и адреналиновые выбросы – просто биология. Тема для диссертаций. Правда, я сильно сомневался, что в ближайшие лет триста профессия психолога будет кому-то нужна. Если на этой планете вообще останется кто-то живой, способный лечь на кушетку и поговорить о детских травмах.

Я щелкнул предохранителем, снимая автомат с блока. Сухой, резкий звук клацнул в тишине комнаты, как удар судейского молотка.

– Продолжаем зачистку, – скомандовал я, и мой голос был ровным, лишенным эмоций. – В первую очередь берем квартиры тех двух охотников. Нам нужны стволы. Пошли.

Далеко идти не пришлось и уже через минуту мы были на нужной лестничной площадке. Две массивные, обшитые толстым металлом двери смотрели друг на друга, словно бойницы. Охотники и правда оказались соседями по лестничной клетке – жили дверь в дверь, как будто специально выбирали планировку, чтобы в случае чего держать круговую оборону. Настя шепнула, что они были не разлей вода, а один из них, владелец левой квартиры, еще и работал старшим смены в каком-то серьезном ЧОПе. Значит, внутри нас ждал не просто сейф с дедовской двустволкой, а нормальный арсенал. Я на это надеялся.

Мы выстроились по науке. Я и Капитан прижались спинами к стенам по обе стороны от левой двери, взяв коридор в перекрестный прицел. В самом торце площадки, у мусоропровода, замерла Настя. Я слышал легкий, почти незаметный скрип композитных плечей лука – она натянула тетиву до скулы. Стрела с широким охотничьим наконечником смотрела точно в район замка. Если оттуда кто-то или что-то выскочит – получит карбоновый стержень в глаз раньше, чем мы успеем нажать на спусковые крючки.

Чуть впереди Насти, перекрывая ее своим широким телом, встал Димитрий. Он перехватил рукоять своего полуторного меча двумя руками, опустив лезвие к полу. И пусть его вид вызывал нервный смех в мирное время, сейчас, после того как я видел, с какой пугающей, профессиональной легкостью он рубил головы обратившимся, Димитрий был идеальным живым щитом. Пусть при этом продолжал оставаться придурком.

Двери у обоих были серьезные. Словно, действительно они собирались держать оборону и не пущать. Но болгарка замок и даже эту сталь взять должна. Капитан включил большую болгарку.

Звук в гулком бетонном колодце подъезда ударил по ушам с силой физического удара. Вибрация режущего диска передавалась через бетон прямо в подошвы берцев. Сноп ослепительно-белых и оранжевых искр брызнул во все стороны, освещая наши напряженные лица мертвенным светом. В воздухе мгновенно повис едкий, кислый запах жженого металла и абразивной пыли.

Мое сердце ухнуло куда-то в желудок. Этот визг диска казался настолько громким, настолько противоестественным в мертвой тишине апокалипсиса, что мне на секунду почудилось – сейчас сюда сбежится весь город. Можно было, конечно, разнести замок из автомата, но, во-первых, сталь здесь была легированной, пули могли срикошетить нам же в лица, а во-вторых, каждый патрон был на вес золота. Окна на площадке мы плотно закрыли, пролет второго этажа был наглухо забаррикадирован. Оставалось молиться, что толстые бетонные стены поглотят часть этого воя.

– Слышали?! – я резко вскинул руку, сжимая кулак.

Капитан мгновенно отжал гашетку болгарки. Визг инструмента оборвался, сменившись затухающим гулом ротора. В ушах звенело.

– Тут, вашу налево, драконьи яйца отца вседержителя, попробуй не услышь... – пробасил Димитрий, интенсивно ковыряясь мизинцем в оглохшем ухе. Меч он при этом не опустил.

– Не это, не звук болгарки, – я до боли стиснул челюсти, вслушиваясь в отголоски, пробивающиеся снаружи. – Выстрелы. Сериями. Где-то у торгового центра.

Все замерли, перестав дышать. И сквозь звон в ушах мы услышали это. Глухое, ритмичное «та-та-та... та-та-та-та». Работало автоматическое оружие.

Я сорвался с места. В три прыжка одолел расстояние до запыленного окна у заваренного мусоропровода, грубо отодвинул в сторону какой-то старый шкаф и прильнул лицом к грязному стеклу, стирая пыль рукавом.

Отсюда открывался отличный вид на площадь между двумя супермаркетами. То, что я там увидел, заставило меня грязно выругаться сквозь зубы.

Огромный, лифтованный пикап – черный, с кенгурятником, заляпанным чем-то темным, – метался по парковке между магазинами. Он с глухим, влажным хрустом таранил серую биомассу. Это были «молчуны». Сотни молчунов. Они текли к машинам со всех щелей, сбивались в плотную, дергающуюся кучу, не издавая ни звука, лишь шаркая ногами по асфальту.

В открытом кузове пикапа болтался мужик. Его бросало от борта к борту на крутых виражах, но он был привязан какой-то альпинистской страховкой к дугам безопасности. В руках он сжимал "Сайгу" или что-то похожее на АК, и поливал толпу слепыми, длинными, паническими очередями. Я видел вспышки пламени, вырывающиеся из ствола, видел, как гильзы золотым дождем сыплются на рифленое железо кузова.

– Не пробьются, – мрачно констатировал я, глядя, как пикап вязнет в человеческом мясе. Колеса буксовали на скользких от крови внутренностях.

Пикап взревел двигателем, дал задний ход, с чавканьем переехал десяток тел, развернулся, чудом не перевернувшись, и, оставляя за собой черные следы жженой резины, рванул прочь от магазинов – туда, где за церковью начинался частный сектор и спасительный лес. Наверное, спасительный. Ибо пока не ясно, что со зверьем произошло. Там каналы и уток немеряно было всегда. А что если утки-мутанты? Смешно? А вот мне нисколько. Возможно, что и комары какие мутировали.

Я смотрел на удаляющиеся габаритные огни большого авто, и внутри всё стягивало ледяным узлом.

Какие же сказочные, феерические дебилы!

Своей пальбой, ревом мотора и паникой они сработали как гигантский магнит. Они стянули львиную долю всех инфицированных в округе прямо к супермаркетам. К тем самым точкам, которые нам жизненно необходимо было зачистить по-тихому, вырезая тварей по одной, чтобы добраться до складов с едой и водой.

Теперь площадь перед магазинами превратилась в бурлящий котел из гнилого мяса. Там бродили и застывали неподвижно, ожидая своего часа сотни молчунов. А супермаркеты находились всего в паре сотен метров от нашего подъезда.

Как нам теперь выходить? Куда бежать? Мы оказались в идеальной ловушке. Мы застряли здесь надолго.

Надежда на спасателей? На армию? Я криво усмехнулся своему отражению в стекле. Я не верил в сказки про бравых десантников, которые прилетят на вертолетах и начнут зачищать улицы блок за блоком. Если бы это была локальная вспышка, эпидемия местного масштаба, то Гомель уже стерли бы с лица земли тактическим ядерным ударом, чтобы выжечь заразу дотла. Никто бы не стал рисковать. Но ракеты не падали. А значит, горел весь мир. Мир в труху. Конец связи и Светы... света.

Я с силой ударил кулаком по стене, сбивая костяшки до крови. Боль немного отрезвила.

Развернувшись на каблуках, я быстрым шагом подошел к своей группе. Лица у всех были напряженные.

– Пикап ушел к лесу, – рублеными фразами бросил я, глядя в глаза Капитану. – Но эти кретины в кузове только что сделали нам огромный подарок. Они притащили за собой толпу. Площадь перед магазинами забита молчунами под завязку. Нас обложили. Выход на улицу закрыт.

Я перевел дыхание и кивнул на распиленный наполовину замок.

– Пилите дальше. У нас больше нет вариантов. Нам нужны эти стволы. Прямо сейчас.

– Ну хоть мы не одни! – в голосе Капитана прорезалась почти искренняя, неуместная в данных обстоятельствах радость.

Я скользнул по нему холодным взглядом. Я прекрасно читал этого человека. Вся его «радость» имела двойное дно. Для него выжившие там, на улице, означали лишь одно – альтернативу. Возможность сменить стаю, выйти из-под моего командования, найти тех, кто не будет смотреть на него как на полезный, но опасный инструмент.

По-хорошему, мне стоило бы прямо сейчас указать ему на лестницу: свободен, ищи своих. Я никого силой не держу. Но холодный расчет перевешивал уязвленное самолюбие: в этом свихнувшемся мире каждый ствол и каждый человек с боевым опытом стоил дороже золота. И всё же, чем я так не угодил этому менту? Моей выправкой? Тем, что не дал ему стать здесь царьком?

Впрочем, сейчас было не до психоанализа.

– В принципе, дверь можно вскрывать, – Капитан, видимо, спиной почувствовав, что я начинаю закипать и мой палец ложится на спусковую скобу, резко сменил тему. Он выключил болгарку и пнул носком ботинка изуродованный, покрытый окалиной замок левой квартиры. – Замки пропилены насквозь. Пару раз ломом дернуть, и...

– Ушли на хрен отсюда!

Истошный, сорванный крик ударил в спину.

Голос доносился из-за соседней двери. Той самой, второй квартиры охотника, которую мы даже не трогали.

Это было настолько неожиданно, настолько не вписывалось в нашу схему зачистки мертвого подъезда, что я дернулся всем телом. Инстинкты, вбитые годами службы, сработали быстрее мысли: я круто развернулся на пятках, вскидывая автомат на уровень глаз, ловя на мушку глазок соседней двери. Но мозг успел послать стоп-сигнал пальцу, уже выжимавшему спуск. За дверью живой человек. Испуганный.

И тут лестничная клетка взорвалась.

– Бах!

Оглушительный, густой рев выстрела из 12-го калибра в замкнутом бетонном тамбуре ударил по барабанным перепонкам так, что я на секунду ослеп. Это была не сухая трескотня автомата, это была настоящая гаубица.

Дверь не пробило насквозь – слава советским ГОСТам или хорошей стали, – но прямо по центру, на уровне моей груди, металл с жутким лязгом выгнулся наружу уродливым, рваным кратером. Дешевая краска брызнула во все стороны, как шрапнель. Вокруг вмятины поползли глубокие трещины. Картечь. Или тяжелый свинцовый «жакан».

Если этот псих прямо сейчас нажмет на спуск второго ствола, ослабленный металл не выдержит. Дверь превратится в решето, а мы – в кровавое месиво.

– К стене! Всем лечь! – рявкнул я, падая на колено и вжимаясь плечом в бетонную перегородку, уходя с линии огня.

Димитрий, лязгнув железом, рухнул на пол, прикрывая собой съежившуюся Настю. Капитан рыбкой скользнул за угол мусоропровода, выставляя перед собой свой нелепый против дробовика «Макаров».

– Ушли на хрен отсюда! Я сказал, убью всех!!! – вновь прогремел из-за изуродованной двери истеричный, дрожащий голос. Слышно было, как внутри лязгнуло железо – охотник переламывал стволы или передергивал цевье помповика, загоняя новый патрон в патронник.

– Не стреляй, придурок! Свои! – заорал я во всю глотку, стараясь перекричать звон в ушах. – Люди! Мы не зараженные!

– Какие к черту свои?! – голос за дверью дал петуха. Человек был на грани срыва, накачанный адреналином и животным ужасом. – Вы дверь пилите соседу, мародеры хреновы! Я вам сейчас ноги картечью переломаю! Я старший смены! У меня право на применение! Да и какое право, когда такое творится...

До меня дошло. Он сидел там, в тишине, слушал визг болгарки и думал, что ломают его дверь. А может, просто не выдержали нервы от осознания, что к нему в тамбур кто-то прорвался. А еще этот наблюдал за происходящим, решил отгородится, мол, мы тоже зараженные и должны превратиться.

– Мы пилили дверь твоего соседа! Сидорова! Или как там его! – я старался говорить громко, но четко, убирая из голоса агрессию. – Нам нужно оружие! На улице ад, мужик! Там сотни этих тварей, они жрут всех подряд! Мы зачищаем подъезд!

За дверью повисла тяжелая, густая тишина. Только кто-то тяжело, со свистом дышал.

– Соседа? – наконец неуверенно переспросил голос. В нем появилось сомнение.

– Да, твоего соседа! – подтвердил я, не меняя позиции. Ствол автомата по-прежнему смотрел в искореженный металл. – Послушай меня. Я майор госбезопасности. Со мной группа выживших, женщины и гражданские. Твой выстрел сейчас услышал весь район. Если ты не хочешь, чтобы через пять минут под твоими окнами и у твоих дверей собралась толпа этих упырей, опусти ствол и давай поговорим как нормальные люди.

Я сделал паузу, давая ему переварить информацию.

– Тебя как звать, старший смены? – уже спокойнее спросил я.

– В-валера... – донеслось из-за двери.

– Слушай меня внимательно, Валера. Мы не враги. Мы пытаемся выжить. Ты один там?

Снова тишина. Потом звук отодвигаемой задвижки. Осторожный скрежет поворачиваемого ключа.

– Один... Жена у тещи в Терешковичах осталась на выходные... – голос Валеры дрогнул, и в этой дрожи было столько безысходности, что мне на секунду стало его жаль.

А ведь ему хочется поговорить.

Дверь, скрипя искореженным металлом, приоткрылась на пару сантиметров, на длину дверной цепочки. В щель блеснул безумный, воспаленный глаз и выглянул вороненый ствол двустволки 12-го калибра.

Я медленно, демонстративно опустил ствол автомата в пол.

– Открывай, Валера. Будем знакомиться. И заодно обсудим, как мы будем отбиваться от тех, кто уже бежит на звук твоего выстрела. Ну или на звуки болгарки, – сказал я.

В ушах зазвенело. Запахло жжёным порохом, кислой оружейной смазкой и мелкой бетонной крошкой, которая посыпалась с потолка от мощного удара.

Мы рухнули на пол инстинктивно, единым слаженным организмом. Мент, бросив свою остывающую, всё ещё пованивающую палёным металлом болгарку, вжался в грязную керамическую плитку лестничной клетки. Капитан перекатился за угол, выхватывая табельное и беря на прицел искореженную дверь.

Глава 10

– Не стрелять! – хрипло рявкнул я, останавливая Капитана, чей палец уже выбирал свободный ход спускового крючка. – Нам только перестрелки с местными сейчас не хватало! На этот грохот сейчас весь район сбежится!

– Ушли, я сказал! Третьего предупреждения не будет, влеплю жаканом, кишки по всем стенам собирать будете! – Голос из-за двери принадлежал не истеричной бабке и не перепуганному клерку. Это был голос взрослого, грубого мужика. Голос с хрипотцой, уверенный, не дрожащий от паники, а налитый тяжелой, свинцовой яростью. Человеку там, за металлом, было глубоко за пятьдесят, и судя по тому, как кучно легла дробь с внутренней стороны двери – стрелять он умел.

Я медленно поднялся на колени, стараясь не маячить напротив предполагаемого глазка, и прижался спиной к холодной стене сбоку от двери.

– Эй, отец! Остынь! Начали же договариваться, – крикнул я, стараясь придать голосу максимально миролюбивый тон, хотя адреналин бил по вискам кувалдой. – Мы свои! Мы нормальные! Не кусаемся, не рычим! Мы просто дверь соседнюю вскрываем, нам укрытие нужно! Не стреляй, мы уйдем сейчас!

За дверью повисла тяжелая, гнетущая тишина. Лишь характерный, до дрожи пробирающий звук заставил волосы на затылке зашевелиться.

– Клац-клац.

Помповое ружье. Двенадцатый калибр. Он загнал новый патрон в патронник с убийственным спокойствием.

– Мне плевать, кто вы, – хрипло, почти устало отозвался мужик. Звук его голоса глухо пробивался сквозь стальное полотно. – Свои, чужие, нормальные, прокаженные. Для меня вы все сейчас – ходячие мишени. Убирайтесь в ту квартиру, которую пилили, или валите на крышу. Но от моей двери отойдите. Я патронов жалеть не стану.

– Послушай, мужик, мы не мародеры! – вмешался Капитан, не опуская пистолета. В его голосе прорезались командные нотки. – Я офицер милиции! Мы организованная группа выживших. У нас есть оружие, мы можем помочь! Нам нужно объединяться, ты же видишь, что на улице творится! Там эти твари...

– Я знаю, что там творится, мент! Ты бы хоть раз поздоровался со мной по-человечески, сосед хренов, так и человека увидел бы в тебе. А так, нет, – презрительно перебил его охотник. – Получше тебя знаю. Я всю жизнь сперва с отцом по тайге с ружьем бегал, сейчас по белорусским лесам. Я воевал! Я привык за зверем наблюдать: и человеком-зверем и честным, лесным. А сегодня с пяти утра я наблюдал из окна своей кухни. Я на пятом этаже, мне всю эту вашу площадь перед магазином видно как на ладони.

Он тяжело, со свистом втянул воздух.

– Я видел всё. От самого начала. Видел, как этот ваш клоун, что на джипе приехал со спецурой. Дебил недоношенный. Думал, в сафари попал. Он очередями лупил, а эти твари... они же звука не издают. Вы заметили? Молчат. Они не рычат, как в кино, ну не так громко. Они просто идут на шум. И этот идиот на джипе стянул их со всего района. А до него я видел, как всё началось. Как сосед мой, Колька-алкаш, вышел за сигаретами. К нему подошел какой-то пацан в капюшоне. Колька его оттолкнуть хотел, а тот просто вгрызся ему в кадык. И знаешь что самое страшное, офицер? Колька упал, задергался, кровища хлещет, а пацан стоит над ним и не шелохнется.

Мужик замолчал. Было слышно, как он тяжело дышит, прислонившись лбом к двери с той стороны. А я почти что увидел, почуял, хотя все же услышал дыхание еще одного человека. Тот молчал, стоял недалеко от двери, явно страховал, и молчал. Штурм этой квартиры бескровным быть не может.

– Вы думаете, вы самые умные? Объединяться они хотят, – в его голосе проскользнула злая, надломленная усмешка. – А вы в курсе, как эта дрянь передается? Вы уверены, что вы чистые?

– Да на нас ни царапины! – не выдержал я, чувствуя, как злость начинает затмевать разум. Мы тут распинаемся перед параноиком, теряя драгоценные минуты. – Мы этих тварей только издалека видели, мы не вступали в рукопашную! Мужик, включи голову! Вдвоем, втроем мы эту лестничную клетку будем держать до прихода армейцев! У тебя патроны, у нас автоматы! Нам просто нужен безопасный периметр! Пусти хотя бы раненых, если они будут! Я не могу оставлять у себя за спиной придурка со стволом.

– Армейцев они ждут... – охотник горько сплюнул, я отчетливо услышал этот звук. – Никто не придет, парень. Я в бинокль смотрел в сторону трассы. Там пробки из брошенных машин. Там дым до небес. Военные кордоны... Стояли в лесу. Там была стрельба, сейчас дым столбом. Если бы не сырость и дождь, то лес уже полыхал бы и нам нечем было дышать тут. А эти твари прут стеной. Никакого безопасного периметра больше нет. И сюда я не пущу никого. Ни с автоматами, ни с ранеными, ни самого Господа Бога.

– Да почему?! – Я ударил кулаком по стене. – Тебе жить надоело? Одному в четырех стенах ты долго не протянешь! Рано или поздно они проломят твою хлипкую дверь, и ты станешь одним из них!

Вновь повисла пауза. На этот раз она длилась дольше. Я слышал, как за гудящей в ушах тишиной, снизу, с первых этажей подъезда, доносится какое-то странное, мерное шарканье. Звук болгарки не прошел даром. Твари уже были внутри здания. Нам нужно было срочно уходить с площадки.

– Жить? – голос мужика вдруг изменился. Из него ушла злость. Осталась только звенящая, бездонная пустота, от которой по коже побежали ледяные мурашки. – Мне незачем больше выживать, парень. Моя жизнь кончилась сегодня ночью, когда жена померла, а внук...

Он замолчал. Явно сболтнул чего-то лишнего. Значит с ним внук... Взрослый, скорее всего. Щелчок, скорее всего, затвора, я слышал. И это оружие было не у мужика.

Послышался шорох. Мужик, видимо, съехал по двери вниз и теперь сидел на полу с той стороны, обнимая свое ружье.

– Моя Нина... – его голос дрогнул, надломился, выдав всю глубину той страшной боли, что разрывала его изнутри. – Тридцать лет вместе. Понимаете? Сорок долбаных лет. Душа в душу. Мы только внуков дождаться хотели. Она гипертоник была. Сердце слабое. Сегодня утром, когда этот ад начался... мы стояли у окна. Я ей кричал: «Отойди, не смотри!», а она как завороженная. И тут прямо к нашему окну, по газовой трубе, полезла эта тварь. Девчонка молодая, в пижаме, глаза белые, а изо рта куски мяса висят. Она прижалась лицом к стеклу и начала скрестись. Ни звука не издала. Только смотрела на нас своими мертвыми бельмами.

Охотник судорожно вздохнул. Это был звук человека, которому не хватает воздуха, который тонет в собственном горе.

– Нина просто охнула. Схватилась за грудь. Лицо белое стало, как мел. И осела прямо на подоконник. Я к ней... Я скорую звонить – связи нет. Я гудки эти проклятые слушал, а она у меня на руках синела. Я ей массаж сердца делал... искусственное дыхание... Я полчаса ей ребра ломал, пытаясь завести этот мотор! Но всё. Обширный инфаркт. От ужаса сердце разорвалось.

Мужик замолчал. Я переглянулся с Капитаном. Офицер медленно, очень медленно опустил пистолет. Вся его выправка и спесь куда-то исчезла. Мент так и сидел на корточках возле болгарки, глядя в пол пустыми глазами. Мы все вдруг почувствовали себя бесконечно виноватыми просто за то, что мы еще живы, а этот человек потерял всё.

– Мы все потеряли что-то и кого-то родного. Но пока живем... Нужно жить, – сказал я.

Но видно, что мужику выговориться нужно. И пусть говорит. Я стал раздавать приказы, мы тихо, зашли в соседнюю квартиру, а мужик все еще говорил и говорил. И пусть. Пока он говорит, он не слышит, что я у соседей и уже начинаю поиск оружия и разных ништяков, который обязаны быть у охотника.

– Я ее умыл, – тихо, монотонно продолжал мужик. В его тоне звучала пугающая педантичность. – Надел ее любимое платье. Синее, в горошек, я ей из Москвы привозил в девяностом. Расчесал. Положил на нашу кровать. Она спит. Она заслужила покой, понимаете? После того дерьма, что она увидела в свои последние минуты, она заслужила тишину.

А в это время я нашел сейф, в котором и должно было храниться оружие. Простой сейф, болгарка, особенно такая мощная, что обнаружилась у мента, поможет открыть. Видимо, что охотник имел сейф такой лишь потому, что это нужно по правилам. Нашел я и гильзы, разную дробь, пули... Отлично. Это то, что нужно. А ствол еще вытащим из железного ящика.

– Эй, вы что у Володьки, что ли? Сейчас стрелять буду! Уйдите! – кричал сосед.

Володька был растерзан, лежал в гостиной с оторванной рукой. Во второй держал...

– Электошокер? Электрический пистолет? – спрашивал я сам себя, рассматривая то, что держал в руках.

Выжал спусковой крючок и... электрические нити устремились вперед.

– Вещь! – обрадовался я таким подарком.

Но, конечно, сомнительно... Это ведь не защитило мужика. А тварь где? Посмотрел на окно и понял, что та нечисть, что убила охотника шмыгнула в окно на шумы, что уже, казалось, в иной жизни, издавали мы до захода в подъезд.

За дверью словоохотливого мужика снова раздался шорох одежды и лязг оружия.

– И я не позволю вам покой нарушить! – его голос снова налился яростью, но теперь это была ярость обреченного, фанатичного стража. – Если я пущу вас, вы притащите за собой свой запах! Запах пота, крови, страха! Вы притащите за собой этих тварей! Они учуют вас и начнут ломиться в мою квартиру! Они сломают мою дверь и доберутся до нее! Они испортят ее! Не позволю!

– Батя... – я сглотнул вязкий ком в горле. Моя злость испарилась, оставив лишь горький осадок абсолютной безысходности. – Мне жаль. Правда, очень жаль. Мы не будем ломиться.

– Засуньте свои сожаления себе в задницу, – отрезал охотник. – Вы для меня сейчас ничем не отличаетесь от тех ублюдков на улице. Вы – магнит для смерти. Я буду сидеть здесь. У меня сейф патронов. Я буду сидеть у ее кровати жены с вну... один, с ружьем на коленях. И если хоть одна мразь – живая, мертвая, зараженная, в погонах или без – попытается войти сюда... я разнесу ей башку в кровавую пыль. А когда патроны закончатся... я оставлю один для себя. Чтобы лечь рядом с ней.

Он ударил прикладом в дверь изнутри, заставив нас вздрогнуть.

– А теперь пошли вон отсюда! Взламывайте свою чертову соседнюю дверь, прячьтесь, дохните – мне насрать! Но если я услышу, что вы ошиваетесь на моем коврике, я открою огонь без предупреждения на уровне груди. Время пошло.

Я вышел из соседней квартиры, кивнул, через дверь так общаясь с охотником, хотя он не мог этого видеть. Этот человек был потерян для нас. И для этого мира тоже. У него своя персональная война, и свой персональный, очень маленький мир, ограниченный спальней с мертвой женой на кровати. И ради защиты этого мира он убьет любого. Ладно... он подумает, если не полный идиот, примет правильно решение, присоединиться.

– Нам нужно уходить с площадки, – сказал я менту, вытягивая большой палец к верху, показывая на соседнюю квартиру.

Мол, там много “вкусного”, но за ним придем позже.

– Понял, – так же шепотом ответил тот, подхватывая фомку.

Я бросил последний взгляд на помятую дробью сталь. Мы были выжившими, которые искали спасения от чудовищ. Но стоя здесь, на грязной лестничной клетке, я вдруг отчетливо понял страшную истину нового миропорядка. Самые опасные существа в этом апокалипсисе – не те немые твари, что бродят по улицам в поисках плоти. Самые опасные – это люди. Люди, которым больше нечего терять. У которых вырвали сердце, оставив лишь инстинкт разрушения и заряженный дробовик.

Скоро мы я Лизой заканчивали зачистку пятого этажа. Густая, тяжелая тишина нарушалась лишь нашим хриплым дыханием. Я уже расслабился, уверенный, что все идет гладко. Ключи от хлипкой деревянной двери холодили ладонь – оставалось только запереть ее и спускаться. В этом жилище из ценного был целый склад с мукой, растительным маслом и многими всякими там разрыхлителями, добавками... Торты пекли, наверное, на продажу.

Стал ломать соседнюю дверь, тоже не отличающуюся особой крепостью. Тем более, что у меня в руках был тяжелый огнетушитель, который неплохо выполнял роль тарана.

И тут снизу, эхом прокатившись по бетонной шахте подъезда, грохнул тяжелый удар в металл входной двери. За ним – срывающийся, истошный вопль летёхи:

– Сюда! Их много! Дверь ломают!

– Бам! – сломал я свою дверь.

Потом, понимая, что речь явно о двери подъезда, рефлекторно дернулся на крик Лехи, на секунду отвернувшись от темного провала коридора. Ошибка. Смертельная ошибка.

Из черной утробы квартиры беззвучно выметнулись две тени.

Ближайшая тварь с ходу врезалась в меня, снося с ног. Мы рухнули на грязный линолеум, подняв облако пыли.

– Бах! Бах! Бах! – оглушительно рявкнул пистолет Лизы над самым ухом в тесном пространстве.

Горячие гильзы со звоном брызнули на пол. Краем глаза я увидел, как оседает массивная туша второй твари – здоровенного мужика, которому пули в упор разворотили грудь.

Но мне было не до него. На мне сидела женщина. Вернее, то, что раньше ею было. Она навалилась всем весом, щелкая гнилыми зубами в дюйме от моего лица. Я вцепился в ее скользкий, покрытый темной слизью, наверное соплями и еще чем, подбородок, изо всех сил отжимая голову назад. От нее исходил тошнотворный, сладковатый смрад разложения.

Ее скрюченные пальцы с обломанными ногтями остервенело рвали мою рубаху на левом плече. Ткань затрещала, и я стиснул зубы от обжигающей вспышки боли – когти располосовали кожу и теперь рвали мышцы на груди, словно пытаясь добраться до ребер.

Правая рука была свободна. Нащупав рукоять ножа, я выдернул его из ножен на разгрузке и с влажным, глухим хряском всадил лезвие снизу вверх, точно под челюсть твари, пробивая нёбо и мозг. Тело дернулось, обмякло, став невыносимо тяжелым. Тяжело дыша, я с отвращением спихнул с себя кусок мертвого мяса.

– Почему не стреляла?! – хрипло выдохнул я, поднимаясь и сплевывая на пол.

– Я... я боялась в тебя попасть. Растерялась, – голос Лизы дрожал.

Я посмотрел на убитого ею бугая. Муж, наверное той, что была на мне. Странно звучат мои мысли... Девушка на мне, муж...

Но если бы на меня прыгнул этот центнер мышц, а не его хрупкая женушка, нож бы мне не помог. Он бы просто перегрыз мне горло, пока я пытался его удержать. Легкая зачистка, расслабившая нас до этого, только что преподала кровавый урок: потеряешь концентрацию хоть на секунду – умрешь.

Я оперся рукой о стену.

– Стой! – Лиза шарахнулась назад. Вскинула пистолет. Ствол уставился мне прямо в переносицу. – У тебя... у тебя плечо в крови. Она тебя достала.

Ее руки ходили ходуном, как у законченного алкоголика перед опохмелом. Оружие в руках насмерть перепуганной девчонки было сейчас страшнее стаи мертвяков.

– Думаешь, я сейчас начну на тебя бросаться? – Я заставил свой голос звучать максимально ровно, хотя плечо горело огнем. Рану придется щедро заливать антисептиком, если выберемся.

– Да, в кино всегда так! Зараза уже в крови! Я не знаю... я должна стрелять! – панически бормотала она, белея пальцем на спусковом крючке.

– Лиза. Смотри на меня. Внимательно! А еще послушай крики Лехи. Там же ломятся твари...

Она всхлипнула, но глаза не отвела.

– Мы видели, как они обращаются. Это происходит быстро, но не моментально. Будь рядом и смотри. Если мои зрачки начнут мутнеть, если я начну дергаться или хрипеть, покрываться волдырями – бей в голову без раздумий. Но не смей жать на спуск от страха, пока не будешь уверена. Поняла?

Тишина. Только мое тяжелое дыхание и нарастающий грохот внизу. Примерно полминуты мы стояли друг напротив друга. Я напряженно прислушивался к собственному организму. Обычно, когда человек ищет у себя симптомы, он их находит. Но сейчас я не чувствовал ничего, кроме жгучей боли в царапинах и острого понимания, что мы теряем драгоценное время.

– Вниз! Живо! – скомандовал я, стряхивая оцепенение.

Мы рванули по лестнице, перепрыгивая через ступени. На площадке второго этажа я резко затормозил.

Сквозь какофонию ударов в железную дверь подъезда и злобное рычание толпы я смог вычленить еще один звук. Ритмичный. Глухой. Кто-то методично сбрасывал тяжелые предметы на жестяной козырек подъезда.

– Бум! Бум!

Этот грохот работал как гигантский колокол, привлекая тварей со всей округи. Именно поэтому их там собралось так много.

Железная дверь в подъезд стонала. Петли скрежетали. Она была крепкой, но против такой массы прессующего ее мяса долго не выдержит.

Летёха сидел на корточках за углом лестничного пролета первого этажа, вжимаясь в стену.

– Вторую гранату! Быстро! – крикнул я ему.

Он вздрогнул, лихорадочно отцепил от разгрузки «лимонку» и протянул мне. Ф-1. Тяжелая, ребристая смерть. Если правильно рассчитать бросок в эту плотную толпу за дверью, чугунные осколки превратят авангард осаждающих в кровавое решето.

Я просунул палец в кольцо чеки.

А еще я слышал звуки... не только от молчунов. Кто-то кидал камни, или тяжелые предметы нам на козырек подъезда.

– Кто такая сука? – сказал я, понимая замысел “соседей”.