Читать онлайн Кит бесплатно

Все книги автора: Чхон Мёнгван

Цвет текста

Цвет фона

Шрифт

Cheon Myeong-Kwan

WHALE

Originally published by Munhakdongne in Korean as 고래

This edition is published by arrangement with Asia Literary Agency and The Van Lear Agency LLC

Перевод с корейского Ким Хвана и Ли Сан Юн

* * *

«Кит» – это захватывающее дух путешествие по корейской истории и культуре, магическая и гротескная эпопея… Сюжет закручивается, извивается и несется вперед так стремительно, что голова идет кругом. Богатый на образы и язык, этот роман сочетает в себе наивность и мрачность сказки с игривой иронией.
Букеровский комитет 2023 г.

Бесподобное, яркое произведение, по праву заслуживающее похвалы, поскольку оно выводит корейскую литературу на совершенно другой уровень.
The Hankyoreh

Находящийся на стыке между «Любовью гика» Кэтрин Данн и «Стыдом» Салмана Рушди, «Кит» – это сюрреалистическая хроника семьи, преследуемой призраками прошлого (буквально и метафорически), и причудливый взгляд на историю целого народа. Роман полнится предательствами, достойными лучшего нуарного кино, историями о моральном разложении и злоупотреблении властью. Тон произведения постоянно меняется, но оно ни на миг не теряет своей притягательности.
Words Without Borders

«Кит» переворачивает представление о художественной литературе.
The Kyunghyang Sinmun

Этот масштабный роман, считающийся современной классикой в Корее, рассказывает историю Кымбок – предприимчивой молодой женщины из далекой глубинки, чья судьба кардинально меняется благодаря ее воздействию на мужчин и врожденной деловой хватке… Переданная всевидящим, игривым рассказчиком, эта история – своеобразный корейский ответ «Большим надеждам» Чарльза Диккенса; рассказ о стремлениях и заблуждениях, в котором время от времени появляются кирпичи ручной работы, сушеная рыба и постепенно вырисовывается щемящая тема материнского греха… Успех романа – в его почти осязаемой чудаковатости и главной героине, которая отказывается мириться с обыденностью этого мира.
Financial Times

Центральная ось этого произведения – бурное, разрушительное человеческое желание, подобное урагану. Все главные персонажи без исключения есть либо порождения этого всепоглощающего шторма, либо воплощение самого желания. Всюду в тексте бушует первобытная, разрушительная сила, которая принимает облик инстинкта и порыва.
Лим Чхору, писатель

«Кит» полон новшеств. Это и делает его таким особенным.
OhmyNews

Роман «Кит» трудно описать, но еще труднее от него оторваться. Это притча, народная сказка, искусный вымысел – или же высказывание о положении женщин в обществе? Ответ на этот вопрос за читателем… Это завораживающая история, которая еще долго не отпустит вас после того, как вы перевернете последнюю страницу.
Pittsburgh Post Gazette

Чхон Мёнгван отходит от традиционной формы романа, поэтому интерпретировать его книгу привычным образом – в рамках изучения характеров персонажей, лингвистических особенностей текста и повествовательной структуры с завязкой, развитием, кульминацией, развязкой – невозможно. Ставить вопрос «Зачем здесь это?» – бессмысленно. Сила романа заключается именно в его нарративе. Если автор понимает, что история абсурдна, он сам шутливо добавляет: «Да где ж такое возможно в жизни, верно?» – и это часть его видения. Невозможно не признать, что Чхон Мёнгван создал свой уникальный и неповторимый стиль.
Ын Хиген, писательница

Хитроумный, дерзкий роман, который возвращает к жизни искусство сказительства. Чхон Мёнгван приручает непредсказуемый поток народного вымысла с его естественной тягой к пикантным подробностям. «Кит» – история огромного размаха и безмерной глубины.
Bookshop.org

В этом романе магический реализм не только развлекает, но и наделяет скрытым смыслом даже самые простые повороты сюжета.
Buzz

История нескольких поколений одной семьи, история трех женщин – бабушки, матери и дочери – из низшего слоя корейского общества, которые демонстрируют стойкость, хитрость и верность, необходимые для выживания в бедном, сельском и глубоко патриархальном мирке, где женщины вызывают лишь презрение… Этот роман пронизан духом мифического и архетипического… его герои так же фатально несовершенны, как главные персонажи трагедий Эсхила.
The Book Beat

«Кит» – поразительная эпопея, отчасти многопоколенная семейная сага, отчасти история отношений матери и дочери, пронизанная магическим реализмом и сатирой на послевоенную Корею. С помощью целой плеяды персонажей и фантастических элементов Чхон Мёнгван исследует любовь и утрату, политику и классовые различия, мимолетную страсть и семейные узы. «Кит» – большой роман. Во всех смыслах этого слова.
Powell’s Bookstore

«Кит» наглядно демонстрирует, что такое роман. По этому произведению можно сказать, что роман – прежде всего нарратив. Важно не то, что рассказывается, а как это рассказывается. Для этого Чхон Мёнгван привлекает рассказчика из старых народных сказок – традиционную фигуру, ныне почти исчезнувшую. Всемогущий и неподвластный времени рассказчик превращает роман в котел фантазий, где народные предания, городские легенды, истории о боевых искусствах, жанровое кино, сказочные и фантастические элементы прорываются сквозь строгие рамки формы.
Син Сужчон, литературный критик

Захватывающий сюжет, полный сюрреалистических элементов, цветов, запахов и фактур повседневной корейской жизни.
The Massachusetts Review

Чхон Мёнгван – прирожденный рассказчик с кинематографичным, мрачно-ироничным и по-настоящему оригинальным взглядом на мир. Полный неожиданных поворотов и черного юмора, «Кит» – захватывающая, бурлящая смесь приключений и сатиры в формате масштабной эпопеи от одного из самых талантливых авторов в мировой литературе.
Midwest Book Review

Стиль Чхон Мёнгвана одновременно ироничный и легкий, но в то же время он полон философии и чувственности. В этой истории часто звучит оттенок томительной грусти и ностальгии, характерных для литературы Латиноамериканского бума, которые, однако, органично переплетаются с поистине корейским чувством глубокой скорби под названием хан.
Asian Review of Books

Часть первая. Пристань

Завод

О женщине по имени Чхунхи, умершей много лет назад, люди узнали от архитектора, который построил Большой театр, и представил он ее как «Королеву красного кирпича». В ту зиму, когда закончилась война, ее родила в конюшне какая-то нищенка.

Вес ее, при рождении уже достигавший семи килограммов, дошел до ста, когда ей не исполнилось и тринадцати. Немая, она одиноко росла в своем собственном, закрытом от всех мире, постигая все премудрости обжига кирпича у отчима Муна. После того большого пожара, что унес жизни более восьмисот человек, ее арестовали, обвинив в поджоге, и посадили в тюрьму. Проведя в заключении много суровых лет, испытав весь ужас тюремной жизни, она наконец вернулась на кирпичный завод. В то время ей было двадцать шесть лет.

В летний полдень, когда знойное Солнце приблизилось к Земле на самое близкое расстояние и накалило планету, угрожая расплавить даже чугун, Чхунхи в синей тюремной робе стояла в самом центре кирпичного завода. Торчащая посреди двора колонка с насосом давно высохла, и только в поддоне рдело пятно от ржавой воды, что вытекала когда-то из железного носика. Около печей сквозь землю, накрепко утоптанную ногами рабочих, пробились и разрослись, переплетаясь между собой, разные сорняки: портулак огородный, бодяк и полынь, вымахавшая выше человеческого роста. Среди трав густой порослью выделялся мелколепестник, неизменно окружавший завод со всех сторон, как солдаты осаждают крепость; стоило только хозяевам объекта оставить свои позиции, как этот сорняк незаметно пробрался внутрь и очень скоро захватил всю территорию завода.

Если говорить о заводских строениях, то они состояли всего из нескольких печей для обжига кирпича, вытянувшихся по одной длинной линии, да небольшого домика, кое-как сколоченного из досок и крытого шифером, однако за время отсутствия Чхунхи все постройки безнадежно обветшали или развалились. И в щелях рассыпавшихся печей, и на досках, служивших полом в домике, и на волнистой кровле из шифера, покрытого черным мохом, – везде буйно цвел мелколепестник. Таковы законы природы.

Чхунхи стояла босиком во дворе, по которому девочкой бегала много лет назад. Тополь, что рос рядом с колонкой и когда-то шумел листвой, сгнил и теперь торчал высоким пнем, а вместо листьев на нем гроздьями висели грибы – мясистые вешенки. Улетучился запах пота рабочих, стихли их громкие голоса, и теперь на просторном дворе стояла только Чхунхи. Всматриваясь, она с волнением пыталась разглядеть сохранившиеся в памяти старые образы завода, всю дорогу сюда вызывавшие у нее такую тоску, что щемило сердце, и силилась найти хоть какие-то следы присутствия людей, однако дождь и ветер за долгие годы смыли и разнесли все, что было, и от завода не осталось ничего.

«Жизнь прожить – это без конца вытирать скопившуюся пыль». Так говорила одна заключенная, сокамерница Чхунхи, у которой лицо было сплошь покрыто веснушками. Ее обвинили в том, что она накормила едой, отравленной цианистым калием, мужа и двух дочерей, и приговорили к смерти. В камере соседки по несчастью прозвали ее Цианистым Калием. До самого последнего часа перед казнью она без устали подметала пол и вытирала пыль. Когда другие заключенные, насмехаясь над ней, спрашивали, зачем ей надо наводить порядок, когда жить осталось всего ничего, Цианистый Калий именно так и отвечала, возя тряпкой по деревянному полу. К этой фразе она порой добавляла: «В смерти нет ничего особенного – это будто пыль копится, только и всего». Чхунхи тогда не могла понять точный смысл сказанного, однако в тот день, подходя к полуразрушенному домику, вдруг почему-то вспомнила эти загадочные слова.

Палящие солнечные лучи знойного лета обжигали макушку. Закружилась голова, и ей пришлось ненадолго остановиться. Далеко под железнодорожным мостом начиналась узкая тропинка, что вела к кирпичному заводу, однако она уже давно поросла бурьяном. Чхунхи только что пробралась через эти заросли, испачкав штанины грязью и зелеными разводами от травы. При каждом шаге из большого пальца, от которого оторвался ноготь, непрерывно сочилась кровь и стекала на рыхлую желтую почву. Повсюду под ногами валялись куски кирпича, которые много лет назад, брошенные без присмотра на заводе, были расколоты и разбросаны местными хулиганами, а в небольших канавах после недавно пролившегося дождя личинки комаров, еще не успевшие вылупиться, копошились под горячими лучами.

Чхунхи поднялась на дощатый пол открытой террасы дома, покрытого толстым слоем желтой пыли. Из щелей между разбитыми половицами выглядывали колоски лугового лисохвоста. Она дернула дверь, от которой отвалились петли, и из темной комнаты потянуло едким запахом плесени. К нему примешивался душок помета полевых грызунов и тошнотворная вонь, какая сопровождает разложение животного белка. Скоро глаза привыкли к темноте, и можно было разглядеть, что творилось внутри. Рядом с обломками шкафа и грудой тряпья валялись останки дохлой крысы. На стенах повсюду чернел грибок, с потолка свисал клок бумаги. Чхунхи оглядела комнату и через разломанную дверь прошла на кухню. Черные от копоти стены и потолок выглядели еще более удручающими. Полки обрушились, плита покосилась, на каменном полу скопилась тухлая вода. Котел, висевший над плитой, куда-то исчез. Над бывшей топкой вместе с недогоревшими поленьями валялись кастрюли. Вдруг пахнуло дымом, а затем до нее донесся вкусный запах только что сваренного риса, и она, поддавшись иллюзии, несколько секунд принюхивалась. Однако вскоре лишь холодный запах плесени коснулся ее носа – ни в одном уголке кухни она не ощутила тепла.

Чхунхи толкнула дверь, ведущую из кухни во двор, вышла наружу, и тут вдруг издалека раздался гудок проходящего мимо поезда. Она направилась к печам. Даже после ее ареста из близлежащих деревень на завод пробирались люди с тележками и увозили бесхозные кирпичи. Они нужны были для ремонта жилья или кухонных плит. А позже то, что осталось, растащили ради забавы местные озорники. И как только все пригодные для дела кирпичи исчезли, здесь никто больше не появился. По ночам между постройками сновали только лисы или барсуки – искали, чем поживиться, и весь обезлюдевший завод захватил сорняк, а желтая пыль, вместе с ветром прилетавшая с запада, потихоньку замела все следы человека.

Она вошла внутрь печи и ощутила свежесть. По сравнению с тем, что творилось во дворе завода, здесь мало что изменилось. Хотя солнечные лучи и пробивались сквозь щели разбитых стен, в темном пространстве веяло прохладой, как в пещере. Чхунхи уселась на полу и прислонилась к печи. Ее потная спина коснулась стылой стенки, и глаза закрылись сами собой. Вокруг стояла такая тишина, что, казалось, даже насекомые в траве затаились от изнуряющей жары.

Будто во сне, перед глазами возникла картина заводского двора, сплошь заставленного красным кирпичом. Вот она, маленькая, шалит, бегая между рядами штабелей. Кажется, она слышит громкую брань отчима, распекающего чернорабочих, и видит, как на мамином лице, всегда ярко накрашенном, проступает улыбка. Вспоминается сцена из фильма, который она, увязавшись однажды за матерью, посмотрела в кинотеатре. В ушах стоит шум от беспорядочно сливающихся звуков: тут и выстрелы, и топот лошадиных копыт, и фривольные вопли блондинок. Раздается и непонятное «беркшир» – это слово нашептывал ей в тюрьме надзиратель, который преследовал ее и без устали измывался над ней. Так называли породу свиней, выведенную в графстве Берк в Великобритании, но откуда Чхунхи могла знать, что означает это «беркшир». Позже она зубами разодрала лицо ненавистного надзирателя, и ему до самой смерти пришлось носить алюминиевую маску, скрывавшую выдранную щеку. Из-за него Чхунхи как женщина испытала ужасные страдания, однако все это в прошлом. Страдания потускнели, тюрьма осталась далеко позади, а она добралась до развалин кирпичного завода.

Едва различимо, точно слуховая галлюцинация, ее ушей достиг стук колес проходящего поезда. Она погналась за белой бабочкой в высокой траве. Листья обжигали голые лодыжки, однако и теперь она не могла понять, во сне все это происходит или наяву. А бабочка вдруг вспорхнула, устремилась к небу и стала парить в воздухе, удаляясь все выше и выше.

Ярко вспыхивают красные языки пламени. У печи, где беснуется огонь, мужчины ворошат уголь, и с их напряженных рук со вздувшимися венами каплями стекает пот, а взмокшие блестящие лица раскалены до красноты от жара, вырывающегося из топки. Каждый раз, когда в печь летела очередная лопата угля, внутри во все стороны взвивались, как огненные цветы, снопы искр. Чхунхи сидела прямо перед ней и смотрела на это зрелище. Красные и голубые пламенные всполохи смешивались, а за ними выпекались раскаленные докрасна кирпичи. Горячий воздух обжигал лицо, становилось тяжело дышать. Однако Чхунхи не могла сдвинуться с места. Жар все усиливался, и, словно собираясь слизнуть ее, из топки высунулся красный огонек. Казалось, если остаться на месте, то ее сейчас засосет в печь, и она тут же расплавится. Пронеслась мысль, что надо встать и бежать, но, к своему удивлению, она не в силах была даже пошевелиться, будто каменная глыба навалилась на нее. Никто из мужчин, работавших у печи, не смотрел на Чхунхи. Она закричала им. Однако из пересохшего горла вырвался лишь невнятный слабый стон. Языки пламени колыхались уже перед самым носом. И вот уже огромный столб огня собрался наброситься прямо на нее, целясь в лицо. Чхунхи собрала все свои силы и вскочила.

Когда она очнулась, голубая тюремная роба была насквозь пропитана потом, а от ее тела исходил жар, как от кипящего варева для коров. Пока она спала, солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь щели разрушенной печи, как-то незаметно подобрались к ней и залили все лицо. Горло пересохло, а дочерна загоревшее лицо раскалилось так, словно кто-то поднес к нему огонь. Попытка подняться не увенчалась успехом, во всем теле не нашлось ни капли силы. С трудом, цепляясь за землю, она переместилась в угол, куда не доходили лучи. Она сидела босая, в одной только робе. Одежда, в которой она поступила в тюрьму, за долгие годы заключения пропала, и ей пришлось выйти на свободу в арестантской форме. Она еще немного посидела, привалившись к печи, а потом закрыла глаза и перевела дыхание.

Девять дней назад она прошла через тюремные ворота, оказалась на воле и, не зная, куда идти, интуитивно двинулась на юг. Покинув черту города и наткнувшись на железнодорожные пути, она поняла, что с самого начала направила свои шаги в сторону кирпичного завода. И все время шла вдоль проложенных рельсов. Когда наступала ночь, она смыкала глаза, прислонившись к могильным холмикам рядом с железной дорогой, а когда хотелось есть, находила в оврагах родниковую воду и пила до тех пор, пока живот не наполнялся до отказа. Иногда ей удавалось съесть отложенные икринки саламандры, выловив их в холодной воде, или, если неподалеку встречались тутовые деревья, полакомиться шелковицей. Вскоре на ногах лопнули вздувшиеся волдыри и показалось красное мясо. Она сбросила башмаки и пошла босиком. Непросто было в самый разгар лета под палящим солнцем топать по шпалам, однако она не сворачивала с единственного возможного пути во избежание встреч с людьми. Если приближался вокзал какого-нибудь шумного города, приходилось отклоняться от железной дороги и делать большой круг.

На третий день с большого пальца ноги, отбитой о шпалы, слез ноготь. Багровая кровь текла безостановочно. Она приставила ступню к нагретым рельсам. Боль, пронзившую все тело от кончика пальца, она восприняла скорее с радостью, чем со страданием. Если среди дня ее заставал ливень, она могла остудить разгоряченную от зноя кожу, однако из-за мокрой одежды, липнувшей к ногам, шагать становилось еще труднее.

Ее огромное тело медленно, но упорно, без отдыха двигалось на юг. На девятый день с начала пути, утром, за железной дорогой она наконец увидела похожие на спичечные коробки печи для обжига кирпичей, вытянувшиеся в длинную горизонтальную линию. В тот миг, когда глаза нашли вдалеке кирпичный завод, что-то екнуло в пустом желудке и, поднявшись вверх, перехватило горло. Она тяжело опустилась на землю рядом с рельсами и сверху вниз отрешенно посмотрела на завод. Все эти дни она шла к заветному месту, ведомая лишь инстинктом, однако у нее ни разу не возникла мысль о том, что она будет делать, когда доберется до цели.

На противоположной от железной дороги стороне, вдали за перевалом, под лесом, виднелся поселок Пхёндэ. Как некогда древние поселения, одно время он процветал, но пришел в упадок и сейчас, окутанный утренним туманом, едва просматривался. Даже издалека сразу бросался в глаза кинотеатр, возвышавшийся над остальными зданиями. Смотрелся он как огромный кит, только что вынырнувший из глубины моря глотнуть кислорода. Кинотеатр такой формы спроектировала сама Кымбок, мать Чхунхи. В памяти всплыла картина: рядом с афишами и входом в театр шумная толпа киноманов стремится попасть на сеанс, тут же торговцы вразнос продают всякую снедь. Однако поселок после пожара в кинотеатре давно утратил процветающий вид. Огонь охватил все здание, и огромное пламя со страшной силой стало подниматься к небу. Все пожарные машины прибыли на тушение здания, однако стихия стремительно набрала силу, и обуздать ее было уже невозможно. Столпившись на безопасном расстоянии от горевшего кинотеатра, люди наблюдали, как отстроенное усилием всего одной женщины великолепие погибает в огне. Пламя перекинулось на соседний рынок, и скоро страшный пожар превратил Пхёндэ в руины. Пока Чхунхи сидела в тюрьме, люди уехали из этого проклятого места, где умерла надежда. Железнодорожную станцию закрыли, и поселок, покинутый жителями, постепенно исчез с поверхности земли, затянутый круговоротом жизни.

Чхунхи оставила печи и направилась к колонке. Прежде всего ей нужно было утолить жажду. Колонка покрылась ржавчиной, вся высохла, и вряд ли из нее могла политься вода. Кроме того, резиновые прокладки все потрескались, и, кто знает, выполняют ли они еще свою функцию. Она пошла на кухню, вынесла черную от копоти кастрюлю и отправилась искать воду в окрестностях завода. Скоро перед тропинкой, которая вела к железнодорожным путям, обнаружилась маленькая канава. Внизу, где густо разрослась трава, скопилась теплая вода. Она осторожно черпала воду ладонями и сливала в кастрюлю. Территория, на которой стоял завод, изначально была топью. Чтобы осушить ее, матери Чхунхи пришлось засыпать огромное количество гравия и земли. Это было действительно рискованное дело, однако в свое время кирпичный завод отплатил людям за все старания, принеся прибыли в несколько десятков раз больше затрат.

Наполнив кастрюлю до краев, Чхунхи принесла ее к колонке, залила воду внутрь и быстро начала качать рычагом. Однако вода тут же пролилась вниз, и до нее донеслось лишь шипение воздуха. Требовалась емкость большего размера. Обходя окрестности завода в поисках подходящей тары, она неожиданно увидела в зарослях травы железный котел. Это был тот самый котел, что пропал из кухни. Он покрылся ржавчиной, с одной стороны отвалилась ручка, однако он оказался целым, без дыр, и выглядел вполне пригодным, следовало только почистить его.

Когда-то давно мать Чхунхи для мужчин, работавших на заводе, варила в этом котле лапшу в бульоне, а летом – похлебку из собачатины с разными травами и кореньями. Для этого откармливали короткошерстную собаку, держа ее на привязи у тополя. В тот день[1], когда готовилась похлебка, весь завод с самого утра будоражило. В углу двора из кирпичей составляли печку, разжигали огонь, вешали котел, в котором сначала кипятили воду, и тогда чернорабочие весь день жадными глазами поглядывали в сторону импровизированной кухни. Наконец запах похлебки распространялся по всему заводу, и, как только заходило солнце, работяги, смущенно улыбаясь, собирались вокруг котла. Мать Чхунхи, бросая непристойные шуточки, разливала мужчинам в миски густой суп, и они шумно, с аппетитом поедали горячую похлебку, не обращая внимания на стекающий со лба пот. Это было время зажиточной жизни, когда еды хватало всем.

Чхунхи отнесла котел к канаве. Она вычерпала оставшуюся на дне воду, десятки раз понемногу набирая ее в кастрюлю, и только после этого ей удалось наполнить посудину до краев. Чхунхи заметила в траве подозрительное шевеление. Чтобы удостовериться, не показалось ли ей, она раздвинула разросшуюся зелень и увидела крупного ужа, который полз к канаве. Она ловко поймала змею за хвост и со всего маху ударила об землю. Легкая судорога прошлась по змее, и она вытянулась на траве. Оставив ее на месте, Чхунхи обхватила котел обеими руками и с усилием подняла. Ноги подогнулись, и она зашаталась. Расстояние от канавы до колонки было небольшим, но от долгого голодания сил у нее почти не осталось. Эта ноша оказалась бы тяжелой даже для двух крепких парней, ведь только сам котел весил около шестидесяти килограммов, а тут еще он доверху был заполнен водой.

Чхунхи несколько раз пришлось опускать котел на землю и отдыхать, иначе она не донесла бы его до цели. Налив в отверстие колонки воды до края, опять схватила рычаг и начала качать. Однако вода исчезла в глубине, а сквозь трещины старых прокладок раздавалось лишь шипение воздуха. И только когда колонка выпила почти всю воду из котла и уставшая Чхунхи уже хотела бросить свою затею, вдруг появилось какое-то новое ощущение. Руки, качавшие насос, напряглись, и вскоре вслед за первыми ржавыми струйками из скважины рванул поток холодной воды. Она припала губами к носику колонки и долго утоляла жажду. Жидкость через пищевод пробежала в желудок, и живительная влага, как электрический ток, проникла во все части тела. Она немного посидела, успокаивая дыхание, а затем встала и начала снимать с себя единственную одежду – тюремную робу.

Под жарким летним солнцем Чхунхи обнажила свое большое, как у буйвола, тело. Это тело, за которое надзиратели в тюрьме прозвали ее Беркширом, несмотря на длительный голод, по-прежнему весило сто двадцать килограммов. Однако жирные складки на раздавшихся бедрах и животе, как это обычно бывает у толстых женщин, отсутствовали. Накачанные долгим физическим трудом руки, широкие, как у мужчин-спортсменов, плечи и загоревшая дочерна кожа придавали ей еще больше мужественности. При росте не ниже ста восьмидесяти сантиметров мощное тело подпирали ноги – толстые и крепкие, как стволы дуба. Поистине, вид был внушительный. Возраст Чхунхи перевалил уже за вторую половину третьего десятка, однако ее груди, не испытавшие не только материнства, но даже беременности, по-прежнему оставались гладкими, а в центре широких, с ладонь, округлостей торчали твердые соски.

Она набрала в котел воды и, зачерпнув полную кастрюлю, окатила разгоряченное тело. Холодная вода, добытая из-под земли, коснулась кожи, и плоть, изнывавшая от жары, от испуга встрепенулась, проснулась, и неожиданно стон вырвался из ее груди.

Чхунхи принялась мыться. Она терла и терла тело, главное действующее лицо своей трагической судьбы, никем и никогда не любимое. Эта оболочка, словно ниспосланная небесами в наказание, держала девушку в плену и всю жизнь вела за собой, пока не прошла длинный-длинный путь и не привела ее сюда – на кирпичный завод. Солнце сожгло кожу, местами проглядывали синяки и раны, однако она еще сохраняла свою упругость. Чхунхи, словно в интимном ритуале, нежно и заботливо, настойчиво и основательно вымыла каждую часть своего тела. Скатывая с себя грязь, она вспоминала лицо отчима Муна. Давным-давно, когда вес Чхунхи уже приближался к ста килограммам, он мыл ее перед колонкой и приговаривал:

– Чхунхи, вот этими толстыми ногами ты можешь месить глину крепче, чем кто-либо другой, а вот этими большими руками – переносить больше кирпичей, чем кто-либо другой, и это все, так и знай, – твое счастье.

Мун, научивший ее обжигать кирпичи, незаметно для всех стал потихоньку слепнуть и окончил свою жизнь в совершенном одиночестве и глубокой печали. Грудь Чхунхи вдруг как будто сдавило, и растирающие тело руки на секунду замерли. Но она не плакала.

Завершив «баню», на которую ушло много времени, она взялась за одежду, сброшенную рядом, тщательно постирала ее и разложила на траве.

Из далекого ущелья повеяло холодом. Закрыв глаза, она оценила силу ветра, что пронесся, облизав ее большое обнаженное тело. Давно она не испытывала такого ощущения свежести. Благодаря чистой воде ее обостренные с рождения органы чувств пробудились, и она смогла различить, что вобрал в себя пролетевший над полем ветерок: холодную и влажную атмосферу ущелья, запах енотовидной собаки, спящей в укромном месте в расщелине скалы, и все ароматы диких трав. На нее снизошел покой от осознания того, что она наконец пришла именно туда, куда следовало, и давно сковывавшее ее напряжение потихоньку стало спадать.

Через некоторое время на Чхунхи, сидящую у колонки и успокаивающую дыхание, напало забытое чувство голода. Она направилась к канаве, где черпала воду, и вернулась с недавно пойманным ужом. Эта довольно крупная змея, толстая, длиной более трех футов, была еще жива и обвивала ее руку. Чхунхи зубами перекусила шею гада и стянула с него кожу; обнажилось плотное белое мясо. В желудке змеи не успели перевариться лягушка и какое-то насекомое с крыльями. Прополоскав добычу в воде и отмыв ее от крови, Чхунхи намотала на одну руку хвост змеи и, начав с самой головы, принялась поедать ее сырой. Она отдирала зубами кусок, тщательно жевала, и рот наполнялся приятным вкусом мяса хорошей жирности. Заглатывая мясной сок, она выплевывала пережеванные кости. Вот так за один прием Чхунхи спокойно съела всю змею. И лягушку, вынутую из нее, прополоскала в воде и тоже отправила в рот.

Стоило в желудок, долгое время пустовавший, попасть белковой пище, как скоро он стал отторгать съеденное, и к горлу подступила рвота. Не считая куска тофу[2], полученного у тюремных ворот от какой-то старухи, это был первый прием пищи за девять дней, поэтому неудивительно, что организм так тяжело отреагировал. Она зажала нос и насильно заставила себя глотать извергаемую нутром пищу. С трудом успокоив желудок, прополоскала рот холодной водой, встала и натянула на себя еще не высохшую робу. Разодранные и обтрепанные части штанин она оторвала совсем. Чхунхи какое-то время бессмысленным взглядом осматривала завод, затем потихоньку двинулась к домику. Бродивший у печей хорек испугался при виде нее и убежал в заросли травы, а резвившаяся над мелколепестником стрекоза затрепетала крылышками, уступая ей дорогу.

На завод вернулся хозяин.

Феномен

Начало этому длинному рассказу положила старуха, державшая столовую в Пхёндэ. Она умерла еще до рождения Чхунхи, и, поскольку разделяло их большое расстояние, о существовании друг друга они не подозревали. Трудно сказать, можно ли всю эту историю представить как драму о мести. И на вопрос, удалось ли старухе действительно насладиться своей местью, никому не дано ответить. Те, кто помнил о ее проклятии, уже покинули этот мир, ведь действия этой драмы разворачивались давно, в так называемую седую старину, когда в Пхёндэ появился первый поезд.

Столовая находилась в глухом месте недалеко от железнодорожной станции, и туда наведывались бродяги, прибывшие из других провинций, да работяги всех мастей, чтобы подкрепиться, выпить бражки и купить табака. Это хозяйство кое-как тянула старуха с таким уродливым лицом, какое редко можно увидеть под небом. Хотя внешность ее совсем никого не привлекала, посетителей у нее было немало, если сравнивать с другими забегаловками, а причина, возможно, крылась в том, что у этой хозяйки кухня содержалась в чистоте и стол она накрывала опрятно – так сказывались привычки кухарки, всю жизнь проработавшей в чужих домах. Однажды зимним утром старуха собралась на рынок за продуктами, да прямо за дверью поскользнулась на льду и со всего маху шлепнулась о землю. Этот маленький каток она сама и залила, выплеснув накануне вечером за дверь воду после мытья посуды, однако старуха забыла об этом и в сердцах выпалила: «Чтоб ей околеть, этой гадине, что вылила воду под чужую дверь!» – и кое-как поднялась.

Вот так начинается рассказ. Легко, как ветер, пролетевший над долиной Пхёндэ много лет назад.

В тот вечер у старухи невыносимо разболелись поясница и бедро, но она подумала, что все пройдет, если полежать в тепле, и, подбросив в топку несколько поленьев – до этого ей было жалко тратить дрова на себя, – заползла под грязное одеяло. Однако и на следующее утро ей не стало лучше. Даже наоборот, поясница болела и ныла еще сильнее, да так, что малейшее движение причиняло страдание. Когда несколько лет назад ее всю ночь топтали бандиты из соседней деревни, явившиеся за деньгами, она смогла уже на вторые сутки встать на ноги и заняться делами. Сейчас же ею овладело нехорошее предчувствие.

Не в состоянии даже приготовить себе поесть, она целый день пролежала, постанывая от боли, и поднялась с трудом лишь к закату солнца. Старуха никогда не лечилась, даже если сильно простужалась, но в этот раз как-то доползла до вокзала, в аптечной лавке купила лекарство, выпила его и снова легла. На этом все и закончилось: больше она уже не встала.

Дело было в том, что ее тазобедренный сустав, давно ставший пористым и хрупким, как стекло, при падении раздробился на десятки частей, однако об этом не мог знать ни деревенский аптекарь, за всю жизнь не продавший ничего серьезнее таблеток от дизентерии, ни сама невежественная старуха.

Только через семь дней ее нашли чернорабочие, которые снимали у железнодорожной станции комнаты и подрядились рубить лес. Они пришли в столовую с мыслью отогреться после тяжелой работы. А до этого посетители лишь заглядывали в столовую, где не горел свет, и почти сразу уходили ни с чем, недовольно бурча. Однако последним, наверное, очень хотелось горячей похлебки, и они от нетерпения даже открыли дверь комнаты. Увидев лежащую неподвижно старуху, мужики сначала подумали, что она умерла. Однако несчастная стойко цеплялась за жизнь: лежа в темной комнате, она грызла оставшийся вареный рис, уже превратившийся в ледяной ком. Правда, из-за этого сломались два зуба из тех немногих, что у нее еще сохранились.

Теперь к ней изредка приходила вдова, жившая по соседству, приносила холодный рис и выносила судно, но скоро у старухи, лежавшей без движения, на спине и ягодицах появились пролежни, и комната наполнилась едким запахом нечистот и гниющего тела. Злая по натуре вдова, не испытывавшая к людям добрых чувств даже размером с булавочную головку, появлялась один-два раза в неделю и постоянно выражала свое неудовольствие:

– Фу-у, как это вы, бабуля, так много дерьма выдали!

– Едите-то всего ничего, и откуда столько дерьма из вас выходит?

Но со временем она стала все реже заглядывать в комнату, а затем и вовсе перестала приходить, и скоро судно переполнилось испражнениями, а старухе несколько дней пришлось голодать. Ее скрюченное, высохшее тело продолжало гнить. Таковы были законы этого мира.

В это время в самый разгар зимы, совсем не в сезон, вдруг налетели пчелы и черной тучей закрыли небо над Пхёндэ. Люди в ужасе заговорили, что быть большой беде. Вслед за этим у входа в деревню появилась женщина с посохом в руке. Она оказалась кривой, без одного глаза, отчего выглядела такой безобразной, что в дрожь бросало. Лицо женщины было чистым, как белый нефрит, без единой морщинки, однако голову покрывала седина. В детстве она ела слишком много меда, вот волосы и поседели. Из-за необычной внешности никто не мог определить, сколько ей лет.

Ведя за собой рой пчел, она медленно направилась к дому, где лежала старуха. Жителям поселка женщина сказала, что приходится ей дочерью. Люди со страхом смотрели на чудную одноглазую женщину, однако укусы круживших над ней пчел были еще страшнее, и они шли, вобрав головы в плечи, и осторожно говорили, что, мол, надо скорей позвать врача или что от пролежней хорошо помогают цветки сухого сафлора. Однако кривая изрекла: «Я сама знаю, как лечить свою мать», – и выпроводила всех из дома. После этого она единственным глазом пристально посмотрела в лицо старухи, над которой уже явно нависала тень смерти. Через несколько дней женщина объявила людям, что именно эта старуха сделала ее калекой, и ее слова в какой-то мере были правдой. К тому времени прошло около двадцати лет, как мать и дочь расстались.

История возвращает нас в прошлое. Давным-давно из-за уродливого лица старуха, а тогда молодая женщина, в первый же день после свадьбы, не побывав ни разу в объятиях супруга, была выгнана из его дома, и этот случай неожиданно для всех опроверг поговорку: «Муж может выгнать из дома красивую жену, а некрасивую не может». После этого ей так и не удалось найти себе пару, и она до тридцати с лишним лет скиталась по чужим домам, помогая по хозяйству, и в конце концов попала в благородную семью кухаркой. На ее грубом лице, даже если очень захотеть, нельзя было найти ничего привлекательного: нос картошкой, спрятанные глубоко крысиные глазки-щелки, черные гнилые зубы, обнажавшиеся при каждой улыбке. Конечно же, на такую безобразную, да еще с короткими ногами при малом росте, никто в доме, даже старые мужланы, не обращали внимания, и, когда жаркими летними ночами она спала, раскрыв самые потаенные части тела, не находилось ни одного мужчины, который раздвинул бы створку двери и переступил порог ее комнаты. Перед уродством этой женщины меркли слова о том, что даже у лаптя есть пара.

В доме благородного семейства, куда ее взяли, имелся единственный сын, и надо же было такому случиться, слабоумный. Как это бывает с любым дурачком, ходили разные слухи о причинах его слабоумия. Одни говорили, что в младенчестве его уронили с высоты деревянного пола открытой террасы и он ударился головой о каменную ступеньку; другие утверждали, что в детстве его перекормили пантами, снадобьем из молодых рогов оленя; третьи отрицали все эти россказни и уверяли, что он таким и родился. Как бы то ни было, никто не сомневался: он на самом деле недоумок, потому что в десять лет не различал свое и чужое, не знал, где находится, куда идти, в любом месте мог улечься спать, где угодно справлял нужду. И вот для того, чтобы кормить его, одевать, мыть и водить в отхожее место, требовался помощник, и на эту роль как раз подошла бедная старая дева. В те времена крайне строго соблюдалась дистанция в отношениях между полами, а также между людьми разных сословий, но здесь никому не показалось странным и неприличным, что за несомненным дурачком ухаживала жуткая вековуха, на которую ни один мужчина не позарился.

И вот когда у этого слабоумного начался переходный период, возникла проблема. А заключалась она не в чем-нибудь, а в его огромном члене. То ли оттого, что организм этого существа, чей ум застрял на уровне развития двухлетнего ребенка, воспринял как обиду отсутствие разума и словно в отместку вознаградил себя половым органом, который рос так же быстро, как плод люффы в летний период, то ли еще по какой-то причине, но в четырнадцать лет длина члена мальчика достигала одного ча. Если рядом с вами есть линейка, можете представить, что это за размер. Для справки: один корейский ча равен 30,3 сантиметра.

Конечно, такой большой член недостатком не назовешь, даже наоборот, он может обрадовать какую-нибудь женщину – не уверен, что всех, – причем настолько, что у нее рот растянется до ушей, ведь это явно сулит блаженство, иначе не скажешь. Но как назло, такое достоинство досталось не кому-нибудь из огромного числа нормальных мужчин, а именно слабоумному, который ничего не понимал в гармонии инь и ян, не говоря уже об эротических усладах между мужчиной и женщиной. И как ни стараешься думать об этом по-хорошему, только одна мысль и приходит: не злая ли это шутка со стороны Творца? А иначе как это можно объяснить?

Между прочим, и наивной старой деве, ни разу не побывавшей в мужских объятиях, пришлось совсем нелегко, когда она впервые увидела такое. Нам, в реальной жизни ни разу не встречавшим мужские органы таких чудовищных размеров, трудно понять, какое потрясение она испытала. Можно лишь догадываться, что от такого зрелища она просто разинула рот.

Да, так и произошло. Когда слабоумный, посидев в чане с теплой водой, чтобы легче было скатывать грязь, встал, старая дева широко открыла рот и не смогла его закрыть. Она и до этого каким-то образом догадалась, что его член не совсем обычен, но, поскольку зимой ни разу не мыла мальчика в бане, не могла заметить, как он вырос за это время. Более того, в тот день дурачок, очевидно, возбудился по какой-то причине, судя по тому, что его вздувшийся член выглядел особенно внушительно и подрагивал перед самым ее носом, демонстрируя всю свою величину в один ча, ни больше ни меньше. Каково же было бедной старой деве, когда она увидела такое? Внезапно у нее, сидевшей на корточках, потемнело в глазах, и она, так и не успев закрыть рот, почувствовала, как из нее сама собой полилась моча. Это был безусловный рефлекс.

Вообще, все живое на земле существует для того, чтобы плодиться и размножаться. Пусть эта старая дева и была на редкость безобразной, тем не менее она являлась особью женского пола, родившейся с двумя Х-хромосомами. И как ей было не сомлеть, увидев перед собой такую диковину, принадлежавшую особи мужского пола? Так что вполне объяснимо, почему она вся затряслась, почему низ ее живота загорелся от всяких фантазий, разбушевавшихся в голове, и она невольно ахнула. В каком-то смысле даже жаль ее, бедняжку. Однако затем, на взгляд людей со здравым смыслом, она повела себя бесстыдно, странно и дико: схватила двумя руками член слабоумного, трепетавший перед ее носом, и жадно вложила его в свой рот. Конечно, сделала она это невольно, неожиданно для самой себя. В этот момент дурачок, радуясь чему-то, весело брызгался водой и смеялся, а когда увидел, что вытворяют с его членом, захихикал и сказал:

– Это не едят, дура!

Впоследствии Кымбок, мать Чхунхи, услышав историю про слабоумного, выразила свою точку зрения. Поскольку ее мнение о размере полового члена разделяют многие, я решил здесь сослаться на него:

– Ну, не знаю, в этом деле важен не размер. Однако если выбирать между большим и маленьким, то… – Выждав немного, она с многозначительной улыбкой добавила: – Пожалуй, пусть лучше будет большой.

Далее рассказ о том, что происходило между старухой и слабоумным, немногим отличается от всех историй о половых связях. Несмотря на маловероятность таких россказней, их все равно постоянно придумывают в огромном количестве, и они распространяются, передаваясь из уст в уста, обрастая разными преувеличениями, и в конце концов заполняют собой весь мир. Имела место всего лишь одна пикантность: бедная старая дева затыкала себе рот тряпкой, лежавшей у изголовья, чтобы за дверью комнаты никто не услышал ее стоны, вырывавшиеся сами собой, когда этот необыкновенных размеров член входил в ее тело.

Первой, кто заподозрил неладное, была юная стряпуха, делившая с ней комнату. Она заметила, что старая дева, которая раньше начинала зевать уже ранним вечером и проваливалась в сон, как только заходило солнце, а если засыпала, то дрыхла до утренних петухов как убитая и не заметила бы, даже если бы кто-то вынес ее из комнаты, вдруг допоздна стала шастать к слабоумному под разными предлогами: то помыть ночной горшок, то поменять воду, то еще что. Однажды эта стряпуха, прессуя в брикеты вареные соевые бобы, тайком от главной кухарки наелась этих бобов и от расстройства желудка всю ночь до утра бегала на задний двор, а когда проходила мимо двери комнаты слабоумного, вдруг услышала что-то похожее на мяуканье кошки. Вскоре она поняла, почему старая дева в последнее время так усердно ухаживала за дурачком.

Через несколько дней она встретилась со своей землячкой, работавшей кухаркой в доме неподалеку, и осторожно, на ушко, поделилась своими догадками. Так она загрузила эти перешептывания на конвейер по изготовлению слухов, и процесс пошел уже автоматически. Слухи, как снежный ком, обрастали подробностями и, превратившись в весьма возбуждающий рассказ, втихомолку обошли всю деревню, докатились до соседней и, наконец, дошли до ушей хозяйки дома. Так сработал закон сплетен. К тому времени прошло четыре месяца, как старая дева в чане для мытья первый раз прилипла животом к животу слабоумного.

В тот вечер старая дева, как обычно, тайком пробралась в комнату слабоумного. Уже привыкнув к его огромному члену, она активно двигала задом и предавалась наслаждению, и потому не заметила, как на дверях с деревянными решетками, обклеенных промасленной бумагой, появились тени людей. В следующий момент двери с треском распахнулись, и в комнату ворвались молодые слуги, схватили ее за волосы, выволокли из комнаты и швырнули на середину двора. Только тогда она поняла, что все кончено. Скоро двор был освещен факелами, и появилась позеленевшая от злобы хозяйка этого благородного дома. Бедная женщина, не успевшая хоть чем-то прикрыть наготу, сидела на корточках посреди двора и ждала своей участи. Вся челядь, испуганная внезапным шумом, выбежала из комнат и встала вокруг нее. У хозяйки от злости перекосило лицо, она с ненавистью, вся дрожа, смотрела на уродливую, помятую, как мочалка, старую деву, которая съежилась под множеством устремленных на нее пристальных взглядов. Пусть ее сын слабоумный, но в этом мире, где крайне строго соблюдался общественный порядок, случившийся скандал лег на дом таким позором, что даже не поддавался описанию. Выхватив из рук прислуги скалку для катания белья, она высоко замахнулась, желая одним ударом разнести голову этой мерзавке. Несмотря на уже немолодые годы, разгневанная до предела женщина легко могла это сделать.

Однако в этот момент произошло неожиданное. Из комнаты вышел плачущий дурачок. Не понимая, почему выволокли старую деву, он выбежал во двор, зовя ее. Конечно, и он тоже был совершенно голым. И тут все: и хозяйка, его мать, и вся домашняя прислуга – все увидели огромную дубинку из плоти, что болталась между ног слабоумного. Как и старая дева, впервые ставшая свидетелем такого явления, все как один разинули рты. В этот момент хозяйка забыла о своем гневе, кухарки – о стеснении, а мужчины – о том, что они должны делать. Вот так всех поразил размер члена.

Через некоторое время хозяйка, первой придя в себя, заорала:

– Это… Это что за безобразие!

Услышав крик, несколько старых слуг наконец-то увели мальчика в комнату, а кухарки, к которым вернулась стыдливость, глупо завизжали, закрывая лицо руками, и дружно убежали на кухню. После этого раздался строжайший приказ хозяйки:

– Отлупите эту дрянь как следует и вышвырните из дома!

Как только она покинула двор и направилась в свои покои, раздраженно прищелкивая языком от ярости и досады, жестокие удары слуг обрушились на голое тело старой девы. Под крики несчастной разрывалась кожа и разлетались брызги крови. Жизнь этих людей, избивавших женщину, с самого рождения состояла лишь в том, чтобы работать и наполнять съестным свой живот; ни человеколюбия, ни сочувствия у них и быть не могло. Когда бедная старая дева кричала и пыталась отвернуться от палок, ее тело извивалось и принимало откровенные позы, и мужские особи, несмотря на безобразное лицо жертвы, невольно возбуждались; в глазах у них появлялся странный блеск, руки, державшие палки, крепли, и удары становились сильнее. Более того, лишенные способности к умозаключениям, они не знали, что имела в виду хозяйка под словами «как следует», поэтому без приказа никто даже не подумал прекратить избиение. Таков закон инерции.

Кухарки, выглядывавшие из двери кухни, с каждым ударом все съеживались и цокали языками, как будто били их самих, и, в конце концов не выдержав, дружно кинулись к мужикам, чтобы остановить их. Если бы не женщины, то избиение продолжалось бы всю ночь. Мужики, раскрасневшиеся от возбуждения, с трудом прекратили экзекуцию и, не зная, что делать дальше, в смущении озирались по сторонам и покашливали. И только когда кто-то принес одежду и кое-как одел это месиво из плоти и крови, они подняли тело и вынесли за ворота. Желая забыть страшное зрелище этого вечера, они поплелись к своим комнатам, то и дело мотая головами. А старая дева сидела, прислонившись к воротам и бессильно уронив голову на грудь, как намокшая от дождя копна сена. Казалось, дух уже покинул ее тело. Она даже не дышала, а из носа и рта безостановочно текла кровь, увлажняя под ней землю.

Утром, открыв ворота, домоправитель не обнаружил под ними бедной старой девы. Подумав, что, к счастью, она не умерла и каким-то образом смогла убраться куда-то залечивать израненное тело, все вернулись к делам. Эти подневольные люди не могли поступить иначе. Таков закон подчинения.

Наш рассказ на этом и закончился бы. Однако несколько дней спустя глубокой ночью кто-то тихо пробрался в комнату слабоумного. Это была старая дева, которую несколько дней назад беспощадно избили, превратив ее тело в кровавое месиво. Она осторожно потрясла крепко спавшего дурачка. Когда тот открыл глаза, старая дева шепнула ему на ухо:

– Малыш, не хочешь пойти со мной помыться?

– Я не хочу мыться.

Он хотел закрыть сонные глаза, но она засунула руку ему в штаны и нежно потеребила его член:

– А если вот так, все равно не хочешь?

Слабоумный невольно открыл рот, хихикнул и ответил:

– Ну, тогда я хочу мыться.

Она тихо вывела его за ворота. Он жалобно спрашивал, почему они будут мыться не на кухне, но она уговорами смогла увести его подальше от дома. Через некоторое время они пришли на берег речки, протекавшей недалеко от деревни. Испугавшись шума текущей воды и необычного взгляда старой девы, слабоумный попятился.

– Холодно. Хочу домой.

Однако старая дева быстро раздела его догола, уложила в кустах и уселась на него.

– Лежи тихо, малыш. Будь хорошим мальчиком.

Старая дева взяла его член, вставила в себя и начала трясти задом. И дурачок, как и прежде, открыл рот и, довольный, задвигал задницей в такт. Вокруг стояла кромешная тьма, не светился ни один огонек, только раздавались громкий плеск воды и шлепки тела о тело. Из женщины вырывались стоны. На этот раз не было нужды затыкать рот тряпкой. Достигнув оргазма, она завопила от восторга. Чуть позже она повернулась к слабоумному, который лежал и пыхтел, взяла его за руку и заставила подняться:

– Ладно, теперь давай мыться.

– Холодно. Я не хочу мыться.

– Так нельзя! Все равно надо помыться.

Она грозно сверкнула глазами. Мальчик нехотя вошел в воду. Несколько дней назад прошел дождь, и речка стала полноводной. Когда быстрый холодный поток поднялся до его талии, он испугался и мертвой хваткой вцепился в руку старой девы. Она вела его все дальше и дальше. За ее спиной закрутилась черная воронка.

Когда стало ясно, что исчезнувший ночью хозяйский сынок к утру не вернулся, весь дом перевернули вверх дном. Члены семьи разошлись в разные стороны в поисках дурачка. И только спустя два дня в деревне, что ниже по течению речки, служанка, стиравшая белье, увидела всплывшее тело слабоумного. Конечно, эта девушка тоже разинула рот.

Одноглазая

Прошло несколько лет. И вот в одном горном селении, на много десятков ли[3] удаленном от города, появилась женщина-поденщица, которая ходила с малолетней дочкой от дома к дому, выполняя на кухне разные мелкие поручения хозяек, за что получала объедки со стола. Это и была несчастная кухарка, имевшая связь со слабоумным, на которую из-за безобразной внешности да маленького роста не позарился ни один мужчина. И жизнь дочки, конечно, зародилась из семени дурачка. Зимой того года, когда его раздувшийся труп всплыл в деревне, расположенной ниже по течению речки, кухарка у топки, на кухне чужого дома, без чьей-либо помощи произвела на свет девочку. К счастью, ребенок слабоумного родился нормальным. На первый взгляд сходства никакого не было. Однако ее огромные глаза с двойным веком, которые казались то невинными, то пустыми и тупыми, то ко всему безразличными – только эти глаза были точь-в-точь такими же, как у дурачка. Так проявился закон наследственности.

Кухарка страдала каждый раз, когда встречалась взглядом с глазами дочери, напоминавшими о бедном мальчике. Поэтому и била ее. Не проходило дня, чтобы на теле девочки, худой, как палочки для еды, не появлялись синяки. Когда на нее сыпались удары, она забивалась в угол, жалобно плакала и снизу вверх смотрела на мать. В такие минуты ее безрадостные глаза еще больше напоминали о слабоумном. Кухарке казалось, что она слышит его крик, раздавшийся в тот миг, когда он, протягивая к ней трясущиеся руки и глядя полными ужаса глазами, исчез под темной водой.

Не хочу! Говорю же, не хочу я мыться!

Почему старая дева завела бедного дурачка в глубь речки под черную воду? Может, хотела отомстить хозяйке дома, приказавшей жестоко избить ее, или навсегда запомнить самые счастливые мгновения за всю свою жизнь, пусть они и продлились недолго? Ответа и на этот вопрос мы не услышим. Все кануло в воду. Однако рассказ продолжается.

Зимой того года, когда дочери исполнилось шесть лет, кухарка в доме одного богача, владельца женьшеневых плантаций, выпаривала сладкую патоку. В это время она, стесняясь хозяев, не позволяла дочери даже входить на кухню, и та целый день тряслась от холода у коровника перед кучей, где прело удобрение из листьев, соломы и навоза. Единственным теплом, которое бедное дитя могло получить на этом свете, оказался пар, поднимающийся из гниющей кучи, пусть тепло это тут же рассеивалось колючим ветром, леденящим кожу. Она закопалась в листья по самую шею, лишь голова торчала наружу, и никто бы не различил, то ли ее маленькое тельце превратилось в кучу с перегноем, то ли куча стала ребенком.

Неизвестно, сколько прошло времени, но незаметно провалившаяся в сон девочка очнулась от сладковатого запаха, щекотавшего ноздри, и, сама не понимая, что делает, вылезла из кучи. Ведомая манящим запахом, она доплелась до кухни, где работала мать. Кухарка ахнула, когда дочь, измазанная жидким навозом, предстала перед ней. Она закричала, что хозяева выгонят их, если увидят такое, и замахнулась кочергой. Огромные глаза несмышленого ребенка наполнились слезами. Посмотрев в эти глаза, кухарка снова вспомнила дурачка. В тот миг она поймала себя на мысли, что жалеет свою дочь. Она усадила ее перед топкой и, зачерпнув полную чашку горячего сладкого навара, подала ей. Девочка жадно прильнула к чашке и, не ощущая боли от обожженного неба, выпила все до последней капли и тщательно вылизала дно. От тепла ее окоченевшее тело стало понемногу оттаивать, распространяя запах навоза. Кухарка разожгла другой очаг и поставила на него котел с водой. Пока вода нагревалась, девочка задремала, сжавшись в комок. При взгляде сверху на спящую дочь у кухарки вдруг защипало в носу; жалость проснулась в ней, и она подумала, что зря так плохо относилась к своему ребенку.

Вскоре вода закипела, и женщина, наполнив большую кадку для мытья, разбудила дочь и сняла с нее пропитанную навозом одежду. На худющем, как кочерга, тельце не было живого места от синяков и следов от розог. Кухарка осознала, насколько бессердечной она была все это время, и снова в груди кольнуло от чувства вины. Женщина велела девочке залезть в кадку, однако, неизвестно почему, та отказалась наотрез. Невиданное дело: дочь впервые воспротивилась! В кои-то веки кухарка намеревалась сыграть роль матери, а ребенок не дал, не послушался, и ее охватило зло. Высоко подняв прут, служивший кочергой, она закричала девочке, свирепо вращая глазами, что отлупит ее, если та сию же минуту не сядет в кадку. И тогда дочь, упорно не желая этого делать, вдруг округлила глаза и закричала:

– Не хочу! Говорю же, не хочу я мыться!

Мгновенье – и кухарка, сама не ведая, что делает, ткнула прутом, на конце которого еще тлел огонек, прямо в левый глаз дочери. Все ненадолго вспыхнувшие теплые чувства к ребенку исчезли, и женщина вновь стала бессердечной. Глядя, как льется кровь между пальцев девочки, которая плакала от боли, держась за глаз, она изрекла, помешивая сладкую патоку:

– Приперлась сюда, дрянь такая! Кто тебя звал? Где тебе сказали быть? Если сейчас же не уйдешь, тут же брошу в топку!

В топке трещали разгоревшиеся докрасна сосновые поленья.

Потерявшей глаз дочке исполнилось двенадцать лет, когда в деревне началось строительство железной дороги. И то ли пословица, что даже у лаптя есть пара, только сейчас решила оправдать себя, то ли Господь хоть и поздновато, но вспомнил о кухарке, но случилось так, что в комнату к ней по ночам, прячась от людских глаз, стал наведываться некий мужчина, рубивший лес. Он оказался рябым: черное лицо было изрыто глубокими оспинами. Скоро во всей деревне принялись перешептываться, что стоит только взглянуть, как она покачивает бедрами, сразу становится ясно, в чем дело. Однако кухарку это совсем не волновало. Ее грубая, как кора дерева, кожа приобрела блеск, словно скорлупа только что снесенного яйца, а глаза, и без того узкие, вообще превратились в щелочки. Это был закон любви.

Закончив работу, женщина неслась домой, насильно укладывала дочь в постель, снимала чхима[4] и, забравшись под одеяло, ждала своего рябого. Может, это время было самым счастливым в жизни кухарки, однако проклятая судьба не дала этому счастью долго продлиться.

Однажды, вернувшись поздно с работы, она услышала странные звуки, раздававшиеся из комнаты. Заглянув в щель, она увидела лежащих под одним одеялом голого рябого мужика и свою дочь. На кухне кухарка закрыла рот ладонью и разрыдалась, кляня свою несчастную долю. Однако стенания продолжались недолго. Зажав в руке кухонный нож, она тихо прокралась в комнату. Не подозревая, что хозяйка вернулась домой, рябой продолжал ерзать на худом теле дочери. Лежащая под мужчиной девочка заметила мать и от страха широко раскрыла единственный глаз. Кухарка приложила палец к губам: «Молчи!» Затем подкралась сзади и, выбрав место на широкой спине рябого, прицелилась и с силой воткнула нож. Лезвие в одно мгновенье пронзило легкие, раздался свист, как будто из горла вырвался ветер. Вцепившись двумя руками в нож, вошедший в тело наполовину, кухарка вдавливала его все глубже, пока не воткнула по самую рукоятку. Рябой, не успев даже вскрикнуть, лишь дернулся от судорог и обмяк на теле девочки. А она, вся в крови, льющейся изо рта насильника, застыла и только тряслась мелкой дрожью, не в силах произнести ни одного слова. Кухарка отбросила нож в сторону:

– И чего уставилась-то, дрянь ты эдакая? Так и спать собираешься, а это кто будет убирать?

В ту же ночь мать и дочь завернули труп рябого в соломенную подстилку и закопали рядом с железной дорогой.

Девочка думала, что мать и ее скоро убьет. Охваченная страхом, она уже решилась потихоньку сбежать куда-нибудь, однако этого делать не пришлось. На следующий день после убийства кухарка направилась в землянку к уже стареющему мужчине, который в широком ущелье за деревней разводил пчел. Этот пасечник по всей стране искал источники нектара и, начав свой путь ранней весной с самого юга страны, заканчивал его поздней осенью в северных провинциях. Каждый год в мае он прибывал в Пхёндэ, где в ущелье среди пышно цветущих медоносных цветков леспедецы и японского каштана выкапывал землянку, около полумесяца собирал мед и затем отправлялся дальше.

Явившись к этому человеку, кухарка предложила сделку, и заключалась она в обмене дочери на пять горшков меда. При этом поставила такое условие: он завтра же вместе с дочкой покидает деревню и до самой смерти больше здесь не появляется.

Пасечник посмотрел на нее с удивлением и спросил:

– А что твой ребенок умеет?

Кухарка ответила проникновенно, глядя на то, что находилось ниже пояса тщедушного мужчины:

– Можете заставить ее готовить, стирать. Да и вообще, делайте с ней все что пожелаете.

Все еще сомневаясь, пасечник проговорил:

– Даже не знаю. На что мне сдалась маленькая девчонка, к тому же слепая на один глаз…

– Пусть глаз у нее и один, но это не мешает ей издали увидеть фазана, что спрятался в кустах. Сейчас она кажется несмышленой, но девочки ведь быстро созревают. И тогда уж вы взглянете на нее по-другому.

Так отвечала кухарка, размахивая руками, пытаясь отогнать от лица круживших вокруг пчел.

– Ладно, пусть так, однако потянет ли она на пять горшков меда… Ведь мед-то – очень дорогой товар.

Пасечник все еще сомневался. В конце концов после долгих пререканий – за это время пчелы ужалили ее восемь раз – кухарка согласилась обменять свою дочь на два горшка меда. На следующий день пасечник покинул деревню, держа за руку двенадцатилетнюю девочку. На том все и закончилось. С тех пор минуло почти двадцать лет, и за все это время кухарке и ее дочери ни разу не пришлось увидеть друг друга.

История возвращает нас в дом, где лежит старая кухарка с поврежденной спиной. Она долго вглядывалась в незваную гостью и наконец узнала в ней свою дочь. Старуха резко приподнялась и закричала:

– Кой черт принес тебя сюда, дрянь такую? А ну, пошла прочь!

Молодая женщина, даже не моргнув единственным глазом, ответила, что пришла получить долг.

– Ведь это вы оставили меня без глаза, это вы продали меня за два горшка меда, и вот теперь настало время рассчитаться за все сполна.

– Нет моей вины в том, что ты ослепла на один глаз, и пасечнику продала я тебя ради твоего же блага. Ты ж все это время жила, не зная голода, так разве это не моя заслуга? А деньги? Откуда у такой бедной старухи, как я, что живет одна, могут взяться деньги?

– Слышала я от людей, что у тебя много денег.

По словам Одноглазой, в деревне уже давно ходили слухи о больших накоплениях, где-то спрятанных старухой.

После убийства рябого кухарка больше не посмотрела ни на одного мужчину. Вместо этого она не отказывалась ни от какой работы и начала копить деньги. Ей приходилось подшивать и штопать чьи-то вещи, выполнять всякие мелкие поручения на чужой кухне, гнуть спину на полях и огородах, а когда никто не звал подработать, то она поднималась в горы и собирала там лекарственные и съедобные травы. Жилище свое она не обогревала, если можно было терпеть холод, одежду не покупала, подбирала где-то или принимала от людей. Она бралась за любую самую грязную и отвратительную работу, какая только есть на свете. Она всегда пресмыкалась, как червяк. Случалось, изредка за плату отдавалась старым подслеповатым мужикам, нуждавшимся в женщине. Более двадцати лет кухарка копила деньги, тратя на это все свои силы. Люди не понимали ее: зачем ей так много денег, для чего она положила жизнь на то, чтобы накопить состояние, если нет у нее ни детей, ни мужа? На что она как-то сказала:

– А чтобы отомстить всему миру.

Больше она не проронила ни слова, и люди решили, что старухе пришлось слишком много страдать, вот она и слегка тронулась умом.

Это случилось несколько лет назад. Наслушавшись россказней о кухарке, однажды к ней нагрянули какие-то бандиты из соседней деревни, задумав поживиться легкой добычей. Однако не тут-то было. Они топтали ее всю ночь до утра по очереди, но старуха молчала, не выдала, где прячет свое добро. Даже выпуская из себя предсмертные стоны через кляп, торчащий во рту, только повторяла слова, впоследствии сказанные и дочери:

– Откуда у такой бедной старухи, как я, что живет одна, могут взяться деньги?

Разбойники собирались сначала ограбить ее, а затем убить. Такие были у них законы. Но старуха, у которой из всех имеющихся на теле дырок выдавливалась зловонная жидкость, молчала до конца, и негодяи не могли не поверить ее словам: решили, что на свете нет ничего, что стоит таить, когда находишься на волосок от смерти. В результате старуха осталась жива благодаря тому, что не выдала свою тайну. Но это нападение подкосило ее, тело ослабело, и поэтому пришлось открыть столовую.

Одноглазая посмотрела на старуху, усмехнулась и начала шарить по всему дому, искать по углам, как когда-то делали бандиты. Кухарка схватила стоящий в изголовье ночной горшок с испражнениями, бросила в дочь, облила ее нечистотами, но та и бровью не повела. Проведя весь день в напрасных поисках, женщина к вечеру приготовила еду, села перед старухой и, отправляя рис себе в рот, припугнула, что уморит мать голодом, если не получит денег. Однако лежащая не сдавалась, обзывая дочь такими изощренными ругательствами, какие обычным людям выговорить сложно, и проклинала ее на чем свет стоит. А кривая и на следующий, и на третий день тщательно, метр за метром, обыскивала весь дом и даже потолок ободрала, но деньги так и не нашлись.

Осмотрев все закутки, обшарив все, что могло служить тайником, она устало присела в углу комнаты, прислонилась к стене и впилась взглядом в старуху. Та отвернулась, притворяясь равнодушной ко всему, что происходит вокруг нее. И тут Одноглазую осенило: она увидела то, чего ни разу не касались ее руки. Это был постеленный на полу толстый матрас, на котором лежала кухарка. Для того чтобы проверить свою догадку, дочь отодвинула лежащую, но старуха ухватилась за край грязного, испачканного кровью и гноем матраса, завернулась в него и не собиралась отпускать. Между ними завязалась борьба. Старуха ослабела от голода, к тому же у нее была повреждена спина. Поняв, что силой дочь не одолеть, она вонзила оставшиеся зубы в ее руку. Брызнула кровь. Одноглазая закричала от боли и что было силы отпихнула вцепившуюся в нее мертвой хваткой мать. Гнилые зубы, прокусившие мышцы руки, легко сломались, старуха отлетела к стене и ударилась головой. Раздался хруст треснувшего черепа.

Когда женщина вскочила и посмотрела на свою жертву, та уже испустила дух и лежала с вытаращенными глазами. Таким образом, кухарка покинула этот мир из-за сотрясения мозга, а не из-за перелома костей или пролежней. Дочь постояла, равнодушно глядя на остывающий труп, затем взяла нож и распорола матрас. Конечно, деньги находились именно там. Однако сумма оказалась намного меньше той, на какую рассчитывала дочь или какую представляли себе жители деревни.

Оставив труп на месте, Одноглазая еще двое суток продолжала обыскивать дом, но других денег так и не обнаружила. За это время рука на месте укуса опухала все больше и больше. Совершенно разочарованная, она сообщила живущей по соседству вдове о смерти кухарки. Кривая отдала ей часть денег, найденных в матрасе, для устройства похорон и поминок, а также попросила продать столовую, которую держала старуха. После этого она собрала своих пчел и направилась на юг. Ветер трепал ее седые космы.

История о пасечнике, который давно покинул эти места, держа за руку Одноглазую девочку, передавалась в тех краях из уст в уста. Каждый вечер он тщательно мыл ее в чистой родниковой воде, протекавшей в ущелье, приводил в землянку и засыпал, прижав к груди худенькое тельце. То ли пасечник уже потерял свою мужскую силу, то ли по какой-то иной причине, но никаких других действий по отношению к девочке он себе не позволял. А для нее жизнь с этим человеком оказалась неплохой, поскольку он не избивал ее, как мать, и кроме того, ей иногда тайком удавалось полакомиться медом. Однако пасечник не мог долго оставаться на одном месте, все время переходил из одной провинции в другую, и потому в нем всегда присутствовала холодная энергия, от которой он начал слабеть.

Осенью того года, когда девочке исполнилось шестнадцать лет, несколько дней подряд лил сильный дождь, и после этого пасечник сильно захворал. Он лежал в землянке, накрывшись соломенной подстилкой, и от озноба стучал зубами. Девочка не могла уснуть от этого стука, поэтому нарвала травы и заткнула себе уши. А потом оказалось, что пасечник ночью покинул этот мир.

И вот что удивительно в этой истории. Говорили, что после смерти пасечника пчелы облепили покойника и его тело превратилось в большую черную глыбу. Из-за роя насекомых труп казался огромной упавшей скалой, при этом пчелы сидели на теле плотно друг к другу и быстро-быстро махали крылышками, как если бы боролись с шершнями. А когда дочь кухарки собралась смахнуть и отогнать пчел, то чуть не обожглась, настолько горячим оказался труп, и она в страхе попятилась. Потом кто-то объяснил, что пчелы хотели передать пасечнику свое тепло, а кто-то предположил, что так насекомые выражали грусть по умершему хозяину, но нашлись и такие, кто именно пчел посчитал убийцами этого человека.

Девочка

Теперь же окунемся в мир Кымбок, матери Чхунхи.

Прежде чем оказаться в Пхёндэ, Кымбок состояла на побегушках в винном доме, который держали сестры-близнецы, и искала случая уехать. В это время ей исполнилось двадцать четыре года – самый расцвет молодости, однако она уже так настрадалась от мужчин, что одно упоминание о них вызывало в ней отвращение. Если не считать пышного зада, в ее внешности не было ничего, что бросалось бы в глаза, тем не менее что-то заставляло каждого проходящего мимо мужчину оглядываться, и причина крылась в особом запахе. Запах есть запах, определить его конкретные составляющие не представляется возможным, и никто из мужчин, оказавшихся под его воздействием, не мог объяснить, то ли это аромат хорошо созревшего персика, то ли запах терпкой рисовой бражки макколли, то ли благоухание цветка-колокольчика, долетевшее до носа лесоруба в лесной чаще, когда он по нужде забрался в укромное место, то ли что-то другое – неизвестно. Поэтому остается думать, что это был неопределенный запах, который будоражил мужчин, заставляя их пить горькую и шастать в поисках приключений; пробуждал в них безрассудную смелость и бросал в драку, после которой их тела превращались в кровавое месиво. Этот запах, что гнал кровь сверху к низу живота, одни заумно называли запахом течки женской особи, а другие – одним из видов феромонов. Но, как бы его ни называли, Кымбок считала, что именно из-за него ее жизнь складывалась так сложно, и с того времени, как у нее появились волосы на лобке, начавшие испускать этот запах, она в попытках избавиться от него при первом же удобном случае усердно намывала каждый участок своего тела, не разбирая, холодная вода или горячая, однако едва ли он мог исчезнуть.

Первым мужчиной Кымбок был торговец рыбой, появлявшийся в горной деревушке лишь изредка, чтобы только его не забыли. В далеком приморском городке он брал оптом свежую рыбу – горбыля и скумбрию, наполнял ящик своего трехколесного грузовичка и вез в дальние горные районы, где люди не видят моря, и в последнем селении на его маршруте и жила Кымбок.

Путь от рыбного рынка до гор был довольно долгим, и к тому времени, когда грузовичок прибывал на место, от рыбы попахивало, хотя ее густо посыпали солью. Мясо выглядело квелым, рассол стекал на дно ящика, рыба оказывалась без головы, и отыскать целую рыбину было трудно, но тем не менее селяне ждали торговца, изнывая от нетерпения. Деревушка находилась очень высоко в горах, да еще в отдалении от других поселений, и домов было всего несколько, так что торговец часто не доезжал до деревни Кымбок, поэтому старики, получив на обед кусок жареной скумбрии, в которой соли было больше, чем рыбы, все равно съедали ее с большим удовольствием. Но, чтобы не уронить лица, делано ворчали: «Тут и есть-то нечего, и запах не тот», – или: «Вкуса нет никакого, совсем нет!»

В тот день торговец, получивший за рыбу вместо денег горох, чумизу, сорго и другую крупу, сушеный папоротник и разные травы, загрузил добро в кузов своего грузовичка и собирался уже покинуть деревню, как вдруг откуда-то ветер принес странный аромат, совсем непохожий на запах рыбы. Тут к нему робко подошла девчушка в темно-синей чхима и белой чогори[5] с небольшим узелком в руках. Внимательно рассмотрев в свете фар округлую попку, торговец рыбой разглядел в незнакомке не просто девочку-подростка, только что простившуюся с детством.

– Дяденька, а куда вы едете? – Кымбок посмотрела на мужчину совсем не по-детски, с легким прищуром.

Встретившись с ней взглядом, торговец отвел глаза и, обвязывая толстой веревкой груз, ответил грубовато:

– Куда еду, куда еду! Непонятно, что ли? Продал все, теперь надо снова товар закупать.

– А где вы его закупаете?

– Где, где? На юге, на берегу моря, вот где!

Торговец осознал, что долетевший до него минуту назад необыкновенный аромат, вскруживший ему голову, исходит от стоящей рядом девчонки, и у него возникли подозрительные мысли.

– А это далеко отсюда?

– Конечно далеко. Несколько горных перевалов надо одолеть.

– А там большой город?

– Еще какой! В несколько сот раз больше, чем эта деревня.

– Вот как! А вы не могли бы отвезти меня туда? Здесь вообще никакой транспорт не ходит.

– Мне это нетрудно – взять тебя с собой, но мама-то разрешила уехать?

– У меня нет мамы. Мы с папой вдвоем жили, так вот и он умер недавно.

– А из-за чего умер-то?

– Напился, свалился в водохранилище и утонул.

Кымбок удалось наполнить глаза слезами, и торговец, пожалев бедняжку, уже другим тоном спросил:

– А в городе что собираешься делать?

– Деньги зарабатывать. Ну и мужчину хочу встретить. Здесь и мужчин-то нет, одни старики остались. – Кымбок бросила дерзкий взгляд на торговца.

– Да, и мне так показалось.

В тот вечер торговец выехал из деревни, посадив Кымбок рядом с собой в кабину. Страшно было впервые в жизни покидать родные места, но одна мысль о том, что она вырвется из захолустной деревеньки, заставляла сердце трепетать. На небе ярко светила круглая луна.

А в это время отец Кымбок сидел, скорчившись, в комнате с земляным полом, клевал носом и ждал возвращения дочки, которая отправилась за брагой. Много лет назад его жена умерла в родах, и после этого он превратился в тоскливое животное, которое каждую ночь сражается со своей похотью. Он до смерти любил свою единственную на всем белом свете кровинушку, но, как только у Кымбок потихоньку начали проявляться женские признаки, незаметно для себя почувствовал, что его влечет к собственной дочери. Чтобы забыть о своих желаниях, он пил вино, но когда хмелел, то справляться с пагубным вожделением ему становилось еще труднее. В такие минуты он бежал к водохранилищу, рвал на себе волосы, проклиная свою похоть и так рано покинувшую его мать Кымбок. Он боялся, что не сможет сдержать страсть и ненароком изнасилует дочь, поэтому просыпался на рассвете, когда она еще спала, и шел на поле, а напившись, возвращался ночью, когда она засыпала. И пока никто не замечал, что душа его постепенно становилась одержимой болезнью.

Продолжить чтение