Читать онлайн Саймон говорит бесплатно

© Чижков В. А., 2026

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2026

* * *

Часть 1

Глава 1. Ход конем

16 ноября, 12:00

Демид Галкин изо всех сил кутался в длинный черный балахон. Качались белые короткие дреды, дрожал безвольный подбородок, покрытый редкой щетиной пшеничного цвета. Тощая долговязая фигура подергивалась, как кукла в руках эпилептика, а уши формой и цветом напоминали сморчки. Навинченные на пальцы серебряные перстни отплясывали чечетку по поверхности дубового стола, за которым мы сидели и разглядывали в окно здание института на другой стороне проспекта. Огромный острый шнобель Галкина то и дело громко всасывал вкусный воздух кофейни «Ультима Туле».

Сегодня нас эвакуировали так стремительно, что паренек не успел нацепить что-то из верхней одежды. Хоть на улице и было всего минус два, стылый ветер и мокрый снег делали свое дело – я мгновенно продрог до костей даже в парке и ушанке.

– Держи, братишка, тебе принес. – Я сгрузил с подноса огромную чашку кофе, а перед собой поставил вторую, а еще – разогретый в местной микроволновке судок с цыпленком табака и бататовым пюре.

Демид жадно схватил трясущимися руками чашку и залпом опрокинул ее в себя, хотя напиток был кипяток.

– Саныч, го в шахматы? – спросил паренек, едва его зубы перестали стучать. Он достал из-за спины нашу затертую доску и открыл. Фигуры тут же весело разбежались по столу, расталкивая друг друга, ударяясь о посуду и подставку с солонкой и перечницей.

– Тут так-то есть шахматы. – Поглаживая усы, я кивнул на висящую над нами полку с настольными играми и книгами.

– Машинально захватил при эвакуации, – смущенно улыбнулся Демид.

Ага, а одежду не захватил. Что у молодежи в голове…

Я улыбнулся и подобрал несколько белых фигур. Когда я отказывался от партии?

Шахматы и познакомили меня с Демидом – не так много общего можно было найти между мною и этим двадцатилетним программистом. Немного, но достаточно: любовь к фантастике, настолкам, кулинарии и спорам обо всем. Когда эти споры заканчивались страшной обидой, кто-то из нас приносил доску и открывал ее. За ней мы мирились. За ней встречали праздники, коротали рабочие перерывы, трапезничали.

– А ты что захватил? – спросил Галкин, растирая ладони. – Что там у тебя самое важное, а?

Одной рукой я расставлял белые, а второй дербанил вилкой цыпленка.

– Судок, – буркнул я смущенно.

Сейчас отпустит пару колкостей…

– Запах – класс! – внезапно похвалил он. – Мариновал в чем?

– В айране…

– А что за каша? Тыква?

– Батат.

– Да вы, сэр, гурман и кулинар!

А то! Эксперименты в физике я считал уделом скудных умов – оттого и выбрал квантовую механику, – но вот дома с блюдами упражнялся неистово и страстно. Коллеги обычно обедали тем, что готовят жены, или довольствовались бизнес-ланчем в «Ультима Туле». Я же пировал, как в столичных ресторанах. И совсем недорого.

Когда фигуры заняли свои места, я выставил вперед королевскую пешку. Демид ответил на с5, а я – на e3.

– Вариант Алапина! – воскликнул Жигулин. – Сицилианка!

Мы вздрогнули: он всегда будто вырастал из-под земли. В видавшем виды твидовом пиджаке, черной водолазке и зеленом берете, который никогда не покидал макушки, этот крохотный старик выглядел комично. Он снял роговые очки, прикусил дужку и, подслеповато щурясь, разглядывал доску.

– Здравствуйте, Михал Михалыч, – хором поприветствовали мы.

Сколько ему лет? Когда я учился в аспирантуре, он преподавал М-теорию. Уже тогда он был стар. Сейчас ему было девяносто плюс-минус. В НИИ он долгое время курировал все проекты, связанные с теоретической физикой, в том числе и моего «Ферзя». Но в прошлом году его должность сократили, а Михалыча, как талисман и ветерана, сделали завкафедрой бренд-менеджмента и нейминга.

Мы очень быстро разыграли основной вариант. У меня была изолированная пешка, компенсированная небольшим перевесом в развитии.

– Ты смотри, что творится! – проскрипел Жигулин.

К институту подъехал бронированный грузовик. Откинулся трап, и из кузова полезли роботы-саперы. Модель «Везунчик-31»: восемь конечностей, делающих бота похожим на паука, гусеничная платформа, инфракрасные сканеры, радиоволновые детекторы, ультразвуковые сенсоры, лазеры, нейросеть принятия решений и солнечная батарея во весь корпус. Я привстал со стула, чтобы лучше разглядеть это чудо: «везунчики» совсем недавно поступили в воинские части, и их техническая реализация была засекречена.

– Это же они взрываются, если усмотрят, что повреждение получили или какая неприятность приключилась? – осведомился Михалыч.

– Они, блин, – процедил Демид. – Одна такая штука весь квартал сровняет с землей, чтобы технология в чужие руки не попала.

– Самое забавное, – сказал я, – что у них модуль не отладили нормально и они очень пугливые вышли. Спасибо твоим коллегам, Демид.

– А что моим-то сразу?!

– Вероятность ложного срабатывания посчитана? – поинтересовался Михалыч.

– Один к шести.

– Как русская рулетка, блин, – сказал Галкин.

«Везунчиков» было четырнадцать. Они выстроились в ряд и затем, подтягивая себя щупальцами, начали подниматься по ступеням института. Я медленно приземлился на стул.

Жигулин грустно покачал головой.

– Вот же подонки эти «Термиты»! – От досады я стукнул ладонью по столу, и фигурки вздрогнули.

Демид внимательно посмотрел на меня. Его близко посаженные глаза с опущенными уголками всегда делали выражение лица немного грустным.

– Ну блин. Народ работу теряет, – сказал он. – На каждое действие есть противодействие. Вот и появляются ячейки против интеллектуальных технологий.

– Люди только и ждут повода поворчать, – проворчал Михалыч. – «Термиты» эти… А помните до них? Как их…

– «Новые луддиты», – подсказал Демид.

Этих, к счастью, ФСБ ликвидировала. Надо же им было собраться в количестве трех тысяч человек и пойти громить дата-центр под Мавзолеем! Пяти танков хватило…

– А сектанты. Помните сектантов?

– Церковь шифропанков выходного дня, – пробормотал Демид.

Я сам верующий, несмотря на научные степени. В церковь хожу, пост соблюдаю, молюсь в дедлайны. Но эти… семинаристы, пересидевшие на уроках информатики, разглядели в религиозных трактатах скрытый смысл, преисполнились и на основе своих инсайтов создали алгоритм шифрования. Сносный, надо сказать, алгоритм. Шифровали им все – сообщения, почту, статьи в даркнете. Криптовалюта своя была. Продержались ровно до момента, когда наша кафедра криптографии взломала их шифр. А после спецслужбы ловили фанатиков руками, как рыбу во время нереста. За пару дней управились.

– Терроризм нельзя оправдывать, братишка.

– Да не террористы они! Подумаешь, ложные звонки делают…

– Четвертый раз за месяц! – возмутился Михалыч.

– Зато Семен покушал.

«Термиты» были хитрее: действовали скрытно, соблюдали придуманные ими же протоколы. По оценке полиции, радикалов было не менее двадцати тысяч по всей России. За голову Шляпника, их лидера, государство давало награду в миллион рублекоинов.

Демид двинул слона на b4 – острое продолжение. Обычно тут играют слоном на е7 и идет медленная размеренная борьба. Но, видимо, холод и намечающийся спор подстегнули Демида действовать так борзо.

– Широко шагает – штаны порвет, – хмыкнул Жигулин.

Я толкнул пешку на a3, чтобы согнать черного слона.

– Роботы опасные работы на себя берут? – спросил я. – Берут. Работают лучше? Лучше. Прогресс двигают? – Мне захотелось подколоть Демида: – Ах да, извини, инженерам этого не понять.

– Да какой прогресс, ты о чем? – взвился Галкин. Коллеги, которыми было набито кафе, обратили на нас внимание. – Так и скажи, что корпорациям выгоднее нейросетки плодить, а на свои социальные обязательства они болт клали. Им – сверхприбыли. А людей – на мороз!

– Ну не на мороз. Не на мороз, – примирительно сказал я. – На досуг, так скажем. А со «сверхприбылей», между прочим, налоги повышенные в бюджет. С них – пособия и остальная социалка.

Коллеги начали оживленно что-то обсуждать. Некоторые показывали на нас пальцем.

– Идеальная экономическая модель, – подытожил я. – Чем люди недовольны? Вот чем? Просто это новое, не привыкли еще.

– Ага. Сам-то ты работаешь, а рассуждаешь…

– Квантовых физиков не скоро заменят.

Я сыграл слоном на g5 – подвязал коня, за которым был ферзь.

– Люди без работы навыки теряют и компетенции, – отрезал Демид.

– Так государство их переобучает.

– Робот никогда не напишет хорошую художественную книгу. Ни музыку, ни картину.

– А кто напишет-то? Читал я живых авторов: говно говном. А музыка? Критики не выдерживает. Зато нейросетки уже точные диагнозы ставят. А скоро придумают средство от рака или еще чего. У людей был шанс. Теперь надо подвинуться и уступить дорогу новому разуму, оставив из людей только сверхинтеллектуальную прослойку. Вроде нас с Михалычем. Принять уже новую экономическую модель, расслабиться и получать удовольствие.

– Ну, об экономической модели я бы не стал разглагольствовать, – произнес Жигулин. – В этом деле у нас разумения не водится. Но дефицит с инфляцией раздули до небес, это неоспоримый факт.

– Зато равенство, – парировал я. – Михалыч, ты ж коммунист! И родился в Союзе. Что, плохо было в нем разве? Плохо? А сейчас все при базовом доходе, пособий много разных. Страховки от государства, талоны на лекарства, кредиты по низкой ставке. Путевки дают в санатории! Все сыты, обуты, одеты. Утопия!

Я увидел вилку на короля и слона с шахом. Но Демид тоже увидел ее. И пешку на d4 брать не стал.

– Блин, да показатель клинической депрессии и душевных заболеваний возрос на сорок процентов при этой утопии! – воскликнул он.

– Весьма справедливое замечание! – подхватил Михалыч, пропустив мимо ушей вопрос про Союз. – Мне на табло уж девяносто три. Семьдесят четыре года в науке. Я и забыл, как это: встал – и не идти никуда! Как спровадят меня на заслуженный отдых, так на следующий день я в могилу, уж будьте уверены.

Я продвинул вперед пешку: d5. Пожертвовал ее. Галкин взял ладьей, деваться было некуда.

Разменяли ладей и… b3!

– Депрессия ваша не существует! – не удержался я. – Это не от досуга, а от безделья и праздности! Раньше, когда работа была, модным было выгорать. Вот все и выгорали! Как на пожаре. Сейчас работы нет – вспомнили депрессию вашу! Можно же творчеством заниматься, например. Или спортом.

Михалыч укоризненно покачал головой.

Демид закатил глаза, закрыл лицо ладонью – и подвинул короля на h8. Отчаянная атака: подвести ладью и атаковать моего самодержца.

– Я, например, стендапом увлекся, – решил сгладить я. – Зацените шутку: почему Гейзенберг ненавидел водить машину?

– Потому что часто напивался? – едко ответил Галкин. – Вообще, с чего ты решил, что все будут понимать твои приколы про науку?

– В книге про стендап написано, что шутить надо на близкие темы.

– Но у тебя даже машины нет. Почему бы тебе не шутить про старперов, а? – злобно спросил Демид. – Не в обиду, Михал Михалыч, ты-то у нас вечно молодой. А вот Семен… Пошути про редеющую шевелюру, про животик рыхлый, про таблетки от импотенции. Сверстникам твоим зайдет.

Мои губы сжались: молодой опять проиграл спор и перешел на личности. Как более мудрый, я сдержался, и партию мы доигрывали молча. «Сверстникам зайдет…» Поди знай, что им зайдет: со сверстниками, друзьями семьи, последнее время общалась только Жанна. Мне с ними было неинтересно – разговоры только об ипотеках, детях, болячках да отдыхе.

– Мне тридцать восемь, – буркнул я. – Не все так плохо.

Демид забрал конем пешку совсем рядом с моим королем. Подвел ладью. Следующим ходом мне грозил мат.

Но я поставил шах конем. Он увел короля. Мой конь отскочил, открыв линию белой ладье – шах! Король Демида отскочил… Я взял пешку ладьей. Шах!

– Сдаюсь. – Демид протянул мне ладонь. Хоть я и висел на волоске, все же именно ему грозил форсированный мат в несколько ходов.

Я утер пот со лба и пожал руку.

Коллег в кафе становилось все больше. Их разговоры слились в громкое жужжание, будто осиное гнездо выкурили. Живот ныл от голода, моя пайка совсем не насытила.

– Так как твоя острота заканчивается, Семен Саныч? – спросил вдруг Жигулин. – Почему Вернер Августович не любил за баранкой сидеть?

– А потому что он забывал, куда едет, каждый раз, когда смотрел на спидометр!

Михалыч тихонько захихикал, сложился, прихрюкивая, пополам и опустился на свободный стул. Демид даже не улыбнулся – у него не было чувства юмора.

– Принцип неопределенности Гейзенберга гласит, что невозможно одновременно знать точное положение и точную скорость объекта, – попробовал объяснить шутку Михалыч, смахивая навернувшиеся слезы. Но тщетно – Галкин лишь пучил глаза и смотрел осуждающе.

Внезапно в кафе повисла тишина. Так резко, что, не урони кто-то из барменов столовый прибор на пол, не заметили бы. А звон услышала вся публика.

– Блин, Елдунов приперся, – прошептал Демид.

У входа братался со всеми и пожимал руки загорелый красивый шатен в дизайнерском бежевом пальто. Он что-то сказал, и толпа рассыпалась смехом.

Это был Леонид Борисович, заместитель директора по инновационной деятельности.

* * *

– У-у-у, Елдунов… – протянул я.

Я оттирал салфеткой от стола каплю масла уже пару минут – с того момента, как он вошел. Леонид скинул пальто на чьи-то заботливые руки и медленно, как ледокол, продвигался внутрь кафе, похлопывая каждое подвернувшееся плечо.

– Только не к нам, пожалуйста, – взмолился Демид.

– Скажите на милость, – Жигулин сдвинул берет на затылок, – сколько господ, однако, собралось! Заметили?

Обстоятельства и погода располагали к тому, что в «Ультима Туле» набились все наши коллеги. Среди них я легко распознавал ученых и инженеров: они почему-то чурались устройств. Простая одежда, обычные механические часы – наручные или карманные на цепочке – и украшения из нержавейки и серебра.

А вот руководители, те были увешаны всем, что выпускал наш НИИ. Безвкусные снобы, облаченные в черный теквир[1]. Издалека они напоминали похоронную процессию. Одежда из адаптивной ткани со встроенными нитями, заряжаемыми от солнца, хотя его в нашем городе закрывал смог заводов. Эта ткань умела самоочищаться, но шуршала и выглядела как мусорный мешок. Начальство обожало умные аксессуары – они были в ушах, громоздились кольцами на толстых пальцах, а особым шиком считались некрасивые металлические очки с дополненной реальностью. Десятки устройств на теле – и в нем – знали о хозяине больше, чем он сам. Когда я оказывался рядом с группой управленцев, мой устаревший смартфон буквально сходил с ума, мгновенно определяя добрую сотню девайсов. Полоумные менеджеры будто разговаривали сами с собой, общаясь через гарнитуру с кем-то далеким, но не с тем, кто сидел с ними за столом.

А пуще электроники они любили цеплять на себя мерч родного НИИ. Шапки, шарфы, браслеты с гербом института. Особенно значки! Их нельзя было крепить к теквиру – проколы могли повредить ткань, – поэтому значки вешали на цепочку и носили на шее.

Эвакуировали нас регулярно. Сначала чертовы фанатики сообщали о заложенной бомбе, а через неделю руководство по этому поводу устраивало учения. Так мы всем НИИ и проводили время в «Ультима Туле» – то учебная эвакуация, то настоящая. И Михалыч верно подметил: ученых становилось меньше, а среди менеджеров появлялись новые лица.

– Вот кого турнуть бы в первую очередь… – Я уже тер стол голым пальцем.

– Блин, и чего твои электронные мозги их не заменят? – подколол Демид. – Раз такие полезные и умные?

– Для замены господ ИИ не нужен, – вздохнул Михалыч. – Господина заменит и ПАПИК[2], если научится спрашивать: «Какой статус?» Но на то должна быть воля господина повыше. Но тогда все пойдет вверх по цепочке, потому что будет… этот…

– Прецедент, – подсказал Галкин.

– Собачка говорит: «Гав-гав», котик говорит: «Мяу-мяу», – процедил я, – Елдунов говорит: «Закинем встречку».

Мои товарищи заулыбались.

– Разберем кейс? – прописклявил Демид. – Я не могу, я на колле.

– Что сделали за сегодня, коллеги? – усмехнулся Михалыч и воздел палец: – А надо было вчера!

– Давайте голосом проговорим? – передразнил я.

– Ну, я подсветил, – крякнул Жигулин и откинулся на стуле.

– Вопрос на холде, – заключил Демид.

– Я услышал вас, коллеги, – сказал я. – Пингану по фидбеку.

К боковому входу института подъехала грузовая машина. Дверь НИИ открылась, и из недр его показались роботы-погрузчики. Во время эвакуации они не прекратили свою работу – еще одно преимущество машин. Эти роботы были похожи на «везунчиков», разве что обвес попроще, а гусеницы – помощнее. Шесть погрузчиков вывозили похожий на гроб ящик черного цвета.

– Эх, останки Сергея выносят, – грустно сказал Демид.

Сергеем инженеры называли вычислительный кластер, состоящий из двухсот таких «гробов» – серверных шкафов, набитых мощными компьютерами. На кластере крутилось программное обеспечение всех кафедр.

– Это что же, министерские и до нас добрались? – спросил Михалыч.

Галкин извлек из кармана балахона что-то похожее на зажигалку Zippo и швырнул на стол. Я взял предмет. Металлический квадратный корпус, полностью запаянный, гладкий и теплый. В руке ПАПИК лежал увесисто и приятно, едва заметно вибрируя.

– Вот диковинка, конечно, – протянул Жигулин. – Дай-ка посмотреть.

Гуманитарии из Института этики боялись создания искусственного суперинтеллекта до ночного недержания. Считали, что он быстро уничтожит все человечество. Едва ли не каждая работа аспирантов ИЭИИ[3] была посвящена очередному сценарию апокалипсиса, который учинит особо умная машина. А так как куча народу оттуда после выпуска перебиралась работать в МинИИ – просто потому что идти им было особо некуда, – то вскоре истерия захлестнула и его кабинеты, выбравшись законом по замещению всех серверов с искусственным интеллектом в стране ПАПИКами.

– Ты смотри: ни одного отверстия! – воскликнул Михалыч, сняв очки и поднеся модуль когнитивности к носу.

– Да, полностью беспроводной интерфейс, – сказал Демид.

– А заряжаются от магнитной зарядки? – спросил я.

– От нее тоже. Но вообще они умеют пассивно восполнять заряд от магнитных полей, электрических полей. Вот где мобильник не ловит – там поле достаточной силы для зарядки.

– Мобильная связь нынче много где не ловит, – вздохнул Жигулин.

– А еще ПАПИКи умеют от нагрева заряжаться, – добавил Галкин, – и от прямого солнечного света. Блин, что они туда вообще понапихали?

Мне представилась крохотная обезьянка, бьющая в литавры. Железо в ПАПИКах было слабым, поэтому они были тупые: на тестах их прошивка выдавала всего тридцать баллов IQ – на уровне сельского дурачка. Все, что мог делать ПАПИК, – это собирать информацию из озер данных, одобренных МинИИ, сортировать ее и передавать другим ПАПИКам. Поэтому модуль и назывался интерфейсом когнитивности – полноценным интеллектом там и не пахло.

– И сколько таких надо, чтобы Сергея заменить? – спросил Жигулин. – Тысяч пять?

– Тридцать, – буркнул Галкин.

– Тридцать тысяч! – воскликнул Михалыч. И погрузился в раздумья: – Это ж сколько по объему получится?

– Не тысяч. Тридцать штук.

Железка выпала из рук Жигулина.

Разум улья, который формировали «зажигалки», был их фишкой. Соединяясь по особому протоколу, они настолько быстро обучали друг друга, что в этой сети рождался полноценный интеллект. Причем с каждым новым подключенным устройством он экспоненциально умнел. Некоторым количеством «зажигалок» можно было заменить любой по мощности сервер. Одна такая штука давала разум моему гомункулу-дворецкому, а тридцать – иди ты! – заменяли Сережу, третий по мощности кластер в мире.

Михалыч осторожно поднял ПАПИК и положил на стол.

– Яйцо, из которого вылупится наш будущий хозяин, – сказал Галкин. – Сколько их нужно для рождения суперинтеллекта? Сто? Тысяча?

– Я читал, что примерно три тысячи двести, – сказал я. – Но тема свежая еще, нехоженая.

– Это получается, ваша группа теперь все переносить на них будет? – спросил Жигулин, не отрывая взгляда от поблескивающего в освещении кофейни модуля. – Ой, будете дневать и ночевать тут. Жизнь инженерская, она такая, да.

– Нет, Михал Михалыч, – ответил Демид. – Особисты из ГосПАПИКоконтроля пришли сегодня утром, молча высыпали кучу ПАПИКов на стол и ушли. Модули пожужжали немного – сервисы наши легли. Я обрадовался, если честно: не нравятся мне эти интерфейсы когнитивности. Думал, все сломалось и вернут привычное железо. Но минут десять проходит – и один за другим сервисы и нейронки начинают оживать. Инфра поднялась. Тесты позеленели. Бенчмарки какую-то нереальную производительность по цифрам стали показывать – никогда такого не видел. Я пинганул пару нод, а они уже на ПАПИКах работают! Те подхватили все через шлюзы данных и сами на свой разум улья передеплоили весь наш стек!

Демид поежился и замолчал. Я ничего не понял: Галкин издевался над менеджерским суржиком Елдунова, но сам при этом изъяснялся на программерском кокни, который был еще менее понятен. Но я восхитился удивительными ПАПИКами.

Жигулин покачал головой и сказал:

– Эвона как. А помнишь, Семен Александрович, как мы с тобой в двадцатых сидели по сорок восемь часов без сна, когда развертывали «Ферзя»? Там проводов было – немерено, и…

Михалыч осекся и застыл, уставившись куда-то за мою спину. Я услышал приторный аромат цедры, ванили и корицы – шлейф парфюма такого же приторного человека. Прежде чем я обернулся, меня похлопали по плечу. Я вздрогнул.

– Лошадью ходи, Семен! – раздался ехидный голос Елдунова.

* * *

– Коллеги, я вас приветствую, – деловито сказал Елдунов.

Голос у него был красивый и поставленный, как у диктора. Леонид Борисович, облаченный в вельветовый оранжевый пиджак – замдиректора единственный из руководства не носил теквир, – присел за наш стол и поставил на шахматную доску пластиковый стакан с какой-то зеленой жижей. Поправил янтарный, как и его глаза, браслет, скрестил руки, окинул нас долгим пристальным взглядом. И, прокашлявшись, начал:

– Знаете, какой вклад в борьбу с терроризмом мы можем сделать? – Он кивнул на окно.

Вопрос был хоть и риторический, но Елдунов явно ждал вовлеченности.

– Какой, Леонид Борисович? – спросил Жигулин. – Будьте любезны.

– Мы должны продолжать работу, невзирая на попытки нас запугать! А поэтому предлагаю устроить летучку, чтобы быть в одном инфополе. Начнем с тебя, Демид. Во-первых, позволь мне тебя похвалить: октябрьская поставка вашей команды, последняя на обычных серверах, исключительно успешна. Все сервисы обновлены и работают штатно. Вы молодцы! Во-вторых, подскажи, пожалуйста, где Вячеслав? Я с прошлой недели не наблюдаю его на месте. Ты владеешь информацией, где прохлаждается твой непосредственный руководитель?

– Блин, там неприятная ситуация семейная… – тихо ответил Галкин.

– Давай уж излагай, мы с коллегами послушаем. – Начальник шлифанул рукавом золотой бейджик с фамилией, закрепленный на нагрудном кармане.

– Может быть, вы сами спросите у Славы? – промямлил Демид. Ему явно было неловко: он нервно растирал руки до красноты и оглядывался по сторонам.

– Мы не можем связаться с ним. – Елдунов привстал со стула и подался ближе к Галкину, пристально разглядывая его лицо. – Поэтому, Демид, пожалуйста, посвяти нас. Или нам придется применить к товарищу Иванову непопулярные меры. И ко всей вашей команде. И к тебе. Дисциплинарные эскалации у нас неприемлемы – это я всем напоминаю, коллеги.

– Ладно. В общем, все же знают: у Славы недавно мамы не стало.

– Помним, – кивнул Михалыч. – Мы кафедрой нейминга скидывались ему на «Харон-35».

– Вот с ним-то как раз и случился косяк, – сказал Демид. – В общем, изготовили Славе «Харона». Загрузили в него переписки с матушкой, синтезировали ее голос… Короче, весь ее цифровой след запихнули в эту умную колонку. Дизайн под погребальную урну запилили. И отдали модуль с цифровой душой мамы Славке. Он постоянно общался с этим «Хароном», никак отпустить не мог.

– Эти колонки ни к чему, я считаю, – покачал головой Михалыч. – Кощунство по отношению к усопшим.

– А на днях Слава заказал «Марфу». С внешностью Билли Айлиш.

– Вячеслав же ладный парень, – проворчал Жигулин. – Чего он с обычной барышней не познакомится? Извращение какое-то.

– Это к делу не относится, – осадил Елдунов. – Коллеги, не мне рассказывать вам о том, что у взрослых людей есть определенные потребности. В результате такие кадры, как товарищ Иванов, в стенах НИИ устраивают олимпийскую деревню, разлагают коллектив и теряют мотивацию. Это вызов, на который мы ответили проектом «Марфа». Так что потребность есть, Михаил Михайлович. Просьба держать субъективное мнение при себе, при всем уважении.

– А какую «Марфу» взял? – спросил я. – Трехтысячную? Которая из термопластичного эластомера и с силиконовой грудью?

– Четырехтысячную, – ответил Демид. – Пластик с эффектом мягкой кожи, подогрев, записаны движения порнозвезд через моушен капчер. Вибрация в… – Он осекся, посмотрев на замдиректора.

– …вратах любви, – подсказал Жигулин, усмехнувшись.

– Да, во вратах, короче, – продолжил Демид, покраснев. – И вот доставляют ему эту куклу. И Славик начинает ее…

– …естествова́ть, – вновь выручил Михалыч.

– В процессе «Марфа» задает какой-то вопрос. Славик, не думая, лопочет: «Да, да, Билли!» Во время этого дела как-то не до пользовательских соглашений.

Галкин замолчал и закусил губу, задумавшись.

– Ну давайте уж, – вздохнув, поторопил Елдунов.

– В общем, когда Славик закончил, кукла поворачивается к нему и говорит маминым голосом: «Славочка, какой ты у меня взрослый стал».

– Это что, «Марфа» интегрировалась с «Хароном»? – спросил я.

– Да, блин! Устройства синхронизировались, и кукла настроила эротический интеллектуальный модуль на данные интерактивной похоронной урны. Обидный баг.

– Устранили? – спросил Елдунов, потирая лоб.

– Да, в новой прошивке его нет.

– Молодцы.

– В общем, Слава сейчас не в ресурсе, работает с психологом. Леонид Борисович, не наказывайте его, пожалуйста. Мы с ребятами подхватили все задачи, у нас все хорошо.

– Ладно, – махнул рукой Елдунов.

– Если что-то нужно, то скажите мне, я команде передам.

– Транслируй ребятам, что со следующей недели нужно ввести планирование ошибок.

– Планирование ошибок? – переспросил Галкин.

– Руководство выше постоянно требует от меня отчетов с графиками сгорания обнаруженных дефектов. Но у вас в октябрьском релизе вообще нет ошибок! Сервисы работают слишком идеально. Так хорошо, что даже плохо. Мне приходится краснеть за полупустые презентации. Другие руководители, у которых не все так хорошо с отчетностью, раздражаются и косо смотрят. Поэтому я решил, что теперь мы будем специально вносить небольшие огрехи в код, а потом исправлять их, чтобы были красивые графики.

Я с опаской посмотрел на Демида. Он терпеть не мог управленческий маскарад. Он не просто раздражался, а полыхал и устраивал скандал. Когда их отдел заставили взять рабочее оборудование в кредит, ежемесячно вычитая платежи из зарплаты. Когда в курилках воткнули турникеты, чтобы перекуры не шли в счет рабочего времени. Когда ввели ежечасные отчеты.

Видимо, Елдунов тоже вспомнил о причинах недовольства Демида, поэтому решил подсластить пилюлю:

– Но ты, Демид, да и весь ваш отдел, – огромные молодцы! Именно такие молодые и талантливые ребята, маленькие команды энтузиастов – вы те кирпичики, из которых сложился наш НИИ. Дерзкие стартапы юных умов на дешевом оборудовании – есть зерно, из которого выросла индустрия, меняющая Россию и мир.

Елдунов подался через стол и похлопал юного инженера по плечу.

– Конечно, Леонид Борисович, – смущенно пробормотал Галкин. – Все сделаем.

– А кейс с Вячеславом должен вам напомнить, как важно быть проактивным и нести ответственность за результат, когда дело касается таких щекотливых проектов, как «Марфа». Берите пример с коллег из юридического отдела. – Замдиректора начал загибать пальцы. – Они получили права на использование образов знаменитостей, согласовали все с Минздравом, чтобы наша интимная продукция отвечала высоким требованиям СанПиНа. Роскомнадзор аппрувнул проект для массовых поставок. «Марфа» – наше первое антропоморфное изделие, несите этот флаг с гордостью.

Кто бы мог подумать, что спустя десять лет, потраченных на клепание убогих прямоходящих гомункулов, из этого цирка уродов все же вылезет первый серийный продукт, достаточно хорошо имитирующий человека? И что это будет секс-кукла?

Елдунов посмотрел на Жигулина, который задумчиво уставился в окно, разглядывая, как робогрузчики выносят стойки с Сергеем.

– Кстати, об антропоморфных изделиях. Михаил Михайлович?

– Ась?

– Требуется придумать название для нашего нового робота.

– А что он делает? – безучастно спросил Жигулин.

– Это интерактивный механический игрок для подготовки футболистов. Обучен на игре четырехсот профессионалов. Шестьдесят стилей дриблинга, расчет траектории мяча с поправкой на погодные условия, поддержка всех тактических построений. Я поставлю встречку и приложу спецификацию. А вы разработайте варианты нейминга, окей?

– Да, никаких проблем, – ответил Михалыч. – Может быть, наречем его «Марадона» или «Роналдо»?

– Нет, имена зарубежных звезд мы не используем, это непатриотично.

– «Дерево»? «Бревно»?

– Ну что вы!

– «Голеадор»? Скажем… «Голеадор-5218»?

– Уже лучше. Соберите, пожалуйста, коллектив, устройте мозговой штурм. Покрутите. Я вернусь за обратной связью. Так, с этим разобрались. Семен, мне нужно с тобой поговорить наедине. Пойдем в место потише. Коллеги, хорошего вам дня!

Елдунов встал, взял с доски свой смузи и двинулся в сторону барной стойки. Я нехотя поднялся – рабочие моменты обсуждать совсем не было желания.

Михалыч пересел на мое место.

– Демид, а мне интересно: откуда ты вообще узнал про случай со Славой? – спросил я.

– «Марфа» выложила в Сеть видеоролик. Это еще один обидный баг. Но мы его тоже устранили!

Елдунов на секунду остановился, открыл рот, чтобы что-то сказать, но потом махнул рукой и двинулся дальше.

– Демид, а давай с тобой партию сыграем? – предложил Жигулин.

– Михалыч, без обид, я курить пойду, – ответил Галкин, стащив со стула мою куртку.

– Охота пуще неволи, – буркнул Михалыч. – Сам с собой поиграю тогда.

* * *

Из тесной толпы мы с Елдуновым вынырнули на пятачок, свободный от посетителей. Нас будто накрыли стеклянным колпаком, настолько резко растворился шум кофейни. Здесь, возле витрины с тортами, было самое тихое место в «Ультима Туле». От огромного гудящего ящика тянуло могильным холодом, а торты на вкус были как пластилин и спросом не пользовались.

Я чувствовал себя голым. Страшно хотелось есть. Не знал, куда деть взгляд и как встать, чтобы было комфортно. Елдунов всем видом показывал, что наш разговор секретный: он воровато оглядывался и все норовил приблизиться. Я робко делал полшага от замдиректора, а тот снова сокращал расстояние между нами, пока я не уперся бедром в холодильник. Меня знобило. В нос лез приторный запах ягод, молока и ванили – удушающая смесь парфюма Елдунова и кондитерских ароматов.

Он смотрел сосредоточенно. Выжидающе. И вдруг цапнул меня за руку. Я вздрогнул.

– Ты чего такой напряженный, Семен? – спросил он и осклабился: замдиректора улыбался, обнажая верхние и нижние зубы настолько, насколько это заложено природой, и даже больше. – Я с отличными новостями, между прочим. Мы тебя переводим!

Максимально аккуратно и мягко, уложившись во все предписания делового этикета, я вывернулся из его хватки, подтянув запястья к груди, будто кролик сложил лапки. Поправил часы и ощутил под ними наждак гусиной кожи.

– А как же «Ферзь-88»?! Только я им и занимаюсь… Кому я его передам? – Я очень хотел, чтобы слова звучали уверенно, песней. Я тоже хотел улыбнуться. Но губы дрожали, голос дрожал. Я дрожал.

Мысль, что прямо сейчас я лишаюсь своей работы, проекта всей жизни, снесла все внутри ядерным взрывом. Уши заложило, по телу поползла болезненная волна жара, разум закрыло грибом из пыли и дыма.

Лицо Елдунова, эта коричневая восковая маска, морфировало, выдав подряд несколько выражений – озадаченности, недовольства, нерешительности, – и наконец остановилось на гримасе крайней озабоченности. Подходящий костюмчик для физиономии, когда дело касается плохих новостей.

– Ты же знаешь, как вышестоящее руководство отнеслось к последним испытаниям. Семен, ты подумай только: вы распылили морскую свинку на глазах министра инноваций. Я понимаю, что порой наука – это кровь, – замдиректора на миллисекунду ухмыльнулся и безуспешно попробовал найти ответную ухмылку на моем лице, – но покрывать ею всю площадь лаборатории, да еще на приемке… Если мы сами создаем себе такой имидж, то имеем ли право обижаться?

– Но это же показало, что квантовая телепортация возможна, – пробормотал я. – Мы разобрали Роберта на атомы: это не половина – процентов девяносто успеха! Немного не хватило информации, чтобы собрать его в конечной точке. И его атомы распределились по помещению.

Это было мягко сказано. Во время эксперимента всю лабораторию будто закрасили из баллончика, в котором была кровь Роберта. Ровный бурый пахнущий металлом слой, осевший в том числе и на очках приятной женщины-министра, вызвав у той истерику.

Я кашлянул в попытке скрыть рвотный рефлекс из-за воспоминания.

– Ага, а роботов-уборщиков оплатила кафедра, – проворчал Елдунов. – Хотя, в порядке дисциплины, стоило бы вычесть из твоей премии.

– А у меня есть премия? – вырвалось у меня.

– Да! И большая. Не видел ни разу? Может, потому что ты ни в один дедлайн не уложился и ни одного испытания успешного не провел? А я уже устал получать негативную обратную связь от инвесторов. Я в некомфорте!

– Это квантовая физика. – Я развел руками. – Тут успеха можно всю жизнь добиваться. Зато когда он случится – это уже переворот в науке. Жизнь всего человечества изменить может.

– Это у тебя романтика играет, Семен. Перевороты, человечество… а у меня кипиай и нормы выработки!

– Ну а как без романтики? Где еще ее искать, как не в науке?

– Дома ищи! С женой!

– Но вы же там, – я махнул рукой в сторону столиков, – сами говорили, что индустрия растет из юных умов, дешевого оборудования и энтузиазма. Гаражные стартапы, вот это все…

Замдиректора закусил губу и почесал ухо, щеки его подернулись болезненным румянцем.

– Семен, ты… – Голос Елдунова стал хриплым. – Это же я для позитивного подкрепления сказал. Ну ты-то взрослый человек. Экспертность имеешь, уж извини меня. Понимать надо!

– Понимать что?

– Да что наши разработки искусственного интеллекта – это огромный бизнес. Как атомная энергетика, как нефтедобыча. Еще в начале десятых, до того как все заговорили об этом, крупные игроки вкладывали ежегодно миллиарды долларов в разработку, а обратно получали в три раза больше! К таким вещам с холодной головой и строгим расчетом люди подходят.

Я внимательно изучил лицо замдиректора, и, кажется, он не врал. Впервые за все время, что я его знаю. Он в сердцах махнул рукой и присел на витрину, широко расставив ноги.

– Есть физики, а есть лирики, Семен. Вот только в современном мире физики, особенно теоретики, и есть лирики. Заметил, что все проекты твоих коллег свернули еще лет пять назад? Колонизация планет, темная материя, невидимые ткани, путешествия во времени… А вот «Ферзя» не трогали. Это потому, что я насмерть стоял за него на каждом совещании с руководством. Говорил, что квантовая телепортация перевернет всю индустрию такси, грузоперевозок, доставки. Но я не бог. Нам нужна практичность, практичность и еще раз практичность!

– Как «Марфа» или тот робот-футболист? – сыронизировал я.

– Да! Или как ложка, которая сама остужает чай и мешает суп. Или как летающее кресло – только сегодня с конвейера, «Магл» называется.

Неужели меня сошлют в ремесленники? Заниматься ложками да креслами?

– Ну так и чем буду заниматься? – спросил я. – Раз всю квантовую физику под нож пустили?

Замдиректора просиял: наконец-то неприятная часть разговора позади. Он оторвал вишенку от торта, вытащил из нагрудного кармана платочек и начал вытирать ягоду от крема, полностью сосредоточившись на этом нехитром занятии.

– О, Семен, тебе понравится! – сказал Елдунов вишенке. – Ты будешь заниматься, на секундочку, квантовыми вычислениями! Хай-энд! Это перспективно, релевантно, это очередная реперная точка твоей карьеры. Майлстоун, после которого…

– Но почему?! – перебил я. – Я же ничего не соображаю в квантовых вычислениях!

– В смысле – «не соображаю»? Вычисления какие? Квантовые. – Елдунов громко и с акцентом выделил это слово. – А ты физик какой? Квантовый! Где ты видишь противоречие?

– Я последние пятнадцать лет занимаюсь квантовой, – я передразнил акцент замдиректора, – телепортацией. А вычисления – это про сверхпроводящие процессоры на основе вентилей, процессоры электронных ловушек, процессоры нейтральных атомов, фотонные процессоры. Про кубиты, кутриты. Про квантовые отжигатели.

– Ну и? Вот видишь: ты вполне погружен в предметную область.

Елдунов поерзал и наконец-то перевел взгляд с вишенки на меня.

– Семен, ключевое качество наших сотрудников, за которое мы их ценим, – это проактивность и способность адаптироваться. Ти-шейп! Это ценности нашего института. Не просто ценности – требования! Специалист в нашем веке обязан быть гибким. Бери пример с Михаила Михайловича – какие названия придумывает! Так и ты: всякие эти зажигатели и ловушки изучишь на месте. Погрузишься, почитаешь, у коллег спросишь. Тренинг организуем. Думаю, что месяца хватит.

– Боюсь, тут и года не хватит, – возразил я.

– Я не хотел бы и на мгновение усомниться в твоих компетенциях. Иначе встанет вопрос о соответствии занимаемой должности. Придется стимулировать разными методами, в том числе непопулярными. А это, сам понимаешь, не нужно ни мне, ни тебе. Не забывай, что мы не противники, а соратники: в одной упряжке тянем большую науку и высокие технологии. Передний край! Край навылет, так сказать!

– Но я даже программировать не умею. Там же специфические алгоритмы и технологии, аппаратные ограничения. Там все другое.

– Эх, Семен, Семен. Еще одна ценность нашего института – это взаимовыручка и чувство локтя, дружный коллектив. Мы же одна большая семья!

Угу. Неблагополучная.

– Сядете вместе с твоим товарищем, Демидом, – продолжал Елдунов, – я оплачу ему переработки, а он быстренько научит тебя программировать.

– Быстренько научит?! Нельзя быстренько научить программировать! Да и Демид тоже наверняка ничего не знает о специфике квантовых технологий, о языках и библиотеках вроде Cirq или Qiskit.

– Тогда поднимем вопрос о компетенциях товарища Галкина в части наставничества. Я верю в Демида, он классный специалист. И если ему не хватит вовлеченности, то тем быстрее найдет новую работу, верно? Будем стимулировать.

– Звучит так себе, если честно.

Лицо Елдунова стало злым.

– Ты что-то перепутал, – едко сказал он. – Это не дискуссия. Я твой начальник. Высшего звена. И я тебе говорю, что проект «Ферзь» закрывается. А ты теперь на квантовых вычислениях. В новой ипостаси будешь приносить пользу родному институту. Я говорю – ты исполняешь. Понял?! – Замдиректора стукнул кулаком по витрине так, что лампочки в ней моргнули.

Леонид Борисович сложил кисти домиком, закрыл глаза и замолчал. Я слушал, как гудит рефрижератор, и сосущее под ложечкой чувство голода, мучившее меня все это время, начало растворяться. Сытость наполняла желудок, тело мое согревалось, а уши горели огнем.

Замдиректора глубоко вздохнул, открыл глаза и заговорил спокойным, дружелюбным, даже убаюкивающим тоном:

– Я тебе новость принес вообще-то хорошую, а не плохую, Семен. Но слышу от тебя совершенно невразумительные… Кто хочет – ищет возможности, кто не хочет – отговорки. И ты, как я посмотрю, ищешь исключительно отговорки. Это очень плохо. Это ставит передо мною большое количество неприятных вопросов. И вынудит в перспективе принять меры, которые я не хочу принимать. Даже озвучивать не хочу! Если нужна стимуляция, то…

– Я ученый, а не клитор! – выпалил я неожиданно для самого себя. – Вы должны быть руководителем, Леонид Борисович. Понимать матчасть. А на деле?

Я осекся.

Что это было?

Елдунов вздернул брови. Краска разливалась по его лицу, на глазах приобретавшему оттенок свеклы. Он набрал в грудь воздуха, открыл рот и…

– Доброго дня! У вас все хорошо? Прошу. Не сидеть на. Витрине́, – сказал незаметно подъехавший к нам «Гарсон».

Я заметил, что чем более халдейскую работу выполнял робот, тем он был технологичнее. Наверное, потому что инженеров меньше торопили – стимулировали – такие, как гипнотизирующий вишенку Елдунов. Киберофициант «Гарсон-1» передвигался на платформе с четырьмя прорезиненными шарами, левитирующими в колесных арках обтекаемого корпуса.

У подавальщика был встроенный в днище пылесос для уборки осколков, лазерный поджигатель свечей и щетка для полировки обуви. Сотни устройств – не робот, а швейцарский нож. Или швейцарский сыр: по всему корпусу были отверстия, самое большое из которых вело в отсек для грязной посуды, похожий на карман кенгуру.

– Мне нужен. Торт. С вишнёй, – изрек «Гарсон».

– Какой дыркой он говорит? – ухмыльнулся Елдунов. Кажется, железный официант его позабавил, и гнев улетучился.

Робот попыхивал ароматным паром встроенной кофеварки и покручивал двумя круглыми вертикальными платформами, закрепленными на белом корпусе. Первая, поменьше, походила на барабан револьвера и была заряжена цилиндрами со специями. Из второй торчали шесть манипуляторов, доставшихся в наследство от закрытого проекта планетохода. Эти адаптивные щупальца должны были отковыривать грунт от астероидов, но им достались подносы и пропитанная блевотиной тряпка. Но их уникальная система балансировки, надо сказать, пригодилась – киберофицианты никогда не разбивали посуду и не проливали напитки, даже если их задевал кто-то из гостей.

Венчал «Гарсона» круглый хрустальный шар, из которого исходили лучи. Это был еще один девайс от планетохода – лазерный сканер поверхностей. Киберофициант сверкнул сканером, и по тортам пополз синий луч.

– Не хватает. Одной единицы вишни́, – посетовал робот грустным голосом.

Хрустальный шар поднялся на телескопической ножке повыше. Все помещение на пару секунд подернулось красной сеткой лазера. После чего «Гарсон» повернулся – хотя было непонятно, где у него зад, а где перед, – в сторону Елдунова.

– Леонид Борисович. Вишня́ у вас.

Елдунов демонстративно отправил ягоду в рот.

– Леонид Борисович. Нужно оплатить блюдо «Шоколадный торт с вишнёй». Иначе я передам. Данные. Об административном правонарушении. В отдел. Полиции.

– Ладно, ладно. Оплачу, – буркнул замдиректора.

Шар сверкнул зеленым, и на лицо замдиректора спроецировалась зеленая маска с красными точками на скулах, уголках рта и глаз.

– Леонид Борисович. Даете ли вы согласие. На списание. Двухсот. Рублекоинов. С вашего счета?

Елдунов кивнул.

– Деньги списаны. Спасибо за покупку.

– Вот жестянка, – прошептал замдиректора.

Робот издал резкий звук, завращал платформами и ринулся на Елдунова, затормозив лишь в полуметре от него. От неожиданности замдиректора дернулся и, перевалившись через край витрины, упал в торты.

– Леонид Борисович. Нужно оплатить блюда́: «Торт Наполеон», «Торт Сказка́», «Торт Витя́зь»…

Мне показалось или синтетический голос «Гарсона» звучал насмешливо?

Под монотонное перечисление кондитерских изделий изрядно измазавшийся Елдунов, чертыхаясь, неловко вылез из недр витрины.

– Все списывайте! – воскликнул он. – За чертовы торты! Все заплачу!

Замдиректора поскользнулся и ухватился за меня. На моей рубашке остался коричневый след.

– Деньги списаны. Спасибо за покупку.

Нет, робот точно сказал это ехидным тоном!

– Полотенце дай, – буркнул Елдунов.

Манипулятор услужливо протянул накрахмаленное полотенце. Замдиректора остервенело вырвал его из лап железяки и начал вытирать лицо и пиджак.

Я только сейчас осознал, что стою и улыбаюсь.

– Хорошего дня! – сказал робот и зашуршал магнитными шарами прочь.

– Уважаемый! И мне дайте вытереться, пожалуйста, – попросил я.

«Гарсон» остановился в паре метров и загудел.

Робот выстрелил прежде, чем я среагировал: из какого-то отверстия раздался хлопок, и мне прямо в нос прилетело свернутое в плотную трубочку полотенце. Как же больно! Лицо обожгло, на глаза навернулись слезы.

– Хорошего дня!

– Жаль, их увольнять нельзя! – прошипел Елдунов, кивнув на официанта. – Давай помогу.

Он поднял с пола полотенце и заботливо начал вытирать крем с моей рубашки.

– НИИ грозит опасность, – нашептывал замдиректора мне на ухо. – Искусственный интеллект начал сильно глупеть. Нейросети опять рисуют на руках по шесть пальцев и ошибаются со шрифтами. Текстовые генераторы выдают что-то похожее на субтитры к GTA: San Andreas! А ты заметил, как странно «Гарсон» ставит ударения? Так теперь делают все синтезаторы голоса. Областные менеджеры говорят, такое началось после внедрения ПАПИКов. Похоже, эти штуки не работают! Если так пойдет дальше – нам конец. Девять из десяти умных устройств в стране – наши.

Он поправил мне воротник. И заглянул в глаза.

– Семен, я не хочу, чтобы ты думал, что все упирается в твои экспертные навыки. Гораздо важнее твоя лояльность… Я знаю, что ты патриот и страны, и института, и науки. Хоть раз в жизни скажи «да» возможностям. И потом, там такие деньги! – Елдунов хоть и говорил тихо-тихо, эмоции пожирали его, он вцепился в мой ворот так, что буквально душил. – Ну? Свозишь Жанну в Сочи, к морюшку. Купишь ей украшения. Достойна жена твоя этого?

Я посмотрел в лицо Елдунова. И хоть он успел вовремя включить маску участливости, я заметил промелькнувшее на миллисекунду лисье выражение похоти. Замдиректора всегда был неравнодушен к моей жене, оказывал ей знаки внимания. А сейчас решил использовать мои чувства. Метнул козырь.

Я отстранился и сбросил руки Елдунова с ворота. Злость клокотала во мне.

– Жанна и так меня любит, – огрызнулся я. – Просто так. В этом и смысл любви.

– Семен, просто так любят только женщин, детей и домашних животных.

– Вы же понимаете, что квантовые компьютеры взломают все системы шифрования в мире? Это неэтично!

– А тебе что? Есть что скрывать?

– Я все равно не принесу пользу: я не разбираюсь в квантовых вычислениях, – металлическим голосом произнес я.

– Ты должен работать на новом проекте, он имеет особое значение. – Замдиректора понизил голос так, что слова едва читались по губам: – Он для Министерства обороны.

– Зачем Минобороны квантовые вычисления? – оторопел я.

– Потому что суперинтеллект должен появиться в нашей стране. В идеале – в стенах нашей альма-матер. Я уважаю коллег из МинИИ, но они не видят всей картины. Не надо бояться машин, Семен, даже исключительно умных. Нужно бояться людей, внешних врагов. Если суперинтеллект появится у наших военных, мы выиграем все вооруженные конфликты. Поэтому тейк э брейк. Подумай. А я закину встречку на завтра. Жду верного решения.

Замдиректора похлопал меня по плечу, вновь испачкав рубашку, поднес палец ко рту, развернулся и зашагал прочь.

– Я не поддерживаю кровопролитие ни в каком виде, – сказал я искалеченным тортам.

* * *

Я вышел из «Ультима Туле» в подавленном настроении. Сразу мне в левый бок ударил порыв ледяного ветра, будто огромный зверь пробежал. Мокрый снег окрасил рубашку в серый, а ухо жалобно отозвалось болезненным прострелом. На ходу я замотал шею и лицо толстым шерстяным шарфом Жанны. Он пах пряными травами, напоминая о далеком времени, когда мы были чуточку счастливее.

Шарф не спасал от холода. Он сейчас ни от чего меня не спасал.

Парки на мне не было. Она мне изменила, она была на нем – на Демиде, который приткнулся возле урны в уютном облаке сигаретного дыма.

Друг был задумчив. Смотрел на проспект, такой же заледенелый, как и взгляд голубых глаз паренька. Сигарета, точнее самокрутка, застыла в его руке в паре сантиметров от рта. Видимо, кто-то большой и важный наверху заставил время окоченеть.

Застыл и я: в груди щемило, и челюсть сжималась, сдерживая лязг зубов, но требовать у Галкина обратно мою парку было неловко. Демид ожил. Окинул меня безразличным взглядом. Вынул из кармана закруточную машинку, пожужжал ею и протянул свежую самокрутку и зажигалку.

Сигареты я не курил уже десять месяцев.

Шарф закрывал мое лицо, поэтому я просунул кончик папиросы под шерсть.

От первой затяжки я поморщился. Было ядрено. Так, что в горле запершило.

Безжизненные машины без водителей ползли, следуя яркой световой разметке, которую зависшие в воздухе дроны проецировали на радужные от бензина снежно-грязные лужи на асфальте. Параллельно машинам по тротуарам двигались квадратные коробки на колесиках – это роботы-доставщики цепочкой тянулись за медленным беспилотным трактором, вращающейся щеткой раскидывающим вокруг себя слякоть.

– Что-то много роботов стало, – сказал я в шарф. Вторая затяжка растворила меня в запахе воска и мазута, пропитавшем город. Я прищурил глаза и качался на волнах.

Теперь мы оба были в облаке.

– Я маленький был, батя говорил: «Вырастешь – изобретут уже автомобили летающие», – сказал Галкин. – И вот я вырос. А вокруг только эти жестянки. Даже сеть городского электротранспорта не взлетела, пацанов разогнали и не заплатили.

– Это те, что хотели магнитные ленты заложить прямо в асфальт?

– Ну да.

– Так асфальт каждый год меняют. Такая инфраструктура не продержится долго. Кстати, как там Маркс Иванович?

– Ой, батя по тебе соскучился. Зовет пива попить, в «Вархаммер» сразиться.

– Обязательно зайду на выходных! Привет ему. Пишет что?

– Да, в творчестве, как всегда. Новый роман педаляет, киберпанк.

– Вот то-то и оно: фантастика непрактична, – развел руками я. – Ну где по такой грязи автомобили летать-то будут?

– Климат…

– Климат. И елдуновы.

– Дураки и дороги, блин, – хмыкнул Галкин. – И дроны.

– Киберпанк, который мы заслужили.

Самокрутка была какой-то бесконечной: сколько бы дыма я ни вдыхал, огонек дрожал на месте.

– Что-то ты, Семен, грустный. Елдунов опять накрутил?

– «Ферзя» закрывают.

– Вот блин. – Галкин сокрушенно покачал головой. – А тебя куда?

Я взял театральную паузу. Говорить ему или нет? Но потребность быть услышанным все же прогрызла путь наружу.

– Квантовые вычисления, – ответил я. – Елдунов четко обозначил: инфраструктура копит ошибки, тупеет – надо работать над мощностями.

– А я заметил, как все тупеет. По кибермузыке заметил: она все хуже и хуже. Знаешь, когда человек стареет, то первый признак – новая музыка уже не вставляет, становится непонятной. Вот у меня сейчас так. Но стареть мне еще рано, – улыбнулся Демид, – так что дело точно в алгоритмах.

По улице прокатилось громкое оповещение: «Ложная тревога».

Почти синхронно открылись двери кофейни и НИИ. Из института повалили роботы-саперы, а из «Ультима Туле» – люди. Железки массово загружались по трапу в свой грузовик, а людская масса хлынула через проспект в сторону института, окончательно парализовав движение автомобилей.

– А это вообще сложно, квантовые вычисления? – поинтересовался я. Демид нахмурился: видимо, мой голос из-под шарфа звучал нечленораздельно. – Как думаешь, потяну?

– Блин, Сём, не знаю. – Галкин пожал плечами и задумался. – Вообще, парни оттуда говорят, что надо математику знать хорошо и квантовую физику. Так что потянешь, наверное.

– А программирование?

Демид вздрогнул и замялся. Взгляд его бегал по мне, проспекту и невидимому конвейеру между кофейней и НИИ, по которому шли уставившиеся друг другу в затылки сотрудники.

– Может быть, программировать вообще не придется, – наконец изрек Галкин, кашлянув.

– В смысле?

– Ты только не говори никому, окей? Зуб даешь?

– Вот тебе крест! – Я перекрестился.

– Короче, у нас тут искусственный интеллект весь код отжал. Мы же роботов никогда не подпускали к нашей базе. Славик строго-настрого запретил. Ну понятно, что иногда спрашивали советов у текстовых ботов. Но что-то больше – табу. А тут Славы нет, сам знаешь… дела интимные, – Галкин нервно захихикал. – Пришел к нам джуниор. Самая худшая их разновидность – «джун инициативный». И голоса в голове, видимо, приказали ему пустить под своей учеткой оптимизирующую нейронную сеть на наши сервера. И она, короче, за ночь переписала весь наш код. Все то, что мы последние три года пилим…

– Ну и что? Запретите доступ этой нейросетке, делов-то.

– Не все так просто: ИИ обфусцировал все файлы исходного кода. Они идут через нативно скомпилированный метакомпилятор, а сам код нечитаем для человека.

– А откатить всю базу разве нельзя? У вас есть эти, как их…

– Системы контроля версий, – подсказал Галкин. – Есть. Только вот нейросеть дропнула всю историю камитов.

– А начальство что говорит?

– Начальство не знает. Понимаешь, робот уже весь октябрьский релиз поставил клиентам. И все идеально работает. Нейросеть каждый день новые фичи внедряет. Узнай руководство, что это не мы, – сошлет нас на модерацию контента.

Лютый ужас кольнул нас. Не было более недостойной работы, чем модератор. Чтобы научить ИИ цензуре, эти несчастные целыми днями копались в изображениях гениталий и трупов, в сценах убийств, извращенном порно и снафф-видео[4]. А слова, что возникали при этом в голове, тщательно фиксировали в словарях мата. Мы видели этих ребят в «Ультима Туле». Они никогда не ели, только пили коньяк среди бела дня. У них был взгляд людей, вернувшихся из горячей точки. Текучка в этом отделе была страшная, мы боялись спросить, куда так быстро исчезают их сотрудники, седые до тридцати. Как в Спарте, начальство сбрасывало туда всех больных, хромых и неугодных. Это был билет в один конец, и страх оказаться среди модераторов действовал сильнее, чем страх лишиться премии. Но остаться без работы было еще страшнее.

– В общем, мы сейчас просто изображаем деятельность, – прошептал Демид.

Работа Шрёдингера, ага.

– Я думал, что программисты всегда изображают деятельность, – подколол я.

– Сказал чувак, распыливший хомяка, – огрызнулся Галкин.

Это был удар ниже пояса.

– Морскую свинку, вообще-то… – поправил я. – Ее звали Роберт Полсон!

Минуту мы курили молча.

– Так, значит, ты будешь теперь строгать суперинтеллект для военных? – спросил Демид наконец.

– Я полагал, это секрет.

– Угу, Полишинеля, блин.

Я дотронулся рукой до носа. Не почувствовал ни руки, ни носа. Только махровое холодное движение по коже.

– И что ты решил? – спросил Галкин настойчиво, глядя мне в глаза.

– Соглашаться надо. – Мой голос осип и дребезжал. – А куда я денусь с подводной лодки? Модератором так-то быть не хочется.

Демид цокнул языком, покачал головой и сплюнул под ноги.

– Ты что, осуждаешь? – спросил я.

Парень кивнул.

– Странно, я думал, ты патриот. – У меня не было ни единого довода, чтобы отстоять свое решение. Поэтому я просто вбросил самое очевидное. То, что всегда работает.

– Але! – Демид потряс перед моим носом самокруткой.

Ну да.

Мог бы не спрашивать.

Галкин был таким ура-патриотом, что звезды краснели, когда он выходил ночью в курилку и затягивался «Русским стилем». Тем сильнее был шок Демида, когда он узнал, что «Русский стиль» производится японцами. Испытав кризис веры, мой друг перешел на махорку.

Других ходов у меня не было. Цугцванг.

Да и должен ли я что-то объяснять ему? Он мне что, начальник?

Но в глубине души я понимал, что не хочу участвовать в проекте квантовых вычислений. Не хочу суперинтеллекта. Не так, как его не хотят в МинИИ, которое глушит Интернет и связь по всему городу, чтобы нейросети вдруг не переплелись в клубок, породив Скайнет. А так, как его не хочет человек, который считает, что роботам не уготовано хотя бы минимально важное место в мире будущего.

– Патриотизм тут ни при чем, – грубо сказал Демид. – Вот скажи мне, Семен, что такое суперинтеллект, по-твоему?

– Не знаю, – угрюмо ответил я. Это было правдой. – Плавающее абстрактное понятие. – Я попробовал перевести в шутку: – Городская легенда, монстр под кроватью министра ИИ.

– Вот я считаю, что настанет момент, когда нейросети научатся бесконтрольно порождать другие нейросети. Жестянки лучше нас во многом: новые жестянки у них выйдут лучше, чем у нас. Вот тут-то и настанет эра суперинтеллекта.

– Ты тоже боишься этого? – спросил я с издевкой, приготовив шутку про шапочки из фольги.

– А знаешь, что еще люди любят делать? – Галкин раскраснелся и, казалось, впал в неистовство. – Убивать друг друга! Выходит, это ИИ тоже будет делать намного лучше? Утилизировать нас?

– Это единственное, в чем нас никто не превзойдет, – спокойным тоном сказал я. – Да и зачем роботам уничтожать нас?

– Затем, что это логично, – выпалил Демид и выкинул сигарету. – Вот ты бы на месте роботов не сделал так?

Он шмыгнул носом и достал машинку.

– Да может, и не получится суперинтеллекта никакого? – примирительно сказал я. – Ну подумаешь, квантовые вычисления… Сто лет их уже развивают – и ничего. Это же просто теория, не более…

– Вообще-то, замдиректора уже две недели как нагнал толпу электроников с кафедры реверс-инжиниринга. Они ночуют с паяльниками! ПАПИКи словно лягушек препарируют и изучают. Архитектуру готовят, блин.

– А при чем тут ПАПИКи? – удивился я.

– А куда, по-твоему, Елдунов планирует вкорячить квантовые процессоры?

– Он же не совсем идиот? – Я перешел на шепот: – За такое и посадить могут.

– Елдунов-то не идиот?

Несмотря на регалии, в черепной коробке замдиректора было пусто, как в магазине после черной пятницы. Когда он не гримасничал, его лицо становилось дебиловатым: взгляд хаотично блуждал, рот приоткрывался, а верхняя губа подергивалась в ожидании, когда из-под нее выпадет какая-нибудь плоская шутка или канцеляризм.

Это совсем меняло расклад.

Нужно отдать должное, министерские сообразили, что развитие ИИ упирается в аппаратные ресурсы, и ограничили радиус соединения ПАПИКов до одного метра. Так что, породи вдруг крупная ферма «зажигалок» суперинтеллект, достаточно просто физически расформировать ее – да хотя бы вынуть один модуль, – и человечество будет спасено. По новому закону ПАПИКи производились только аккредитованными госкорпорациями, их оборот строго регулировался – и откуда Елдунов только достал экземпляры для своей аферы?

Но если замдиректора под дудку военных разгонит «зажигалки» аппаратно через квантовые вычисления, то суперинтеллект там появится, это вопрос времени. И не факт, что защитный механизм МинИИ сработает, настолько стихийным все может выйти.

Я окинул взглядом проспект. Поток моих коллег поредел, но все так же тек по дороге. Дроны зависли над людьми и рисовали светом проекцию пешеходного перехода. Справа скопились автомобили, их вереница тянулась и уходила за угол НИИ. Всю эту картину застилала пелена из крупных снежинок. На секунду почудилось, что автомобили сорвались с места и ринулись на пешеходов, начали давить их колесами, направляемыми бестелесными злыми водителями…

Я проморгался. Все в порядке. Пока.

Из кофейни вышел красивый мужчина в дизайнерском бежевом пальто. Леонид Борисович юркнул в припаркованный Chee Chuh, тут же вспыхнувший дневными огнями.

– Что-то Жанны не видно. Как она? – поинтересовался Галкин.

Ревность кольнула меня. А что, если Елдунов сейчас намылился ко мне домой?

– Приболела она, – буркнул я. – Из дома сегодня.

Непослушной, почти мертвой рукой я достал из брюк смартфон. Захотелось набрать супругу. Захотелось попросить ее… Чтобы дома встретил горячий обед, чай, объятия. Я собирался позвонить, правда собирался, хоть это и казалось неуместным, да и я… куда я сорвусь в рабочие часы?

К счастью, на экране была надпись: «Нет связи». Кто-то решил все за меня, и от этого стало легче.

– У вас найдется минутка поговорить о Боге? – спросил кто-то из-за спины.

Два молодых человека придурковатого вида словно выскочили из ларца. В руках у каждого был зонт-трость и пара тощих книг. Одеты были с иголочки: темно-синий вельветовый костюм-тройка, белоснежная рубашка, черный галстук и серебристая теквировая курточка. Так изысканно в нашей провинции наряжались только москвичи, Елдунов и сектанты.

– Мы русские! – громко сказал Галкин. – Бог и так с нами. Идите в задницу, пожалуйста.

Евангелисты ушли.

Елдунов дал по газам и быстро уехал по встречке, ловко отыскав брешь между рядами доставщиков на тротуаре и машин на проспекте.

– Давай вместе поговорим с ним? – предложил Галкин. – Вот как эти. – Он показал на удаляющихся сектантов. – Они же как-то разговаривают с людьми, убеждают. Мы чем хуже? Это же замдиректора от незнания такой, не со зла. Проведем, блин, задушевную беседу…

– Не достучаться до души, запертой в дизайнерских шмотках и новеньком авто, – изрек я, рассматривая угол НИИ, за которым скрылся Chee Chuh.

Стало душно, я стянул с лица шарф.

– У тебя кровь идет! – воскликнул Демид.

– «Гарсон» подстрелил, – догадался я.

– Приложи холодное.

Друг протянул мне какую-то небольшую железку.

ПАПИК. Наш будущий Бог Из Машины.

Я приложил его к переносице, но не почувствовал никакой прохлады – потому что сам был холоднее льда.

Когда я запрокинул голову, в глазах расцвели хризантемы из полупрозрачных мерцающих мушек. Картинка в голове зависла, перевернулась и потемнела: снег шел вверх, небо словно перемешалось с гудроновой патокой асфальта, стало бурым, а я летел в него, чтобы нырнуть.

Внутренний голос, будто и не мне принадлежащий, бубнил навязчивую шутку:

«Почему Гейзенберг ненавидел водить машину?»

«Почему Гейзенберг ненавидел…»

«Гейзенберг…»

Принцип Гейзенберга!

Может, это евангелисты благословили меня? Мир оставался серым, как пепел с кончика моей самокрутки. Но в голове… Палитра сепии сменилась разноцветными кислотными красками. Я очутился в мультяшном комиксе, страницы которого превратились в грани огромного кубика Рубика. Грани эти двигались прямо под моими ногами! Я почти потерял равновесие, пошатнулся.

Но тут они щелкнули.

Колючий импульс. Как когда засыпаешь-засыпаешь, и вот почти заснул, но что-то заставляет тебя вздрогнуть и открыть глаза.

Я снова стоял возле урны. Бычок жег фаланги. Демид жег взглядом.

– К черту Елдунова! – воскликнул я. – Не подпишусь я ни на какие квантовые вычисления, уж лучше в модераторы! Квантовая телепортация – вот что нужно!

Я побежал к световому переходу и нырнул в толпу, шуршащую теквиром.

– Ты куда? – послышался крик Демида.

– В лабораторию! – проорал я. – К «Ферзю»!

– Куртку забери!

* * *

Внезапное научное озарение кружило голову до тошноты. Пока лифт спускал меня на минус третий этаж, я умер и воскрес от нетерпения не менее ста тысяч раз. Хотелось расколупать потертое напольное покрытие, прогрызть металлический корпус и упасть в шахту, чтобы поскорее выбраться из нее и бежать к лаборатории теряя тапки.

Круглая армированная дверь лязгнула и качнулась на массивных стальных петлях. За ней открылся погруженный в писк устройств, переливающийся созвездиями диодов высокотехнологичный подвал, бывшее бомбоубежище. В нос ударили запахи припоя и машинного масла.

Я застыл и затаил дыхание. Под сводчатым потолком вдоль стен тянулись стеллажи. На них громоздились лазерные пушки, щупальца гигантских роботов, катушки с проволокой, измерительные приборы и металлические коробки с кнопками. Все это окружало меня многие годы. Из-за вечно ломающихся тут часов и отсутствия окон я не замечал порой, что ночь уже сменила день. На этот случай здесь имелась каморка с раскладушкой и шкафчиком с запасной одеждой.

Но сейчас почему-то все казалось незнакомым. Взгляд блуждал по научно-фантастическим декорациям, пока не сфокусировался на телепортаторе. Лаборатория была огромной, а «Белая Королева» – передающая часть комплекса «Ферзь-88» – стояла в самом дальнем углу. От двери она смотрелась белесым пятнышком, будто одуванчик на лугу.

Быстрым шагом я устремился к своей рабочей зоне. По мере приближения очертания телепортатора становились четче, и он все больше напоминал шахматную фигуру, подарившую ему название.

Пока я шел, странное жамевю[5] меня не покидало. Я утирал пот, струйками бегущий из-под ушанки, периодически останавливался, оттягивал ворот парки, отпускал его – и лицо щекотал душный ветерок нагретого телом воздуха. Я тяжело вздыхал, окидывал взглядом лабораторию и продолжал путь до рабочего стола.

Дойдя, я тщательно проверил его.

Все как с утра: капельная кофеварка и чашка с налетом от кофе, ворох исчерканных бумаг, маркеры, спичечный коробок с нейроюнитом. На стене рядом – исписанная маркерная доска, чистое полотно на ней проглядывает сквозь расчеты редкими крапинками.

Внимательно осмотрел «Королеву».

Сделанный из мрамора снежно-белый саркофаг конусовидной формы, три метра высотой и диаметром два, как…

– …задница твоей бывшей! – нервно выпалил я и хихикнул.

Шутка разнеслась по подвалу эхом, отскакивая от расставленных по полкам склянок из толстого стекла, заполненных неньютоновской жидкостью, дрожащими светящимися слаймами и кислотного цвета плазмой.

Тридцать толстых антенн торчали из верхушки саркофага. Сверху этот терновый венец украшала металлическая сфера размером с баскетбольный мяч. Изнутри шло белое матовое свечение от запаянной под слоем титана «Частицы-0» – микроскопического кусочка из недр упавшего метеорита, как сэндвич обложенного контроллерами. Импульсами они извлекали из неземного вещества и направляли внутрь саркофага мощнейший на Земле лазер.

Под ногой хрустнул кусочек черной пластмассы. Я присмотрелся: на линолеуме остались следы – вдавленные точки размером с монету и метровые прямоугольники, обрамленные пылевым мхом.

Транслирующая часть «Ферзя» и мой стол были отрезаны от остального пространства лаборатории «ширмой» из трех высоченных серверных стоек. Но теперь шкафов не было. Как я сразу не заметил!

В голове вспыхнула догадка. Я заглянул за саркофаг. На полу между розетками и блоком питания «Белой Королевы» лежали четыре ПАПИКа. В одежде мне и так было жарко, но тут я почувствовал себя просто в печке – все тело жгло.

Задняя панель телепортатора переливалась зелеными огоньками – инфраструктура объекта уже работала на «зажигалках». Только индикатор поломки магнитов горел. Я открыл крышку задней панели и среди сотен вставленных в корпус устройств отыскал с красным огоньком, неотличимое от хоккейной шайбы. Оно и называлось «Шайба-601». Это был один из сверхмощных электрических магнитов, создававших поля. Перегорел? Нестрашно – расходник. Я аккуратно расшатал и выдернул его, как больной зуб. Убрал в карман брюк.

Пока искал новый магнит на полках лаборатории, пока втыкал его в «Ферзя», устанавливал крышку на место…

– Итак, у нас есть Семен. И Семен хочет переместиться из точки А в точку Б, – напомнил я себе вслух, чтобы сфокусироваться: мысли в голове наслаивались одна на другую, играли в чехарду, затмевая мое озарение, мой инсайт.

«Ферзь» был восьмым по счету проектом телепортации в нашем институте. И до сего дня – единственным уцелевшим. Коллеги искали разные подходы к перемещениям. Группа «Ладьи-71», например, предлагала просто пульнуть объект с такой силой, чтобы он почти мгновенно очутился в месте назначения. Вот только физические тела не могут передвигаться так быстро, не говоря уже о скорости света, которая считается предельно возможной для материального мира, – если объект разогнать до нее, он приобретет массу и энергию, которые разрушат его.

«Пешка-999» строилась на идее Кипа Торна из «Интерстеллара»: плоское пространство, на котором лежали А и Б, складывалось пополам, как лист бумаги, совмещая две точки. Между ними развертывалась червоточина – и объект почти мгновенно перемещался по кратчайшей траектории. Беда в том, что для создания такой червоточины у нашей цивилизации не хватало энергии. Чтобы так искривить пространство, требовалось безумное ее количество.

Елдунов активно стимулировал физиков. Постоянные испытания, приемки, комиссии. Когда первый раз запустили «Ладью», импульс швырнул главу комиссии – тогда она еще не была министром инноваций – в стену. Перелом руки. Проект закрыли в тот же вечер, всех сократили. Через три года, на тестовых испытаниях «Пешки», магнитное поле превратило эту же несчастную, уже заместительницу министра, в новогоднюю елку: все гаджеты на ее теле искрили от замыканий. Женщина оказалась в ожоговом, ученые – на бирже труда. Так что взрыв морской свинки был даже не в тройке провалов НИИ. Хотя последствия оказались теми же – мой проект вот-вот вылетит в трубу большой науки, а «Частица-0» найдет пристанище в каком-нибудь умном тостере.

Если только я не смогу переломить ход партии!

Не снимая куртки и шапки, я плюхнулся на стул, дрожащими руками достал из спичечного коробка нейроюнит – металлическую горошину с крохотной иглой – и воткнул ее в висок.

Я погрузился в яркий, почти пироксидиновый сон. Глаза застелила пелена из висящих в воздухе цифр. Я развел руками, подманивая ближе карту разума – облако соединенных между собой разноцветных кружочков.

Виртуальная метавселенная «Чертоги-14» на ПАПИКах немного подтормаживала, но в целом работала. Внезапно я провалился в кромешную тьму. Резко. Стало так страшно, что на секунду я подумал, что умер. Но сердце мертвеца так бы не громыхало.

В голове неожиданно зазвучал голос: нейроюнит транслировал звук прямо во внутреннее ухо, посылая вибрации через кости черепа.

Кафедра модерации контента проводит набор на вакансию модератора контента. Горячие завтраки и обеды, льготный проезд, комфортные условия работы, дружный веселый коллектив…

Из тьмы выплыли улыбающиеся лица, я вдруг оказался в опенспейсе среди красивых мужчин и женщин, которые о чем-то живо общались, смеялись.

В «Чертоги» встроили нативную рекламу!

Я откинулся на кресле, стараясь игнорировать навязчивую болтовню о важной роли модераторов в обществе, и наблюдал за воображаемыми сотрудниками в ожидании, когда они сыграют свою роль и растворятся в небытии.

Опять кромешная тьма. Опять так резко, что я вздрогнул.

С семнадцатого ноября искусственный интеллект избавит от каторжного и опасного труда еще одну профессию. Встречайте! Робот-следователь «Жеглов-24»…

Меня окружили деловитые полицейские. Рядом с ними вертелся мелкий робот, по форме напоминавший цилиндрическую урну для мусора.

Как в кинотеатре перед показом: нескончаемая реклама…

В «Ферзе» мы придерживались концепции Жигулина. В точке А был «сканер», который полностью сканировал перемещаемый объект, измеряя все его физические свойства, вплоть до молекулярной структуры. Эту информацию, набор единичек и ноликов, он передавал «принтеру» в точку Б. Принтер эту информацию записывал на такие же атомы, из которых состоял исходный объект. В случае с телепортацией человека «принтер» воссоздавал его органы и формировал из них системы жизнедеятельности.

Строго говоря, это была не телепортация, а синхронное уничтожение объекта и создание его аналога в другом месте. «А будет это считаться копией изначального человека или нет – вопрос к гуманитариям», – говорил Жигулин, когда я спрашивал про этичность такого подхода.

Михалыч виртуозно мародерствовал по закрывающимся проектам. «Частица-0» нам досталась от «Пешки» – при помощи гаджета из кусочка метеорита и микросхем коллеги пытались открыть свою червоточину, да не вышло. Зато для нашего лазера «Частица» подошла идеально.

Добрался Жигулин и до практической возможности построить живое существо из необработанного набора частиц. Принтер мы соорудили на основе устройства молекулярной сборки от закрывшегося «Аксолотля-780» – проекта биопринтинга, распечатывавшего органы и ткани для трансплантации. Так появилась «Черная Королева» – второй мраморный саркофаг, обсидианового цвета, с антеннами и матовым шаром. Только внутри шара была не «Частица-0», а суперкомпьютер, управляющий наноботами. Их полчища кишели в этом биореакторе, набрасываясь на помещенные внутрь клеточные агрегаты с тысячами клеток. Из сопел сверху заливался гидрогель и коктейль из химикатов, а наноботы ползали в этой вязкой массе, послойно плетя живые конструкции, с точностью воспроизводя сосуды и кости, микролазерами паяя стволовые клетки в соответствии с генетическими данными.

Когда первый раз при мне распечатали кисть руки и она зашевелилась, меня стошнило. Михалыч до сих пор припоминает тот случай.

Я постоянно спорил с наставником: он не брал в расчет полное информационное состояние. А именно – состояние микромира. Такого крошечного, что по сравнению с ним человеческое тело было необъятным космосом. Кванты – это столь малые частицы бытия, что, как ни сталкивай их между собой, они не развалятся; как ни старайся выдернуть из них частичку поменьше – не получится. По сути, это просто порции электромагнитной энергии, не обладающие массой.

Их даже наблюдать толком не получается! А если и наблюдаешь, то они ведут себя по-другому: совсем не так, как когда на них никто не смотрит. Впрочем, когда рядом стоит начальник, я тоже работаю по-другому.

– Все мы немного кванты… – пробормотал я.

Реклама наконец-то закончилась, и «Чертоги» вновь открыли поражающую масштабом схему моих мыслей и идей. Я сидел и перебирал кончиками пальцев кружочки и квадратики, соединенные стрелочками, заполненные картинками, формулами и псевдокодом. Каждое мое слово материализовывалось в виде цепочки букв и улетало в облако, встраивалось в существующую вершину графа или образовывало новую. Я перемещал эти фигурки в пространстве и рисовал пальцами связи. Так мой закуток превращался в бесконечную цифровую галлюцинацию.

На субатомном уровне все вещи состоят из квантов. И человек – не исключение. Тем не менее квантовая биология у нас популярностью не пользовалась. Хотя чудаки с этой кафедры доказали, что многие физиологические процессы имеют квантовую природу. Например, обоняние – результат квантовой вибрации молекул, сетчатка использует квантовую когерентность для передачи картинки, а ферменты запускают реакции в клетках через квантовое туннелирование.

Но главное – что в работе мозга на каком-то уровне присутствует обработка квантовой информации. Она определяет память, мышление, сознание… Если душа существует, то она квантовое состояние биологической системы.

Материалист Жигулин считал, что мы лишь наборы клеток, расставленных в пространстве определенным образом. Чушь! На клеточном уровне наш организм полностью меняется раз в семь лет! И что? Мы столько жизней проживаем?

Я рассмеялся и вытер лицо.

Очевидно, для жигулинских «сканера» и «принтера» требовался не только обычный канал передачи данных, но и второй – квантовый. Чтобы можно было наблюдать, передавать и воспроизводить клеточка в клеточку не только физическое состояние человека, но и ту самую «душу».

Проблема с квантами состояла в том, что нельзя было записать их состояние в виде битов – в том виде, в котором информация передается по обычным сетям. Это было связано с эффектом наблюдателя: когда мы смотрим на объект, то изменяем его. Отсюда, кстати, и брал начало принцип неопределенности Гейзенберга.

Но ничего страшного: если информацию нельзя было записывать, ее все равно можно было передавать. И делалось это с помощью квантовой запутанности: механизм перемещал не сам объект, а информацию о нем, и делал квантовую телепортацию реальной!

Квантовая частица могла быть одновременно в разных состояниях бытия. Это называлось суперпозицией. Поэтому квантовая механика и оперировала вероятностями вместо точных измерений классической физики вроде массы, скорости или температуры.

– Но как велик объем всей информации! – воскликнул я – и не услышал себя.

Кто-то справа стал нашептывать:

Новый экзоскелет-тренажер «Невский-2010» выкинет из игры все спортзалы в стране. Фитнес по-умному! Тренируйся дома, не ходи в залы!

Если частиц было две, то возможных комбинаций их состояний становилось больше. Три – еще больше. Квантовых состояний человека целиком насчитывалось такое количество, что…

– …даже у твоей бывшей было меньше партнеров до тебя!

В нас же одних только атомов до семи октиллионов. А уж квантов…

А чтобы макрообъект принял стабильное состояние, синхронизировал спины́ квантовых частиц, входящих в ансамбль, а квантовые эффекты распространились на него, его нужно было заморозить. Да не просто заморозить, а перевести в конденсат Бозе – Эйнштейна, холодный, как…

– …сердце твоей бывшей, – усмехнулся я.

Материал для открытого микрофона пополнился. Открытого микрофона, на котором, возможно, я уже никогда не выступлю.

Зато после заморозки можно было запутывать даже крупные объекты.

При взаимодействии частиц между ними возникала квантовая запутанность: рождались коррелирующие свойства – наблюдение за одной тут же раскрывало информацию о другой. Словно если бы кто-то всегда носил носки двух разных цветов, а его ноги были бы сколь угодно далеко друг от друга, как…

– …ноги твоей бывшей, – сказал я вслух. Шутка ровной стежкой высветилась перед ослепшими глазами. Взмахом руки я отправил ее в столбик с шутками про бывших. Метавселенная помнила их все.

Так вот. Увидь мы одну ногу этого человека, тут же узнали бы, носок какого цвета на второй ноге, где бы та ни находилась. Эта информация нашла бы нас быстрее скорости света!

И вот нам, значит, предстояло запутать лазером два ансамбля частиц в «Ферзе». Первый оставался в точке А. Второй становился «негативом» первого – он отправлялся в точку Б, прямиком в репликатор «Черной Королевы». Телепортируемый объект «Семен»…

Объект «Семен». Интересно, говорить о себе в третьем лице и называть объектом – это уже последняя степень отчаяния? Или еще нет?

Телепортируемый объект «Семен» квантово запутывался с первым ансамблем частиц, а второй ансамбль тут же получал оттиск «Семена», всю его квантовую информацию. И если в точке Б в «принтере» была «бумага» – кучка частиц, пригодных для сборки «Семена», – то оставалось лишь довернуть все спины́ внутри «Черной Королевы». И в ее саркофаге оказался бы я собственной персоной!

Разобранные частицы очень быстро теряли свою когерентность. Малейшая вибрация могла нарушить синхронность кучки атомов. Поэтому мы использовали сверхпроводники, чтобы частицы оставались в наиболее спокойном состоянии. У меня это был «Лед-9» на основе редкого изотопа гелия, заполнявшего двухслойные, как у термоса, стенки «Белой Королевы». За границей дураки за этим изотопом летали на Луну, а мы просто ездили на кладбище ядерных боеголовок – он образовывался от их старения. Так что изотопа у нас было до задницы. Помимо самого вещества ко «Льду-9» относилась аппаратная платформа из охлаждающих лазеров, мощных магнитов и программируемых контроллеров на искусственном интеллекте. Все это превращало саркофаг в невероятный морозильник, мгновенно охлаждавший объект внутри до состояния Бозе – Эйнштейна.

Я окинул облако абстракций пристальным взглядом. Было ощущение, что какие-то кусочки посетившего мою голову озарения, того, которого ученые и поэты ждут всю свою жизнь, тоже начинали рассыпаться и рассинхронизироваться. Но в целом идею я зафиксировал: переписанная формула матрицы сигналов «Льда-9» стала сложнее и длиннее. Она снижала температуру сверхпроводника еще на одну сексдециллионную градуса, приближая ее к абсолютному нулю. Теоретически это защищало частицы телепортируемого объекта от потери когерентности.

Когда ты почти слепой, начинаешь по-другому чувствовать тело. Из-под шапки бежали струйки пота и щекотали лицо, я тяжело дышал, сердце билось часто и болезненно.

Я отправил изменения матрицы в контроллеры «Льда-9», синхронизированные с «Чертогами-14». А в контроллеры «Частицы-0» внес причудливую вероятностную формулу, и теперь спин инопланетного материала описывался векторной сферической гармоникой, которая противоречила принципу неопределенности Гейзенберга. Лазер из этого девайса разберет меня в «Белой Королеве» на кванты и пульнет информацию о них по квантовому каналу в «Черную Королеву».

На ощупь я выдрал чип из головы и вышел из метавселенной. Мышцы затекли, я встал, потянулся и крякнул.

Заложив руки за спину, я начал расхаживать вокруг «Ферзя». Погладил его мраморный корпус. Изнутри донесся звук, похожий на кошачье урчание. «Белая Королева» была поэзией из магнитов, контроллеров и лазеров. Хоть где-то пригодился труд прикладных физиков и инженеров – этих мальчиков, подающих мячи.

Я взгромоздился на стул, приставленный к саркофагу, и открыл небольшой люк в верхней части «Белой Королевы». Где-то за стенками с напыленным алкеновым покрытием булькал «Лед-9», омывая перепрограммированные микросхемы, запускавшие реакции внутри изотопа.

В полу зияло сантиметровое отверстие, закрытое прозрачной линзой. Это была шахта для лазера, фотоны которого образовывали квантовый канал. Изначально мы планировали пустить луч «Частицы-0» через спутники, но денег не выделили. И тогда мы провели металлическую трубку с зеркалами и усилителями сигнала прямо внутри канализации. Шахта была длинной, несколько километров, и заканчивалась за городом в каком-то СНТ. Там, на одной из дач, и стояла «Черная Королева». Я знал ее координаты – они постоянно висели в «Чертогах» как бельмо на глазу. Но сам я ни разу не был на этой даче и не видел принимающую часть «Ферзя». Только записывал в нее формулы и ставил задачи обслуживающим ее физикам-инженерам.

Я вспомнил о Роберте Полсоне. Ему не хватило как раз той самой сексдециллионной градуса… Несмотря на то что разобранные «Частицей-0» кванты Полсона прошли заморозку «Льдом-9», они все равно рассинхронизировались уже через считаные наносекунды.

И… Пуф-ф-ф!

Строго говоря, свинка не взорвалась. Роберт просто квантово перепутался с частицами поверхностей лаборатории и скопировался в них. Никто его и пальцем не трогал.

Мне стало как-то грустно.

После выстрела лазера – так называемого наблюдения – кучку частиц, которая раньше была в состоянии «Семен», словно пропустит через блендер. Их волновая функция коллапсирует, и внутри «Белой Королевы» останется смешанное состояние всех возможных «Семенов» на уровне частиц.

Аннигиляция.

Я судорожно сглотнул и в ужасе захлопнул люк. Упершись ладонями и лбом в панцирь саркофага, я уставился на пачкающие стул ботинки и затертый линолеум лаборатории.

– «Ферзь»! Начать процесс подготовки к телепортации объекта «Семен»! – сипло скомандовал я.

Мрамор под ладонями начал нагреваться, пока не стал температуры человеческого тела, и я вдруг представил, что «Белая Королева» ожила. Не помню, когда я так прикасался к кому-то в последнее время. В тепле стенок «Ферзя» было что-то очень-очень уютное.

Саркофаг мелко задрожал – прямо как я.

Спустя две минуты вибрация прекратилась. Сверху раздался низкий женский голос, очень спокойный и дружелюбный:

– Емкость заполнена гидрогелем. Начинаю процедуру квантового запутывания синхронизирующих ансамблей частиц.

Лаборатория залилась ярким белым светом «Частицы-0». На полу отразилась стоящая на стуле тень, сгорбленная, тоскливо опирающаяся на тень «Королевы».

Саркофаг сначала стал горячим, а затем – обжигающим. Учитывая теплоизоляционные свойства мрамора, внутри творился настоящий ад. Еще бы: в емкости вспыхнул мощнейший лазер, юркнул в дырку в полу и тут же вынырнул из такой же дырки в полу «Черной Королевы» за несколько километров отсюда – ее саркофаг уже был заполнен гидрогелем, клеточными агрегатами и терзающими их нанороботами.

ПАПИКи в точке Б готовились к моему рождению.

– Фотонов связывание. Завершено. Успешно. Пожалуйста, поместите объект «Семен» в туннель сканера.

Теперь дело за мной.

Я пересилил себя и отлип от стенок саркофага. Застегнул куртку на все кнопки, крепко перевязал шнурки на ботинках, затянул потуже шапку и шарф. Это не спасет от того холода, что меня скоро окутает. Но хоть что-то. Соваться внутрь в одежде – плохое решение. Мощные, как в аппарате МРТ, магнитные катушки вырвут все молнии, заклепки и люверсы. Но мне все равно. Я даже портфель с собой захвачу: что я буду делать без него, если вдруг телепортируюсь?

Я слез со стула и заглянул за «Белую Королеву».

ПАПИКи никуда не делись. Они обеспечивали работу основного, классического канала. Данные о человеке были слишком большими для передачи по сети, поэтому ИИ отправлял только небольшую часть данных в ПИРС[6] «Черной Королевы». ПАПИКи ПИРСа по этому кусочку достаточно точно генерировали собственные данные, например предсказывали молекулярную структуру для биопринтинга. Достаточно точно… Я был морально готов появиться в «Черной Королеве», скажем, без мизинчика на ноге. Нестрашно. Зато квантовый канал передаст все необходимое для моей ментальной копии, что намного важнее.

Сейчас я нырну в «Белую Королеву»…

Я хотел было пошутить, но осекся.

Как только я погружусь в гидрогель, все вокруг меня оглушающе загудит. Сканеры в стенках саркофага считают мою биоинформацию и физические характеристики, отправят их по первому – сетевому – каналу в «Черную Королеву». Там начнется послойная печать моих органов. А когда будет завершаться – шоковая заморозка «Льдом-9» поставит на паузу мою жизнь. Вода в клетках замерзнет и расширится, разрывая их изнутри. Лазер «Частицы-0» пробьет насквозь мое ледяное чучело. Он разберет меня на атомы, вскипятит их в гидрогеле и квантово запутает весь этот супчик. Все, что от меня останется, – информация о спина́х – по второму, квантовому каналу передастся гидрогелю в «Черной Королеве». А дальше импульсами мой квантовый слепок наложится на слепок биологический, и получится полная копия.

И все – за наносекунды!

ПАПИКам я до конца не доверял, но альтернатив не было.

Я подошел к доске и стер все, что на ней было. Начисто.

Взял маркер – и задумался. Живот ныл от страха, мышцы сковало. Будто какая-то страшная лень накатила, я не хотел ни шевелиться, ни даже дышать.

Моя рука наконец начала выводить на доске: «Дорогие все, если вы читаете это, значит, я уже мертв…»

Елдунов был прав: мужчин никто просто так не любит. Любят за что-то. У ученых это «что-то» – готовность поставить на кон жизнь, когда дело касается науки.

Глава 2. Безобразная Эльза

16 ноября, 16:00

Дребезжащий лифт со скрежетом остановился на восьмом этаже и изрыгнул на лестничную клетку панельки серые лепешки снега, тяжелую картонную коробку и несущего ее русого усача в горчичной парке, тактических ботинках и шапке-ушанке. Полноватый и невысокий, он обливался по́том и кряхтел.

Это был я, Семен Александрович Сеткин. Уставший, как осенний кабачок, не нашедший себе дома, серый, как ***808080 по RGB, и, несмотря на солидный IQ, посредственный, как математическое ожидание[7] современного обывателя.

Я потер нос, стряхнул с шапки тяжелые капли и приземлил коробку на старый диван, оставленный съехавшими соседями из восемьдесят первой. Размокший картон на пальцах ощущался как глина. Я извлек из посылки сегодняшний улов – левитационный компьютерный стул «Магл-4000» оранжевого цвета, который мне выдали в бухгалтерии вместо расчета. Ножек у «Магла» не было, по форме он напоминал детское автокресло. Я зажал кнопку на спинке, и вскоре стул загудел, вырвался из рук и завис в воздухе, как НЛО.

Верхняя губа непроизвольно вздернулась: я не понимал, как коллегам с кафедры экспериментальной физики удалось сделать этот девайс. Под ним даже рельсов не было! Левитация была не магнитной! Какой тогда? Я прислушался к равномерному тихому жужжанию и решил для себя, что акустической.

Я поймал сиденье пятой точкой, снял ботинки и подтянул ноги под себя, приняв позу лотоса. При помощи тачскрина на подлокотнике направил «Магл» к тамбурной двери, за которой открылся темный, заваленный хламом и пропахший луком коридор. В конце его мерцала синим светом дверь моей трешки.

У сделанной из сверхпрочного, используемого в авиации полимера двери «Заслон-3000» имелся голографический интерфейс, активное шумоподавление и голосовой ассистент. Модули доступа работали по ДНК, скану сетчатки и отпечатку пальца. НИИ ИиИИИиИ[8] установил «Заслон» в прошлом году, в счет тринадцатой зарплаты, и за одиннадцать месяцев у поделки нашей инженерной кафедры отказали почти все датчики, кроме анализатора слюны.

Держа в руках плачущую грязью обувь, я, как на ковре-самолете, маневрировал на летающем стуле между мешками с мусором, рулонами старых ковров и трухлявой мебелью. Мимо опустевших восемьдесят пятой, восемьдесят шестой, восемьдесят седьмой… Мимо их деревянных, металлических, обитых потрескавшейся экокожей дверей, погасших счетчиков электричества и замолкших навсегда дверных звонков.

При приближении к моей квартире начало дергаться веко. Я сплюнул в похожую на пепельницу коробочку возле двери. «Заслон» будто растрескался, пошел десятком вертикальных щелей. Каждый образовавшийся кусочек повернулся вокруг своей оси, и все они бесшумно разъехались, как жалюзи, спрятавшись в дверном коробе и обнажив пространство прихожей.

Дома было темно, лишь на кухне горел свет – оттуда доносился голос жены, напевавшей «Безобразную Эльзу». Пахло попкорном и грушей. Меня пугал этот запах, потому что такой аромат был только у одной вещи в доме – у любимого алкоголя Жанны. В подтверждение мрачных предположений из спальни выскочил, заставив меня вздрогнуть, карликовый гомункул «Агапон-1313» – робот-дворецкий и любимец дочки, причудой наших зооинформатиков выполненный в виде макаки. В манипуляторах он держал бутылку вина. Металлическая обезьянка прошмыгнула под «Маглом» и метнулась в сторону кухни, волоча бутыль по линолеуму.

«Безобразная Эльза» смолкла.

– Зайчик мой хороший! – проворковала Жанна пьяным голосом. – Принес мамочке винишка! Открывай, начисляй в бокальчик. А мамочка пока переоденется для папочки.

Жар разлился по моим щекам и ушам. Я швырнул сумку на пол, встал ногами на сиденье «Магла» и намеревался было влететь на кухню, как Зеленый Гоблин на своем глайдере, вот только вместо тыквенных бомбочек я бы раскидывал нравоучения.

Но, поравнявшись с трельяжем в прихожей, остановился: в зеркальном отражении кухонного проема я увидел прекрасное. Полностью обнаженная супруга, покачивая широкими бедрами, подняв руки, словно пританцовывая, пыталась натянуть на себя какой-то элемент одежды через голову. Тот был тесен и сопротивлялся. Жанна отчаянно с ним боролась, являя моему взору то шикарную попку, то впечатляющую большую грудь, то румяный сочный бок, который так бы и укусил. Наконец она запихнула свои роскошные формы в черную кружевную сорочку и развернула в руках Т-образную черную нить – стринги.

У меня сегодня будет секс! Впервые за четыре месяца!

Обнаруживать свое присутствие перехотелось. Подкатывало чувство голода, а под ложечкой сосало предчувствие неприятного разговора о сегодняшнем увольнении. И в свете намечавшегося совокупления с этим разговором стоило повременить.

Я направил «Магл» в противоположную от кухни сторону – в нашу спальню, которая сейчас утопала в лиловой подсветке фитоламп.

* * *

«Заслон-3000 Малый» безропотно пустил меня на балкон. Я закинул ноги на парапет и включил в стуле режим маятника. «Магл» начал тихонько двигаться вправо-влево, покачивая меня, как в гамаке.

Я взял ручку бытового кальяна, шланг которого вел в паровой стояк, идущий через все балконы. Одна затяжка – и из мундштука повалил густой пар, за секунды утопивший меня в пахнущем манго тумане. Половина соседей съехала, половина еще не вернулась с работы: весь ароматный пар, наколдованный коммунальщиками в подвале, общедомовая кальянная система задувала ко мне.

Я постучал глючащим мундштуком по подлокотнику, и дымовая атака прекратилась. Пара жестов, и окно балконного блока с переменной прозрачностью стало матовым, отрезав меня от спальни за спиной, а на потолке зажглась световая панель – искусственное солнце «Ялта-7000».

Я сделал повторную затяжку, расслабился и откинулся на стуле. По животу бегали мурашки, голова чуть кружилась. Я улыбнулся и закрыл глаза. В воображении вспыхивали фейерверком и рассыпа́лись будоражащие эротические фантазии.

«Аккумулятор разряжен», – сказал голос откуда-то из паха.

«Магл» рухнул вниз, я ударился бедром и растянулся на полу. Открыв глаза, за «ялтинским» солнцем я разглядел реальное небо, ставшее антрацитовым уже в шестнадцать часов. Через оконный проем ветер задувал на меня снег. Живот болел от голода, поясница – от таскания коробки с «Маглом», бедро – от падения, колени – от сырости, виски́ – от погоды. Веко не просто дергалось – пульсировало, а еще начал подергиваться и глаз где-то внутри черепа.

Медленно поднявшись, я выглянул в окно. Туман, слякоть и дымящие по всему городу красно-белые трубы заводов, на которых победивший пластмассовый мир производил одних роботов усилиями других. Гадостный ноябрь, бесцветный, как старый советский фильм. Еще недавно здесь была другая осень. Та, которая пахнет яблоками, перцами и ягодным вареньем, – рыжая красавица, веснушчатая от опавших листьев. Я пропустил момент, когда она ушла: он ускользнул за бумажной работой, бытовой рутиной, походами к семейным психологам с женой и к детским – с дочерью, которая в свои четырнадцать вдруг решила бросить школу и найти подработку. Она устроилась работником сцены, гастролировала по городам с рэпером Хаски – точнее, с его голограммой, мясные-то артисты теперь выступали только в миллионниках.

Я зажмурился до боли, чтобы перестало дергаться веко. Не помогло.

Теперь-то я не буду пропускать важные моменты. Хорошо, что уволился.

Концы с концами сведем: к безусловному базовому доходу, который платят всем, прибавится еще и пособие по безработице. Эх, повезло тем, кого сократили из-за искусственного интеллекта: те получают надбавку для и-безработных[9]. В Москве и Питере это вообще бешеные деньги! Недаром все соседи туда перебираются. А мне нет смысла, меня уволили по дисциплинарной линии. Роботы еще не доросли, чтобы заменить квантового физика.

Я ухмыльнулся в усы и постучал пальцем по лбу.

Но вдруг вспомнил сегодняшний наивный эксперимент по телепортации. Эта пафосная предсмертная записка на магнитно-маркерной доске. Эта робкая надежда на научный прорыв. Если что-то не получается годами, с чего вдруг получится за полчаса? Даже та внутренняя готовность к гибели, изощренному квантовому самоубийству, сейчас порождала неприятное тянущее ощущение в районе диафрагмы – стыд.

Тем лучше, что ничего не вышло. Посвящу себя творчеству. Не зря же таскаю с собой в сумке ежедневники, исписанные сетапами да панчлайнами. Выступлю на открытом микрофоне с шутками про квантовую физику. В моей профессии гораздо больше смешных моментов, чем хотелось бы.

Вот прям сейчас выйду и скажу Жанке: «Дорогая, я ушел из квантовой физики и буду пробовать себя в стендапе».

После такого она мне не даст – к гадалке не ходи. Жена у меня человек старой закалки: убеждена, что профессия – это дар Божий. Что человек не может просто так сидеть и смотреть, как все делают роботы. Обязательно нужно стремиться к относительному успеху, статусу и деньгам. Фанатка бизнес-коучей и селф-хелп книг, она страшно гордится, что ее муж трудится в крупнейшем НИИ. Наш брак держится на ее надежде, что я перейду из квантовой физики в более престижную область, поближе к разработкам искусственного суперинтеллекта или хотя бы робототехнике.

Интересно, будет ли она гордиться мужем-комиком?

Своей работой Жанна была довольна. Когда ИЭИИ пролоббировал госпрограмму и-психологии, жена стала одним из первых и-психологов в нашем городе. Их похожая на кол-центр кафедра стихийно разрослась на весь десятый этаж нашего НИИ. Настоящие джунгли за панорамными окнами: по кадке с крупным фикусом или пальмой возле каждого рабочего места, кактусы на столах, а вдоль окна – лианы с причудливыми яркими цветами. И-психологи одновременно что-то бормотали в гарнитуры, набирали сообщения в чатах, махали руками и улыбались камерам ноутбуков. Сотни шумных людей в вычурной одежде – длинных вязаных балахонах, цветастых пончо, рясах из теквира – по сорок часов в неделю общались с разными ботами, развивая у искусственного интеллекта интеллект эмоциональный. Правительство во что бы то ни стало решило привить машинным мозгам чувство благодарности людям, которые их создали.