Читать онлайн Силвервид-роуд бесплатно

Все книги автора: Саймон Крук

Цвет текста

Цвет фона

Шрифт

Simon Crook

SILVERWEED ROAD

The moral right of the author has been asserted.

Печатается с разрешения автора и при содействии агентства Marjacq Scripts Ltd.

Перевод с английского: Галина Соловьева

В оформлении использована иллюстрация Михаила Емельянова

* * *

Посвящается Полли

Пролог

Личный блог бывшего следователя, старшего инспектора Джима Хита. Выраженное здесь мнение не отражает взглядов полиции Кента и пострадавших

«Но ведь он выглядел совершенно нормальным», – часто слышал я об убийцах. Вы, конечно, тоже слышали. Может, и сами бормотали что-то в этом роде, когда у соседа напротив – того, что махал вам рукой, вынося за дверь мусор, – в холодильнике обнаружилась коллекция человеческих голов.

Так же можно бы сказать и о Силвервид-роуд. Совершенно скучная улочка, не отличимая от других по всей стране. Тихий тупичок в квартале Корвид, ряд домов упирается в лес. Псевдотюдоровские фасады глядят друг на друга через асфальтовую полоску. К каждому ведет короткая дорожка. За каждым имеется вытянутый садик.

За двадцать девять лет в кентской полиции мне ни разу не пришлось там побывать. Просто сонная улочка в сонном квартале на окраине Мидоу-тауна. Все изменилось в 2019 году, в том клятом ноябре, когда по улице пронеслась Смерть.

Пять лет прошло с тех злосчастных событий, приведших к тому, что меня выставили со службы, сделав козлом отпущения. Пять мутных лет в отставке, а ни одно дело так и не раскрыто.

Сорок один домик стоял в этом тупике, и из каждого выкрали по мгновению жизни.

№ 31. Галка

Всякого рода тля, слизни, улитки. Жучки, долгоносики, плесень и фитофтора. Со всеми Виктор Хангман вел войну.

Этот год для садика за домом 31 по Силвервид-роуд стал испытанием на прочность. Ему пришлось пережить лето, когда бурая гниль поразила любимую грушу Виктора, свеклу поел проволочник, а до зимы, которая укроет садик своим покрывалом, остался последний урожай, и уж его Виктор твердо решил сохранить.

Под решетчатым куполом, согретая солнцем, у высокой ограды по жердочкам подпорок вилась позднецветная малина – сочный, выносливый сорт, известный как «осеннее сокровище».

Зацветшая под конец сентября малина целиком завладела мыслями Виктора. В долгом отпуске по болезни после перенесенного инсульта он, бухгалтер, начал воспринимать свой садик не полоской земли, а ожившими графиками и колонками цифр, где каждый урожай стал непререкаемым «итого». Вопреки всем неудачам, Виктор упрямо верил, что организация и строгий учет укротят силы природы.

Обычный уход за «осенним сокровищем» превратился в стойкий невроз. Он заботливо укрывал корни мелким щебнем и соломой, четырежды в день проверял на гниль, полировал до блеска медную решетку купола и спрыскивал листья водой «Эвиан».

В морозное ноябрьское утро в половину седьмого утра в просвете домов на Силвервид застенчиво подмигнуло солнце. Виктор раздвинул занавески спальни и выглянул в сад. От первого же взгляда у него стеснило грудь: по траве расползлась серебристая изморозь – новый враг, которого предстояло сокрушить. Жена, Патриция, перевернулась на кровати, заслонив ладонью от солнца ласковые зеленые глаза. Всмотревшись в силуэт мужа, она застонала в подушку.

– Который час, Виктор?

– Опять заморозки. Всё в инее.

Через минуту-другую Виктор был уже на лужайке, хрустел зелеными резиновыми сапогами по траве, пробираясь к куполу. Патриция, глядя на него сквозь занавеску, закатила глаза: муж разыгрывал комедию без слов. Путаясь в змеившемся от кухни шнуре, он размотал катушку удлинителя и отстегнул сетку от насекомых – единственный вход под решетчатый купол.

Он запнулся ногой о шнур и ввалился внутрь, отмахиваясь от лезущих в лицо листьев. Суетливо, в спешке подключил позаимствованный у жены фен для волос и принялся обдувать подпорки горячим воздухом.

Патриция, расчесывая длинные серебристые волосы, поморщилась от воя фена. Если ей слышно здесь, через двойное стекло, что же на улице? «Если Рой Баркер опять подбросит жалобу в почтовый ящик, – решила она, – пускай теперь Виктор с ним разбирается». Пока она, морщась, причесывалась, к вою фена примешался отдаленный щебет. Когда он стал отчетливей, Патриция свела брови. Щебет словно кружил над домом, высоко над крышей.

Патриция уже ставила чайник, когда на кухню наконец вошел довольный Виктор, избавившийся от большей части инея. Его Сокровище было достойно своего названия: рубиновые самоцветы, такие сочные, будто вот-вот лопнут, величиной с подушечку большого пальца. Через два дня Виктор снимет урожай – редкая победа в этом трудном году.

– Порядок восстановлен? – осведомилась Патриция, просто чтобы завязать разговор, не особо интересуясь ответом.

– Да-да, – отозвался Виктор. Он снял с подставки-дерева свою чашку, поставил ее поближе к чайнику. – Через пару дней можно собирать.

– Никто другой, – заметила Патриция, – не додумался бы обдувать малину феном.

Виктор тут же ощетинился:

– Если уж взялся за дело, делай как следует или вовсе не берись!

«Лучше не берись, – пожелала Патриция. – Не берись!»

Она передала Виктору чай. Как он был красив – даже на шестом десятке – а теперь редкие серые волосы отступили ото лба, мочки ушей каплями воска стекали вниз, а спутанные брови напоминали ей шарики пыли, которые она доставала из насадки пылесоса. А руки, которые раньше так нежно ее ласкали… Садовая мания превратила ногти в почвенный слой. Чернота въелась глубоко: Патриция шутила, что он мог бы растить под ногтями редиску. Виктор не удержался, поправил. Салат – еще может быть. Редиску – никак.

Патриция смотрела, как он шумно прихлебывает чай. Виктора ли она любит или память о нем? Случившийся в прошлом мае инсульт изменил мужа. Внешне он словно бы не пострадал, но внутреннее землетрясение открыло новые линии разлома. Выжив, он стал иногда воображать себя богом всемогущим: если природа с ним не соглашалась, он, бывало, обрушивался на нее яростью – прежде она такого не замечала. Доктор Госден называл это «эмоциональной лабильностью» – последствия инсульта, но легче от этого объяснения не становилось.

При виде сада она ощущала подкрадывающееся чувство одиночества: муж оставил ее ради глубокой черной земли.

Когда Виктор поднялся наверх принять душ, Патриция отнесла фен в спальню. Задержалась у окна, скользнула по саду взглядом. Виктор запретил ее любимые кормушки для птиц – волновался за свою драгоценную малину. Теперь ей даже порхнувшая мимо лазоревка была в радость, но этим утром она заметила другое. На ветке выросшей у соседей серебристой березы примостились две галки. Патриция, с тех пор как Виктор наложил запрет на кормушки, утешалась книгами о птицах, изводя мужа подробными описаниями. Виктор видел в галках вредителей, а Патриция питала к ним слабость. Что ни говори, у них самки крупнее и умнее самцов.

Она смотрела, как более крупная галка чистит мужу перышки. Тот покорно склонял голову, а она перебирала клювом отливающие серебром пушинки у него на затылке. В рамке занавесок это выглядело любовной сценкой в маленьком театре. Кажется, галки составляют пары на всю жизнь? Пока смерть не разлучит?

Галка-самка, встряхнув перьями, беззвучно снялась с ветки и приземлилась на верхушку решетчатого купола над Викторовой малиной. От удара клюва лопнула тонкая сетка. Галка коротко, решительно ее потянула – и разрыв пошел дальше.

Не доведя дела до конца, она выпустила из коготков прут решетки, хлопнула крыльями и, зависнув в воздухе, дернула язычок молнии на сетчатой дверце. Треугольная щель расширялась с каждым рывком. Патриция ахнула: какая сообразительная!

В доме номер 9, напротив, грохнул выхлопом отъезжающий минивэн. Испуганная галка разжала клюв, на полдороги прервав эксперимент. Вернувшись на ветку к мужу, она сердито зыркнула на клетку и неспешно обернулась к дому. Патриция через оконное стекло встретилась с птицей глазами. Ее неподвижный взгляд так проникал сквозь стекло, словно она смотрела не на женщину, а внутрь нее. От нахлынувшего ощущения связи между ними у Патриции зачастил пульс. Завороженная блеском серебряных глаз, она прижала ладонь к стеклу…

И подскочила от звука открывшейся двери. Обернувшись, она увидела полуголого Виктора, вытиравшего брюшко тонким голубым полотенцем.

– Что там? – спросил он, кивнув на окно.

– Ничего. – Патриция беспокойно пригладила волосы. – Просто замечталась, Виктор. Просто замечталась…

Когда она снова обернулась к окну, галки не было и мимолетное чувство взаимопонимания пропало. Патриция улыбнулась странноватой улыбкой, закрыла занавеску и стала раздеваться перед душем.

Завернувшись в полотенце, она прошлепала мимо Виктора, не заметив знака за занавеской. Там, где ее ладонь оставила отпечаток на стекле, на наружном краю рамы виднелась царапина от птичьего когтя.

Резко, отчаянно крикнула птица.

Виктор встрепенулся. На будильнике у кровати 5 утра. Рассветный хор не должен был зазвучать раньше марта. Что за игру завели чертовы птицы? Виктор вывалился из кровати. Лужайку лизнула тень. В глубине сада что-то шевельнулось. Ближе к задней изгороди. Ближе к клетке над малиной. К его «осеннему сокровищу».

Разбуженная Патриция подскочила на постели. Резкий голос мужа усилил ее растерянность от внезапного пробуждения.

– Непрошеные гости, – сказал Виктор.

– Что такое? – задохнулась Патриция. – Грабители?

– Хуже, – ответил Виктор. – Птицы.

Патриция, мучительно застонав, снова упала на подушку, проклиная про себя каждый шаг топочущего вниз Виктора. Он, схватив фонарик, выскочил в сад.

Птицы разлетелись, трепеща крылышками. Но они уже наделали беды. Траву пятнала кровь малины.

Виктор, потрясая фонарем, бросился к клетке. Язычок молнии был сдвинут вниз, открывая широкую треугольную щель – достаточно широкую, чтобы пролететь птице. Он ухватил его, дернул вниз и протиснулся в клетку.

И замер, поскуливая при виде бойни внутри. Они даже листья поклевали – с погнувшихся жердей свисали рваные клочья. Как, черт возьми, они попали внутрь?

Шумно вырвавшись из клетки, уже начинавший закипать Виктор направил фонарь в сторону птичьего крика на соседской березе. Высоко наверху пристроилась пара галок. Головки у них были вымазаны красным, словно их обмакнули в кровь. И на когтях осталась раздавленная в кашицу малина. Виктор взорвался – замахал руками, грозно заорал. Галки встрепенулись и, ударив крыльями, рванулись в небо. Они улетали к темной чаще леса за тупиком Силвервид. С когтей капала кровь малины.

Атмосфера в номере 31 сгустилась, как пред грозой. Виктор кружил по комнате. Жена, попытавшаяся его успокоить, нарвалась на жестокий отпор. Уходя на работу в Мидстоунскую библиотеку, Патриция с порога крикнула мужу: «Пока!» Виктор не отозвался.

Оставшись один, он излил страдание в тяжелых всхлипах. Восстановленные после удара силы, созданный им опрятный, упорядоченный мир – все уничтожено, растерзано, беспощадно изодрано. Он утер глаза, высморкался, чувствуя, как горе разгорается, уплотняется до опаляющей ярости.

Когда он снова вылетел в сад, готовый снести клетку, его остановила холодная мысль. «Погоди, – прозвучало у него в голове. – Рано». Виктор закрыл молнию, оставив треугольную щель, такую же, как он утром застал на месте преступления. С жердей еще капал сок поклеванных ягод. «Преступники, – решил Виктор, – вернутся на эту приманку». Два часа он просидел в засаде, припав к раме кухонного окна. Заслышав вдалеке птичий крик, напрягся. Отложил надкусанный сэндвич с курятиной и прикипел взглядом к решетке клетки.

Две черных галки опустились на купол. Та, что поменьше – на верхушку, нести дозор. Галка покрупнее вцепилась когтями в сетку от насекомых, разбираясь с молнией. Подцепив клювом язычок, она зависла над дверцей, короткими рывками дергая застежку.

Так вот как! Чертовы пернатые воровки…

Виктор с воплем выскочил в сад, снова спугнув птиц. И проследил взглядом их неровный полет, не сомневаясь, что они скоро вернутся.

Он торопливо разобрал клетку, повыдергивал жерди и разложил их на газоне в десяти футах от кухонного окна. Раненые малинины, капая соком, стекали с жердей и кровавили траву.

Наверху, в свободной комнате, Виктор откинул крышку вещевого ящика и стал шарить в оставшемся с юных лет хламе. Молодой Виктор часто проводил воскресные дни с отцом в холмах кентского Делтинга, стреляя кроликов на ужин.

– Вот ты где!

Виктор вытащил рогатку: «Черная вдова», когда-то она отлично ему служила. Пощелкав на пробу желтой резиновой лентой, он направился на кухню. В ладони позвякивали серебристые шарики снарядов.

Ловушка приготовлена. Виктор бросил гневный взгляд за окно, навострил обвисшие уши, поджидая возвращения визгливых воришек.

Над открытыми небу кустами теперь порхали лазоревки. Каждая их трель, каждое жадное щелканье клюва разжигало его гнев. Рука все крепче сжимала рогатку. Наверху раздался визгливый крик:

Ак-ак…

Потревоженные лазоревки разлетелись. Галки приземлились обе разом, закивали головками, прыжками придвигаясь к жердям.

Виктор вложил шарик и принял позицию для стрельбы. Навалился на подоконник, поднял рогатку на уровень глаз. Он сорок лет не брал в руки «Черную вдову», но мышцы все помнили.

Виктор смотрел, как галки, приплясывая вокруг жердей, клюют недоклеванное ночью «осеннее сокровище». Вот и цель в поле зрения: меньшая из пары.

Патриция вечно донимала его фактами из жизни птиц. Большей частью все это влетало в одно ухо и вылетало из другого, но кое-какие мелочи застревали. Галки женского пола крупнее, хвалилась она. Значит, в его поле зрения самец. Виктор уперся локтем, оттянул резинку, прицелился.

Лента щелкнула. Снаряд расплылся в полете. Искрами взметнулись серебристые перышки.

Галка свалилась с жерди.

Когда Виктор примчался на лужайку, перепуганная самка уже затерялась в небе. Скрывая улыбку в недобрых голубых глазках, он поднял свою жертву, безжизненную, как обвисшая черная тряпка. Шейка галки болталась в его цепких пальцах.

На серебристой березе ошарашенно стрекотала самка, глядя на своего безжизненного партнера.

Встревоженный ее страдальческими криками Виктор поднял глаза. Самка встретила его взгляд, впилась горящими глазками. На одно неприятное мгновенье Виктор окаменел, пойманный ее немигающим взглядом. Сердце укололо жутковатым ощущением, что это его изучают, пересчитывая и запоминая каждую черту. Время застыло. Из сада тянуло теплым ветерком. Галка не отводила пронзительного взгляда.

Когда Виктор моргнул, галка взлетела, померкла пикселем в сером, как асфальт, небе. Стряхнув озноб, он вспомнил о зажатом в руке трупике. Виктор встряхнул безжизненную тряпку, на его лицо вернулась безумная улыбка. Холодные косточки, потрескивая, ломались в пальцах.

Вернувшись со смены в Мидстоунской библиотеке, Патриция нашла Виктора на кухне с расплывшейся по лицу самодовольной улыбкой.

– Достал, – объявил он.

– Что достал? – нахмурилась она.

Виктор кивнул на окно – смотри! С жерди, где прежде стоял решетчатый купол, свисал, раскачиваясь на ветру, растрепанный черный трупик.

– Других отгонять, – сказал ободренный успехом Виктор. – На случай, если вернутся.

Патриции представились нежные любовники в раме окна – ласковые касания клюва, взъерошенные перышки… а потом взгляд снова вернулся к подвешенному в саду ужасу. Любовь, обернувшаяся ужасающей рваной тряпкой – из-за какой-то малины! Хлесткая пощечина, стершая улыбку с лица Виктора, обоих застала врасплох.

– Это за что же?

Патриция, ни слова не сказав, развернулась на каблуках. Виктор молча растирал щеку. Снаружи, над крышей, кружила в сгущающихся тучах тень. Кирпичный коридор псевдотюдоровских домиков зажал в себе крик, отозвавшийся по всей Силвервид-роуд.

– Ак-ак! – кричала галка. – Ак-ак!

Патриция и Виктор читали в постели, разгородившись стеной молчания. Наверху, над чердаком, негромко шуршало – постукивали, цокали по черепице коготки. Виктор, захлопнув свой «Мир садоводства», уставился в потолок.

– Слышишь? Та чертова птица. Та, которую я не достал.

Патриция поразмыслила, стоит ли нарушать обет молчания.

– И как ты пришел к этому умозаключению?

– Она странно на меня смотрела.

Патриция закатила глаза, а потом вспомнила услышанную в детстве примету.

– Ну, знаешь ведь, как говорят?

– Не знаю, но догадываюсь, что ты меня просветишь.

– Галка на крыше – к беде. Как там это было? «Галка села на трубу, поджидай домой беду».

– Кто сказал такую чушь?

– Моя мать.

– Твоя чокнутая ирландская мама, – фыркнул Виктор, – которая в поломке стиральной машины винила фейри? – Он перевернул подушку и прилег на бок. – Куча суеверной чуши. Доброй ночи.

Патриция выдохнула «доброй ночи» и стала вслушиваться в постукивание наверху. Как отчаянно одиноко несчастной птице! Любимого отняли, любовь погибла… Патриция выключила лампочку, обняла ради утешения подушку и уронила в нее неслышную слезу по павшему влюбленному.

Галка всю ночь стучала коготками и вскрикивала, танцуя под луной ритуальный танец.

Она уже сидела на березе, крепко обхватив коготками ветку. Она не двинулась с места с тех пор, как оставила свою метку на черепице, только поглядывала на жердь, где покачивался тряпкой на ветру ее погибший возлюбленный. Головка еще измазана «осенним сокровищем», на затылке кроваво-красное пятно.

Виктор с такой силой распахнул заднюю дверь, что створка ударилась о кирпичи и стекло чуть не треснуло. Патриция предъявила простой, беспощадный ультиматум: убери этот ужас из сада или будешь спать в пустой комнате.

Виктор подумал, не возмутиться ли, но тронул пальцами щеку… От пощечины и сейчас, столько часов спустя, горела кожа. За тридцать пять лет брака он ее такой не видел. К тому же он плохо спал и был не в настроении спорить. Всю ночь гудела голова – словно когти стучали прямо по черепу.

Он протопал по газону с лопатой в руках. На березе его узнали и взъерошили перья.

Виктор выдернул жердь, развязал бечевку и снял растрепанную тушку. Повертев птицу в руках, похвалил себя за точность стрельбы – не забылась еще охота на кроликов. «Стреляю по-прежнему метко, – подумал он. – А ведь сколько лет прошло…» Он улыбнулся, бросил птицу и взялся за лопату. Где зарыть воровку, он обдумал заранее – ровно на том месте, где стоял решетчатый купол. Пусть кормит червей и удобряет почву для весенней посадки.

Закопав птицу, Виктор лопатой обхлопал кучку земли. На пальцы налипли и не отставали жесткие галочьи перья.

Над головой захлопали крылья. Виктор обернулся навстречу черной молнии. Серебряной вспышке. Порыв ветра… Он едва успел пригнуться. Когти скользнули по голове. Он вскинул руку, чтобы прикрыться. Тень стрелой взмыла в небо.

– Опять ты! – взревел Виктор. Вбежал в дом, схватил «черную вдову» и припал к кухонному окошку. Он вглядывался в облака, а кровь вскипала от неудачной атаки. Пристрелить тварь, зарыть вместе с дьявольским муженьком! Патриция и не узнает.

Укрепив локоть, оттянув резиновую ленту и вложив шарик, Виктор вглядывался в сад в ожидании движения. Галка села на могилу любимого, расправила и тут же сложила крылья. И закопалась клювом во взрытую землю.

Виктор, прищурив один глаз, прикидывал расстояние. Далековато, но эта задача ему по плечу. Оттянув ленту, он, как мушку прицела, выставил вперед большой палец.

Галка повернулась к окну. Блеск ее глазок пронизал Виктора холодом. Рогатка дрогнула. Щелкнула резинка, шарик взрезал воздух.

Отпрянув от окна, Виктор повалился на кафельный пол от прострелившей его жестокой боли. Корчась, как раздавленный червяк, он поднял руку и завопил. Кровь заливала вздрагивающее запястье. Кончика большого пальца как не бывало, на его месте голое мясо, ноготь срезан сорвавшимся снарядом.

Виктор кричал и корчился, рядом валялась «черная вдова». Резинка лопнула пополам – словно перекушенная.

Ак-ак! Птица заметалась по угольно-серому небу, упиваясь его воплями. Потом направилась к лесу в конце улицы, сжимая в жадных когтях красную жемчужину – обрубок его пальца.

– А они не могли пришить его на место? – спросила Патриция, разглядывая толстую забинтованную культю.

– Не нашел кончика, – поморщился Виктор. – Должен бы быть где-то в саду, вместе с шариком. Не понимаю, как это вышло.

Они сидели в гостиной. Виктор развалился на диване, Патриция сидела перед ним на корточках, силясь утешить. Теперь она прищурилась.

– С шариком? Ты же говорил, что срезал палец косилкой?

– Говорил, – огрызнулся Виктор. – Меня в травме накачали анальгетиками. Все было как в тумане.

Патриция выпрямилась, подумала, не поцеловать ли его, но вместо того сочувственно похлопала по колену. Она сразу поняла, что он лжет. Вернувшись с работы, отмывая пол от крови, она нашла забытую им рогатку. А сейчас чувствовала, как хрупко его спокойствие. Напомнишь о рогатке, он и взорвется; лицо и так красное, как и палец. Пусть себе. Потом поговорим. Сейчас ссориться – только силы тратить.

– Я выскочу, куплю что-нибудь на ужин, – сказала она. – А ты лежи отдыхай.

Она поправила ему подушку и тихо вышла.

Когда под ногами захрустел гравий подъездной дорожки, она остановилась и вгляделась в небо. Над крышей кружила птица, ее тень скользила по черепице.

Галка села на трубу, поджидай домой беду…

Она уже гадала, какую беду навлек на себя Виктор.

Вечером они договорились, что Патриция пока поспит в свободной комнате, уступив мужу всю ширину кровати.

– Тебе нужно место вытянуть руку, – уговаривала Патриция, радуясь мысли хорошенько выспаться в эту ночь.

Виктор, лежа в пустой постели, разжигал в себе злость. «Эта птица. Тварь. Надо было подстрелить вместе с вороватым муженьком. Я ее приманю. Я ей шею сверну. Зажарю заживо и съем…»

По черепице снова клацало. К пульсирующей боли в пальце прибавилась головная боль – болезненные толчки отдавались в висках. Виктор примял подушку и заткнул себе оба уха. Постукивание, царапанье, скрежет и шорохи пробивались насквозь, все глубже и глубже. Виктор, натянув на голову еще и одеяло, метался и корчился. Наконец он провалился в беспокойный сон.

Посреди ночи он проснулся. Безумное царапанье наверху смолкло. Кроме глухих ударов боли в висках все было тихо и спокойно. Виктор потянулся к лампочке у кровати. В ее молочном свете оглядел свою руку. Повязка сползла змеиной кожей и свернулась рядом с ним на простыне. Розовый палец глянцево блестел. Виктор сонно улыбнулся и всплыл над пуховым одеялом. Он направлялся в ванную, поискать таблетки от головы.

Дверь была заперта. Он прижался ухом к косяку. Внутри стучала, капала вода. Что это, удивился Виктор, жене вздумалось принимать душ среди ночи?

Он постучался. Замок в ответ щелкнул. Он вплыл в ванную, вдохнул горячий пар. За светлой душевой занавеской плясала серебряная тень.

«Патриция, Патриция», – стекло с его губ. Виктор проплыл к душу. Струи стучали и клацали по кафелю. «Патриция, Патриция!» – пропел Виктор. И протянул к ней руку.

Патриция обернулась в дрожащем тумане.

С черного как ночь лица из перьев торчал уродливый хищный клюв. Виктор окаменел под ее серебристым взглядом. Черный клюв раскрылся челюстями капкана. Из багровой пропасти зияющей глотки вырвалось чудовищное, скрежещущее «Ак-ак». Ак-ак!

С языка рвались слова, но звука не было. Сквозь клацающие струи протянулась черная рука с когтями-кинжалами. Она обхватила ладонью его голову, притянула к себе лицо Виктора.

Сердце колотилось у него в ушах. Ее хватка становилась все крепче. Он чувствовал, как вспарывают кожу впившиеся когти. Он хотел закричать. Горло перехватило. Кожа уже сходила с головы апельсиновой кожурой, отклеивалась от лица. Хлынула горячая кровь. Клюв раскрылся шире. Такой с одного раза яблоко перекусит… Клюв впился в его голову, пробил скорлупу черепа…

Виктор подскочил на кровати. Его трясло, он обливался потом. Над ним скребли, царапали черепицу когти.

– Виктор? – Патриция, стоя у кровати, тормошила мужа. – Виктор, проснись. Я должна тебе кое-что показать.

Он шарахнулся было от склонившегося над ним ласкового лица – туман сновидения еще не совсем рассеялся, и ее рот показался ему разинутым клювом. Виктор поднял перевязанный палец – обрезанный, как резинка на кончике карандаша. Внизу они выглянули в сад через кухонное окно.

– Я как встала, сразу увидела, – сказала Патриция. – Ты там зарыл птицу?

Галка летала взад-вперед, наверх, на крышу – вниз, на могилу, укрывая земляной холмик.

– По-моему, она дерет мох из водосточного желоба, – продолжала Патриция. – Скажи спасибо – его не чистили с тех пор, как Терри из дома напротив вызывал кровельщика. Помнишь, какой он выставил счет? Кошелек с рукой оторвал.

Патриция обернулась к мужу в ожидании ответа. Виктор задыхался в молчании, стиснув кулаки.

«Лучше было промолчать, – подумала Патриция. – Опять он взорвется. А мне пора…»

– В общем, я на работу, – поспешно ухватилась она за этот предлог. – Чай в чайнике, хотя, наверно, остыл.

– Да-да, – процедил Виктор.

Он прожигал глазами мелькающую черную тень – вверх-вниз, вверх-вниз. Едва захлопнулась дверь, он вытащил зеленые сапоги. А когда вернулся к окну, галки нигде не было.

Встав над могилой галки, Виктор вдохнул запах земли – она пахла густым какао. Патриция не ошиблась. Землю покрывали клочки бурого мха из желоба на крыше. Каждый клочок шевелился как живой, в нем кишели насекомые, букашки: сверчки, уховертки, мухи, пауки, личинки, слизни. Виктора затошнило. Он занес подошву – растоптать, вмять букашек в землю.

На этот раз она не промахнулась. Слетевшее с серебристой березы копье со свистом пронизало сад. Она выставила когти, атакуя жертву стремительным ударом. Острия когтей пробороздили кожу на голове, оставив след в редких седых волосах.

Стремительная атака застала Виктора врасплох. Потеряв равновесие от удара, он упал ничком, головой в могилу. Из расцарапанного скальпа хлынула кровь, пропитав шевелящуюся землю.

Он с трудом поднялся, отплевываясь от набившейся в рот земли. И закричал в небо, а с подбородка у него свисал, как ниточка слюны, извивающийся червяк. Заслонив голову трясущимися руками, Виктор бросился в дом. Хлопнула задняя дверь. Окна закрыты. Снаружи пушкой ударил гром. Иголочки дождя посыпались вниз, заостряясь до ливня, вминая в землю букашек и кровь.

Наверху, в ванной, дрожал перед зеркалом Виктор. На голове краснели длинные борозды, пропаханные галочьими когтями. На щеки стекали багровые слезы. Виктор дрожащими пальцами ощупал раны. Неровные борозды были горячими, их забила земля и кровь. Склонив голову над раковиной, Виктор втирал в царапины антисептик. Мазь залепляла ранки, от каждого прикосновения изо рта вырывался болезненный вопль.

Когда прошел первый шок, накатили стыд и злоба. Унижение из-за того, что позволил птице напасть. Бешенство, потому что она чувствует себя хозяйкой в его саду.

Запершись в кабинете, Виктор скормил свою ярость Гуглу. «Ловушка на галку… как приманить галку… как убить галку… как съесть галку»

Ловушка? Клетку-ловушку замучаешься сколачивать.

Яд? Авитрол запрещен, нет в продаже.

Пневматическое ружье? Требуется лицензия, и времени много уйдет.

Виктор досадливо почесал в затылке и взвыл, задев раны. Пальцы перепрыгнули с макушки на клавиатуру, боль его подстегивала. Виктор стал гуглить дальше. Нетерпеливый запрос: «Убить птицу».

Ответ он нашел в статье о жестокостях киприотов. И припал к экрану, читая доклад Общества защиты птиц. Браконьеры каждый год лишают жизни миллион перелетных птиц во время миграции. Одни используют сети, другие, чаще, птичий клей. То, что ужасало природозащитников, у Виктора вызывало улыбку. Птичий клей – идеально гнусное средство. Намазать им дерево, и все пролетающие птицы попадутся в ловушку.

Бесчеловечное, незаконное средство и, ухмыльнулся Виктор, вполне доступное. Всего-то и надо – выварить клейкое вещество из ягод омелы и нанести на ветку. Омела целиком ядовита, от листьев до плодов. Даже если галка вырвется из клея, яд ее прикончит.

А лучше всего, что в лесу за Силвервид-роуд омелы полным-полно. Ингредиент прямо у порога.

Виктор выключил компьютер, вышел из кабинета и встал перед окном кухни. Обводил пылающими глазами сад и обдумывал план.

Война – значит война. Победитель только один.

Патриция свернула с Валериан-вэй на Силвервид-роуд. Она проходила отмеченное цветами место аварии, помятый фонарный столб, радужные огни номера 4 – и ничего не видела. Глаза ее шарили по вечернему небу, высматривали кружащую тень. К своему облегчению, она увидела только набрякшие дождем тучи. Может, галка наконец улетела. Может, ее муж заключил перемирие.

Патриция задержалась у дорожки к номеру 31. Когда она уходила утром, Виктор был на грани взрыва. Она эгоистично надеялась, что палец у него еще болит и он принял кодеин, чтобы унять расходившиеся нервы. Хорошо бы он стал тихим и сонным – чтобы им спокойно съесть куриный пирог. Закапавший дождь поторопил ее к дому. Подойдя к парадной двери, Патриция глубоко вздохнула и вставила в скважину ключ.

Она повесила плащ на вешалку в прихожей и босиком прошла в гостиную. Виктор мрачно сидел на диване с твидовой кепкой на голове.

– Ты замерз, Виктор?

– Не особенно.

– Тогда почему ты сидишь дома в кепке?

Виктор снял кепку и склонил голову, показав ей шесть взрезавших кожу царапин.

– На меня напали утром.

Патриция, зажав рот рукой, заахала.

– Где это? Кто? Ты полицию вызывал?

– Нельзя же арестовать птицу, – огрызнулся Виктор.

Теперь ладонь у губ прятала не ужас, а злой смешок.

– Ничего смешного, – сказал Виктор. – Чертова тварь спикировала на меня в саду.

– Ой, Виктор, а ты чего ждал? Перестань мучить птиц. Ты не знал, что галки распознают лица? Она мстит за смерть партнера… – Патриции представились нежные ласки влюбленных на серебристой березе. – Не могу сказать, что виню ее. Будь я галкой, тоже бы мстила.

– Они первые начали, – огрызнулся в ответ Виктор. – Погубили мою малину. И я ее тоже прикончу. Запомни мои слова – прикончу.

Он осторожно насадил кепку на голову.

В ушах у Патриции отдавались слова матери: «Галка села на трубу, поджидай домой беду». Ей не нравилось, в какую сторону уводит Виктора эта маленькая война.

– А не лучше ли тебе выдохнуть и успокоиться? Половины пальца ты уже лишился.

– Ради бога, это мой сад! – рявкнул Виктор. – Я не позволю какой-то чертовой птице мной вертеть. Ты понимаешь, насколько важен для садовода ноябрь? Мне надо посадить бобы, посеять фасоль, зеленый горошек «метеор», слоновый чеснок, ревень… Если не успею, следующим летом ничего не будет.

– На свете существуют магазины, Виктор.

– Это не то.

Патриция вдохнула. После инсульта она привыкла, что спорить с ним без толку – когда он вот такой. Неужели не видит, что сам навлекает на себя беду? Что эта вендетта поглотит его целиком.

– Если оставить птицу в покое, она улетит, – сказала она, выходя. – А твой сад никуда не денется.

Патриция готовила ужин, нарезала морковку у раковины. И поглядывала в кухонное окно. Мелкая морось перешла в ливень. Струи дождя избивали лужайку под басовитые стоны грома. В глубине садика угадывалось движение – скачущая безумная тень.

Патриция высунулась из окна, вгляделась в пелену дождя. Неужели и правда тень – в такой ливень? Или она заразилась паранойей от Виктора?

Сад озарила вспышка молнии. Она выронила нож. Под слепящим светом на могиле приплясывала галка, щелкала клювом, била крыльями. Патриции почудилось, что земля под ней булькает, вздымается ведьмовским варевом.

Она поспешно опустила жалюзи, чтобы не видеть птицы, и подняла со стола нож. Нельзя было хоронить там ее любимого. Галка будет возвращаться на могилу, оплакивать мужа. Пока Патриция нарезала морковь ломтиками толщиной в большой палец, к ней в голову стало закрадываться подозрение.

Пусть даже Виктор и оставит птицу в покое – оставит ли его в покое она?

Вечером в пятницу, за ужином, Виктор, спрятав под кепкой память об унижении, ковырял куриный пирог и гадал, какова на вкус галка.

– Я с утра рано ухожу, – напомнила ему Патриция. – Ты тут сам справишься?

– Да-да.

Виктор слушал ее вполуха, голова была занята птичьим клеем и ядовитой омелой.

– Точно не хочешь съездить в Саффолк? – из вежливости спросила Патриция. Ей нужна была передышка – отдохнуть хоть на выходных, чтоб сохранить здравый рассудок. – Дуглас с Мэри рады будут тебя видеть. Мы сходим на курганы Саттон-Ху, у них там выставлена копия золотого шлема.

– Да-да, – отозвался замученный видением липких черных крыльев Виктор.

Патриции виделась галка, танцующая горестный танец на могиле любимого.

– Пока меня нет, не надо больше воевать с этой птицей, Виктор. Обещаешь?

– Да-да, – сказал Виктор. – Больше не буду. Обещаю.

– И, пока меня нет, раскопай этот несчастный трупик в саду и похорони в лесу. Ручаюсь, галка после этого не вернется.

– Да-да, – сказал Виктор. – Я обязательно схожу в лес.

– Хорошо, – не без облегчения кивнула Патриция. – Я вернусь вечером в воскресенье.

Виктор, вооружившись мешком для мусора и раскладным секатором, запер парадную дверь пустого дома 31. Тихим, безмолвным субботним утром он прошел мимо ряда неоготических домов к ограде в тупике Силвервид-роуд.

Он никогда не любил леса. Лет тридцать назад, когда они только переехали на Силвервид, бывало, он гулял с Патрицией по асфальтированной дорожке, и она под темнеющими сводами листвы крепко сжимала его руку. Там, где дорожка изгибалась подковой, уходя в глубину леса, они всегда поворачивали. Того, что лежало дальше, Патриция опасалась. Сквозь терновник протягивались сплетенные тени, вдоль тропинки, как часовые, стояли в ряд рябины.

Переплетение ветвей становилось все гуще, за ним просвечивало все меньше неба. На дорожке Виктор обернулся – почувствовал, что не один. За ним, бормоча себе под нос, брел сосед из дома номер 17. Как его зовут, Виктор не знал и знать не хотел.

Этот болван вечно окуривал всю округу разожженными в бочках из-под бензина костерками, до поздней ночи отравлял Виктору садик. Хуже того, Виктор подозревал, что он замешан в каком-то культе – трижды видел, как тот грузил в фургон красного идола самого дьявольского вида. Когда сосед прошаркал мимо, почесывая монашескую пролысину на макушке, Виктор спрятал усмешку. Он по горло был сыт ночными кострами, дымившими в его дьявольской мастерской.

«Карлик паршивый», – подумал он.

Понаблюдав, как сосед ковыляет в лес, он приостановился и всмотрелся в просветы между рябинами. В двухстах ярдах от тропы были заросли терновника, и на его ветвях шарами вздувалась омела. Виктор, потрясая секатором, вломился в подлесок.

Терновник был весь в омеле, затянутой облачками спелых белых ягод. Он встряхнул мешок для мусора, расправил и взялся за работу. Лезвия секатора серебристо блестели в полумраке леса. Виктор подсекал омелу у корня, просовывая инструмент в гущу кустов. Колючки терновника кололи его и царапали. Он бранил себя, что забыл перчатки – руки уже покрылись кружевом порезов.

Над головой грянул гром, дождь хлынул сквозь деревья. Мусорный мешок раздулся от ягод и листьев. Виктор через подлесок захрустел обратно к дорожке и почти бегом бросился к дому. Буря с каждым шагом подбиралась все ближе.

Вывалив на кафель шары омелы, Виктор сел за кухонный стол, сорвал одну ягоду и сдавил. Из-под лопнувшей белой кожицы брызнул желтоватый сок. Виктор потер липкие пальцы, представляя себе влипшую в клей галку – жирную черную муху в самодельной паутине.

К тому времени, как он оборвал все ягоды, кухонные часы указывали полдень. Виктор ссыпал ягоды в любимый чугунок Патриции и поставил на плиту. Часами он помешивал густеющий сок, глядя, как ягоды сплавляются в густую желтую смолу. Склоняясь над булькающим варевом, вдыхая смолистый запах, он чувствовал себя ведьмой над котлом. А когда на пробу осторожно попробовал варево пальцем, от него потянулась горячая липкая ниточка.

– Превосходно, – улыбнулся Виктор, выпутывая палец. – Просто лучше некуда.

Когда он тихонько выбрался в сад, гроза уже прошла, но в воздухе висело предчувствие нового дождя. Виктор боязливо осмотрел вечернее небо. В просветы облаков подмигнула полная луна. Его заклятого врага не видно и не слышно.

Виктор решительно пересек лужайку. Подобравшись к березе, поставил котелок с клеем на могилу. Два фонарика он воткнул в землю так, чтобы белые лучи освещали будущую ловушку, а потом повернулся за жердями.

Высоко на березе встрепенулась пробудившаяся тень.

Разметив квадрат вокруг могилы, Виктор вогнал в землю угловую жердь. С тремя следующими управился быстрее. Над землей, стянутая проволокой для парников, встала четырехгранная пирамида.

Если эту галку так тянет на могилу муженька, завтра ей не уйти. Обмазать пирамиду клеем, и первый же взмах крыльев хоть одну жердь да заденет. Виктор почмокал губами, упиваясь воображаемым вкусом жареной галчатины, и повернулся к могилке спиной. Облака набухли, вскипели, выпустили из себя дождевые струйки. Виктор опустился на колени перед чугунком, достал из кармана фартука кисть и обмакнул в клей. Клей намотался на щетину и начал стекать к рукояти.

Виктор выдернул кисть, чтобы провести ею по жерди. Может, причина была в спешке – дождь подгонял. Или он набрал слишком много клея. Или просто клятое невезение. Хмурясь в густеющем сумраке, Виктор плеснул клеем себе на руки. Пальцы опутали липкие паутинные нити – он оттирал их, хлопал ладонями, сдирал, размазывал, и птичий клей спиралью обвивал ему кисти. Пальцы, извиваясь в ядовитом клею, бились разрубленными змеями. Птичий клей медленно подбирался к царапинам, впитывался в ранки.

Ак-ак!

Виктор похолодел. Растопырив склеившиеся ладони, поднял взгляд на серебристую березу. На высокой ветке приплясывала, топорща крылья, маленькая тень.

Он отвлекся на галку, а за спиной у него что-то сдвинулось. Могильная земля под пирамидой шевелилась, поднималась.

Слои почвы вздымались вверх, распираемые изнутри какой-то силой. Черным акульим плавником показался из земли клюв. Следом растрепанная головка. И поблескивающие глазки. И перекрученная, помятая шея. Из рассыпающейся земли полезли черви, скрипнули, расправляясь, черные крылья. Пробужденный танцем любимой, напитавшийся букашками и Викторовой кровью, самец галки восставал из могилы.

Потрескивали кости, клацал клюв, ерошились заостренные жесткие перья, сломанная шея, щелкнув, распрямилась. Блестящие молочно-белые глазки вращались в глазницах. С клюва капала размокшая земля. Птица зыркнула на склонившуюся над чугунком фигуру, узнала обвисшие уши…

Расправив рваные полотнища крыльев, птица визгливо каркнула пробудившейся глоткой. Виктор обернулся на пробивший шум дождя булькающий призыв. Разряд молнии вспышкой фотокамеры осветил убитую им птицу, которая смотрела прямо на него.

При виде каркающего вурдалака у Виктора вырвался вой ужаса. Молочные глаза глядели прямо в его. Виктор окаменел. Галка ринулась в атаку. Черное пятно взметнулось из-под жердей.

Виктор не успел ни пригнуться, ни увернуться. Черные крылья облепили ему лицо душной маской. Виктор откинулся на пятки. Ослепленный царапающимися перьями, со склеенными ладонями, он испустил сдавленный вой. Крылья плотнее охватили лицо, глуша вопли.

Каждый слепой вздох душил его запахами: почвы, гнили, тухлого мяса. Скованный полосами густого клея, Виктор напряг все силы. Рванул ладони, как узник рвет цепи. Липкие нити растянулись, истончились и разом лопнули. Виктор придушенно взревел, чувствуя, как рвется кожа на пальцах.

Он сумел подняться. Ослепленный перистой маской, замотал головой. Он встряхивался, бился, выл, топал ногами под накрывшей голову ожившей черной тряпкой. Задел ногой горшок, и ядовитый клей растекся по газону, превратив каждую травинку в ленту от мух.

Бешеным взмахом изнемогающих рук Виктор смахнул птицу. Она наконец отлепилась от лица, тряпкой упав наземь. Шатаясь, потрясенный Виктор шагнул на траву. Яд проникал под ободранную кожу пальцев, наполнял вены. Как сквозь мутную воду он увидел: убитая им птица снова взлетела.

Высоко на березе следившая за мстителем галка испустила боевой клич.

– Ак-ак, – пропела она. – Ак-ак!

Растопырив когти, расправив крылья, она спикировала вниз. Прорвала струи дождя и ударила с разгона. Когти ее порвали обвисшее ухо, рассекли плоть. Шарахнувшись от хлынувшей крови, галка взлетела на окрасившихся красным крыльях. Мочка уха болталась в ее когтях комком жвачки.

Сапоги скользнули по траве, Виктор опрокинулся навзничь, зажимая ухо. Лужица растекшегося птичьего клея радостно приняла его в себя.

Зрение мерцало, сердце стучало барабаном, во рту стоял землистый, тухлый вкус. Виктор корчился на липкой траве – муха, влипшая в галочью сеть. Клей при каждом движении захватывал его все крепче, спутанные члены наливались водянистой слабостью. Омела горела в крови. Клацанье когтей приблизилось.

Они встретились у Виктора на груди – воссоединившиеся любовники. Склоненная головка, нежно перебирающий перышки клюв. И взлетающий в небо клич.

– Ак-ак, – в один голос пели они. – Ака-ак, ак-как, ак-ак…

Серебряные глаза смотрели в облачное небо, ждали ответа. В лесу что-то зашевелилось, откликаясь их песне. Вдали, высоко над деревьями, собирались, ныряли и виляли по небу темные точки. Они множились, сбивались в стаю – темная туча среди грозовых облаков. Галки повторили свой клич: Ак-ак!

Из кипящих туч им ответил клич черной стаи.

Беспомощный, морской звездой распластанный на траве Виктор застонал. В его венах бился яд. Сердце вздрагивало, замирая.

Любовники танцевали у него на груди, вскинув головки и вскрикивая в небо: Ак-ак. Ак-ак. Ак-ак. Высоко над дождевой крышей открылась вращающаяся черная дыра. Пернатая стая упала на лужайку черной, пронзающей молнией.

Их визгливая черная масса мигом накрыла сад. Обессилевший Виктор оказался в окружении – островком в галочьем море.

Галка, упившись последним поцелуем, взъерошив шейку любимого, взлетела на березу. Ее муж соскочил с груди Виктора в сторону пирамиды. Под жердями он поджал крылья, закрыл молочные глаза, упокоившись наконец на своей могиле.

Галка-самка с высокого насеста оглядела свою стаю. Ей ответили взгляды сотни серебряных глаз – ждали указаний. Дернув хвостом, хлопнув крыльями, она отдала звонкий приказ.

Стая галок, щелкая клювами, заскакала к добыче. Запустив клювы в тело Виктора, они словно окутали его дымом. Тяжелые удары крыльев оторвали стонущего Виктора от травы. С неба донесся последний вопль Виктора – налитого, сочного, созревшего для жатвы. Ее осеннего сокровища.

– Виктор? Виктор, я дома.

Патриция разматывала шарф, прислушиваясь к тишине дома. «Что-то здесь не то, – подумалось ей. – Может, он вышел?»

Она опять позвала мужа по имени и не дождалась ответа. Морща нос от запаха горелой смолы, осторожно заглянула в кухню.

В задумчивой тишине тикали ходики. Стрелки показывали без четверти семь. Патриция нахмурилась на раскатившиеся по полу ягоды омелы. На плите собрались янтарные липкие лужицы. Осторожно попробовав одну пальцем, Патриция тут же приклеилась. Желтая жижа не отпускала палец, липла к коже.

Она, щурясь, оглядела полку. Где ее чугунок? Он уже пропадал один раз, когда Виктор вздумал посадить в нем перец – еле очистила от земли. «Ну, погоди, – подумала Патриция. – Если я найду его в сарае…». Отмыв пальцы под краном, она выглянула в кухонное окно. В глубине сада в вечерней темноте из земли прорывались лучи света.

Полная луна измазала мелом школьную доску неба. Патриция шагнула на лужайку. У задней изгороди, освещенная воткнутыми в землю фонариками, стояла пирамида из четырех коротких жердей. Патриция пошла на свет.

Ее чугунок валялся перевернутым в желтой луже – такой же, хмуро отметила Патриция, как тот клей на плите. Под пирамидой лежал трупик галки, рядом – твидовая кепка.

Растерявшись от этой сцены, ощущая себя как во сне – Патриция пронзительно завизжала. Высоко на серебристой березе шевельнулась бессонная тень. Она беззвучно слетела с ветки и опустилась на пирамиду. Зеленые глаза встретились с серебряными.

Присев на корточки, Патриция улыбнулась странной улыбкой и раскрыла ладонь. Галка спрыгнула на нее. Кротко перебирая коготками, медленно взобралась по руке и примостилась на плечо. Нежный клюв принялся перебирать, ерошить ей волосы.

Покорно склонив голову, Патриция ответила вздохом на проникший в ухо тихий приказ.

– Ак-ак, – крикнула она. – Ак-ак!

Извлечение из дела о Силвервид-роуд, 3 ноября 2024 года

Личный блог бывшего следователя, старшего инспектора Джима Хита. Выраженное здесь мнение не отражает взглядов полиции Кента и пострадавших

На службе в полицейском участке Мидуэй я не пользовался популярностью. Да и не стремился к ней. Может, если бы смазал еще несколько лап, почаще угощал кое-кого выпивкой и вступил в Ротари-клуб, сумел бы повыше взобраться по этой скользкой лестнице, а так застрял на звании старшего инспектора следственного отдела. От моей прямолинейности у коллег шерсть вставала дыбом, зато я гордился своими успехами: за тридцать лет раскрыл 150 дел об убийствах, в том числе взял Питера Клинта, известного как Мидуэйский Потрошитель. Теперь, в сумерках вынужденной отставки, я все это считаю поражениями. А закрыв глаза, вижу только призраки Силвервид-роуд.

В ноябре 2019, когда это началось, сотрудники собирались в отделе происшествий, изучая улицу такими пронзительными взглядами, каких чаще удостаиваются фотороботы. Я первым обратил внимание на план улицы. Сверху, с высоты птичьего полета, Силвервид напоминала букву Г. Начиналась с изгиба Валериан-вэй, дальше шел прямой отрезок асфальтовой дорожки, перекрытый, как перекладиной, отгораживавшим вход в лес забором. Тогда такая форма казалась чистой случайностью. Теперь она выглядит предупреждением.

Поначалу никто не решался сказать об этом вслух, но когда каждый дом на плане улицы отметила булавка, обозначавшая смерть или исчезновение человека, у каждого зародилась та же мысль. Что преступна сама улица. Что однажды ночью сами дома собрались вместе и решили перебить своих обитателей. Это неплохо показывает, какое отчаяние объединяло нас всех – тем более, что жители домов оказывались никак не связаны между собой. У жителей Силвервид-роуд было мало общего – разве что почтовый индекс, а так каждый жил сам по себе.

Уцелевшие мало чем могли нам помочь. Терри Слейтер – один из немногих подозреваемых, мог бы подсказать ответы, но он ушел из-под ареста в мое дежурство: этот случай позже и привел к моей отставке. Я, как и стертые в ту ночь записи камер наблюдения, не помню, чтобы его отпускал. И он, и его жена, помогавшая налаживать жестокую ловушку, до сих пор в первоочередном списке разыскиваемых.

Бред. Бредом часто представлялось все, происходящее на Силвервид: будто общее безумие охватило целый квартал. Поздно ночью, обложившись делами у себя в кабинете, я закрывал глаза и вступал в коридор между неоготическими домиками. Обычная пригородная улочка в темноте преображалась: деревянные балки казались обгорелыми дочерна костями, садовые грядки – могилами. Я снова и снова возвращался на место преступления, ходил от двери к двери в надежде поймать луч света. Наградой мне были только вопросы и тени.

Взять к примеру дело Виктора Хангмана. За пять лет, прошедших с исчезновения этого бухгалтера из собственного сада, я не приблизился к пониманию причин и техники похищения. Экспертиза по последним отпечаткам его пальцев нарисовала загадочную картину: он вышел в заднюю дверь, схватился с кем-то на лужайке, а затем буквально растворился в воздухе. Его противник не оставил следов. От Виктора Хангмана осталась только кепка, четыре жерди и котелок с клеем. Он был заядлым садоводом, и я полагаю, что на него напали, когда он сооружал этот вигвам – опору для вьющихся бобов.

Подозрения в адрес его жены, если и были, скоро улеглись. Патриция Хангман, когда пропал Виктор, находилась в Саффолке. Железное алиби. Потрясенная исчезновением мужа, она лишилась дара речи, даже 999 вызывала текстовым сообщением. С тех пор с ее губ не сорвалось ни слова.

Теперь Патриция живет в доме-пансионате – бродит по участку и кричит в облака. Должно быть, она очень любила мужа: перенесенный удар отнял у нее голос. Она теперь каркает по-вороньи и разговаривает только с птицами.

Продолжить чтение