Читать онлайн Группа эксперимента бесплатно

Глава 1. Сие узилище.

– Вечер в хату, бродяги!Сборник «Примеры уголовной лексики»,

Издательство «Юный Коммунар», Москва, 1989

Страшно лязгнула дверь, еще страшнее проскрежетали запоры: я остался внутри камеры.

В том, что это именно камера, а не какое-нибудь другое помещение, я был уже твердо уверен – нюхом чуял, несмотря на полностью блокированные эфирные каналы.

Воцарилась темнота – не крепкие такие сумерки, под покровом которых можно было рассмотреть хотя бы контуры мебели и границы комнаты, а самая настоящая, без единого изъятия, тьма.

– Привет, сосед, – сообщили мне из этой тьмы. Фраза прозвучала на хорошем таком британском – именно на хорошем, это ведь единственный в мире язык, качество владения каковым можно оценить буквально с двух слов!

– Здравствуйте, – осторожно ответил я на том же языке.

– Проходи, – в голосе послышалась явственная ирония, – присаживайся. Чаю хочешь?

– А пожалуй, что и хочу, – решил я вслух. – Кстати, смешная шутка.

– Какие уж тут шутки, – проворчал голос-из-темноты. – Тюрьма, все по-серьезному… Чуть погоди, просветлеет.

И стал свет по слову его… Лучше бы он – свет – не становился.

Так бывает, пусть и редко – блаженное неведение переносится сознанием куда лучше, чем страшное знание. Сейчас оказалось именно так.

Знаете, мир удивителен. Таков он не только сам по себе, но и благодаря чудесному многообразию живых существ, населяющих нашу планету.

К людям это относится не в меньшей степени: уж на что я – человек образованный, и то не смог бы назвать уверенно и половины человеческих подвидов – как принято говорить в Союзе, национальностей. Даже назвать, понимаете? Для того чтобы понять, о чем идет речь, достаточно вспомнить историю моего знакомства с пугающего облика старшим майором!

Сейчас мне было точно известно одно: некоторые виды живых существ телом выглядят почти так, как хомо сапиенс, ходят на задних конечностях, имеют почти человеческие черты лица и даже издают нечто похожее на звуки нормальной речи… Но это – не люди.

Может быть, когда-то были и деградировали, может – пока не развились окончательно и не обрели понятный нам разум. Еще это могут быть специально созданные химеры, навроде калифорнийской двухголовой коровы… Только – почти люди.

Как бы то ни было, таких обитателей мира сего объединяет особенная любовь к хомо сапиенс. Проще говоря, сто процентов похожей на человека разумного нелюди непременно пробавляется рационом из людей. Да, то самое, запретное в Атлантике слово на букву «Л» – «Людоеды».

К человекоподобным жителям Гималаев это утверждение относится в полной мере, а передо мной сейчас, в неверном свете тусклой лампочки, посреди сырых бетонных стен и скудной обстановки, оказался именно йети… Даром, что густая и косматая шкура его явственно отливала зеленью.

Я отступил на шаг, еще на один, и сделал бы так снова, но увы – проходить сквозь бетон я не умел и в полной своей силе, не мог этого и в состоянии, эфирных сил лишенном.

– Не бойся, друг, – снова заговорил неразумный гоминид. – Видишь, я сижу на одном месте, не подхожу. Присядь и ты. Койка – сразу слева от тебя.

– И не думал бояться, – солгал я дрожащим голосом. – Просто свет… Резко, внезапно!

Попытался сохранить достоинство – насколько это вообще было возможно на подгибающихся ногах и с поджатым в ужасе хвостом… Сделал шаг влево и аккуратно умостился поверх обещанной койки.

Вновь посмотрел на зеленоватого йети – тот, как и обещал, сидел почти неподвижно, во всяком случае – на своей койке, приклепанной цепями к стене прямо напротив моей.

– Выдыхай, друг, – предложил страшный сосед.

Я выдохнул, и тут меня, что называется, накрыло.

В роду моем, древнем и славном, никогда не было берсерков.

Понимаете, это только современные визио-постановки и графические новеллы представляют берсерков славными воинами, не ведающими боли, страха и усталости, идущими в безнадежный бой в одной только рубахе и портах, сражающихся израненными до того момента, пока последние силы не оставят могучий организм вместе с кровью…

Реальность несколько менее приглядна. Берсерк, как правило – эпилептик, или, как говорили во времена славных викингов, человек, страдающий падучей.

Такой человек глуп, поскольку его никто и ничему не учит – зачем тратить силы и время, если мальчик все равно или не вырастет, или не сможет идти в бой?

Еще берсерк ничего не умеет – по той же причине, что и не знает.

Понятно, что такого вот жителя никто не любит, все шпыняют и гонят.

Потому и растет он нелюдимым и людьми непонятым. Знаменитая песенная фраза «он был берсерк, дурак и вор» – она ведь взялась не на пустом месте, это – подлинная народная мудрость веков!

В роду нашем падучих дураков не было, а если и были, то я – точно не таков, ни в одном из смыслов… Однако прямо сейчас внутри моей почти заблокированной ментальной сферы, родилась и окрепла ярость иной, не дурацкой, природы.

Я стал, с одной стороны, холоден и спокоен, с другой – смел и бесшабашен. Два этих, почти полярных, состояния удивительным образом дополнили друг друга, и стало вот как: я успокоился, улыбнулся, заговорил.

– Меня зовут Лодур Амлетссон, – начал я, смело глядя в глаза чудовища. – Мне пятьдесят один год, я – доктор эфирной физики и профессор Королевского университета города Вотерфорд. Здесь оказался… Пока не знаю, почему, но – видимо – по обвинению в научном шпионаже.

– Теперь понятно, почему моя шутка оказалась к месту, – широко улыбнулся сосед. – Не та, которая про чай, горячего-то мы сейчас напьемся…

– Вы ведь местный, да? – совсем осмелел я. – Просто очень хорошо говорите на бритише… Решили подшутить над арестантом? А что, признаю, идея отличная. Йети – уже страшно, йети, говорящий по-английски – страшно вдвойне…

– Вы зато не местный, да, – проворчало чудовище, будто несколько задетое моими словами. – Я не… Или нет, давайте так.

Снежный человек слегка приосанился, посмотрел на меня внимательно и изрек нечто наподобие той речи, которой представился я сам.

– Меня зовут Петр. Петр Большов-Муззин, – длинно сообщил йети. – Мне четыреста семнадцать лет, и я работаю доцентом кафедры романо-германской филологии Казанского Государственного Университета. Специализируюсь на британском языке… И обучении британскому языку.

– То есть, Вы – преподаватель и переводчик? – перебил я, нарочно обозначив некоторую дистанцию: общаться на «ты», почти запанибрата, мне отчего-то не хотелось. – Я знаю одного советского переводчика, ее фамилия Стогова.

«Профессор, что Вы такое несете?» – удивился я сам себе. «Вас тут прямо сейчас или сожрут, или прилично покусают, а Вы юродствуете…»

– Анечка – хорошая, – снова улыбнулся назвавшийся Петром. – Молодая, едва разменяла вторую сотню лет, но уже очень перспективная, да. Работает с иностранцами на Советском Севере… Верно, здесь Вы с ней и познакомились?

Чудовище перешло на более вежливую форму общения, и это меня немного обрадовало. В самом деле, не станешь же говорить «Вы» человеку, которого собираешься съесть?

Кроме того, я отчетливо услышал «здесь» вместо ожидаемого «там» – значит, после ареста меня увезли не так, чтобы очень далеко от Проекта… Это радовало тоже, пусть и непонятно пока было, чем именно.

Язык мой – враг мой. Это я понял еще в детстве, и продолжал убеждаться в верности этой максимы с каждым новым днем своей жизни, даже и взрослой. Следующий вопрос задавать не стоило – но подвело любопытство мое неуемное, дополненное научным методом познания мира.

– Скажите, Петр, – перешел я на советский язык – уже почти не примитивный в моем исполнении, – вернее, развейте мое заблуждение. Ваш вид, он…

– Не йети, – очень спокойно ответил сокамерник. – Да, я знаю, что сильно похож, и вся семья моя, и весь мой народ. Однако, сама национальность называется иначе – «голуб-яван», вот как.

– А с теми, которые… – вновь принялся нарываться на грубость некий профессор.

– С волосатыми ограми Гималаев мы даже не родственники… Даже не дальние, – уточнил не-йети. – И происхождения иного, и обитаем в других местах. Советский Памир… Он – как человеческий заповедник, там сохранилось самых разных народов чуть ли не больше, чем обитает во всем остальном мире. Например, дэв-чесу…

– Этих я знаю, – обрадовался я. – Вернее, этого. С непривычки пугает, да.

– Как и любой реликтовый человек, – пожал плечами Большов-Муззин. – Хорошо, что в СССР полностью изжит видизм… Как явление, буквально, изжит. В старые-то времена, еще dobeztsaria, бывало всякое… И хомопарки, и бесчеловечные эксперименты, и даже крестовые походы!

Все-таки, мой советский еще так несовершенен! Важное слово, уточняющее то, какие именно старые времена имелись в виду, я так и не понял. Еще и записать, чтобы уточнить позже, было некуда.

– Ну как, вы все еще меня боитесь? – ехидно подмигнул вовсе-не-йети. – Будем и дальше сидеть каждый в своем углу?

– И вовсе нет, – несколько самонадеянно заявил я. – Тем более, кто-то обещал мне чай… Я бы выпил, а то столько времени босиком, да и тут несколько сыровато, и эфира я вовсе не ощущаю – не ровен час, простужусь!

– Да, это было бы совсем лишним, – согласился советский филолог.

Тут я обратил внимание на одну деталь, которой отличались наши с Петром половины камеры: у его койки, в отличие от моей, стояло нечто вроде тумбочки, сооруженной из старого деревянного ящика. Кроме того, имелась штука невиданная, тем более, в подобных обстоятельствах: полностью электрическая розетка, невысоко закрепленная на стене.

– Здесь совсем нельзя колдовать, – пожал плечами филолог, проследив направление моего взгляда. – Поэтому и лампочка электрическая, и источник энергии…

– А я все думал, как Вы будете кипятить воду, – поделился я. – Теперь понятно, раз электричество…

В тумбе, бывшей в девичестве ящиком, нашлось много чего.

Две стеклянные емкости, каждая – объемом в литр или около того.

Толстенькая бумажная пачка, украшенная надписью «чай».

И, наконец, монструозного вида электрический прибор, будто бы собранный из проволоки и стальных лезвий – такими бреют подбородки те народы людей, что любят гладкую кожу лица.

– Вода в кране, – сообщил Большов-Муззин. – Наполняйте сосуды, я пока приготовлю kipyatilnick и чай.

– Извините, не могу, – я показал руки, по-прежнему скованные перед грудью сразу двумя парами наручников.

– А, это. Это не беда, – обнадежил меня сокамерник. – Сейчас.

К стальному листу двери голуб-яван переместился одним движением: вот он сидел на своей койке, и вот – уже колотил в дверь увесистым кулаком.

– Начальник! – удары перемежались криками. – Эй, начальник!

– Кому шумим? – донеслось, наконец, из-за двери.

– У меня тут новенький! Закован! Браслеты сними!

– Так, – послышался другой голос, куда более громкий и властный. – Оба встали лицом к стене!

Погас свет, лязгнула дверь.

Меня развернули невидимые руки: правильно, руки-то скованы спереди…

От обеих пар наручников меня избавили столь стремительно, что я даже задался вопросом – а нельзя ли было сделать это раньше?

Дверь громыхнула еще раз, свет зажегся.

– Да, так намного удобнее, – согласился я, уже подставляя первую из выданных мне емкостей под тоненькую струйку воды. – Кстати, спасибо.

– Bylo by za chto, – откликнулся мохнатый филолог. – С ошейником, извините, помочь не смогу… Эти не снимут, ломать не советую.

– Отчего же не сломать? – выразил сомнение профессор, уже несущий в сторону тумбочки два сосуда, наполненных водой. – Ошейник не выглядит и не ощущается сколько-нибудь крепким… – Я уже успел дотронуться до аксессуара. – Даже не сыромятная кожа, так, тряпка, пусть и плотная…

– Да, а поверх тряпки – руны! – оппонировал Большов-Муззин, ловко перехватывая у меня наши будущие, как я понял, чашки. – Попытка снять ошейник, не отключив цепочку… В общем, я не думаю, что Ваш, профессор, подвид, умеет жить и активно действовать совсем без головы.

– Ого, – согласился я, не став больше трогать ошейник – на всякий случай.

Пили чай, мой сосед – сразу, я – чуть погодя. Пришлось немного подождать: лакать крутой кипяток и невкусно, и не очень полезно для здоровья… Благо, широкая горловина сосуда вполне позволяла пить чай именно так, как я привык.

Наконец, напиток кончился, угроза немедленной простуды отступила, и я решил: пора основательно поговорить. Не то, чтобы я всерьез надеялся разобраться в ситуации собственным умом, однако… Незнание и непонимание казались мне сейчас чем-то самым страшным, даже хуже, чем ограничение свободы, агрессивное поведение государственных полицейских и опасный ошейник, застегнутый на моей единственной шее.

Я собрался с духом и мыслями.

– У меня есть вопросы, – почти пожаловался я филологу. – Начну, пожалуй, с самых очевидных, – сделал паузу. – Можно?

Собеседник взглянул на меня ободряюще. Взгляд этот я принял за согласие.

– Скажите, Петр – если знаете сами – где это мы?

– Zashli s kozyrei? – непонятно усмехнулся мохнатый доцент. – Знать бы… Догадками – поделюсь.

– Сделайте любезность, – я весь обратился в слух.

– Это, как видите, тюрьма, – начал с самого простого тот, кого спросили о самом сложном. – Расположена она где-то не очень далеко от города Мурманск – слышали о таком? Хотя да, конечно – слышали!

Я кивнул с интресом, собеседник продолжил.

– Или, по крайней мере, на той же широте… – уточнил доцент. – Природные особенности подвида, знаете ли – я довольно точно ориентируюсь по магнитному склонению, и никакие блокираторы эфира тут не помеха.

Надеюсь, в ответном моем вздохе было больше восхищения, чем зависти: мне и самому не помешала бы такая замечательная способность!

– Тюрьма… Не совсем обычная. Мне, видите ли, немного знаком современный быт-за-решеткой – со слов самого младшего из правнуков, но знаком, – неожиданно признался мой сокамерник. – Было время, был он беден и довольно глуп… Впрочем, сейчас не об этом.

Я кивнул вновь, на этот раз – несколько ошарашено. Правнук-уголовник в семье работника науки… С новым моим пониманием советских реалий это вязалось примерно никак.

– Так вот, опираясь на чужое знание и собственный, вполне совершенный, логический аппарат, – продолжил Большов-Муззин про интересное, – могу утверждать: это – очень странная тюрьма. Начнем с того, что тюремные порядки – а они одинаковы по всему Союзу – здесь не соблюдаются, а, скорее, имитируются… Поведение конвойных, надзирателей, бытовые условия и удобства, почти полное отсутствие контроля в камерах и коридорах, в конце концов!

– Я не разбираюсь в материях столь высоких, – сострил я просто для того, чтобы что-нибудь, да сказать, – но Вам, товарищ, предпочту поверить. Странная – значит, странная.

– Ну и, конечно… Я, например, до сих пор не знаю, за что меня ввергли в сие узилище… Вы ведь тоже только догадываетесь?

– Именно, – согласился я, и тут же спросил: – Давно ли Вы здесь?

– Седьмой день, – поделился сокамерник. – Взяли на улице, привели, заперли, иногда выводят – одного – погулять во дворик. Ни обвинения, ни допросов, ни даже тюремной робы какой… И никакого понимания происходящего! Я уже не говорю о том, что все это прямо противоречит советскому праву – я когда-то переводил наши законы на британский язык, и уж уголовный-то кодекс помню наизусть… Как и процессуальный, и еще некоторые, не менее важные!

– Не боитесь так откровенно? – появилось у меня робкое, еще не оформленное, подозрение, но делиться тем я пока не торопился: не хотелось выходить на прямой конфликт с человеком, только масса которого явно превышала мою втрое.

– Тут нечего бояться, – как-то излишне торопливо ответил сокамерник. – Камера плотно накрыта противоэфирным полем: ни прослушать нас, ни подсмотреть за нами местные надзиратели не могут по причинам чисто физическим! Электрические же приборы, вернее, их оконечные устройства, были бы слишком заметны…

Разговор наш прервался внезапно, но вполне – мной – ожидаемо.

Погас свет, в дверь громко постучали, на этот раз – снаружи.

– Лицом к стене! Амлетссон, на допрос!

Глава 2. Допрос.

«Самгин обогнал десятка три арестантов, окружённых тюремным конвоем с обнажёнными саблями, один из арестантов, маленький, шёл на костылях, точно на ходулях»

Максим Горький, «Жизнь Клима Самгина»

Я не сказал этого Большову-Муззину сразу, не сообщил и после – сначала был напуган, сбит с толку и просто не подумал, потом не видел Петра перед собой – к тому времени меня уже увели на допрос.

Между тем, стоило тюремщикам снять с меня браслеты, вторая пара которых, напомню, нужна была для блокировки моих способностей…

Или нет, лучше – по порядку, и, как мы это любим, не без погружения в историю, древнюю и волшебную.

О том, что люди моего народа до крайности похожи на собак разных северных пород, вы уже знаете.

То, что мы иногда ведем себя точно как собаки, пусть и делаем это, в основном, в шутку – вам известно тоже.

То ли из-за внешнего вида и поведения некоего среднего псоглавца, то ли еще по какой причине, всю известную историю моего народа люди ограниченные и агрессивные относятся к нам именно как к собакам… Например, постоянно норовят нацепить на нас ошейники!

В те далекие времена, когда теоретическая магия, магическое сопротивление сред и материалов и другие волшебные дисциплины были слабо развиты или неизвестны вовсе, мой народ – как и многие другие, выжившие в темные века – наловчился управляться с эфиром не при помощи цифр, рун или формул, но прямым воздействием на уровне концепций, понятий и идей.

Всякий ошейник стоит воспринимать как концепцию функции и подобия. Так вышло, что века специальных практик, коими задавался почти каждый сильный волшебник о песьей голове, привели к интересному результату.

В общем, концепция ошейника не действует до конца ни на одного кинокефала. Раз не работает сама концепция – сложно применять и любую магию, на той основанную, но это подробно описано в школьных учебниках физики – во введении в эфирную механику, и вы эти главы, конечно, читали в школе.

Из этого прямо следует: воздействие конструктов и даже рун – тех самых, объединенных в опасную цепочку и внедренных в ткань обидного аксессуара, можно побороть – и сделать это не то, чтобы очень сложно.

Именно этим полезным делом я и пообещал себе заняться – сразу же после того, как от меня отстанут и болтливый сокамерник, и суровые конвоиры, и даже невидимый пока, но ожидаемый, специалист по допросам.

И заодно – все остальные люди, могущие встретиться профессору Амлетссону в самое ближайшее время.

Например, займусь всем этим ночью – если, конечно, переживания и усталость не заставят меня спать без задних лап.

Можно было бы и пораньше, и даже прямо сейчас, но что-то – например, забота о сохранности обвитой ошейником выи – заставляло промедлить. Такому важному делу нужно было уделить все мое внимание без остатка – стало быть, не стоило отвлекаться на прогулки, беседы и допросы.

Между тем, меня вывели из камеры и закрыли за мной дверь.

После, ни разу не ударив, не обозвав дурным словом и даже не надев больше наручников, двое конвоиров повели арестанта – меня – куда-то вдаль, по длинному коридору, совсем одинаковому по всей своей длине.

То, что надзиратели меня не стали ни бить, ни ругать, было хорошо.

То, что мне не предложили обуться – скорее, плохо. Впрочем, замечательные мои ботинки все равно потерялись во время ареста, другой же подходящей обуви рядом не оказалось, и я пошел прямо так, босиком: благо, пол был холодным, но ровным.

Шли небыстро, растянувшись: сначала один мой охранник – или конвоир, потом я сам. Второй надзиратель замыкал движение, и я буквально загривком ощущал его неослабевающее и какое-то нехорошее внимание. Еще неспешное наше движение позволяло мне делать сразу три вещи, кроме, собственно, ходьбы: слушать, смотреть, предполагать.

Уж не знаю, с какой целью сокамерник сообщил мне о странностях нашего – надеюсь, временного – узилища… Возможно, с целью poteretsya ob doverie, то есть – как можно сильнее расположить меня к своей персоне.

Однако странности теперь уже замечал и я сам.

Благо, отвлекающих внимание факторов наблюдалось немного: коридор оказался весь собран из солидного вида ничем не крашеных бетонных плит – они составляли набор стен, пола и потолка.

Во-первых, мои конвоиры – их, напомню, было двое – оказались вооружены, один – огнестрельным пистолетом, второй – жезлом какой-то стандартной на вид модели. И пистолет, и жезл, висели на ремнях – каждый в открытой кобуре.

Даже человеку, плохо знающему тюремные порядки – например, мне – известно, что надзиратель никогда не вооружен смертельным оружием, ведь арестанты могут и обязательно попытаются таковым завладеть и устроить тюремный бунт!

Во-вторых, шли мы не то, чтобы очень долго – я и тут успевал считать шаги, и дошел до тысячи… Но вот что странно!

За все это время в пустом и прямом коридоре нам не встретилось больше ни одной двери! Или, что менее вероятно, кто-то потратил массу усилий и эфирных сил на то, чтобы качественно эти двери скрыть – например, создав вечную иллюзию. Если глаза меня не обманули, а я в том был почти уверен – за тянущимися мимо стенами не скрывалось больше ни одного помещения! То есть, ни камер, ни кладовок, ни, хотя бы, караульной комнаты. А ведь заключенных положено еще кормить, лечить, в некоторых случаях – давать им работу. Мы, в конце концов, находимся в Советском Союзе! Тот знаменит своим Gulag, где людей заставляют работать до кровавого пота…

В-третьих, в этой странной тюрьме почти ничем не пахло, не слышно было и звуков.

Исключением были сомнительный аромат нехорошо стиранной униформы охранников и другие обычные запахи, исходившие только от самих конвоиров, да вони сырого бетона – это если говорить об обонянии. Слух же и вовсе ловил только звуки наших шагов и шумноватое дыхание старшего из надзирателей.

Возможно, пытливый ум мой обнаружил бы и четвертую странность, и пятую, и следующие по порядку, но не получилось – мы, наконец, пришли.

Даже лязг разных дверей в этой необычной тюрьме звучал странно: громко и совершенно одинаково, будто кто-то на миг запускал нужную звуковую запись.

Так вышло и с той дверью, что отделяла долгий и бессмысленный коридор от третьего – считая камеру – помещения, увиденного мной в этом… Наверное, здании.

– Арестованный доставлен для допроса! – возгласил один из моих конвоиров, войдя прежде меня в новую дверь. Фамилия моя, при этом, названа не была.

– Введите! – потребовал суровый голос, сильно напомнивший мне один из слышанных ранее – во дворе тюрьмы.

Никто меня не ввел, не втащил в дверной проем и даже не толкнул побудительно: вошел я совершенно сам.

Новое помещение от камеры, в каковую я был водворен ранее, отличалось не сильно: имело те же линейные размеры, бетон в качестве материала пола, потолка и стен, даже лампочка висела точно такая же, как в покинутой мной камере. Единственно только, в этом помещении не оказалось Большова-Муззина, а еще – коек и санитарного блока.

Будто в качестве компенсации, здесь были стол и два стула: один – большой, и, наверное, удобный, стоял позади стола, второй, даже на вид жесткий и крепкий, был привинчен к полу прямо посередине комнаты.

Мне не дали усесться самостоятельно, но усадили – я не сопротивлялся – на тот, второй, стул, руки сковали за спиной и прицепили к чему-то – может, нарочитому крюку, вбитому в тыльную сторону прочной спинки стула.

За столом, прямо напротив меня, восседал человек – самой что ни на есть базовой породы, хомо сапиенс сапиенс, без субвидовой приставки, и, как мне сообщил уже нюх, даже малой примеси иных народов и рас.

Он оказался одет странно. Я бы назвал это парадной версией той же формы, что носили другие служащие тюрьмы. Лицом – строг и суров, прической – сед и коротко, но с претензией, стрижен. На столе перед человеком я увидел архаичного вида эфирную лампу, направленную сейчас в мою сторону, но выключенную – видимо, до поры.

– Оставьте нас, – скучным голосом и отчего-то по-британски потребовал человек в парадной форме.

Эта несчастная дверь опять лязгнула, и снова совершенно так же, как до того! Я дернулся и повернул рефлекторно голову в ту сторону… Впрочем, долго отвлекаться мне не дали.

– Ну что, Амлетссон, – начал оставшийся в помещении, не глядя, отчего-то, мне в глаза, – допрыгался?

– Не возьму в толк, о чем это Вы, – я решил: раз со мной не здороваются, не буду вежлив и я сам. – Кстати, разве Вы не должны мне сейчас представиться и… Не знаю, например, сообщить о моих правах? Завести протокол?

– Права, протокол… Грамотный? – тускло уточнил мой собеседник, все так же не поднимая глаз. – Это хорошо, что грамотный. Протокол будет, подпишешь.

– И все же: кто вы такой? – неожиданно для себя самого принялся настаивать я. Чутье подсказывало: ничем хорошим такая вот фронда не закончится, но когда я слушал собственное чутье?

– Я вот не пойму: ты такой смелый, потому, что тупой, или такой тупой потому, что смелый? – уточнил – вроде бы – офицер тайной полиции. – Или думаешь, тебя выручат… Помогут твои дружки и подельники?

– Какие еще подельники? – удивился я.

– Для протокола, – сообщил собеседник куда-то в стол, – обвиняемый настаивает на том, что действует в одиночку.

– В чем меня обвиняют? – удивился я. Непонятная эта история все менее меня пугала, я же, когда перестаю чего-то бояться, обычно злюсь, и не всегда на себя самого. – Не понимаю…

– Ничего, сейчас поймешь, – содержание фраз удивительно контрастировало с интонацией и мимикой: казалось, ведущий допрос специалист вовсе не заинтересован в происходящем, более того, прямо сейчас уснет.

– На дружков не надейся. Они… уже v razrabotke.

– Извините, я не понял последнее слово, – почти повинился я. – Не могли бы вы…

– Не придуривайся! – даже удар кулаком по столу отчего-то вышел тихим и бесцветным. – Бабу твою рыжую, которая бывший – это слово собеседник выделил отдельно – товарищ Стогова. Так вот, ее час назад расстреляли при попытке к бегству. На бывшего старшего майора тоже не надейся – его сейчас допрашивают компетентные товарищи. Жаль, синемордый не моего полета птица, уж я бы пару вопросов задал…

Мне показалось, или в речи офицера впервые послышалось что-то, похожее на эмоцию?

– Как – расстреляли? – За что? – опешил я.

Переводчика Анну Стогову было нечеловечески жаль. Еще – гораздо сильнее – стало жалко самого себя: если советская sistema с такой необычайной легкостью избавляется от своих же частей и пусть бывших, но офицеров, чего может ждать от той самый обычный иностранный профессор?

– Был бы человек хороший, а уж за что – товарищи разберутся, – на этот раз офицер даже улыбнулся – по-прежнему, не встречаясь со мной взглядом. – И вообще, Амлетссон, я бы – на твоем месте – думал сейчас не о посторонних – я-то знаю, что все советские тебе, на самом деле, посторонние – людях, а о себе самом, шпионская твоя морда. Ты ведь тоже, знаешь ли, не бессмертен…

Происходящее, несмотря на озвученные страшные новости, все больше представляло собой фарс: мне даже казалось, что я не сам принимаю во всем этом участие, но смотрю новейшую визио-постановку: трехмерную, с наведенными запахами и полным потому эффектом присутствия.

Сами знаете – переозвучка и пересъемка древних шедевров снова вошла в моду, и сейчас вокруг меня будто бы разворачивалось действие старинного шпионского детектива.

Я, получается, главный герой. Вести себя нужно адекватно: никому не верить, ничего не бояться, ни о чем не просить.

Я так решил, и немедленно, как это по-советски, oborzel.

– А Вы ведь так и не представились, – я принял максимально независимый вид – насколько это было возможно для псоглавца, пристегнутого к стулу, невыспавшегося, голодного и отсидевшего себе весь хвост. – И знаете, что… Пожалуй, я отказываюсь принимать участие в допросе. Отвечать там, слушать весь этот бред… Делайте, что хотите!

И ведь сделали, сволочи!

Кажется, офицер нажал какую-то кнопку – дверь вновь прозвучала громко, и в допросную вошли давешние мои конвоиры: сначала один, потом второй. Я их не видел: меня ведь пристегнули к стулу, да так, чтобы дверь оказалась вне поля моего зрения, но запах спрятать куда сложнее, чем свет, одорические же портреты обоих я составил уже довольно точно, составил и запомнил.

– Протокол семь. Приступайте! – потребовал вроде-бы-офицер. Эти двое приступили.

Потом меня облили водой, и я очнулся.

Конечно, между приказом и водными процедурами прошло некоторое время… Но мне не очень хочется вспоминать то, чем эти минуты – казавшиеся субъективно часами – были заполнены.

Никому не нравится, когда его бьют, а он не может ни уклониться, ни дать сдачи… Профессор Амлетссон в этом смысле исключения не составляет.

– Моя фамилия Иванов, я – командир комитета государственной безопасности Союза ССР в звании… Неважно, каком. Ну что, мне еще раз представиться? – нехорошо ухмыльнулся офицер. – Или достаточно для первого раза?

– Ошень фрияфно, – прошамкал я разбитой пастью. – Фпафиво, фатит!

– Неважно ты, Амлетссон, владеешь советским языком, – тонко пошутил офицер. – Похуже, чем твой инициативник… Который американец, и, якобы, коммунист.

Тем временем, ошейник перестал действовать вовсе – прямо сейчас, в эту самую секунду. Я ощутил тонкий ручеек эфирных сил, вливающийся в мою, до того опустошенную, ментальную сферу – и поступил так, как, верно, любой бы сделал на моем месте: направил эти силы куда-то в сторону центра регенерации… Края пасти зажили почти сразу, и я смог нормально говорить.

– Вы что, взяли Хьюстона? – не знаю, зачем прямо сейчас мне была нужна эта информация, но вопрос я задал.

– Дениса? – удивился офицер. – За что? Он, конечно, так себе коммунист, да и в Союз сбежал от преследования чисто уголовного, но такими сотрудниками, знаешь ли, не разбрасываются!

– Сотрудниками? – поразился я. – Он что, тоже офицер кей-джи-би?

– Не офицер, – поморщился мой собеседник, все больше приобретающий черты нормального человека с обычными его эмоциями. – Seksot. Секретный сотрудник. Твой личный куратор, Амлетссон… По нашей линии.

Верить офицеру тайной полиции не хотелось, но слишком многое говорило в пользу его, офицера, правоты… Задиристое поведение инженера, странные его откровения… Многие мелочи, на которые я сначала не обращал внимания, теперь обрели целостность и логику существования. Получалось, что все вокруг меня совершенно иное, чем представляется!

– Кстати, а ведь не врут, а я не верил, – почти обрадовано сообщил Иванов. – Действительно, заживает все, как на собаке. В нашей работе это даже хорошо – некоторые воздействия… Проще говоря, бить тебя можно чаще, чем других обвиняемых. Почки твои – они тоже так умеют, ну, как морда?

– Не надо больше по почкам, пожалуйста, – почти униженно попросил я. – И вообще не надо. Просто скажите, что от меня требуется… Я ведь все еще ничего не понимаю! И не знаю, что со мной сделают…

– Мы тебя, конечно, не расстреляем, – посулил полицейский. – И даже не повесим, хотя стоило бы. Посидишь немного в специальной тюрьме – с годик или два. Не здесь, конечно, немного подальше – на востоке. Там тебя окружат хорошие, добрые люди, будут кормить три раза в день и почти не станут заставлять трудиться. Еще там прохладно… Гораздо холоднее, чем даже в здешних краях. Ты ведь мохнатый, значит, любишь, когда холодно?

– Magadan? – оторопело предположил я. – Или Kolyma?

– Какое похвальное знание советской географии, – делано порадовался Иванов. – Ну конечно, шпионов же обязательно готовят…

– Может, меня просто вышлют? – предположил я. – Ну, раз уж меня считают шпионом… Обменяют на кого-то из ваших?

– Да кому ты нужен, – пожал плечами офицер. – Менять тебя еще… Много чести!

– Простите, товарищ Иванов, – вдруг решился я. – Я ведь сейчас на допросе, а вы меня ни о чем не спрашиваете!

– Для тебя, suka, гражданин Иванов! – вдруг разъярился и тут же успокоился офицер. – Вопросы… Будут. Не сейчас, потом!

И, обращаясь к все той же паре то ли конвоиров, то ли палачей, Иванов крикнул: – увести обвиняемого!

Глава 3. Теория и практика спасения на водах.

«Никогда не бываешь в расчете с теми, кто нам помог»

Эдмон Дантес, граф де Монте-Кристо

Я плохо сплю в незнакомых местах и в окружении таких же незнакомых людей.

Чего в этом больше я не знаю сам, потому и уточнять – не рискну.

Однако сегодня был такой день… Скажем так – насыщенный настолько, что сон упал на меня, словно здоровенная и удивительно тяжелая пуховая подушка: прямо сверху и придавив к подушке другой, тонкой, матерчатой и неизвестно чем набитой.

И стало так: профессор устал, профессор уснул.

Вновь не снилось ничего – или от усталости, или начали уже работать шаманские практики – пусть мне и не довелось провести внутри капсулы сна даже единой ночи целиком.

Не снилось, хотя было должно – я честно ожидал явления призраков нечистой совести и духов умерших друзей, но не дождался ни тех, ни других.

Если бы мне еще кто-нибудь дал нормально поспать!

– Лодур! – из сонного забытья меня вырвал шепот, громкий и сипящий, почти свист. – Профессор, проснитесь!

Я так и поступил.

Виду, однако, не подал: лежал тихо, глаз не открывал, хвостом не шевелил, тихонечко посапывал – псоглавцы, как известно, не умеют спать совсем бесшумно, обязательно должно звучать хотя бы дыхание.

Надо было еще понять, кто именно затеял меня будить и зачем это было нужно неизвестному ночному свистуну.

– Лодур, вы же не спите! – упорствовал неизвестный. – Я вижу! Вставайте же, ну!

Притворяться дальше не было ни сил, ни смысла: я открыл глаза и резко сел, используя коснувшиеся пола ноги как противовес для поднятого вертикально торса.

Шептал – или свистел – конечно, Большов-Муззин. Для этого он подобрался ко мне совсем близко, буквально вплотную, и меня в этом приближении что-то покоробило… Я, правда, еще не понял тогда, что именно.

– Отойдите! – голосом еще сонным, но вполне уже громким, потребовал я. – Сделайте пару шагов назад, ну или сядьте на свою койку… Зачем Вы меня разбудили, Петр, и почему шепотом?

– Не знаю, почему, – филолог пожал плечами, сразу отвечая на второй вопрос. – Понимаю ведь, что камера не прослушивается, и все же! Относительно же того, «зачем» – тут все довольно просто. Нам с Вами, профессор, нужно обстоятельно поговорить.

То чутье мое, которое не носом, а, скорее, ближним подхвостьем, взвыло голосом нечеловеческим: хорошо, что слышно его было только внутри ментальной сферы, а то вполне имелся шанс перепугать собеседника, и, заодно, всполошить надзирателей.

Что-то было не так, и до такой степени не так…

– Мне пока не нужно это ваше «поговорить» – ворчливо сострил я. – Или я сам еще не знаю, нужно ли, и о чем пойдет речь.

– Скажите, Лодур, – голуб-яван, все же, вернулся на свою половину камеры, уселся на койку и заговорил нормальным человеческим голосом. – Насколько Вас тут все устраивает?

– Тут? – удивился я. – Дайте подумать! Во-первых, здесь тепло, если не считать сквозняка, дующего по полу. Во-вторых, вдоволь чистой воды и даже есть чай. В-третьих, наверное, скоро покормят. Скоро ведь? – Большов-Муззин от голода явно не страдал, и я резонно предположил: бескормицей здесь не пытают, пусть лично мне еды не дали еще ни разу.

– Вы ведь издеваетесь, да? – грустно уточнил мой сокамерник.

– В четвертых, бьют не насмерть и всего один раз в день… Что? – я сделал вид, будто не сразу расслышал вопрос. – А, да, конечно. Я – издеваюсь.

Мне, как и каждому взрослому человеку, знаком такой тип людей. Яркие, большие, громогласные, старательно отрабатывающие номер собственного неизбывного величия, они сразу будто сдуваются, стоит кому-то уличить их… Даже неважно, в чем. Главное – уличить. Ну, или им так должно показаться.

Голуб-яван оказался именно из таких, громогласных.

– Извините за неуместный вопрос, – повинился советский филолог. – Просто я не знаю, как еще начать разговор о том, что…

– Что Вас волнует очень сильно, меня же может не трогать вообще? – положительно, сегодня я просто блистал догадливостью.

– Не уверен в том, что Вас это, профессор, совсем не трогает, – до омерзения робко улыбнулся собеседник. – Сейчас я постараюсь объясниться.

– Окажите любезность, – согласился я, продолжая чуять подвох.

– Мы с Вами, профессор, сейчас оба в тюрьме. Она, как я уже Вам говорил, странная, – пока сокамерник изрекал очевидное, но мне все равно было интересно. Сами понимаете, ловить собеседника на самопротиворечиях удобнее всего тогда, когда он повторяет уже сказанное ранее, а мне, отчего-то, казалось сейчас очень важным это самое «ловить». И даже – «поймать».

– Все странности объясняются одной причиной: это попросту не совсем тюрьма.

Я немного поменял позу, всем своим видом сейчас показывая нечто вроде «Да что Вы такое говорите! Надо же!»

– Здесь всем заправляет комитет государственной безопасности… Особая его часть, – сделал страшное лицо голуб-яван.

Если же учитывать тот несомненный факт, что филолога и без того нельзя было назвать красавчиком… Да, я почти что испугался.

– Что-то про научный шпионаж? – напоказ догадался я. Люблю время от времени казаться умнее, чем есть на самом деле… Время от времени – это почти всегда.

– Если бы, – непонятно чему огорчился Большов-Муззин. – Собственная безопасность!

Я расслабился: это название мне ни о чем не говорило, и, значит, все вероятнее становилось то, что произошла чудовищная ошибка! Возможно, меня – профессора Амлетссона – просто освободят и вышлют прочь из Союза! Возможно, даже извинятся…

– Так получилось, что я знаю, за что меня арестовали, и почему держат именно здесь, – повинился сокамерник, будто не замечающий моего нового настроения. – Знаю, но Вам, Лодур, покамест не скажу. Важно другое: именно мне путь отсюда заказан… Разве что – вперед ногами!

Вокруг творилось нечто совершенно непонятное. Я полностью утратил нить смысла, и даже не пытался вновь ту отыскать: чутье подсказывало, что скоро все это разрешится – тем или иным способом, и что способ этот будет вполне меня устраивать. Скорее всего.

Решено, вернусь домой – проверюсь еще раз на пророческие способности, а то слишком уж часто – для простого совпадения – стали срабатывать прогнозы, основанные не на фактах, но на чутье!

– Мне удалось связаться кое с кем… На воле, – лицо голуб-явана стало хитрым-прехитрым, он даже пару раз подмигнул – на слове «удалось» и на еще одном, «воле». Очевидно, мне предлагалось восхититься пронырливостью и уровнем связей сокамерника… Я сделал ровно то, чего от меня ожидали: восхитился и обрадовался. Игра моя, по совести, была так себе, на семерочку по шкале двенадцати баллов, но собеседнику достало и того – он заметно расслабился, и даже заговорил как-то очень уверенно.

– В общем, скоро меня отсюда… Спасут. Будут переводить в другую тюрьму, по дороге же я, вот беда, сбегу, – сокамерник снова подмигнул. – Уйду za kordon и могу это сделать не один!

– Вы откровенны, – польстил я собеседнику. Сам, конечно, в откровенность не верил… А! Еще, кажется, правильно понял новое советское слово. – Вам-то самому зачем заграница? Причина, все же…

– Душно мне, – если бы на голуб-яване была сейчас рубашка, он бы, верно, рванул ворот – на отлет пуговиц, вот как! – Sovok этот… Опостылел. Одно и то же, всю жизнь. Нормы снабжения, одинаковые дома, бравурные заголовки прессы… Никакой свободы, никакой, понимаете? Вот вы, профессор, сколько уже успели пробыть в Союзе?

– Эм… – замялся я, но собеседника, кажется, вовсе не интересовал ответ.

– Ну конечно, Вы же тут ненадолго… Выпустят, обменяют – нескоро, или вывезут – хоть прямо сегодня! Там, на Западе, – слово «запад» было произнесено с придыханием, словно речь шла не о географическом направлении, но о какой-то волшебной земле: Валиноре, Авалоне или советском Kitezhgraad – у Вас все есть. Престижная работа, отличный дом, перспективы, а главное – свобода, свобода!

Оратор выдохся и замолчал. Я не перебивал молчания – дал высказаться, дам и отдышаться… Наконец, долгая пауза завершилась, и я решил задать тот вопрос, ради которого филолог и затеял – сейчас я в этом был уверен определенно – весь этот театр одного актера.

– Есть ли уверенность, – показал я деловитый интерес, – в том, что нас будут переводить обоих и одновременно? Что нам обоим удастся сбежать и добраться до границы, а потом ту пересечь? – Я будто помялся, и задал последний вопрос: – Что, в конце концов, Вы хотите за помощь, Вашу и Ваших друзей?

Большов-Муззин вновь улыбнулся – совершенно иначе, чем делал это днем, и от того сделался внешне совсем хитер и омерзителен.

– Ничего, Лодур, – ответил он. – Просто и я, и мои друзья очень хотят помочь некоему профессору…

– Некий профессор давно догадался, к чему это вы клоните, – я тоже сделался весел и от того снисходителен. – Проще говоря, если я не пересекаю границу Союза… Или не делаю это в компании ваших друзей и в нужную вам сторону, вам самому тоже не светит попасть на ту сторону Рассвета?

Я, в общем, зарвался. Зарвался и нарвался.

Потому, что не стоит таким образом разговаривать с тем, кто выше тебя, тяжелее и сильнее, да и, к тому же, заперт с тобой в одной камере – а у тебя самого вряд ли есть шанс дозваться помощи.

– Что-то ты, псина, слишком много о себе понимаешь, – светский лоск и научная обходительность слетели с моего сокамерника в единый миг, явив того, кто и находился в камере с самого начала – матерого уголовника, злого, опасного и готового почти на все. – Не хочешь по-хорошему – значит, будет…

Что и как именно будет, Большов-Муззин— или как его звали на самом деле – сообщить не успел: в дверь камеры почти постучали.

Почти – с другой стороны координатной оси, то есть, не легонечко и почти неслышно, а ровно наоборот: дверь, на этот раз безо всякого лязганья, почти слетела с петель.

Свет в помещении, против ожидания, не погас: работники дубинки и наручников ворвались в камеру прямо так, по свету – видимо, решили не соблюдать больше понятную тактику запугивания и депривации.

– А ну, не трожь профессора! – крикнул зачем-то тот надзиратель, которого я еще раньше определил в старшие.

Более молодой – вместо того, чтобы кричать – поступил разумнее, но и намного более жестоко: выхватил из кобуры пистолет, быстро прицелился и несколько раз спустил курок.

Большов-Муззин рухнул, как подкошенный, дернулся раз, другой, и затих.

Молодой охранник… Конвоир? Подошел к телу – пройдя мимо ошарашенного меня так, будто в камере больше никого нет, вновь прицелился и выпустил еще две пули в голову. Голуб-яван больше не дергался: и без того выглядел достаточно убитым.

Старший, тем временем, обратился уже ко мне – и сделал это совершенно не так, как еще совсем недавно.

– Извините, профессор, за переживания. Этого не должно было случиться. Надеюсь, этот – мысок ботинка врезался в ребра трупа – не успел ничего с вами сделать… Этакого?

– Нет, не успел, – я понял, что со мной опять говорят по-британски, и как-то почти рефлекторно ответил на том же языке. – Только говорил… Ерунду всякую. Про побег, про связь с кем-то на воле… Но вы не думайте, – горячо заверил я старшего из своих спасителей, – я не поддался!

– Не думаем, профессор, – ответил тот. – Кстати, собирайтесь. Вас переводят.

Тяжело вздохнув, я протянул вперед обе руки: мне что-то подсказывало, что сейчас мои несчастные запястья снова скуют наручниками… Подсказывало зря.

– Что Вы, профессор, – охранник был сама любезность. – Не нужно всего этого… Просто пройдем с вами по коридору, просто сядем в эсомобиль… Идемте, здесь недалеко!

Мы – действительно – пошли.

Знаете, я был готов поклясться в том, что в тот, прошлый раз, перед допросом, мы покинули камеру и повернули направо, и шли довольно долго, и… Двери, в которую мы вышли буквально через десяток быстрых шагов, в стене – раньше – просто не могло быть, да и не было!

Я сделал вид, что споткнулся на пороге, сам же пригляделся к стене – той, в толще которой и вырезали дверь. Оставалась надежда на то, что стена эта, как и весь коридор, нечто навроде декорации. Полной видимости бетонных плит, скрывающей под собой арборитовые щиты… Нет. Бетон бетоном – толстый, основательный, немного сырой.

Со спины подошли – или младший охранник, или кто-то еще, до того неизвестный. Я вдруг почуял сильнейшее желание пнуть меня под мохнатый зад… И, если далекому предку я был готов такое простить и позволить – меня, кстати, никто не спрашивал – то терпеть унижение от неизвестного, а даже хотя бы и почти знакомого, не было ни желания, ни готовности.

Поэтому я разогнулся, утвердился на ногах и двинулся вперед – догонять первого из моих конвоиров.

Двор был, кстати, тот же, в который меня привезли… Наверное, вчера. Вот тут меня вытащили из мобиля, эту трещину в бетонном покрытии я ощутил правой ступней, об этот блок чуть не споткнулся… Даже транспорт стоял на том же месте – правда, транспорт уже другой.

Этот новый эсомобиль выглядел, не в пример предыдущему, совершенно гражданским: полностью остекленный салон, плавные обводы, невысокий дорожный просвет… Еще даже ночью сквозь стекла было видно, насколько там, внутри, удобно. Немедленно захотелось упасть на широкий диван заднего сиденья, уснуть, и проспать всю дорогу – куда бы меня ни собрались везти.

Человек предполагает, небеса располагают…

Черны были небеса, и вдруг с них пали свет и звук.

Пали, будто придавив моих сторожей: те рухнули, сначала на колени, потом и вовсе лицами в бетон, да и принялись на том валяться, зажимая ладонями уши и неслышно что-то крича.

Я устоял на ногах: воздействие, что бы оно из себя ни представляло, оказалось избирательным – ни падать, ни кричать, ни зажимать уши мне не хотелось совершенно, поэтому дальше я увидел вот что.

Источник и звука, и света завис над моей головой в вышине.

Почти сразу же из того источника вывалились тросики, тонкие, но крайне основательные на вид. По тем тросам ловко спустились – мне так и хотелось ввернуть неуместное «посыпались» – суровые люди, одетые во все черное и увешанные, наверное, снаряжением – среди прочего я смог опознать только радиостанции и короткорылые, очень опасного вида, автоматы – модели мне неизвестной.

Ожидал всякого: удара, окрика, стремительного и неслышимого щелчка наручников – вотще. Люди в черном спускались по тросам и быстро разбегались по одним им известным позициям – целясь во все стороны из тех самых автоматов, на одного профессора же не обращая ровным счетом никакого внимания…

Очнулся я совсем скоро. Возможно, мне так только показалось.

Вокруг стояли гул и тряска – верно, меня снова куда-то везли, в этот раз – по воздуху.

Сам я оказался будто бы ограничен в движениях – вернее, пристегнут к чему-то, напоминающему спасательный щит: на таком крепят пострадавших людей, имея в виду быстро и безопасно доставить тех по воздуху в ближайший госпиталь или другую какую-нибудь больницу.

Щит лежал посередине салона воздушного транспорта. По обеим от него сторонам, на длинных легких скамейках восседали бойцы, столь эффектно появившиеся во дворе моей – уже бывшей – тюрьмы.

Кто-то что сказал. Остальные рассмеялись: я не был уверен в том наверняка, поскольку не видел лиц за плотными черными масками – такая, наверняка, удержит и пулю, и легкое боевое заклятье…

Один указал на меня рукой – мол, смотрите, очнулся! Остальные тоже обратили внимание на одного там профессора, и принялись беззвучно переговариваться между собой – как я понял, посредством некоего, неслышимого мной, средства связи.

Тот, указующий, начертил – прямо пальцем и в воздухе – незнакомый мне глиф, оставивший быстро гаснущий эфирный след.

– Профессор, все хорошо, – вдруг услышал я очень знакомый голос, звучавший будто не в ушах, а где-то внутри головы. – Вы живы, целы… Летим домой.

Новый глиф, начертанный тем же пальцем, я уже опознал уверенно – сам таким пользовался много лет назад, отправляя в царство Морфея младших братьев и сестер, упорно не желавших засыпать.

– Погодите, – сказал я, имея в виду что-то такое, о чем потом не смог вспомнить… Тут обладатель знакомого голоса покачал головой и поднес к губам указательный палец: мол, тихо.

Я вдруг послушался, замолчал и почти немедленно отключился – на этот раз, просто уснув.

Глава 4. Работа под контролем.

«Кто-то сказал, что жизнь была бы тяжелой, если бы не честные глаза собак. Дурак он. Собака – это хорошо. Но самое лучшее – это честные глаза людей»

Лаврентий Берия

Сначала мы летели, и длилось это недолго. Аппарат наш двигался с огромной скоростью, к тому же сам я пусть и некрепко, но спал… Будто бы закрыл глаза и тут же их открыл!

Хорошо, что я больше не боюсь летать.

Прилетели. Я собрался было подняться на ноги: сделать этого мне не дали привязные ремни.

– Минуту, профессор, – попросил один из моих спасителей. – Проверим. Мало ли – контузия, ушиб, трещины в ребрах!

Лечебный амулет знакомой формы – почти таким же пользовался и я сам – в ту зиму, когда вдруг увлекся горными лыжами…

– Показатели в норме, – тот же человек в маске отстегнул меня от щита. – Можете вставать, профессор!

На ноги я встал сам, пусть и с некоторым трудом, шел – тоже сам, но до двери служебной квартиры меня провожали трое: тот, что со знакомым голосом и еще двое подчиненных спасителей, всю дорогу молчавших.

Отвели, водворили в квартиру, оставили спать. Я нашел в себе силы наскоро принять душ, после чего рухнул на кровать прямо поверх покрывала.

Уснул еще в падении.

Утром меня вежливо разбудили, дали привести себя в порядок и пригласили на беседу, хотя я ожидал допроса – возможно, жесткого.

– А ведь я им почти поверил, этим негодяям, – меня все еще трясло, но говорить я мог уже совсем внятно. – Видел нестыковки, чуял их буквально, но относил на счет… – Я замялся, подбирая слова.

– Догадываюсь, – ответил старший майор Транин. – На счет опасной и не очень адекватной репутации нашей службы на Заокраинном, – дэв-чесу усмехнулся, – Западе. Проще говоря, «они со странностями, но так положено», да?

– Спросите любого атланта, – согласился я, – услышите ровно то же самое, почти слово в слово.

Ответил и вздохнул с облегчением: не пришлось произносить вслух неприятные собеседнику слова.

Мы сидели вчетвером: сам старший майор, его подчиненный – товарищ Мотауллин, моя помощница и переводчик, она же – девушка Анна Стогова, и, наконец, я сам.

Сидели в одном помещении, но за разными столами: двое, первый и последний, за одним, двое средних – за соседним. В роли помещения был местный буфет – тот самый, отделенный от остальной столовой.

Нас было прекрасно слышно, нам было слышно не хуже, даром, что те двое предпочитали помалкивать, обмениваясь иногда понимающими улыбками или какими-то неявными, мне непонятными, жестами.

– Видите ли, Лодур, – пустился в пояснения мой синелицый собеседник, – одно из главных правил, как иногда говорят, kontory таково: – мы… Скучные. Потому, что подчиняемся Уставу нашей службы – куда более строгому и детальному, чем, например, армейский. Большинство действий моих лично, подчиненных и коллег регламентированы настолько, что из всех логик подчиняются только формальной!

Товарищ старший майор немного помолчал, дав мне время то ли ответить, то ли обдумать сказанное. Я предпочел второе – иногда, чтобы сойти за умного, стоит промолчать.

– Ну вот, один из способов надежно отличить настоящего chekista от поддельного – такие особенности поведения. Если сотрудник organov ведет себя вызывающе, кричит, машет руками, выдает излишние эмоции – в целом, будто играет роль второго плана на сцене заштатного театра – это почти всегда означает, что командир госбезопасности или поддельный, или слишком недавно служит в Комитете. Да вы же и сами с подобным столкнулись, совсем недавно!

– Verbovochny podhod, – вспомнил я обстоятельства знакомства с товарищем Мотауллиным. – Помню. Лихо тогда получилось.

– С точки зрения атлантического обывателя все должно быть наоборот, – продолжил Транин. – Кей-джи-би, если верить постановкам визио, книгам, звуковым спектаклям, на все сто процентов состоит из истеричек, изуверов и больных ментально инвалидов. Просто кошмар, как мы тут все выживаем, правда?

Я усмехнулся: Транин сейчас был полностью прав. Образ государственного тайного полицейского, служащего по советскую сторону Рассвета, всегда представлялся мне именно таким.

– Я Вам, профессор, больше скажу, – почти развеселился дэв-чесу. – Некоторые слухи мы распускаем сами… Но бывают и исключения.

– Мне и показалось, – весело, в тон, ответил я, – что случилось как раз одно из последних. Все выглядело и звучало настолько безумно, что за этим сумасшествием была видна система! Странная, нелогичная, но связная!

Ненадолго прервали разговор: разносчица принесла чай. Старшему майору – в чашке с блюдцем, мне – в большой пиале. К чаю полагалась тарелочка сладких закусок – хотя я съел бы что-нибудь существеннее. Сами понимаете, голодовка, нервотрепка…

Других посетителей в буфете не оказалось: товарищи командиры переговорили накоротке с администрацией, после чего на двери – снаружи – те вывесили объявление – белую табличку с черными буквами «Специальное обслуживание». Видимо, поэтому никто и не пытался присоседиться к нам четверым – все завтракали в зале столовой.

Я был благодарен товарищу Транину за выбор места для беседы: хорошо, что мы засели в буфете, а не в комнате perviy otdel: от помещений казенных меня уже откровенно тошнило, и говорить нормально я бы не смог.

– Система… Разумеется. – Старший майор ловко ухватил кусочек халвы, забросил его в рот и запил беззвучно чаем. Я повторил маневр офицера, притом даже тому позавидовал: сам я не умею ни есть, ни пить так, чтобы выходило настолько же бесшумно. Хорошо хоть, халва оказалась одной из немногих сладостей, не вызывающих у меня аллергии, – Скажем так, криминальная, и немного, чтобы вы понимали, не наша.

– Не ваша… В виду имеется Комитет? – я приподнял бровь.

– Еще более не наша, – поморщился старший майор. – Работали бандиты советские, доморощеные – пусть мне и стыдно признавать, что за сто с лишним лет советской власти нам так и не удалось таких извести! Вот только обучение они прошли… Слишком интересное. Помните тех, мурманских?

Еще бы я – и не помнил!

– Если бы те бандиты были хоть наполовину столь же обучены, – продолжил Транин, – у Вас, профессор, не было бы ни единого шанса! Основы психологии, наркологии, магии контакта, алхимии, социологии масс – словом, агент с той стороны Рассвета готовил себе оперативную базу, а может – что-то похуже. Мы бы, я думаю, еще долго искали что рядовых исполнителей, что главных фигурантов – если бы не некий иностранный профессор!

Я приосанился: люблю, когда меня хвалят, пусть и гордиться было нечем.

– Больше всего, – уточнил я, – меня поразило то, с какой легкостью они – пусть и на словах – расправились с Анной… Еще – на деле, с моим сокамерником, как его…

– Анна – вот она, – порадовал меня очевидным государственный полицейский. – Жива, здорова, и, кстати, никакая не капитан. У нее вообще нет звания по армейской линии!

Я решил поверить: отметив, между тем, что товарищ старший майор ничего не сказал о народном ополчении, да и своем Komitet – тоже. Возможно, так вышло случайно.

– Фамилия Вашего сокамерника, продолжил офицер, – Большов-Муззин, и она ненастоящая. Вам, профессор, ничего не показалось знакомым в его облике, поведении, легенде, наконец?

Догадка поразила меня, будто молния ударила. Ну конечно!

Британский язык, которым я владею на уровне родного, был для меня таким не всегда. Проще говоря, я, как и почти сто процентов исландских школьников, этот язык учил – несмотря на сложные отношения между нашим государством и тем, что занимает Большой Остров, языка главного торгового партнера не полагалось не знать.

Не всех учили одинаково: кто во что горазд, у кого на что хватало денег.

В нашем Свободном Владении есть своя школа, в ней трудятся отличные учителя – не как в столице, но не сильно хуже. Некоторые приезжают из Исафьордюра и даже Рейкьявика: барн Аскин попросту платят куда лучше, чем может позволить себе муниципальный совет… Британскому языку, разумеется, в школе учат тоже.

Кроме самих уроков, домашнего задания, школьной программы в общем смысле, бывают и дополнительные материалы: в качестве такового часто выступают визио-постановки – рисованные, примитивные, предназначенные именно что для детей.

Был там один такой персонаж – мохнатый, зеленоватый, постоянно повторявший одни и те же британские слова… Страшно похож. Mazzi. I am Big Mazzi…

Старший майор кивал согласно.

– Неясно только, – завершил я рассказ о своей догадке, – зачем это было нужно этим. Которые те. И ведь он, то ли Муззин, то ли нет, меня напугал, очень сильно!

– Чем же? – Уточнил Транин.

– Подумал, – ответил я, – что со мной в одной камере – реликтовый людоед…

– Так и было, – озадачил меня Транин. – Людоед, реликтовый. Йети.

– Мне он сказал, – возразил я, – что название его народа – голуб-яван. Дескать, йети – неразумны, они же…

– Те же йети, – перебил меня государственный полицейский. – Голуб-яван – другое название того же вида. Неразумны, крайне агрессивны, с удовольствием поедают мясо разумных существ.

– Не знаю, – поежился я: картина жевания мохнатого профессора не менее мохнатым реликтовым гоминидом встала перед внутренним взором и уходить не торопилась. – Болтал он довольно бойко и весьма осмысленно.

– Умение болтать – не признак ума, – возразил старший майор. – Тем более, что говорил не он сам… Йети был использован для создания биотехноголема. Вы ведь, профессор, знаете, что такое биотехноголем?

– Какого класса? – показал я свое знакомство с темой.

– Седьмого, – уточнил старший майор. – Дистанционно управляемый.

Мне вдруг понадобилась передышка: слишком много всего сошлось в одной точке, и я ухватился за порядком остывшую пиалу, словно за спасательный круг – пока лакал, думал. Товарищ Транин терпеливо ждал.

Наконец, чай закончился – вместе с поводом немного помолчать.

– Того, кто управлял големом… Его нашли? Поймали? Кто это?

– Увы, нет. Отследили линию эфирного управления – она потерялась в южных кварталах Мурманска. Успели, видимо, обрубить хвосты… Да, и в голову людоеду стреляли за этим же – чтобы как можно надежнее сломать контрольное устройство.

Перегрузка… Ох, перегрузка! Будто специально так подстроено – завалить профессора фактами и фактиками, чтобы не оставить ни времени, ни ума на выводы и домыслы.

– Товарищ старший майор… – решился я задать вопрос. – Зачем вы мне все это рассказываете? С какой целью? Это же, наверное, секретная информация?

– Никакого секрета здесь нет, – улыбнулся Транин. – Ни служебного, ни личного. Более того, инструкция прямо требует ввести вас в курс дела: нам еще предстоит ловить негодяев, и тут вы нам можете помочь… Или помешать, это уж как выйдет. Решение ознакомить вас с деталями было принято не мной…

– Там? – я указал глазами на потолок, имея в виду пресловутое «наверху».

– Именно, – не стал отпираться товарищ старший майор.

– Мне придется ходить, постоянно осматриваясь, – почти пожаловался я. – Не открывать двери незнакомцам, не брать трубку элофона – мало ли… Как-то я себе иначе представлял общественную безопасность полицейского государства!

Если бы мой собеседник был светлокожий хуман, он бы, верно, побагровел.

Я отчетливо понимал, что снова нарываюсь на грубость или еще что-нибудь нехорошее, но сдержаться уже не мог – это было выше моих сил.

– Надо же, какое совпадение, – взял, наконец, себя в руки товарищ старший майор. – Как раз собирался с Вами, профессор, поговорить именно на эту тему. Вернее, на смежную.

Я навострил уши: в буквальном смысле – поднял их вертикально и развернул в сторону источника звука.

– Давайте поговорим, конечно, – ответил. – Все равно сам собирался…

– Скажите, как так вышло, что Вы практически ни с кем не общаетесь? – удивил меня вопросом товарищ Транин. Удивил тем более, что это категорически не было правдой – человека, более общительного, чем ваш покорный слуга, нужно еще поискать, и то – не найдете.

– Но я… – попытался возразить, и был перебит.

– Именно вы, профессор! – дэв-чесу из почти расслабленного сделался сосредоточенным и даже нервным. – По нашим данным, на Родине – и в Атлантике в целом, – у Вас остались друзья, коллеги, родственники… Невеста, в конце концов! Отчего последний раз вы звонили кому-то из них более недели назад?

Несмотря на то, что профессор Амлетссон похож на собаку, прямо сейчас он почувствовал себя свиньей. Оправдываться, однако, принялся – таков уж характер, и в пятьдесят с лишним лет переделывать себя сложно, поздно и даже немного глупо…

– С родней я состою в переписке, – принялся я оправдываться больше перед самим собой, чем перед офицером всемогущей спецслужбы. – Так повелось… Еще с тех пор, когда голосовой эфирный трафик стоил в сорок раз дороже текстового. Особенности передачи данных в северных морях, знаете ли – волшебные твари, атмосферные явления, просто холодно. К нашим дням уже проложили надежный кабель, трафик подешевел, но привычка – осталась.

– Допустим, – сдвинул брови старший майор. – Что до остальных, особенно – вашей невесты? В самом начале скажем так, командировки, вы созванивались почти ежедневно, теперь же…

– Например, у меня не было личного элофона, – я унял недовольство, глухо рычащее в груди, и ответил как можно более дружелюбно. В самом деле, одного ареста в неделю мне вполне достаточно, даже если первый из тех и не был настоящим. – Мне его сломали. Пулей. На глазах, между прочим, вашей сотрудницы, – я кивнул в сторону болтающих, шепотом, но вполне мило, девушки Анны Стоговой и Рустама Багаутдиновича Мотауллина.

– Не нашей. Но хорошо, допустим, – Транин или решил не спорить с моими аргументами, или сделал такой вид.

Лучше бы я сам с ними согласился, честное слово! Рвущееся наружу грозное рычание адресатом своим не имело ни самого старшего майора, ни весь Комитет Государственной Безопасности в целом. Зарычать мне стоило на себя самого!

От этого хотелось повести себя на манер наказанной собаки: прижать уши, опустить виновато повиливающий хвост и не смотреть собеседнику в глаза. Сдержаться удалось с трудом.

Лучшая защита – нападение. Я немедленно принялся искать внутри себя причину, повод, хоть что-нибудь, чтобы рассердиться на старшего майора – так, чтобы это не казалось слишком надуманным… Нашел.

– Мне, товарищ старший майор, – начал я почти официально, – более всего непонятно вот что.

– Излагайте, – Транин сделал внимательное выражение лица.

– Мои личные контакты – мое личное дело. Чем вызван такой деятельный интерес вашей службы к тому, с кем я общаюсь? Понимаю – вам положено интересоваться подобным по долгу службы, но спрашивать такое у figurant напрямую и в лицо – это уже слишком!

Чего угодно ожидал, в общем. Холодного тона, взрыва негодования, площадной ругани, даже нового ареста… Получил совсем иное.

Старший майор Транин улыбнулся. Не так, как положено, даже не так, как обычно – в улыбке его тепла было не меньше, чем когда улыбается доктор Железо или советский астронавт.

Еще мне показалось, что сидящий за соседним столиком Рустам Багаутдинович – я очень удачно забыл офицерское звание товарища Мотауллина – зримо расслабился, перестав играть в гляделки с моим левым фасом: пристальный взгляд я ощущал во все время разговора с его, Рустама, начальством.

У меня отличное воображение: показалось даже, что раздался щелчок предохранителя, снимаемого с боевого взвода! Хотя тот из офицеров, что был в этой комнате младшим, огнестрельного оружия при себе не имел. Или умело то скрывал, что для меня сейчас было одно и то же.

Профессор Амлетссон – не дурак. Был бы дурак – не понял бы, что все, что сейчас происходило, было проверкой. Не знаю уж, что именно проверял офицер государственной тайной полиции, но саму процедуру я прошел.

– Вот вам интересно, почему я Вас об этом спрашиваю, профессор… – откинулся на спинку стула товарищ старший майор, – Просто потому, что такое поведение – в смысле резкого обрывания постоянных контактов – явный признак работы под контролем.

– Извините, под чем? – всерьез удивился я.

Глава 5. Контроль над работой

«Когда между собакой и кошкой вдруг возникает дружба, то это не иначе, как союз против повара.»

Стефан Цвейг

Ожидал – чего угодно.

Меня могли запереть в отдельном помещении и водить на работу под конвоем – почти уверен, что такой вариант тоже рассматривался.

Могли еще как-то ограничить и ввести постоянный контроль.

В конце концов, никто не мешал Комитету Государственной Безопасности признать меня нежелательным элементом и взаправду выдворить за пределы Советского Союза…

Знаете, что сделали власти? Да ничего!

Профессор Амлетссон продолжал делать свое дело, и делать его хорошо.

Прямо сейчас таковое делание выражалось в поиске решения некоей проблемы: не сиюминутного, но глобального, такого, чтобы один раз и навсегда, и тут стоит пояснить.

В привычном нам подлунном мире слишком многое делается приложением эфирных сил. С одной стороны, это хорошо: именно волшебные воздействия с каждым годом делают жизнь человека все проще в смысле выживания и интереснее в плане досуга.

Наверное, могло быть иначе…

Представьте себе мир, в котором нет элофонов, счетников, эсомобилей и многих других эфирных механизмов, систем и средств. Мир, в котором самый быстрый вид транспорта – тихоходный поезд на чистом паровом ходу, лучшая связь – примитивный, передающий точки и тире, искровой телеграф, богатейший урожай зерна – сам-пять, в лучшие годы и на самых жирных почвах.

Вообразите себе население, сотнями тысяч вымирающее от самых простых болезней: нет алхимии – нет лекарств, как и нормальной диагностики не может быть без применения тауматургии!

Еще, например, дома, возводимые не выше пяти-шести этажей – без дополняющего примитивный сопромат эфирного конструирования.

Это все, конечно, умозрительно – не владей мы, человечество, эфирной физикой, нас бы уже и на свете не было – как совокупности разумных подвидов: сожрали бы подчистую хтонические чудовища, истребленные или изгнанные именно что методами высшей магии!

Как и у всякой медали, у этой имеется две стороны, и эта была первой – аверсом. Есть и реверс, и у него – концептуально – с каждым годом появляется все больше сторонников и последователей.

Если бы не было магии, считают эти очевидные фантазеры, значительно активнее развивались бы наука и техника.

Например, мы, человечество, достигали бы не только ближних звезд, до которых современным звездолетам лететь не менее пары недель, но вмиг перемещались бы к границам дальних систем – скажем, кратной звездной Тета1 ОрионаС, до которой, на минуту, от Земли – все полторы тысячи световых лет!

Таких деятелей называют технофашистами – от слов «техника» и «фасция», последнее – в смысле пучка ликторских розог как символа объединения. За то называют, что те пытаются собраться вокруг завиральной концепции чистой немагической технологии.

Странные они, конечно. Любому из них можно задать простой, но длинный, вопрос: «как бы вы управляли космической техникой и за счет чего та бы двигалась, не будь в мире эфирных сил, цифродухов и механодемонов, рунических конструктов и сущностей, заклятых на подчинение?». Услышав такое, технофашист не находится с нормальным ответом: начинает брызгать слюной, переходит на личности, вовсе лезет в драку.

Тут как бы две группы.

Первая, основная – группа эксперимента. «Магия есть и потому все вполне удачно получилась»

Вторая – фармацевты называют подобное группой плацебо – творится всякая ненаучная ерунда.

Тем не менее, иногда – или просто редко – случается необычное. Применение магии в подобных случаях необходимо не то, чтобы полностью исключить (это, как вы понимаете, совершенно невозможно), а сократить до minimum minimorum, когда меньше уже нельзя.

В нашем случае ситуация стала именно такой, и я, кажется, уже объяснял, почему так получилось – конкретно над серьезным и всеобщим решением проблемы я сейчас и размышлял, попутно выполняя и другие, повседневные, задачи.

Несмотря на все странности, чьи-то происки, шпионские истории и прочие моменты, каковые в сумме британцы ехидно называют tech-no-logical, Проект двигался вперед, как набирающий скорость магнитный экспресс Мадрид – Кейптаун. Вы не поверите, но мы даже не отстали от графика работ!

Этот день и начался, и шел совершенно обычно: все были заняты делом. Однако если бы сторонний наблюдатель вздумал сравнить два разных периода, отстоящих один от другого на какую-то неделю, он бы поразился одному серьезному изменению: инженер Хьюстон и профессор Амлетссон теперь вели себя совершенно не как непримиримые противники, а ровно наоборот.

Мы с американцем бросили собачиться по поводу и без, и, образом, для постороннего человека странным, образовали отличный рабочий тандем, нечто вроде производственной дружбы.

Сегодня мы с Денисом – вдвоем, не считая иногда пробегающих мимо нас помощников – хаотически носились по Объекту, заглядывая во все уголки, щели и технологические отверстия. Мы искали: предметы, явления и процессы, сбивающие настройки одного важного прибора.

Сам прибор, эфирный изолятор, был уже подключен к электрической сети. Располагался он несколько в стороне от края Ямы – был установлен на той самой площадке, где раньше проходили общие совещания…

Изолятор, похожий на большой многорогий шкаф, время от времени искрил разрядом, пробегавшим между рогов, пыхтел паром, сбрасывая лишнее тепло и изображал ту самую, как бы лишенную эфира, технологию – своим примитивным видом и достаточно простыми задачами.

Мы с инженером бегали примерно с равной скоростью. Разница была только в нагрузке, да и та представлялась несущественной.

В моей руке был крепко зажат небольшой, но крепкий и тяжеленький, планшетный счетник, оснащенный торчащей в сторону антенной: я искал места, в которых помехи могут возникать в принципе.

Инженер Хьюстон таскал за собой тяжелый и длинный тестер, видом своим похожий на искатель мин: в его, инженера, задачу входило точное определение источника наводок.

Казалось бы, заниматься подобным должен кто угодно, но только не научно-техническое руководство Проекта… Мы даже пробовали, иначе – не получалось.

– Помех нет, – сообщил старший смены технического контроля, еле заметный внутри надетого зачем-то скафандра, немолодой карла. – Вот, пусто.

На экране контроллера и вправду не было ни единой точки или кривой, и это было бы хорошо, если бы не…

– Товарищ техник, – американец оставался столь же ехиден, что и раньше, только злую свою иронию теперь направлял не на меня, а на других коллег, – скажите, а что будет, если этот ваш контроллер включить? Я, конечно, понимаю, что кнопочка будто специально сделана предельно незаметной…

Черная кнопка, занимающая половину фронтальной части кожуха – тот был, кстати, бежевого цвета! – измерительного устройства, и украшенная большой белой надписью «ВКЛ / ВЫКЛ», действительно была бы малозаметной… Если бы я, по примеру техника, тоже надел скафандр!

Кнопка была нажата, прибор – включился, показал очевидные помехи самого разного толка… Бригада технического контроля была вытолкана взашей – даже несмотря на скафандр руководителя.

– Если не справились техники, – решил Хьюстон, – надо звать инженеров!

Ну, хоть передохнуть удалось… Правда, не очень-то я к тому времени и устал.

Битый час мы с коллегой наблюдали за тем, как два специалиста, имеющих профильное высшее образование, ходили друг за другом кругами: в конце концов оказалось, что оба забыли выключить элофоны. Те – по инструкции – нужно класть в экранированный ящик…

Итераций по привлечению к нужной, но не очень интересной, работе, состоялось пять штук. Все они, логичным образом, потерпели фиаско.

– Хочешь сделать хорошо – делай сам, – изрек инженер, умудренно удержавшись от того, чтобы наделить удаляющихся акторов пятой итерации ускорительными пинками. Я, устав от происходящего, вынужденно согласился: слишком намаялись мы с ней, нашей попыткой номер пять.

У нас даже имелся подробный план работ! На проверку всей площадки отводилось целых шесть часов… Пять из которых уже прошли.

– Поспешим, – предложил я. – Никакого желания ломать график!

– Тем более, – согласился американец, – по мелочам. Добро бы, что-то серьезное… Ускоряемся!

Спешка нужна при ловле блох, а еще – это очень смешно.

Однако, вопреки расхожей советской поговорке, насмешить людей у нас не получилось – вероятно, просто потому, что на вблизи не оказалось никого смешливого… Вообще никого! Все, кто мог и успел, попрятались – не желая делать работу пусть и обязательную, но скучную и неприятную.

Представьте себе, закончили вовремя: уложились в оставшийся час.

– Мы молодцы, – заключил Хьюстон. Я в ответ только кивнул, борясь с желанием высунуть язык.

Всего нам удалось найти двенадцать источников эфирных помех: одиннадцать стационарных и один, так сказать, мобильный. Стационарные мы экранировали, мобильный (забытый кем-то на площадке элофон) – торжественно засунули в хладного железа сейф и мстительно закрыли на ключ.

– Не отдадим, – решил я.

– Отдадим, если сам догадается, – возразил Денис Николаевич. – А так – пусть пока лежит! Рабочий день, кстати, всё.

– Ой, – невпопад согласился я.

Решили отметить окончание дня – выпив по чашке (в моем случае – вылакав по миске) чего-нибудь вкусного и без всякого спирта.

– Кофе закончился, – сообщил я американцу. – По крайней мере, в тумбе.

– Дай, я посмотрю, – расстроился коллега. – И правда, только чай… Ладно, вполне подойдет!

Успели запустить samovar, вскипятить воду, даже насыпать мелкого чайного листа в заварочный чайник… И ничего больше.

В восемнадцать десять нас настигло неотвратимое: явился патруль трудовой инспекции.

Сегодня таковой состоял из одного человека: эльфа, пожилого и чудовищно занудного, как и все жители пущ. Не в смысле, конечно, «все пожилые», но вот по части правил и инструкций…

– Товарищи, – сообщил нам грозный враг нарушения трудовой дисциплины, привычно уже растягивая гласные, – вас обоих нет в списках участников сверхурочных работ! Вам следует покинуть площадку!

Ворчали, огрызались, подчинились – при этом инженер Хьюстон клацал зубами и рычал чуть ли не громче, чем я сам.

Пошли, и вышли прочь.

– У меня есть мысль, Локи, – сообщил инженер по дороге в жилой корпус.

– У тебя она всегда есть, Денис, – ответил я. – И я догадываюсь, какая именно. Идем же!

Да, мы совсем подружились, перешли на «ты», и из принципа общались между собой только на советском. Мысль же заключалась в следующем: буфет закрывается в девять вечера, в тот же момент не было еще и семи часов пополудни… Значит – в буфет!

– Знаешь, Локи, – сообщил мне утоливший первую жажду и легкий голод коллега, – а я и не думал, что мы с тобой можем так лихо сработаться.

Я согласился: общение наше раньше… Не было никакого общения!

– Да уж, – подтвердил я. – Цапались, как кошка с собакой. Причем кто из нас двоих собака, понятно сходу, а вот с кошкой не все так просто.

Тут инженер Хьюстон изволил даже не засмеяться: он натурально заржал в голос, что твой конь. Смех оказался странным: невеселым, но громким и долгим. На нас стали оборачиваться и посматривать со значением, а кто-то из прочих посетителей буфета даже предложил нам…

– Что это с ним? – спросил неизвестный мне товарищ, одетый в комбинезон младшего техника. – Переработал? Ну что же вы так, товарищ! Отдыхать же надо!

Я смотрел на Дениса с недоуменно: по скромному моему убеждению, ничего, способного вызвать истерику сказано не было. Перебивать хохочущего американца не пришлось: я подумал, что сейчас тот успокоится и сам все расскажет. Так, в итоге, и вышло.

– Локи, ты ведь ничего не знаешь о моей жизни в Америке, верно? – уточнил, отсмеявшись, мой товарищ и коллега.

Я ничего не не знал – кроме той скудной информации, что со мной разделили девушка Анна Стогова и другие официальные лица.

Дэннис Николас Хьюстон, американский инженер и коммунист, получивший политическое убежище в Советском Союзе. Родился и вырос в бедной семье. Образом неизвестным смог получить пристойное образование. Кажется, был на старой родине редким ходоком, каковое качество не избыл окончательно и на Родине новой. Чистокровный хомо сапиенс сапиенс, эфирные силы стандартные до средних, не дурак выпить, в позе Ромберга устойчив…

Пока я пытался вспомнить, кто такой этот ваш Ромберг, что за поза и почему так важна достигнутая в ней устойчивость, инженер прервал немного затянувшуюся паузу.

– Практически, все так и есть, – Денис Николаевич подтвердил все, мной подуманное – оказалось, что я произнес все или почти все свои мысли вслух. – Я только не очень понял про Ромберга. И, кстати, по поводу ходока – наносное. Ноблес оближ, как говорят наши галльские друзья из шестой, или какая у них там она по счету, республики… Единственное, в чем ты ошибаешься – это вид.

Я стал внимателен, присмотрелся и даже подключил свое знаменитое чутье: сразу в двух диапазонах, интуитивном и визуальном.

Что в первом, что во втором товарищ Хьюстон ощущался человеком базовой линии, за исключением смутного какого-то искажения, которое я, не будь между нами этого разговора, отнес бы на счет внешних наводок или вовсе посчитал по разряду статистической погрешности. Мало ли, какая человеческая раса из сотен, населяющих Землю, могла влезть на родовое древо моего собеседника два-три десятка поколений назад?

– А что вид? – я даже подумал на секунду, что к инженеру вернулось его идиотское чувство юмора, и прямо сейчас он меня разыгрывает, а я, стало быть, розыгрышу поддаюсь.

– Скажи, Локи… Ты вообще в курсе того, как в североамериканских соединенных штатах живется представителям человечества, не относящимся к чистокровным хомо, которые конкретно дважды сапиенс? – Денис посмотрел на меня как-то необычайно серьезно, и мысль о возможном розыгрыше померла, толком не родившись. – Даже эльфы, карлы, гномы и – в некоторых штатах – гоблины, считаются вполне себе людьми. Бывает местечковый расизм, но это полная ерунда по сравнению с видизмом, как говорят в СССР, махровым.

Про признак, присущий полотенцам, я не уловил – достаточно серьезный запас известных мне советских идиом всеобъемлющим не был, но этот вопрос я решил прояснить как-нибудь потом.

– Тебе какую версию, советскую или антлантическую? – осторожно уточнил я.

– Можно даже обе, – немедленно отреагировал инженер. – Все равно ни та, ни другая и близко не стоит к реальному масштабу бедствия. Ты ведь знаешь, какие народы считались коренными до завоевания Северной Америки европейскими хомо?

– Конечно, знаю, – как раз об этом я могу рассказывать долго, и, тщу себя надеждой, интересно. – Север и крайний север были заселены моими видовыми родственниками, причем не так давно, веке в девятом. Эрик Рыжая Шкура, Рагнар Шерстяные Лапы, другие достойные представители хвостатых и мохнатых северян. Юг – это орки и урукиды, причем тысяч десять лет назад, явились через Северный Перешеек из Азии. Центр… Тоже что-то было, но как-то смутно.

– Вот! Как раз это самое «смутно» – следствие политики властей… Тамошних! – несколько даже горячо сообщил мне собеседник. – Центр континента еще со времен палеолита был за фелиноидам, то есть – коренными котоамериканцами! Теперь их и осталось мало, и живут они в резервациях, буквально на подножном корму, и в городах работы им не видать – разве что, высотными рабочими.

– Ну да, – зачем-то перебил я. – Хомо сапиенс фелис не боятся высоты!

Такая острая, я бы даже сказал, яростная, позиция представителя социального большинства в отношении угнетенных коренных жителей делала моему визави честь. Денис Николаевич неожиданно раскрылся передо мной с новой, прогрессивной, стороны, и сторона эта немедленно вызвала уважение.

– Но ведь сам ты, – я решил, все же, внести ясность в ситуацию, – стопроцентный человек в том самом, американском, понимании?

Хьюстон вдруг весь как-то ссутулился, оперся локтями о столик, и посмотрел мне прямо в глаза взглядом собаки, незаслуженно побитой любимым хозяином.

– В том и дело, – ответил он минуту спустя. – В том и дело, что человек, да не совсем.

Глава 6

Шерсть на моем загривке растет совершенно не просто так.

Кроме функции понятной – греть верхнюю часть хребта одного псоглавца по наступлению редких в северной Атлантике морозов, есть и вторая – менее очевидная, но куда более заметная.

Шерсть на загривке просто идеально подходит для того, чтобы вставать дыбом, и сейчас был как раз такой случай.

Если вы читаете мой дневник – а вы его именно что читаете, иначе откуда Вам обо всем этом узнать – вам уже хорошо известно о том, что всякую страницу я могу переписывать набело по несколько раз.

Я ведь совсем не писатель, не литератор, не властитель умов и душ. Скромные заметки мои интересны, наверное, только мне самому и самым близким мне людям, ну еще, может быть, вам – и я не знаю, кем вы можете быть. Добросовестные исследователи, рядовые читатели, досужие сплетники… Извините, не хотел никого обидеть.

Эту страницу своего дневника я переписывал семь раз.

Сначала текст состоял из двух десятков строчек: только самое важное, основное, лишенное душащих меня и по сию пору эмоций.

Потом я решил несколько развернуть смысл написанного. И еще раз. И снова.

Понял, что не могу подобрать собственных слов для описания того, что услышал – благо, память моя, и без того отличная, усилена особым волшебством, и я бережно храню внутри ментальной сферы своей каждый звук, прозвучавший тем вечером.

Значит, так было сказано самим Денисом Николасом Хьюстоном, и в точности записано со слов рассказчика.

– Давно это было, – начал бывший американец, глядя куда-то внутрь себя остекленелым взором. – Не прямо много лет назад, но три десятка тех прошло точно. В общем, примерно, начало девяностых двадцатого.

Я тогда был совсем юн – едва ли лет двенадцать исполнилось, то есть – только и перешел рубеж, отделяющий ребенка от подростка. Поэтому не помню, например, в каком году в президенты страны избрали очередного демократа, подвинув с этого поста представителя республиканцев. Фамилию того человека, конечно, не забыл, вот только даже называть ту не желаю… Мерзко.

Америку тогда штормило. Как грибы после дождя, повылезали разного рода движения, комитеты противодействия и сопереживания, общественный деятель, не принимающий участия в борьбе за чьи-нибудь – неважно, чьи именно – права, мог уверенно считать себя политическим трупом… Главной темой повестки неожиданно стали угнетаемые коренные американцы – те из них, что еще сохранились чисто физически.

Не то, чтобы помню, скорее, прочитал об этом намного позже: демократическая партия, получив, в свой черед, временную власть, взяла курс на так называемую «политику социальной разрядки» – в соответствии с лозунгами, под которыми кандидата сначала выдвинули, а после и задвинули в Треугольный Кабинет.

Демократ на главном государственном посту – это, как правило, смена, по цепочке, одной трети от общего числа – или даже больше – губернаторов штатов. Не все они оставляют свои посты добровольно, но сейчас речь немного не о том.

Извините меня за то, что захожу издалека: так я укрепляюсь в решимости… Кроме того, я действительно считаю столь долгую преамбулу необходимой.

Так вот. Получив местную власть, некоторые инструкции и даже финансирование, всякий губернатор-демократ понял требования федерального центра по-своему.

Получалось всякий раз очень по-разному. Где-то приняли десяток разных законов, уровняв некоторые права разных рас… На бумаге, конечно. Иные губернаторы, самые простодушные, и, по случайному совпадению, руководящие беднейшими штатами, действительно принимали некие реальные меры.

Скажем, коренным американцам – и фелиноидам, и зеленокожим, предоставили квоты на бесплатное обучение – в колледжах, конечно, и не самых престижных, плюс некоторые гарантии трудоустройства.

Я в те годы жил – вместе с любящими родителями – в штате Массачусетс, в предместьях Бостона, и, прямо скажем, не очень хорошо, хотя юному мне то существование казалась, буквально, райской жизнью.

Небольшая семья наша редко собиралась за одним столом: родители много работали, часто брали дополнительные смены и другие подработки, не чураясь ничем, кроме совсем чего-то противозаконного – в те годы труд коренного американца ценился слишком дешево. Впрочем, так оно и до сих пор, несмотря на все годы исполнения трескучих лозунгов.

Тот вечер стал исключением среди прочих: сначала приятным, потом – обратившись кошмаром, что нельзя забыть.

Не назову даже повода, но точно то не был день чьего-то рождения или очередной праздник нации: просто сложные графики родителей совпали с моим простым расписанием. Припоминаю, что на ужин были свиные отбивные – редкие и роскошные гости на столе представителей американского рабочего класса, настоящий признак хорошей жизни… Ужин просто обязан был удасться.

Перед едой мы молились – не то, чтобы действительно верили в Главного Американского Бога, но и отцу, и матери казалось очень важным исполнение признаков истинного американца, а не какой-то там хвостатой нелюди.

Во время молитвы в дверь и постучали.

– Семья Хаустьон? – полицейский, которому открыл дверь отец, приехал, верно, откуда-то из южных штатов: ни тогда, ни после я больше не слышал подобной версии нашей фамилии.

– Хьюстон, – поправил отец.

– Ну да, Хаустьон, – согласился косноязычный страж закона.

– Чем обязан, офицер? – вежливо осведомился отец.

– У нас ордер, – заявил полисмен, не пожелав даже представиться. – Мы войдем.

Я посмотрел в окно: нашу, тщательно мной постриженную, лужайку, топтали еще четверо коллег визитера – в такой же черной униформе, двое с жезлами, двое – с пистолетами. Того, что стражникам, вообще, не положено разгуливать с оружием наизготовку, и что таковой факт – очень плохой признак, я, по малолетству, не знал.

– П… Проходите, – предложил отец. Спорить с полицейским, да еще при ордере, в те годы не рискнул бы не только что коренной американец, но даже и белый хуман.

– Мы ненадолго, – зло улыбнулся полисмен. – Вот за ним, – немного корявый палец, оканчивающийся – я запомнил эту картину на всю жизнь – криво обкусанным ногтем, указал на меня.

– По какому праву? – возмутился отец. – Предъявите ордер!

– О, да это же прямо оказание сопротивления, – гнусно ухмыльнулся нежданный гость, расстегивая кобуру, – киса царапается!

В протоколах, которые мне – по знакомству, не зная, что речь обо мне и моем семействе – дали почитать много позже, так и значилось: «полицейский наряд вынужденно применил летальное оружие, столкнувшись с вооруженным сопротивлением родителей пациента»…

В доме нашем оружия никогда не было – вторая поправка не распространялась тогда на зверограждан, с криминалом же наша семья дела не имела принципиально. Даже концентратор, которым мама пользовалась, облегчая себе работу по дому, был какой-то простенький, да еще и не совсем полноценный: я отлично помню три кольца-блокиратора, размещенных на его рабочей части. Отцовский жезл был ограничен двумя такими кольцами.

Самое страшное, чем мог бы пригрозить полицейскому мой отец – вздумай он действительно оказать сопротивление – стали бы туповатые кухонные ножи… Или, наверное, большие садовые ножницы, которыми мы с отцом подрезали живую изгородь. И этот человек, мой отец, был сам вождь и сын вождя…

Мать же и вовсе была убежденной пацифисткой – у нас дома даже хранилось несколько кристаллов музыкальных записей того ирландского барда, который еще женился на кицунэ – вы должны его помнить. Что-то о дружбе, понимании, живущем в воображении идеальном мире…

Родители были очень, очень законопослушными гражданами – кроме всего прочего, верили в «служить и защищать», и меня учили тому же – «пусть лучше несут шестеро, чем судят трое».

Дальнейшего я почти не помню: как убивали моих родителей, и действительно ли тогда их убили до смерти, а не увезли куда-нибудь пропадать… Потому, что потерял отчего-то сознание и пришел в себя очень нескоро.

Меня, наверное, подстрелили из полицейского транк-ружья, или заколдовали подобным по действию заклятьем – память не сохранила ни того, как меня увозили, ни каких-то еще важных подробностей.

Иногда – очень ненадолго – я почти приходил в сознание. Слушал сквозь мутную пелену обсуждение моего роста, обхвата головы, длины хвоста, разговор о тестах, которые я, конечно, не сдавал, но поддельные результаты их все равно оказались вложены в мое личное дело – я смог достать копию и прочесть ту много лет спустя.

Тогда я этого не понимал, но меня для чего-то долго отбирали – среди, конечно, сотен таких же претендентов. Наконец, отбор был завершен.

В первый раз – окончательно – я очнулся на какой-то поверхности, гладкой, твердой, но не холодной. Лежал на спине, и в лицо мне били лучи огромного светильника о дюжине ламп. Руки мои, ноги и хвост оказались заперты специальными зажимами, и только голову я мог поворачивать по сторонам – правда, совсем недолго. Эмоций своих не помню: все происходило будто не со мной – то, конечно, было действие то ли магии, то ли лекарств.

– Третья операционная, подопытный на столе! – крикнул кто-то. Я ощутил легкий, почти безболезненный укол куда-то в область правого локтя, прикосновение чьих-то теплых пальцев… Уснул.

Подопытный. Это слово я запомнил на всю жизнь.

Таких пробуждений было потом еще несколько: их я помнил намного лучше, просто потому, что никто не посчитал нужным вновь применять к подростку гасящие волю – вместе с болью – дорогостоящие средства.

Впечатления и ощущения не отличались: главной была долгая, тяжелая, страшная боль, и я даже не могу точно вспомнить, что именно у меня болело. Страшно тоже было, но недолго: не умея понять сути происходящего, я скоро устал бояться.

Все закончилось одним днем: меня разбудил злой рыжий человек.

Долго дергал и тряс, бил по щекам, обливал водой… Разбудил, поставил на ноги – стоял я, кстати, нетвердо – и подвел к зеркалу.

Тогда я вновь потерял сознание, и это было в последний раз за всю мою следующую жизнь. Причина была: из большого, пусть и мутноватого, зеркала на меня смотрел кто-то другой.

Позже я внимательно изучил свое новое тело. Нашел некоторые общие признаки со старым – например, мелкий шрам, оставшийся от детской царапины, располагался ровно там же, где и до того, и даже выглядел более заметно – вместо привычной мне рыжеватой шкуры, шелковисто поросшей мелкой шерстью, теперь имелась совершенно обычная, светлая и почти безволосая, кожа хумана. Поражали и другие отличия: не стало больше хвоста, когтей, превратилась в совсем круглую голова…

Мне исполнилось, наверное, около тридцати лет – и это было через два десятка тех после самоосознания в обновленном теле – когда правительство рассекретило тот самый проект: номера его я не помню, да и вряд ли тот имеет значение.

Важно было другое: эм-ай-ти, знаменитый Массачусетский Технологический, получил щедрый правительственный грант, и на эти деньги разработал – в своих лабораториях – опасную магенетическую методику, позволяющую менять расу живым разумным… Тем из последних, кто выживет после дюжины изуверских операций. Методику требовалось опробовать – сначала хотели на собаках и кошках, но вовремя вспомнили: в распоряжении экспериментаторов тогда было сколько угодно нелюдских детей…

Мнением ни самих юных зверограждан, ни их родителей никто, конечно, не интересовался – всякий раз изъятие будущей жертвы эксперимента производилось примерно так же, как и в моем случае: взрослых членов семьи цинично убивали на месте, прикрываясь фиговым листком «оказания вооруженного сопротивления». Сама концепция была – формально – направленной на борьбу с расизмом и видизмом… «Разумный выбор видовой идентичности», вот как это называлось и тогда, и до сих пор.

Мне тогда повезло: я и выжил, и не стал, подобно почти всем моим товарищам по несчастью, необратимо жутким уродом, лишь слегка напоминающим своим видом человека базовой линии.

Потом было разное.

Сначала – неплохой, по совести, христианский приют, в котором нас даже чему-то учили, пусть и не совсем всерьез, похуже, чем в обычной школе.

Потом – случайный выигрыш квоты на обучение в колледже и еще три года самой учебы.

Служба в Корпусе Морской Пехоты – всего один контракт, только чтобы общество расщедрилось на льготный образовательный кредит.

Поступил я – вот ирония! – в Эм-Ай-Ти: тогда ведь мне еще не было известно, какую роль в моей жизни сыграл этот уважаемый бостонский университет.

Дальше была – снова – учеба, выпуск, специальность, подходящая вакансия, удачное занятие той…

Завод Дженерал Мэджик – тот, который был в Детройте.

Теперь он давно разрушен, как и половина самого города, но тогда устройство на работу в один из его цехов или контор считалась невероятной удачей – лучшим, что может произойти с молодым бакалавром производственной энергетики. Еще на заводе действовал – тогда на это было модно закрывать глаза – кружок, на котором мы изучали марксизм. Какими смелыми революционерами мы казались себе в то время!

Значительно позже пришло, наконец, понимание бесполезности классовой борьбы – в обществе смешанных стазов, избирательно подкупленных богатеями.

Донос, арест, пятидесятилетний срок. Бунт заключенных, доведенных до отчаяния пытками и побоями, подавление бунта, смена приговора: «вы будете повешены за шею, и останетесь висеть так, покуда не умрете»…

Нашлись надежные товарищи, что устроили побег. Окольными путями, через Мексику и Кубу, удалось добраться до Советского Союза.

Здесь я получил политическое убежище, защиту от государственного произвола, новый смысл жизни!

В стране, жителям которой – абсолютно всем – все равно, какой формы твои уши, растет ли на тебе шерсть и есть ли у тебя хвост. Или был хвост, а теперь нет…

Да, я – человек ненастоящий. Дитя вивисекции. Трансхуман.

Денис Николаевич Хьюстон договорил, оглянулся почему-то затравленно, умолк.

Молчал и я, чуть ли не впервые в своей жизни не зная, что сказать.

Стало слышно, что замолчал весь народ, все – почти – пятьдесят человек, занявших, по вечернему времени, столики, расставленные в помещении буфета, и я понял, что последние несколько минут инженер, начавший чуть ли не с шепота, говорил очень громко, почти кричал!

Внутри моей ментальной сферы… Бушевала буря. Секущая глаза метель, градины с голубиное яйцо, смерчи, ураганы и цунами. Никогда до той поры профессору Амлетссону не удавалось столь полно и глубоко понять горе другого человека, да прийти от того в холодное и спокойное, но ярое, неистовство.

Не знаю, чего мне в тот момент хотелось.

Я точно не считал возможным нарушить некое уединение – возникшее среди и на виду у приличной толпы людей – заслужившего то своей исповедью человека.

Знал, понимал, чувствовал: не могу, не умею, не стоит и лезть.

За единую минуту пролетела тысяча лет.

Наконец, из-за недальнего столика внушительно воздвигся человек-гора.

Пара шагов в нашу с инженером сторону – и я узнал доброго доктора, научившего меня говорить и понимать по-советски: то был гигант-индоктринолог, носящий надежную и крепкую, истинно советскую, фамилию – Железо.

Денис Николаевич Хьюстон не обратил сначала никакого внимания на вновь подошедшего, но игнорировать того получилось недолго.

– Ничего, – прогудел доктор, будто специально форсируя голос на две октавы вниз. – Ничего, – повторил он, аккуратно кладя огромную ладонь на плечо невеликого снаружи, но такого огромного внутри, американского коммуниста. – Ты, товарищ Хьюстон, самый настоящий человек. Правильный, наш, советский. А они, эти, – буквально выплюнул он следующее слово, – демократы…

Колосс обвел взглядом залу буфета.

– Твари они. Злые рогатые твари.

Глава 7

Номер Рыжей-и-Смешливой я диктовал демону Тегериону по памяти.

Еще чего не хватало – не помнить элофонный адрес своей женщины! Тем более, что и сам номер представлял собой очень красивое, симметричное сочетание цифр – сам же и выбирал тот перед тем, как подарить одной хвостатой барышне на двадцать пятый день рождения.

Была и вторая причина того, что я не ткнул просто указательным когтем в нужную строчку – в этом, новом, элофоне, не оказалось ни единой йоты информации, имевшейся в том, старом. Следовательно, список контактов мне не удалось скопировать тоже, и еще придется переносить тот, переписывая по одному – это если еще получится обрести доступ к старой элофонной книге!

– Алло? – несколько хрипловато и сонно прозвучало в динамике.

Я несколько устыдился: в самом деле, мог догадаться – суббота – день выходной, здесь, в часовом поясе Leningrad, уже вовсю девять часов утра, Вотерфорд же находится несколько западнее.

Не помню, какая в точности у нас сейчас разница во времени, но подозреваю, что приличная: абонента, находящегося по ту сторону эфирной линии, я попросту разбудил.

– Доброе утро, – ответил я на новоисландском: Рыжая-и-Смешливая не происходила из тех краев, в которых родился я сам, и родным языком ей приходился ирландский гэллах, однако, такова уж была наша с ней милая традиция – здороваться на языках, привычных каждому из нас с детства.

Минуты три недоуменно смотрел в экран элофона, переживая сброшенный абонентом звонок, а также – еще одно обстоятельство, осознанное мной не сразу.

Утро там или нет, но голос, мне ответивший, совершенно точно оказался мужским…

Несколько раньше, тем же утром, я изготовился к небольшой субботней прогулке. Для первого разговора после некоторого перерыва – не по моей вине случившегося, но все же – стоило выбраться из жилого здания. Не из-за того, что внутри последнего подозревались ushi специальных служб, а просто потому, что так привык… Ну и из-за ушей, конечно, тоже.

Я аккуратно запер дверь служебной квартиры, пошел и вышел вон – стараясь даже случайно не оказаться у запасного выхода, с которым у меня теперь были очень плотно связаны неприятные воспоминания.

Оказался на улице, прошелся по просыпающейся территории Проекта, и почти вышел за ворота… Вот именно, что почти.

– Товарищ Амлетссон? – меня остановили за несколько метров до калитки, устроенной в стене прямо рядом с воротами центрального выезда.

Я, несколько погруженный в свои мысли, даже не сразу осознал помеху, встреченную мной в пути: пришлось присматриваться.

Страж выглядел сурово, и, если верить остаточному эмоциональному фону, был таков на самом деле. К тому же, что чистокровный, по всем признакам, хуман, оказался выше меня почти на две головы, и почти в полтора раза шире в плечах, я отнесся философически. Может, гены так совпали, может, кормили в детстве хорошо, да мало ли…

«Кисмерешкин», прочитал я бирку с фамилией, и присмотрелся еще внимательнее.

Антрацитово-черная униформа – никаких пятен! Крепкого вида пуленепробиваемый жилет, поверх которого оказалась размещена хорошо подогнанная ременно-плечевая система конструкции товарища Молина, усеянная, притом, подсумками и другим мелким снаряжением – вроде фонарика, двух кобур, длинного ножа в ножнах, аптечки, станции местной эфирной связи… Более чем уверен, что и спина сурового охранителя не оставалась пустой, но сейчас-то я смотрел тому в лицо!

Нюансы внешнего вида фиксировались мной очень быстро и как бы рефлекторно: я рассмотрел огнестрельный пистолет большого калибра – системы Попенкера, боевой концентратор системы Чулюкина, еще некоторые средства, тоже плотно связанные в моей ментальной сфере с фамилиями советских ученых и инженеров, и даже имеющие, иногда, номера моделей.

Вся эта информация, мирному физику совершенно неинтересная и даже лишняя, поселилась в моем хранилище знаний недавно, способом, совершенно не позволяющим таковые знания забыть, случайно или намеренно.

Это я осознал недавно, что путаюсь в технических терминах, вернее, правилах применения последних в советском языке, и попросил помощи у доктора Железо.

– Меня радует, – ответил на мой запрос добрый индоктринолог, – Ваша, профессор, тяга к знаниям… Пожалуй, мы сможем провести еще один сеанс. За основу возьмем самую техническую из известных мне советских книг – продолжающую, некоторым образом, линию усвоенной Вами доктрины.

В общем, «Наставление о тактике применения специальных средств сотрудниками милиции», издание третье, дополненное, Ленинград, 2025 год», немало продвинуло меня в изучении сложного советского языка, но и сам текст книги поселился в моей ментальной сфере добуквенно.

Думаете, раз я так длинно и подробно рассказываю вам об увиденном, то и времени с начала осмотра прошло достаточно? А вот и не угадали.

Это я, к стыду своему, неосознанно применил один из родовых даров – тот самый, что позволял моим одаренным предкам уклоняться от пущенных стрел и заклятий, мне же самому – столь эффектно выступить во время совсем недавней драки с бандитами.

– Извините, профессор, проход воспрещен, – тщательно изученный – за две, примерно, секунды – охранник заговорил со мной на хохдойче. Я, кстати, неоднократно замечал тягу советского жителя к этому европейскому языку, и как-то даже пытался расспросить о причинах таковой. В качестве источника информации тогда выбрал ближайшего дипломированного лингвиста – девушку Анну Стогову.

– Профессор, но это на поверхности, – пожала плечами переводчик. – Мы же их победили!

В общем, тогда я понял то, что ничего не понял, потому решил просто принять объяснение к сведению и учитывать в дальнейшем.

– Я немного понимаю по-советски, если говорить не очень быстро и применять простые слова, – ответил я на вновь выученном языке. – Беседуйте со мной так, как Вам привычно, пожалуйста, мне нужна практика языка.

– Мне бы, профессор, такое «немного», – дружелюбно улыбнулся суровый воин. – Как по мне, так говорите Вы очень хорошо, даже лучше, чем некоторые советские – из тех, кто ленится читать умные книжки!

– Эм… Почему я не могу пройти? – лесть – штука приятная, но у меня ведь планы на это утро, и главный пункт этих планов требует выйти за ворота!

– Список, – непонятно ответил вновь посуровевший страж. – и Вы в нем.

– Могу я ознакомиться с… Какого рода список? – немного обострил я. – Мне про таковой ничего не известно!

– Перечень первых лиц Проекта, – пояснил охранник. – Лиц, которым запрещено покидать периметр без сопровождения и не на транспорте. Еще можно заказать особый пропуск, но тут надо обращаться туда же, откуда поступил перечень.

– Первый отдел? – обреченно уточнил я.

– Да, профессор, – кивнул безымянный Кисмерешкин.

– Ну, раз запрещено… А точно нельзя? Мне на десять минут, домой позвонить, – я искательно заглянул в глаза огромному человеку. Собачий взгляд, знаете ли, иногда работает…

– За периметр не пущу, – искренне, как мне показалось, расстроился этот хороший человек. – Не имею права, товарищ профессор. Но, чтобы поговорить без лишних… Вот, посмотрите.

Я обратил взор в направлении, указанном мощной дланью.

Там, все еще в пределах огороженной территории, но, в то же время, как-то наособицу, появилась – видимо, совсем недавно, поскольку я проходил здесь десятки раз, и ничего такого не видел – некая площадка, всем своим видом предназначенная для уединенных прогулок.

Строители проложили и насыпали дорожки, расставили скамейки и навесы от дождя, неизвестный, но одаренный, гербалист вырастил вдоль дорожек густой зеленый кустарник почти в рост нормально человека, в середине площадки и вовсе обнаружился небольшой, но работающий, фонтан.

– Вот, новый сквер, – пояснил страж увиденное. – Возможно, Вам, профессор, подойдет… И вполне спокойно, сейчас утро и там никого нет!

Мне осталось только вздохнуть, поблагодарить и устремиться – я так и поступил.

И вот теперь я сидел на лавочке – как можно дальше от одушевленного фонтана, затеявшего игриво брызгать водой мне в морду лица – и страшно переживал происходящее.

Да, я сам поступил по свински – и об этом уже упоминал.

Да, несколько дней не давать о себе знать любящей женщине – в чувствах Рыжей-и-Смешливой я был уверен практически так же, как и в своих – плохо, неправильно, неприлично.

Но это ведь дни, не месяцы! Как так получилось, что на звонок ответил незнакомый мужчина? Ни отца, ни, например, брата, там оказаться не могло… И трубку именно что бросили! Если бы я сам оказался на месте этого неизвестного мне дяденьки, я бы поступил точно так же…

Ладно бы, номер был привязан к переносному элофону – тогда могли быть версии и варианты. Например, она где-то оставила связное устройство, и сейчас мне ответил какой-нибудь… Не знаю, например, охранник отеля или служитель ресторана!

Но нет, этот элофон был именно что стационарным, установленным в квартире Рыжей-и-Смешливой…

Отдав еще немного времени сомнениям, я вновь взялся за свой аппарат.

На этот раз на звонок ответили не сразу – пришлось выждать целых семь гудков.

– Да? – ответил, наконец, тот же мужской голос, с поправкой только на тон: видимо, мужчина проснулся окончательно.

– Здравствуйте, – вежливо ответил я, с трудом сдерживаясь от произнесения какой-нибудь вербальной формулы: скажем, малого криостазиса. – Пожалуйста, не разрывайте связь.

– Это ты мне звонил с утра? – несколько грубовато ответил голос. – Кому не спится в ночь глухую?

– Простите, но здесь, у нас, в это время уже было вполне утро, девять часов, – возразил я. – И потом… Когда я звонил на этот номер, я был уверен, что звонка моего ждут в любое время дня и ночи!

– Надо-то тебе чего, звонарь? – перебил меня неизвестный мужчина.

– Меня зовут Лодур Амлетссон, – ответил я. – До сегодняшнего утра я был уверен, что этот номер принадлежит, – и тут я назвал полное имя Рыжей-и-Смешливой.

– О, а я Вас знаю, – с несколько возросшей долей уважения в голосе обрадовался абонент. – Вы – профессор. Химик, кажется… Я Томас, мы пересекались пару раз в «Поросенке»… Давно Вас не видел. Как дела?

Мозг мой замечательный окончательно отказывался что-нибудь понимать.

Видите ли, Томаса я вспомнил.

Незаурядный выпивоха, рыжий, как сволочь и половина жителей Ирландии, стопроцентный хуман, не дурак подраться… Вроде, подвизается помощником тальмана в тамошнем грузовом порту.

Во-первых, окончательно пропала надежда на внезапное появление родича мужского пола. Женщина моя, конечно, масти не менее рыжей, что и мой эпизодический собутыльник, но она – стопроцентный кинокефал, человек моего вида! Родственников базовой линии у нее не может быть в принципе…

Во-вторых, псоглавцы не встречаются, не женятся, не, извините, скрещиваются с другими хомо – не считая совсем уже отъявленных извращенцев: я, например, ни одного такого не знаю, только где-то когда-то про такое читал. Эндогамия в нашем народе бытует лютая, стопроцентная – даже с учетом статистической погрешности!

В-третьих, даже случись нечто невероятное: если бы моя женщина за несколько дней разлюбила меня и ушла к хуману, последний бы точно знал, кем в жизни девушки совсем недавно был некий мохнатый профессор… Томас не стал бы беседовать со мной, имея в виду настолько изрядную долю дружелюбия, объединяющую выпивающих вместе взрослых мужчин!

– Нормально дела, Том, – ответил я как можно более приветливо. – Я номером ошибся, похоже, извини!

– Профессор, я слышал, что Вы проводите отпуск в Советском Союзе? Как там коммис, не обижают?

– Приеду – расскажу, – посулил я. – Извини, связь дорогая.

– Добро! Привет советам! – согласился мой собеседник, сразу же после этого разорвав соединение.

Вот теперь, будто не было других сложностей, к уже имеющимся прибавилась еще одна. Куда делась Рыжая-и-Смешливая? Как Томас оказался подключен к ее номеру? Где и как теперь ее, извините, искать?

Подумал вдруг, что решить эти непростые задачки мог бы помочь мой друг Эдвин… Пожалуй, единственный из моих друзей, кто реально бы мог и помог!

Набрал еще один номер – тот, по которому должен откликнуться Эд.

Семь гудков, восемь, пятнадцать – связь не установилась.

«Точно!» – подумалось мне. «Сегодня же суббота! А я даже и не знаю, положено ли таким, как мой друг, отвечать в такой день на звонки…»

Подступала паника.

Постарался успокоиться, взять себя в руки, мыслить рационально, и главное – СДЕЛАТЬ УЖЕ ЧТО-НИБУДЬ!

Скажем, спросить ценного совета у кого-то, кто неизмеримо меня мудрее в житейском смысле. Например, у родного отца.

Вызвать текстовый даймоний удалось не сразу – руки, натурально трясло, дрожащий палец все никак не мог угодить в нужную руну.

Отложил ненадолго элофон – проследив краем глаза, чтобы тот не провалился между досок занятой мной скамьи – и принялся старательно дышать. В конце концов, дыхательную гимнастику мне прописали и показали еще ирландские врачи… Пришла пора воспользоваться методикой.

Что я могу сказать… Или помогло правильное дыхание, или я как-то успокоился сам – например, устав переживать, но руки больше не тряслись, и я был совершенно готов пообщаться с отцом.

Я: Доброе утро, пап!

Отец: Нашлась пропажа! Где тебя носит, сына? И да, тоже здравствуй.

Я: Па, я ж писал. Командировка, Советский Союз, частный контракт…

Отец: Мало ли, что ты писал! Посмотри сам, когда это было последний раз! С тех пор я тебе даже пытался позвонить!

Ну, тушите свет. Для того, чтобы мой, прижимистый, как и всякий Владетель Старшего Рода, отец, решился потратить пять – или даже всю дюжину – марок на голосовой звонок за границу, должно было случиться нечто необычное. Например, любимый – надеюсь, что так – сын с концами пропал в логове страшных коммунистов!

В общем, поговорили. Обменялись новостями, передали приветы, и, под самый конец беседы…

Отец: Давай, сына, мне скоро идти… Рассказывай, что стряслось.

Я: Что, так заметно? Даже по тексту?

Отец: Ты же мой сын, щенок! Я до сих пор помню даже вонь твоей первой сигареты, и то, как ты пытался скрыть новую привычку…

Я: Прости, пап. Ты прав. Дело тут вот в чем…

Пришлось все рассказать – кратко, выдержанно, по делу – поскольку текстом. Измышления свои я, покамест, оставил при себе.

Отец: Сколько, говоришь, дней прошло?

Я: Семь, пап.

Отец: Не могло чего-то случиться?

Я: Этого и боюсь!

Отец: Давай так. Я ей сегодня позвоню. Ответит – передам, что ты ее потерял, с ума сходишь… Заодно – вот тебе лихая отмазка. Мол, все это время не можешь с ней связаться, даже отцу уже рассказал.

Я: Дальше – по обстоятельствам?

Отец: Вот именно. А, и еще, о звонках… Я ведь правильно понимаю, что твой старый городской номер теперь надо призывать через единицу… Только чтобы та стояла в конце?

Я: Зачем? Старый номер, работает, не менялся…

Отец: Да тут, в газете пишут – лови, кстати, слепок. Сам прочитаешь, мне нынче недосуг. И приходи уже в себя! Веди себя, как мой сын, а не этот, как его…

Я: Хорошо, пап. Отбой тогда, на связи. Маму лизни в нос.

Отец: Вот сам приедешь и лизнешь. Покеда, отпрыск.

Отец отключился.

Тут же в окошке текстовика появилась симпатичная руна, оповещающая меня о получении небольшого комбинированного сообщения.

Это была обещанная газета: мой старик, во имя всецелой экономии, давно не покупал печатных изданий, предпочитая выгружать относительно свежие слепки с бесплатного служебника – например, городского, принадлежащего мэрии.

«Переход на семизначную нумерацию: комментарии супер-интенданта Патрика», прочел я подзаголовок, поместившийся под броской надписью «Наконец-то», выполненной броским и крупным шрифтом посередине первой полосы.

Пробежал статью глазами, потом сделал это еще раз, и, на всякий случай, закрепил третьим – уже основательным – прочтением. С трудом удержался от того, чтобы хлопнуть самого себя ладонью по лбу…

– Тегерион, к тебе взываю, – использовал я голосовой межлик – руки снова принялись подозрительно подрагивать. – Журнал номеров. Последний призванный, править. Добавить единицу в конец цепочки. Призвать абонента!

Послушное детище советской эслектроники исполнило все в точности.

– Локи! – обрадованно заорал в динамике элофона родной и любимый голос.

Глава 8

Этот вторник мы планировали посвятить бюрократии.

Мы – это довольно сплоченный уже коллектив, состоящий из одного профессора физики, одного инженера-энергетика и одного строительного конструктора. Амлетссон, Хьюстон, Ким… А также – примкнувший к ним, то есть нам, Лазареску.

Именно с последнего все и началось накануне.

– Товарищи, – инженер по вопросам техники безопасности попытался поймать нас сразу после традиционного совещания начала недели. – Подождите! У нас тут проблема!

– Это Вы мне? – нервно уточнил Хьюстон.

– В том числе, но не только, – полурослик напустил на себя предельно деловой вид. В сочетании с нарядным костюмом и физиономией продувной бестии, таковой сразу сделал того похожим на мелкого жулика: то ли подпольного букмекера, то ли кандидата в мэры.

– У нас, товарищи, неприятная недостача бумаг, – продолжил Лазареску.

– Так сложно заказать еще? – удивился я. – Неужели такие вопросы нужно обсуждать со всеми нами?

– Тут есть нюанс, профессор, – перевела на себя внимание неслышно подошедшая Куяным Тычканова. – Товарищ инженер имеет в виду не бумагу вообще, а конкретные бумаги, то есть – официальные документы.

– А! – понял я.

– Вот именно, – согласился непонятно с чем полурослик. – В целом же… Ни у кого из вас, товарищи, в карточках инструктажа не указано самое главное!

– Рост? – ехидно уточнил советский американец.

– При чем здесь… А, Вы шутите! – догадался инженер техники безопасности. – Нет, не рост. Никто из вас не указал производственную специальность…

– Ну, допустим, – молчавший до того конструктор Ким проявил всегдашнюю свою дотошность, – не «никто из нас не», а «лично и конкретно Вы не». Но да, непорядок. Когда мы можем исправить вашу, Мариан, оплошность?

То, что слово «вашу» пуль кэ выделил особым тоном, не укрылось ни от кого: упомянутый полурослик и вовсе сделал лицо едока кислых лимонов.

– Можно – прямо сейчас. Бумажные копии карточек у меня с собой, – инженер похлопал десницей по неожиданно оказавшемуся в шуйце плоскому чемоданчику вида насквозь официального.

– Что же, давайте, – ответил за нас всех Хьюстон. – Если это недолго. Работать надо, знаете ли, а не вот это вот все, – лицо американца явственно выражало неприязненное отношение что к самой бюрократии, что к ее носителям, что к необходимости тратить оплачиваемое рабочее время непонятно на что.

– А я предлагаю не торопиться, – возразил я. – Личные карточки – дело серьезное. Ошибешься случайно – придется исправлять… И, наверное, не только карточку? Предлагаю встретиться завтра. В конторе otdela kadrov.

Товарищи переглянулись: ни у кого, судя по мной увиденному, такое предложение неприязни не вызвало. Ни у кого, кроме Лазареску: на его маленьком улыбчивом лице отчетливо читалась гримаса класса и смысла «не прокатило».