Читать онлайн Профессор Амлетссон бесплатно

Глава 1

Как жаль, что с некоторыми людьми нужно разговаривать…

Вместо того, чтобы просто избить их палкой!

Александр Потемкин

– Вали козла! – заорал древний дух.

Первым валить принялся я: ударил и сильно, и размашисто.

Во-первых, во всей этой истории сильнее всех прочих оскорбили именно меня. Во-вторых, дух орал на староисландском: вряд ли кто-то еще понял бы язык древних саг, звучащий в самом южном из городов Зеленого Острова!

– Давай, Локи! – поддержал меня из-за стойки бартендер. Врежь ему!

Хук слева. Хук справа – я и так могу! И еще раз, уже апперкотом. Следующего удара, уже подготовленного и почти проведенного, для начала не понадобилось.

Козла снесло с высокого барного стула прямо на скобленый дощатый пол: ненадолго. Ловко и неожиданно собравшись, он вскочил на ноги, и принялся приплясывать, чисто боксер среднего веса.

Козлы – бодаются, даже когда из рогов у них есть только кулаки. Этот боднул меня: сходу нанес пару сильных ударов мне в морду… Правда, не попал.

Стало весело и интересно: это же хорошо, когда тот, кого ты бьешь, сам не дурак подраться!

Законы кабацкой драки честны и одинаковы, наверное, во всем свете, населенном людьми. Смахнуться раз-на-раз идут на улицу, если же драка началась под крышей, биться скоро будут все!

Так и вышло: за не-местного вступились туристы, оказавшиеся в изрядном количестве по левую, гостевую, сторону зала. Не потому, что приняли его сторону, а просто так: в кабацкой драке положено делиться на две и более сторон, пусть и стоило бить всем вместе нарушителя спокойствия.

Мою сторону немедленно приняли выпивохи правой стороны – не только в смысле природной их правоты, а еще и потому, что местные обычно занимают столы справа от входа.

Стало ясно: потехе быть, и стала потеха!

Дрался я яростно. Кулаки мои сокрушали носы и челюсти, щедро расставляли синяки и иногда разжимались в ладони: вольно же было некоторым из приезжих подставиться под борцовский прием! Зубы, сохраняя морду моего лица в целости, щелкали грозно и громко, шерсть на загривке приподнялась вместе с пиджаком. Со мной, опасаясь укуса, со стороны лица старались не связываться, я же был попросту неостановим.

Чувствительно мне прилетело только один раз, и то – в спину: тайный содомит, упущенный мной из виду и внимания, подобрался со стороны предмета своего вожделения, и огрел меня по хребту барным табуретом, чем непристойно нарушил правила кабацкой драки.

Досталось изрядно, но не таков Локи Амлетссон, чтобы свалить его одним ударом, пусть даже и тяжелого табурета! Пришлось показать, чего стоит слава ulfheðnar – а ведь все волкоголовые воители Севера поголовно были такими, как я!

В общем, не ожидавший отпора неприятель удивился, и очень сильно: тушку его, почти лишившуюся чувств, откатывала в сторону единственная баба, случайно затесавшаяся среди гостей и завсегдатаев. Руки на женщину, конечно, никто не поднял.

Добрая потасовка заняла почти полчаса: как по мне, так своего рода рекорд!

Долго? Очень, да. Но тут ведь как… Кабацкая драка – для всякого ирландца – штука священная, сакральная, это ритуал. И ритуал этот – непременно добрый и благой.

Дерутся ирланды старательно, вдумчиво, с особым смыслом – не имея в виду покалечить или убить противника. Долго примеряются, еще дольше замахиваются, бьют с плеча… Поэтому, получасовая кабацкая свалка жителей Зеленого острова – это отнюдь не короткая и злая потасовка сассеннах, это другое.

Успокоились как-то вдруг: то ли натешились, то ли устали. Совсем скоро драчуны перемешались в обеих половинах зала, ставили на место лавки, стулья и даже столы, пили многочисленные мировые, делились заживляющими эликсирами…

…В паб наконец-то ворвались Закон и Порядок.

Эти двое всегда ходили не очень шустро и непременно парой: вот и в этот раз полицейские, тощий Рональд и толстый Гарольд, вошли в зал неспешно и озираясь. Оружие (жезл у Гарри и пистолет у Ронни) оставались в кобурах: оба эти двое понимали, что ни жизни, ни здоровью их ничего не угрожает, благо, и драка уже закончилась. Однако, проявить власть закона они и сочли нужным, и проявили.

– Что здесь произошло? – уточнил потный и полный начальник патруля.

–!!! – непереводимо (даже для меня) зарычал древний дух, временно воплотившийся целиком, и помогающий передвинуть последний стол, под которым стоило помыть полы.

Закон и Порядок приняли ругань на свой счет, осознали угрозу, переглянулись, синхронно отступили назад и потянули из кобур оружие: и относительно полезный жезл, и не имеющий смысла пистолет.

Вовремя вмешался Ласси.

– Не видите: генеральная уборка! – поспешил перевести со староисландского на новобританский бдительный бартендер.

Полицейские немедленно успокоились: впрочем, и без того было видно, что действуют они больше напоказ.

– У нас тут жалоба и даже вызов! – напыжился Гаррет. – С пострадавшим! Кстати, где он? – толстый полицейский обернулся напрасно: следом за патрулем в паб никто не зашел.

– Тут он я! – поспешил принять вопрос на свой счет некий псоглавец. – Я, я пострадавший! – и, чтобы никто не ошибся, просигналил поднятой лапой.

Для этого пришлось отвлечься от миски, щедро наполненной стаутом. Мировую только что выставил турист из города Kiev (это в Советской России, среди бескрайних снегов, то есть, почти как в тех краях, где я родился и вырос).

По правде, стаута мне уже не хотелось: то ли уже вдосталь налакался, то ли удар по хребту оказался чувствительнее и эффективнее, чем мне показалось в горячке славной битвы. Короче, заодно я воспользовался поводом не обидеть хорошего человека.

– На тебя, Амлетссон, как раз и жалоба! – уточнил Рональд.

– Что, вот прямо на меня? – делано удивился я. – Подошел, значит, такой некто, или по элофону позвонил, и говорит: «Жалуюсь, стало быть, на Локи Амлетссона, каковой меня злодейски…» – кстати, кого конкретно и что именно?

– Амлетссон, не паясничай! Понятно, что жаловались на черно-белого псоглавца, но у нас тут на всю округу ты такой один! Мохнатый, алкоголик и ходишь по пятницам в «Полтора Поросенка»! – было не очень понятно, какая конкретно муха укусила обычно весьма лояльного полицейского, поэтому я действительно бросил паясничать и построжел.

– Смотрите, офицер, – начал я. – Дело было так…

Этот, тот самый, вошел в паб с видом то ли завсегдатая, то ли хозяина немалой доли: кивнул невпопад паре местных пьяниц, проигнорировал вешалку для плащей, и, как есть, мокрый от набежавшего дождика, протопал к стойке. По пути плащ проехался по чужим, и, до того, сухим, спинам: ворчание владельцев спин гость оставил без внимания.

Кроме непривычного в наших краях черного кожаного плаща, гость щеголял высокими сапогами со звездочкой, узкими серыми брюками, неприятно обтягивающими бедра, светло-синей рубашкой с высоким воротником и совершенно непристойного вида широким многоцветным кушаком об огромной золотистой пряжке. Был он высок, довольно строен или даже жилист, прически же не носил ни на какой части головы: мне тогда показалось, что даже брови его выщипаны до тонкой ниточки.

Я наблюдал гостя от выхода из уборной, поскольку, по старой фермерской еще привычке, пошел мыть лапы: передние, они же – верхние.

– Пива. Красного. Холодного. В чистой кружке, – гость, так и не сняв плаща, угнездился на барном табурете и обратился к бартендеру совершенно по-хамски: буквально всем, от Ватерфорда до Лимерика, известно, что кружки, стаканы, бокалы и рюмки в «Поросенке» чистые вообще всегда: на то есть и особое отношение, и специальное заклинание, и бдительные инспекторы службы кашрута.

– Держи свою кружку, дорогой гость. – Наш Ласси, как и треть его коллег на Зеленом Острове, наполовину лепрекон, росту невысокого, кудрей рыжих, нраву озорного и злобного, но отходчивого. Кружку он, конечно, наполнил, и даже в нее не плюнул, хотя все равно бы не смог. – Только это эль.

– Х*эль, – принялся нарываться хам-в-плаще. – Ты мне еще скажи, что это красный эль, и пьют его одни только бабы!

– Не скажу. – Хитро усмехнулся Ласси. – Я – не скажу. И без меня есть, кому.

Гость поднял емкость на уровень глаз, и внимательно, на просвет, всмотрелся в содержимое. Сделал он это зря: вся пинта содержала только эль и ничего, кроме эля, однако жест заметили, оценили и опасно подобрались. Этакого отношения к повелителю пивного крана завсегдатаи не прощали никогда, не простили и в этот раз: осталось решить, кому из посетителей больше всех надо, и кто начнет в эту пятницу главный номер вечернего шоу.

Больше всех было надо, разумеется, мохнатому и зубастому мне.

На барную стойку и табурет я, буквально, обрушился: не потому, что был пьян или не стоял на ногах, а по совершенно другой причине. Вы ведь видели, как укладывается крупный пес? Или долго кружится на одном месте, как бы уминая под собой пол, или будто рушится вниз одним движением. Вот так, вторым манером, поступил и я.

Стул выбрал, все же, не соседний с хамоватым гостем, а через один: мокрого плаща никто не отменял, а сушить шерсть намного сложнее и неприятнее, чем протереть полотенцем почти безволосую кожу.

– Привет, Ласси! – это первый шаг: показать неприятному дяденьке, как надо себя вести. – Мне, как всегда, мяса и стаута.

– Стаута черного и холодного, мяса красного и горячего? – Бартендер посмотрел на меня внимательно и весело, чуть скосив взгляд на уткнувшегося в кружку любителя женских напитков. Я понятливо подмигнул, и Ласси кивнул в ответ.

Пока лепрекон наполнял мою миску (да, в этом пабе у меня своя миска, две метрические пинты, прозрачное стекло) хмельным, а с кухни несли говяжий стейк в две человеческие ладони толщиной, гость успел допить свой эль и заказать, в манере столь же вызывающей, еще одну кружку. Я – в ожидании и чтобы не сбить хулиганский настрой – все это время следил за эловизионными приключениями кожаного икосаэдра, перемещаемого мощными пинками по зеленому полю. В Ирландии не то, чтобы сильно любят футбол – чай, не изнеженные сассенахи, добрая драка лучше кожаного мяча – но смотреть смотрят, особенно по вечерам и в барах: так поступил и я.

Мокрый плащ допил вторую пинту и потребовал третью: как раз и мне принесли мой заказ.

Знаете, я, как и любой псоглавец, умею пить (то есть, лакать) очень аккуратно. Тысячелетия жизни бок о бок с другими разумными многому учат, и в нормальной ситуации совместное застолье с такими, как я, никаких неприятностей не сулит. Однако, прямо сейчас обстоятельства требовали, и требуемое получили: я принялся лакать из миски, делая это максимально невоспитанно и неаккуратно. Стаут в разные стороны, конечно, не летел, но неприятные ощущения соседу по барной стойке были гарантированы.

Шаг второй: показать, что конкретно тебе тут не рады и удобства твоего не гарантируют.

Я ожидал, что хам заведется, но не думал, что так быстро: три пинты слабенького эля – доза совсем небольшая, если, конечно, не напиться основательно где-то еще.

Хам-в-плаще дернулся, посмотрел на меня неодобрительно, был проигнорирован, и решил обострить: а мне, как вы понимаете, только того и было нужно.

– Что-то у вас тут псиной пахнет. – Гость запустил пробный шар, и, уже обращаясь ко мне, добавил: – Не находите?

Я вылез из миски, шумно облизал морду, и поспешил ответить.

– И не говорите! – согласился я. Просто не продохнуть, как воняет. Только не псиной, а духами. Женскими.

– Ты на что намекаешь, песья твоя морда? – резко возмутился хам, забыв уже, видимо, о том, что ему обещал Ласси.

– Да я не намекаю. – немедленно обострил я. – Я прямо говорю, духами от Вас пахнет, девушка.

– Я не девушка! – возмутился почти-высохший-плащ.

– Нашла, дура, чем хвастаться, – под все более слышимые смешки выпивох урезонил я. – Это, вообще, Ирландия, мы тут католики, распутное поведение не поощряется. Выбрилась вон налысо, пришла в пивную без мужика, верно, и вовсе пропащая…

Если бы на месте гостя-три-женские-пинты, очевидного, пусть и гладко бритого, мужчины, был я – моя правая передняя лапа, сжатая во внушительный кулак, уже летела бы обидчику в нос. Если бы на этом же месте был любой другой завсегдатай «Поросенка», произошло бы то же самое, с поправкой, разве что, на мохнатость конечности. Оскорбляемый поступил иначе: он с силой толкнул мою миску, в которой оставалось еще добрых полпинты отличного стаута.

«Вот ведь пидор» – успел подумать я.

Миска опрокинулась, содержимое разлилось по стойке и закапало на пол. На полу образовалась лужа: не очень большая, но заметная, от лужи запахло вкусно, но обидно, и в зале неожиданно сделалось почти совсем тихо.

Не знаю, как принято в ваших краях, но здесь, на Зеленом Острове, так не положено. Я неоднократно был свидетелем – и даже участником того, как вусмерть упившиеся драчуны танцевали между столов, разбивая друг другу носы и подбивая глаза, но не задевая ни напитков, ни еды. Просто потому, что делать этого примерно так же нельзя, как доставать в пьяной драке любое оружие, хоть нож, хоть пистолет, хоть волшебный жезл.

Просто потому, что между собой вы можете драться так, как вам вздумается, но намеренно бросать на пол еду или проливать напитки – это неуважение к Месту и его Духу. Проявлять же неуважение к Духу места, особенно, старого и весьма посещаемого – это надо быть или совершенным безумцем, или не менее совершенным архимагом, каковой, по должности своей и умениям, не боится вообще ничего и никак.

Однако, плащ-которому-мне-стало-лень-придумывать-эпитеты сделал то, что сделал, проявил неуважение, и буквально всем своим видом требовал соразмерного наказания.

Прямо посреди зала из воздуха, пивных паров и нечувственного эфира, соткалось бородатое лицо в старинном шлеме: дух великого кормчего, Манфреда «Полтора Поросенка» Торфинссона, решительно обратился к своему потомку, пусть не по крови, но по духу, сиречь – ко мне…

…– Если серьезно, офицер, этот деятель зашел сюда как к себе домой, намочил кучу народу своим мокрым плащом, нахамил бартендеру… – Рональд переглянулся с Ласси, тот нахмурился и кивнул, подтверждая сказанное: да, мол, нахамил!

…Заказал себе – трижды! – женского эля, в оконцовке же злонамеренно опрокинул мою миску, а она была почти полнехонька! – О том, что и как говорил мистеру ябеде-в-плаще уже я сам, пришлось деликатно умолчать. – И по спине меня табуретом бил, больно, между прочим! И псиной меня обзывал, собака!

Полицейский расслабился.

– Получается, что он сам и виноват? – уже на всякий случай уточнил он.

– Именно что! – согласился бартендер, как бы перехватывая у меня инициативу. – Всех оскорблял, что по закону, что по обычаю, драться сам полез, дрался нечестно, да и вообще – вон же! – Ласси указал на дверь.

– Что там? – насторожился полицейский.

– Да в том и дело, что ничего! – сообщил лепрекон. – И никого! Сам ушел, своими ногами, ни претензий, ни чего-то такого еще…

– И все-таки, Амлетссон, тебе должно быть стыдно, – полицейский сообразил, что повелитель пивного крана в своем праве. Это означало, что отыграться получится только на мне. – Это был гость нашего города, доктор, между прочим!

– Я тоже гость нашего города, пусть и давний, – взывать к моему стыду было полностью бесполезно: его, стыда, за мной отродясь не водилось. К тому же, я был прав – даже с точки зрения закона. – И я тоже доктор, кстати! Доктор физики, если кто-то вдруг подзабыл!

– Тем более! – Гаррет неожиданно вошел в раж. – А этот вот доктор медицины! Приехал! В наш город! На конгресс! А тут!

– Локи, офицер пытается объяснить, – Ласси прервал полисмена очень вовремя, – что новый в наших краях человек вряд ли досконально знает обо всех наших обычаях. Отмазка сомнительная, но другой я пока не слышу.

– Гость, доктор медицины… Откуда мне было знать? – проворчал, в свою очередь, я, попутно нападая на новую интересную мысль.

– Вы, офицер, тут представляете закон, так?

– Так! – горделиво подбоченился кругленький представитель.

– Тогда скажите мне, офицер: что в законах Королевства Ирландия сказано про публичные проявления видового расизма?

Глава 2

– Билли, ты же вроде закодировался?– Я эта… Код подобрал!

Из дружеской беседы

Меня зовут Локи, и я псоглавец.

Росту я, скорее, большого: во мне уверенных сто девяносто сантиметров высоты, ну или длины, если положить меня на спину.

У меня длинный хвост, треугольные бархатные уши, выразительная морда и густой красивый мех. Масти я черно-белой, в мать. В семье говорят, что так или примерно так выглядит каждый второй старший сын в роду, таков и я сам.

Еще у меня разные глаза, один карий, второй голубой. Сейчас это нормально, но пятьсот лет назад четверти мужчин нашего рода был полностью заказан путь на материк: могли сжечь по причине очевидного родства с нечистым!

Больше всего, если сравнивать с собаками четвероногими и неразумными, мы, ульфхеднары древнего и благородного рода Эски, похожи на северную беговую породу – сибирского хаски. Или эта порода похожа на нас: еще одна семейная легенда гласит, что знаменитый химеролог и каюр Леонард Сеппала, Лео Норвежец, был отлично знаком с моим прадедом…

Полное имя мое звучит и читается длинно и представительно: в миграционной карте написано «Лодур Амлетссон барн Аскин фра Скутилс», однако имена Лодур и Локи родственны, значат одно и то же и звучат для человеческого уха очень похоже, фамилии же, особенно такие длинные, что в Ирландии, что в Исландии ни спрашивать, ни называть особенно не принято.

Я, видите ли, ирландец исландского происхождения, или, как иногда принято говорить, исландоевропеец. Родился в большой и дружной хвостатой семье в свободном владении близ Рейкьявика, в тот год, которому американская фабрика одежды Джордаш даже посвятила отдельную модель синих штанов: это был год невероятного и последнего всплеска рождаемости в Европе, одна тысяча девятьсот восемьдесят первый.

Семья у меня действительно большая и дружная, и почти вся живет в том самом владении, где родился я сам: выращивают симпатичных мохнатых пони (на продажу и шерсть) и не менее симпатичных карликовых двухголовых коров калифорнийской породы (на молоко и мясо).

Некоторые из братьев моего отца (а также – его отца, и отца его отца) ходят в море: там водится благородная треска, дешевая селедка, и, строго под квоту на добычу, ценный морской зверь.

Я – исключение сразу из всех правил: старший сын старшего сына, тринадцатое поколение ветви рода. На учебу мою хватало денег, и потому мне была выписана путевка в большую жизнь, сначала больше напоминавшая крепкий пинок под зад.

Образование мне дали, по местным меркам, великолепное.

Потом я долго работал по специальности, выстрадал ученую степень, обрел нереализованные амбиции и так не завел собственной семьи. Еще мне до смерти надоело жить в окружении льда, вулканического пепла и редкой зелени: вот как знал, что излишняя грамотность закончится именно этим!

В итоге я оказался на относительно соседнем острове, название которого отличается от моего родного только цветом, и работаю теперь профессором в университете города Ватерфорд.

Еще я немного лукавлю, когда рассказываю о резонах, повлиявших на выбор моего отца в отношении меня самого. Была и еще одна причина…

Королевство Исландия, Исафьордюр, свободное владение Арфлейфд Скальдсинс, вик Скутилс.

Много лет назад.

Ветер в наших краях дует постоянно: чаще всего, с моря. Так было и в этот раз.

Ветер гнал мелкие облака, которые казались отсюда, снизу, очень медленными баранами. Даром, что наш клан не разводит блеющую скотину ни на мясо, ни на шерсть – как-то не сложилось, поэтому наверх я не смотрел: было неинтересно.

Все вокруг было не менее привычным, но куда более родным и полезным, чем дурацкие облака. Одинаково выкрашенные (белые стены, красная крыша) одноэтажные строения Большой Фермы (еще есть две Средние и три Малые), белый же забор, слишком высокий для того, чтобы его могла одолеть скотина, но достаточно низкий, чтобы, стоя на одном месте, обозревать все владения окрест, серый песок и крупная розоватая галька, и даже далекий конус спящего вулкана на горизонте – все было на своем месте.

Сразу после обеда отец заявил, что нам пора пойти и посмотреть на то, как работает система автоматического доения.

Сложную машину эту, блестящую хромом, белым лаком и щедро рассыпанными по кожуху активными глифами заклятий, отец приобрел на выставке в Лондоне, вроде как по случаю и недорого. Еще он оплатил доставку покупки на Ледяной Остров, но вот устанавливал и настраивал уже собственноручно: бережливый нрав крепкого северного хозяина не выдержал бы расточительства, коим представлялась оплата найма специалиста. Именно поэтому доилка на семнадцать коров требовала постоянного присмотра: ежедневного заклятия и подпитки демона-поводыря, смазки механической части и пролива труб особым декоктом, который умело варит моя кудесница-мать.

В этот раз, как и всегда, все, что по делу, было исполнено заранее: батраками и самим отцом, причем с самого раннего утра, и я не очень понимал, куда и зачем мы идем. То, что проверка агрегата окажется поводом к серьезному разговору, я понял уже тогда, когда разговор начался.

Мы встали почти посреди скотного двора. Двор этот у нас большой, чистый и очень современный: даже от грязи он присыпан не рубленой соломой, но крупными синеватыми гранулами, немного похожими на те, которыми наполняют кошачьи лотки. Еще по двору бродят, в поисках ласки и чего-нибудь пожрать, многочисленные коровы и редкие пони, но прямо сейчас нам не было дела ни до первых, ни до вторых.

– Ты, Локи, старший сын старшего сына, – начал отец. – Была бы сейчас середина века – я бы не желал тебе лучшей доли, чем пони, коровы, рыба и киты. Однако, времена меняются, и мы меняемся вместе с ними.

Я воззрился на отца с некоторым изумлением. Амлет Ульрикссон до сей поры никогда не вел подобных разговоров, и жизнь моя была предопределена: ни о каких переменах в ней я и думать не думал.

Мы подошли к большим воротам, и отец зачем-то ткнул когтем в кнопку пульта: мерно загудел мотор, и выкрашенная белым воротина поехала влево, открывая путь. Надо сказать, что мне такое расточительство электрической энергии накрепко воспрещалось – для прохода имелась обычная калитка, но отцу было можно, да и, кажется, нужно.

– Например, какая замечательная штука, – отец будто сбился с мысли, заговорив, как мне показалось сначала, о другом. – Доить коров стало стократно проще, а уж как вырос выход молока, и белого, и синего…

Альгин догнала нас, неслышно ступая копытами по мягкой и синей от гранул земле, и ткнулась головой мне в бедро – выше калифорнийские коровы не достают. Тычок означал: пора чесать за ушами. Это я и проделал, сначала на одной голове полезной животины, потом на второй.

Да, у этой породы две головы, и да, это химера: ни одно из самородных животных не может носить более одной. Конечно, ловкие вивисекторы, окопавшиеся в лабораториях Бишоп-сити (это в САСШ, где-то в штате Калифорния), растили телят о двух головах не просто так.

Карликовая калифорнийская корова, Bos taurus chimaerica pumilio, дает сразу два вида молока: белое, оно же живое, оно же обычное, и синее, оно же мертвое. Народное название синего молока глупо звучит и не отражает сути: просто поить им полагается духов, демонов и другие эфирные сущности: для них, эфирников, ярко-синяя жидкость содержит прорву энергии!

Именно для того корове и нужны две головы вместо одной: одна, главная, как у коровы обычной, и вторая, в недоразвитый мозг которой при рождении теленка немедленно подселяется младшая эфирная суть.

В журнале «Популярная Магия», из которого я и почерпнул все эти ценные знания, писали, что химерологам очень долго не удавалось задуманное. Однако, там, где спасовала новейшая магия, удачно выступила древняя физика: основной вопрос был решен при помощи жесткого излучения, то есть – радиации. Получилось, что калифорнийские карликовые – не только химеры, но еще и мутанты, а кроме того – яркий пример полезного торжества современной науки.

Я отвлекся специально: отец взирал на нас с коровой умиленно, радуясь, кроме прочего, небольшой передышке в разговоре, сложном потому, что непонятном.

Как следует вычесанная скотина отправилась в недальний поход к поилке. Сын Ульрика вздохнул: передышка закончилась.

– Для того, чтобы сделать такую штуку, требуется труд сотен людей! – сообщил отец очевидное. – И даже сотни пар рук не хватило бы, не приди мысль в умную голову. И не одна такая мысль, и в голову не одну!

Я насторожился. Отец иногда бывал совершенно невыносим: особенно, когда принимался за немного, по совести, опоздавшие нравоучения, но сейчас я буквально основанием хвоста чуял: что-то идет не так, как я привык за неполные шестнадцать лет.

– Мы с твоей матерью посовещались, и я решил, что тебя ждет судьба иная, чем приняли и я, и мой отец, и отец моего отца, – вещал, тем временем, мой старик. – Ты ведь старший сын старшего сына, и так в тринадцатом поколении… Время смены судьбы! Поэтому с завтрашнего дня ты перестаешь работать на ферме и выходить в море. Тебя ждет учеба, много учебы…

– Я достаточно учен! – немедленно возразил я. По правде сказать, еще сегодня утром за возражение такого рода меня бы немедленно приложили по ушам, но сейчас я понимал: с рук сойдет и не такое.

– То, что ты умеешь читать, писать, хорошо знаешь арифметику и сносно заклинаешь демонов, в зачет не пойдет, сын, – отец нахмурился. – Этой науки достаточно для наследника фермы, пусть он и старинного славного рода. Вот только для поступления в университет…

Тут я и встряхнулся, и возразил, и вновь не получил по ушам!

– Отец, но я не хочу учиться в университете! – я занялся любимым делом почти всех подростков рода человеческого: встал в позу. – Пони, коровы, рыба и киты – вот моя судьба и назначение!

Отец смотрел на меня строго и понимающе, как и положено суровому северному родителю. Выдавали его только уши: Амлет Ульрикссон ими почти прял – точно так, как это делает настороженный пони, к которому подходишь слева, неся машинку для стрижки. Уши говорили куда лучше слов: отец напряжен и взволнован.

– Раз ты о судьбе… Пусть будет судьба, – отец вздохнул и сгорбился: я внезапно вспомнил, что мать родила меня от почти пятидесятилетнего отца, и сейчас ему больше шести десятков. Не старость, но и не юность. Отца вдруг стало страшно жалко: непонятно, почему.

– Так вот, судьба… Прочти. – Отец протянул мне стандартный конверт Королевской Службы Прорицаний и Прогнозов.

Я взял письмо и присмотрелся. Штемпель, погасивший марку, указывал, что отправление выполнено центральным офисом КСПП, что в Рейкъявике, и не ранее, чем вчера днем: кто-то разорился на эфирную почту. Адресатом был указан отец, и я не удивился тому, что конверт оказался вскрыт.

– Ну, читай же! – отец вдруг притопнул ногой. Мохнатый рыжий пони, не имеющий своего имени – чай, не корова – подбиравшийся к нам с отцом с неясной целью, ретировался в испуге: они, пони, любопытны, но страшно трусливы.

Я достал письмо: бланк столь же стандартный, что и конверт, и всего десять строчек или около того. Прочел.

– Вот она, твоя судьба, сын, – отец, вроде бы, немного пришел в себя, расправил плечи, посмотрел строго и со значением, и вновь стал похож на себя такого, которого я любил, уважал и побаивался.

– Папа, – сказал я мягко. – Папа, наверное, это ошибка. Ну, мало ли в Исландии Лодуров, пусть даже отца и зовут так же, как тебя. Сам посуди, где мы, и где Смерть Севера, да еще и с заглавных букв!

– Никакой ошибки быть не может, сын, – отец смотрел теперь странно: то ли с сожалением, то ли с затаенной гордостью. – Мы с твоей матерью звонили с утра в столицу, говорили с начальником Службы, тот все подтвердил. Речь идет именно о тебе: реперные точки натальной карты, особые приметы ядра эфирного тела… Не просто имена, твое и твоего отца.

– Но здесь, в письме, ни слова о том, что мне надо идти учиться, да еще в университет… – умом я понимал, что переспорить разом и отца, и королевского оракула, у меня не получится, но юный задор не позволил сдаться.

– Врага нужно встречать во всеоружии, сын, – выговорил отец. – Дюжину сотен зим назад я учил бы тебя бить мечом и прикрываться щитом, дюжину десятков лет тому – делать по три выстрела в минуту из фамильного ружья… – отец перевел дух. – Нынче же главным оружием должно стать знание. Лучшее же знание, самое сильное, конечно, в университете, и потому теперь ты будешь много и старательно учиться, и не опозоришь ни меня, ни мать, ни долгую вереницу своих знатных предков…

Поступить в университет удалось с первой попытки.

Во-первых я, конечно, на славу подготовился.

Во-вторых, специальность, выбранная родителями, была не очень популярной: физика, причем физика низких температур. В девяносто восьмом на этот курс претендовали, если считать меня, пятеро: вдвое меньше кандидатов, чем оказалось оплаченных Его Величеством студенческих вакансий.

В-третьих, вызов в глазах моего отца никуда не делся, и спор наш продолжился. Я был просто обязан победить, ну и победил.

Учиться было, поначалу, скучно и сложно: слово «гляциология» только звучит красиво. Под серой обложкой учебника – каждого из них – скрывались длинные числа, зубодробительные формулы, чудовищной сложности заклинательные круги, шесть одних только видов рун, непонятные сходу законы простой и эфирной физики, в общем, все то, от чего мне очень хотелось бы держаться подальше. Слово, однако, было дадено, и слово стоило сдержать.

Потом я втянулся.

Дальше – втянулся окончательно, и с блеском защитил курсовую работу второго года.

Через четыре года после начала курса проводил четверых свежеиспеченных бакалавров, и остался на магистратуру – в гордом одиночестве, если не считать преподавателей, слегка удивленных моим невиданным энтузиазмом.

Еще через год состоялось то самое, что в наших кругах называли, называют и будут называть «пять лет мучений, пять минут позора и дипломированный специалист». Я, почти незаметно для себя самого, стал настоящим магистром физики.

Наверное, обо всем этом стоит рассказать как-то подробнее: когда-нибудь я так и поступлю. Позже, не сейчас.

Как несложно посчитать, учеба заняла пять лет моей жизни: если как следует вдуматься, это целая эпоха.

За пять лет поменялось немногое.

Прошел королевское одобрение закон, отныне и навсегда делающий бесплатным электричество для всех подданных и гостей королевства: по всему острову заработали, наконец, тридцать три года обещанные геотермальные электростанции.

Отца переизбрали в альтинг Исафьордюра, возложив, к тому же, на его плечи обязанность представителя Королевского Суда.

Отцов брат выиграл старинную земельную тяжбу, и земли свободного владения клана приросли двумя десятками гектар выморочного побережья.

Мать опять родила, и снова дочку: уже третью, если не считать пятерых сыновей, счет которым шел с меня.

Богги, мой младший брат, официально был признан наследником владения: стал он, между прочим, первый наследник чисто белой масти за последние триста лет!

Ну и я: вернулся домой, отягощенный великим знанием, столь же великой ответственностью и полным непониманием того, что делать дальше что с первым, что со вторым.

Тогда же, осенью девяносто седьмого, было так.

Сам не знаю, почему, но слова Амлета Ульрикссона вдруг убедили меня, полностью и во всем. Вернее всего, в сказанном мне почудился вызов – тот самый, что вел в дальние походы моих далеких предков и заставлял уже меня самого творить всякую отроческую дичь.

«Спорим, не осилишь?» – как бы сказал мне отец всем своим видом.

«А и спорим!» – без единого слова ответил я.

Глава 3

– Что это?– Овсянка, сэр!– Что с овсянкой?– Сгорела, сэр!

Эдвард Хосп, граф Сассекс. Мемуары. Фрагмент.

Псоглавцы не пьют виски. Это, кстати, правда, и на этот счет есть версии: не знаю, сколько всего, но точно больше одной.

Кто-то считает, что дело в метаболизме, частично унаследованном от собак, но это, конечно, полностью ерунда: изнутри псоглавцы – это такие же люди, как и те, кто не мохнат. Эльфы, карлы, полурослики, хуманы – с поправкой на совсем незначительные внешние особенности, вроде роста, коренастости или остроты ушей. Таковы и антропокиноиды, только внешне немного похожие на верного и благородного спутника человека.

Некоторые другие, приверженцы многочисленных гипотез заговора, искренне полагают нас химерами. Мол, созданы мы искусственно, сделали это древние магогенетики (примерно тогда, когда никакой генетики, ни магической, ни простой, и в заводе не имелось, а сама магия делала первые робкие шаги в сторону научного восприятия эфира). Дескать, именно создатели собакоголовых людей сыграли с нами жестокую шутку, внушив отвращение к дистиллятам (каковых тогда, конечно, тоже еще не изобрели).

Есть и другие варианты, разной степени бредовости и логичности, но основная, она же настоящая, причина – одна: нам невкусно.

Обратите внимание на строение лица. Если речь идет о большинстве человеческих рас, оно, это строение, подразумевает некую особенность, совершенно не присущую Homo Sapiens Canis. Попросту говоря, у большинства разумных есть, размещенные строго на фронтальной плоскости лица, губы.

Губы позволяют, хотя это и не единственная их функция, быстро принимать внутрь организма разумного существа малые и даже средние объемы жидкостей, например – виски или бренди.

У меня, как и всех моих соплеменников, губы устроены особым образом: не так, как у других людей. Все, что прочие пьют, мы можем исключительно лакать.

Лакать виски – чудовищно неприятно, я пробовал: потому и термин «налакался», обозначающий у разумных крайнюю степень опьянения, представляется мне, в этом случае, глупым и малоприменимым.

Пиво – дело совершенно другое. Пивом налакаться очень даже можно, и лично я проделываю это со всем моим удовольствием не реже одного раза в неделю: обычно это происходит вечером в пятницу.

Пятница была вчера, сегодня же…

…Топот, страшный и медленный, заставлял вздрагивать меня всего целиком.

Существует мнение, что у волшебных существ не бывает похмелья. Они, волшебные существа, по этому поводу могут пить алкоголь сколь угодно часто и в любых количествах, утренний демон Бо Дун (между прочим, некоторые азиаты до сих пор верят в его существование) к ним не явится и страшного не учинит.

Не знаю, может быть, про волшебных тварей это и правда, вот только я-то никакое не волшебное, а вполне себе человеческое, существо!

Поэтому Бо Дун то был или нет, но вчерашняя Добрая Пятница сегодня наутро закономерно отозвалась Злой Субботой: вчера я уснул, не раздеваясь, на веранде, едва сподобившись перетащить организм с ковра на кушетку. Поэтому, к обычным похмельным страданиям присоединилось всякое: я полупридушил самого себя воротом рубашки, настырный солнечный луч лез в глаза (сил отвернуться не было), в горле першило куда сильнее обычного – на веранде оказалось удивительно пыльно.

Еще этот топот… Источник его, здоровенный серый котяра с кисточками на крупных, похожих формой на мои, треугольных ушах, вышагивал по перилам веранды, обтираясь, по дороге, о столбы.

Кошаки, когда им надо, умеют вести себя очень тихо и незаметно, но этому было не надо. Каждый удар обманчиво мягкой лапы о деревянный брус ограждения вызывал очередной приступ головной боли, короткой, но сильной. При этом, адская тварь косилась на меня заинтересовано и ехидно: все коты в округе знали, а которые не знали – догадывались, что кошек я не переношу даже в обычном, трезвом и не похмельном, состоянии. Есть не ем, молва врет, но гоняю со всем усердием и даже с энтузиазмом.

Впрочем, все плохое рано или поздно заканчивается, закончилось и это. В какой-то момент мне достало сил, ловкости и глазомера на то, чтобы запустить в животное резко выдернутой из-под головы подушкой. Животное в этот момент смотрело в другую сторону, атаки не ожидало, и, получив в бок мягким метательным снарядом, с негодующим мявом свалилось куда-то вовне.

Немедленно оказалось, что голова, оставшаяся без опоры на подушку, опустилась значительно ниже, и настырный луч дневного светила больше не раздражал зрение.

Оставшись без раздражителей и окончательно обессилев, я немедленно уснул.

Пара часов утреннего сна сказались на состоянии моем самым замечательным образом: похмелье почти отпустило.

Я встал, разделся – прямо на веранде, рубашка и брюки повисли на спинке стула, пиджак странным образом исчез еще вчера вечером, а сам я, в одних плавках и без тапочек, отправился в Скорбный Путь: сначала на кухню, к холодильнику, потом в душ. Дальнейших планов усталый мозг строить был не готов.

Да, я хожу по дому в трусах. У нас, псоглавцев, это совершенно в порядке вещей: как и у истинных киноидов, тело каждого из нас поросло шерстью, правда, не такой густой, как у собственно собак. Достаточно прикрыть некоторые детали анатомии, и выгляжу я, даже с точки зрения посторонних, вполне прилично.

Домовой Дерринджер, как и положено, явил себя не сразу. У нас нечто вроде договоренности: если вечером я являюсь подшофе, на следующий день он устраивает мне итальянскую забастовку, выполняя свои обязанности строго в рамках магического контракта, заключенного почти двадцать лет назад. Все прочее – дружеское участие, предупредительное сочувствие и даже то, что мы с ним иногда выпиваем дома и вместе, остается как бы за скобками.

Я иногда – примерно раз в неделю, утром в субботу – даже думаю, что с его стороны это просто способ получить нечто вроде выходного. Способ этот густо замешан на обиде: пил без него и в пабе, а он тут оставался на хозяйстве, и уныло работал вместо того, чтобы весело развлекаться. Впрочем, сам домовой такую обиду отрицает.

Домовой показался сразу после того, как мое влачащееся существование пересекло границу кухни. Выглядел он сегодня замечательно, даже импозантно: белый фрак с красной гвоздикой в петлице, белый же котелок (это такая шляпа: круглее стетсона и ниже цилиндра, а не походная посуда) и кремового цвета лаковые штиблеты. Вид лица домовой имел цветущий и немного надменный, росту был, как обычно, невеликого: мне примерно по пояс.

– Профессор Амлетссон, сэр! – заявил Дерринджер. – Вчера Вы изволили налакаться, как животное, и испачкать пиджак! Кстати, он уже вычищен, выглажен и дожидается Вас в стенном шкафу!

Я немного наклонил голову, отчего вид принял смущенный и виноватый.

Этим выражением моего лица обманываются многие, делают это постоянно, но к реальному самоощущению все это отношения не имеет: строение моего лица, точнее, относительное расположение глаз и морды, просто не дает мне внимательно рассматривать ничего из того, что расположено относительно низко, не наклоняя головы. Зрение у меня отличное, но морда, видите ли, совершенно непрозрачная.

Итак, голову я наклонил и на домового внимательно посмотрел. Потом посмотрел еще раз, со значением. Говорить прямо сейчас не хотелось, да могло и не получиться: внутри пасти все еще ощущалось нечто среднее между кошачьей спальней и обширной песчаной пустыней.

Третьего взгляда домашний дух дожидаться не стал.

– Ваше пиво, сэр!

Оказалось, что на барной стойке, непременно украшающей кухню каждого уважающего себя ирландца, меня уже дожидается полная миска светлого лагера. Рядом, исключительно на всякий случай, стояла бутылка того же напитка, запотевшая, но закрытая: в зависимости от силы пятничного загула, одной пинты ирландского народного лекарства могло и не хватить.

Я, сопровождаемый укоризненным взглядом домового, медленно и аккуратно водрузил себя на кухонный табурет. Волшебный аромат лекарственного напитка вел меня перед тем через всю кухню, а сейчас обоняние ласкали еще и пузырьки: я наклонился к самой миске, и сделал первый, самый главный, глоток.

Малая доза холодного напитка скользнула по пищеводу куда-то внутрь. Я зажмурился в предвкушении… И немедленно отпрянул от стойки.

Лагер, божественный светлый лагер, такой замечательный обонятельно, на вкус оказался чудовищной дрянью: чем-то вроде лукового супа, еще и сваренного несколько дней назад, и простоявшего все это время в тепле.

– Что это, Дерринджер? – возмущению моему не было предела. Совершенно логичным образом, я решил, что мерзкий вкус – следствие какой-то хитрой и дурацкой интриги, посредством которой домовой, видимо, пытается привить мне тягу к трезвому образу жизни. То, что подобная интрига противоречит и заключенному контракту, и самой сути порядочного домового духа, мне в тот момент в голову не пришло.

– Ваш лагер, сэр! – сути проблемы домовой не понял. В то же, что он просто умело притворяется, я не поверил ни на минуту: актерских талантов за честным бытовым духом до сей поры не водилось.

– Это не лагер. Это какая-то гнилая дрянь, это совершенно невозможно пить ни в каком состоянии! – уточнил я. – Сними пробу!

В запасной бутылке бесшумно понизился уровень жидкости, в картинно отставленной же правой руке домового сам собой появился стеклянный бокал, уже наполненный чем-то, очень похожим на искомый напиток.

Дух принюхался. Попробовал напиток на вкус, самым кончиком языка. Сделал небольшой глоток, прислушался к ощущениям… И одним залпом осушил емкость.

– Это отличный лагер, сэр, для фабричного, конечно. Свежий, в меру холодный, в меру газированный. Количество оборотов – ровно такое, как заявляет производитель. – Дерринджер продемонстрировал недоумение. – Или у Вас, сэр, так сильно поменялся вкус?

Лагер оставался столь же гадостной дрянью и со второй попытки, и, с предпринятой от отчаянья, третьей. Извлеченный домовым из холодильника портер (другого, кстати, производителя) на вкус от лагера не отличался совершенно. Ровно то же самое оказалось верным для двух видов вина (эльзасского рислинга и австралийского шираза), слабенького сухого перри и даже – эту бутылку я хранил исключительно для гостей – дорогой советской водки с красной этикеткой и нечитаемым названием, начинающимся на литеру S.

Пить пришлось воду.

Неприятности продолжились, примерно, в районе обеда: откуда-то взялась аллергия. Была она сначала непонятно на что, потом на все подряд, почти без разбору. К счастью, с нами, псоглавцами, такое иногда случается, и именно на ровном месте: нужные лекарства в доме нашлись.

Пока магическая микстура, подкрепленная, на всякий случай, химической таблеткой, воздействовала нужным образом, я извелся буквально весь. Сложно, знаете ли, не известись, когда чешется вся поверхность организма, и почесать получается не везде.

Благо, лекарства, все же, подействовали.

– Если позволите, я выскажу свои соображения, профессор Амлетссон, сэр! – домовой тактично дождался, пока я перестану изображать блохастую собаку, что чешется сразу во всех местах, и приму более или менее благообразную позу – плашмя на диване. – Стоит проверить, нет ли подобной реакции на напитки, не содержащие алкоголя, а также – на привычную Вам еду.

Соображения обратились в подозрения, действие, увы, превратило подозрения в факт.

Ни разу до того я не выбрасывал столько свежей, качественной и еще накануне вкусной, еды! Все существо мое восставало против такого святотатственного расточительства, но что было поделать?

В контейнер, установленный на заднем дворе и специально предназначенный для мусора, некоторое время спустя отправились курица и все, что было сделано из курицы, с курицей и на основе курицы. Та же незавидная участь постигла хлеб, от совсем черствого, до испеченного вчера днем. Туда же были выброшены рис (весь, кроме бурого – этот я погрыз прямо сухим, и обрадовался отсутствию гнилостного привкуса) и кукуруза, показавшаяся вонючей прямо сквозь закрытую жестяную банку.

В холодильнике, буфете и специальном отделении погреба из всей еды остались только рыба, бобы, картофель, упомянутый уже бурый рис и немного ягнятины, отдельно упакованной в фиолетовый вакуумный пакет: ее я пробовать не стал, выбросить же просто не поднялась лапа.

Принимать таблетки и микстуры пришлось еще дважды, поскольку другого адекватного мерила вкуса (не меня самого) не нашлось. И домовой, и соседский кот – тот самый, с кисточками и громким топотом – пробовали все предложенное, и не проявляли ровным счетом никакого негодования. Курьер службы доставки, черный, как уголь, магрибец, привезший мне заказанную месяц назад посылку, с удовольствием сжевал куриный сандвич, и только благодарил доброго господина, то есть меня, за угощение.

Продолжать эксперимент на оставшихся соседях и посторонних прохожих я не решился: и без того было понятно, что внезапная пищевая проблема – моя и исключительно моя личная.

– Возможно, Вам следует обратиться к лекарю, профессор Амлетссон, сэр! – резонно предположил домовой. – Ваше странное недомогание может оказаться куда опаснее, чем кажется на первый взгляд. К тому же, сэр, полный отказ от алкоголя может привести Вас в состояние уныния и снизить работоспособность!

Хорошо быть профессором. Вдвойне хорошо быть профессором королевского университета: Его Величество хоть и не платит большого жалования (впрочем, грех жаловаться, на жизнь хватает), но зато обеспечивает нас, людей государственной службы, приличным количеством социальных благ.

Такова, например, медицинская страховка: я, к счастью, почти полностью здоров, и нужна она мне не то, чтобы часто, но когда нужна… Согласитесь, глупо платить полсотни еврофунтов за полноценный прием врача, если тебе всего-то и нужен рецепт на покупку жаропонижающих таблеток!

Для того же, чтобы воспользоваться страховкой, нужен страховой полис. Для того, чтобы полисом воспользоваться, его, для начала, неплохо бы отыскать.

Рыться в ящиках стола, несгораемом шкафу и даже сейфе мне пришлось самостоятельно: даже если бы запрет на работу с хозяйскими документами не был оговорен в магическом контракте, домовые чисто технически неспособны воспринимать человеческую бюрократию нормально и всерьез. Вид любого документа с печатью, цифровой, магической или чернильной, вызывает у них искренний задорный смех и желание пуститься в пляс.

Совершенно неизвестно: то ли кто-то их так когда-то заклял, то ли это – имманентное свойство всякого домового духа… Мне это было неизвестно до того, да и вовсе неинтересно в тот самый момент: я был занят.

Бумажная копия полиса нашлась в винном шкафу: я успел искренне порадоваться тому, что самого вина внутри не было, и потому шкаф стоял выключенный и внутри совершенно сухой. Почему полис оказался именно там, кто затейливо свернул его трубочкой и кокетливо обвязал ниточкой… «Ладно», решил я тогда. «Пусть у мироздания будет для меня на один ответ больше».

Номер телефона контрактной клиники был написан прямо на обороте полиса, и, видимо для сомневающегося меня, дважды подчеркнут зеленым карандашом.

Трубку элофона, по дню субботнему, на той стороне сняли не сразу. «Регистратура,» – сообщил молодой, но усталый, женский голос.

– Здравствуйте, – я решил быть вежливым настолько, насколько это показалось возможным. – Я – клиент Вашей страховой компании, полис номер двести семь сто семь ноль один. Моя фамилия – Амлетссон. Мне нужен доктор, и чем скорее, тем лучше.

Глава 4

Ирландская медицина состоит из двух вещей: виски и чортова сострадания.Уолтер Тейлор аб Галуэй

Королевская медицина – в иных, не осененных милостью короны местах она именуется государственной – это, натурально, выставка всех возможных человеческих рас.

Я даже знавал пару бандитов, называвших ближайшую контрактную клинику не иначе, как Цирк Уродов – правда, называвших уважительно и с некоторым даже придыханием. Самих их, при этом, тоже сложно было назвать чистокровными хуманами.

Первый из них испустил дух на столе хирурга, второй – где-то поблизости, до самого стола не доехав.

Ни уважительность, ни придыхание им обоим так и не помогли: то ли сработали неумолимые кармические законы, то ли просто так совпало. Впрочем, люди их образа жизни и отношения к окружающим редко задерживаются на этом свете и без помощи королевских докторов.

Как раз в такую, ближайшую из доступных, клинику, я и направил сейчас свой неспешный ход.

Куда идет профессор университета в случае, когда у него что-то болит, или, как у меня сейчас, чешется? Особенно, если Королевский Университет Вотерфорда – организация старинная, приличная, и, не побоюсь этого слова, богатая, и при ней обретается не просто клиника, а самый настоящий госпиталь?

Новое здание госпиталя (есть еще и старое, но там мне делать было нечего – хотя и очень хотелось посмотреть на красивый старинный замок) выстроено у основания, если смотреть по карте, полуострова. Полуостров этот образован рекой Килкенни (слева и сверху), Королевским Каналом (сверху и справа: первая переходит во второй близ оконечности Малого острова), снизу же от остального города его отделяет широкий Данморский проспект.

Ну как, новое здание. Названный так когда-то комплекс – настоящая мешанина корпусов, строений и совсем уже домиков, одинаково покрашенных в цвет песчаника и крытый дурацкими коричневыми крышами из жести. Когда идет дождь, а в Ирландии он, скорее, идет, чем нет, стены становятся грязно-бурыми, крыши – черными, и говорят, что большего уныния не найти на всем Зеленом Острове, даже если как следует поискать.

Еще новое здание госпиталя отличается огромным количеством парковочных площадок, расположенных вокруг: площадки эти славятся организацией столь хаотичной, что при полной загрузке – а это почти тысяча эсомобилей – что выезд, что заезд становятся если не подвигом, то деянием неоднозначным.

Кстати, пешком я пошел еще и поэтому: до назначенного времени приема оставалось слишком немного времени, чтобы тратить его на такое нервное занятие, как правильная парковка.

Не то, чтобы это мне сильно помогло: в прошлый раз я оказался в госпитале почти год назад, по поводу незначительному и не стоящему упоминания, и о новых порядках, конечно, до того не слышал.

Новые порядки выразились в том, что почти все тропинки, бывшие до того прохожими и удобно проложенными, какая-то бестолочь решила засадить плотным и колючим кустарником – видимо, для того, чтобы посетители организованно шли по размеченным дорожкам, а не ломились напрямик.

В один из таких кустов я чуть не влетел: подвела привычка читать на ходу газету. Вернее, как: влетел, зацепился, но из противодействия выкидышу безумных друидических практик вышел с честью, тела не расцарапав и одежды не порвав.

Куст, правда, не пострадал тоже: у нас получилась боевая ничья.

И вот то ли друид, вырастивший кусок колючей изгороди, обладает изощренным чувством прекрасного, то ли очевидную лысую рожу вырезал секатором местный садовник… В общем, куст оказался в форме рожи, рожа вытаращила на меня зеленые буркалы, рожа погано ухмылялась.

– Ну и что ты мне сделаешь, псина? – как бы сообщала мне гнусная ухмылка.

– Да будь ты проклята, сволочь зеленая! – сообщил я в ответ. Правда, уже голосом, но не то, чтобы всерьез.

Засосало под ложечкой – примерно так, как в юности, когда я пытался колдовать, и эфирных сил применял больше, чем положено и даже чем имелось.

Зеленая сволочь вдруг побелела, зазвенела и рассыпалась на тысячу осколков. Получившаяся горка мелко колотого льда выглядела внушительно, но ее уже можно было перешагнуть – я так и поступил, порадовавшись по пути, что от всех очевидных мест установки визиокристаллов меня надежно прикрывает большой туристический эсобус, удачно случившийся на парковке.

И вот я, из всех сил стараясь не думать на предмет того, «а что это, собственно, было», уже со всех задних лап несся в сторону главного здания университетского госпиталя. Для начала следовало посетить регистратуру.

Регистратура – хотя бы в этом не случилось сюрприза – оказалась ровно на том же месте, на котором я ее оставил год назад: прямо напротив широких стеклянных дверей, через каковые двери посетителям положено было попадать в главное здание госпиталя.

Не изменилось не только расположение, но и форма, и, скорее всего, содержание.

Все та же слегка облезлая стойка, оставшиеся еще с недавних времен зубастой чумы целлулоидные экраны (половина из которых присутствовала частично, вторую же настоятельно требовалось вымыть), и даже уставшая пожилая русалка за стойкой, если не та же самая, то очень похожая на ту, предыдущую. Не было только очереди страждущих, хотя мне казалось, что в выходной день подобных мне должно было быть с избытком.

– Здравствуйте! – я подошел вплотную к стойке и, стараясь не улыбаться, поприветствовал русалку: заметив, кстати, тонкий ободок блокиратора на шее.

– Добрый день! – вымучено улыбнулась регистратор, и продолжила унылым сонным голосом. – Назовите себя и цель визита в университетский госпиталь Вотерфорда.

Я представился. Потом подумал, и представился полным именем. Подумал снова, и назвал номер полиса – подглядывая в бумажную копию, конечно.

Регистратор кивнула, отвернулась от стойки и принялась шуршать карточками, занимающими обширных габаритов деревянный ящик, установленный поверх столь же широкого стола. Видимо, постоянные рассказы офиса мэра о повсеместной цифровизации к этой клинике отношения, покамест, не имели.

– Профессор, – голос русалки неожиданно потеплел. – Я нашла Вашу карточку. Вы ведь у нас уже лечились, почти год назад, в связи с…

– Неважно, – я поспешил прервать монолог регистратора: к стойке подошли еще два посетителя, и в одном, точнее, одной из них, я узнал свою недавнюю студентку, ныне же – ассистента одной из кафедр. – Лечился и лечился.

И повод, и причину обращения стоило оставить неназванными ввиду незначительности… Кроме того, мне страшно не хотелось, чтобы в университете узнали о том, что профессор Лодур Амлетссон не просто алкоголик, а даже пробовал от своего алкоголизма лечиться.

– Хорошо, – русалка понимающе скосила взор на новых посетителей, и компрометировать меня не стала. – Вам, профессор, уже назначено, врач-иммунолог, доктор медицины Ричард Грейс, примет Вас в течение часа. До того, – она протянула мне пахнущий краской лист, только что вылезший из щели печатника, – Ваше направление на анализы.

Это было что-то новенькое, и не сказать, что неприятное.

И в прошлый раз, и до того, анализы назначал и отправлял на их сдачу уже доктор, и мне еще тогда казалось глупым такое положение дел: вместо одного приема получалось два, а доктору все равно сложно понять, что происходит с пациентом, не имея на руках хоть каких-нибудь данных!

Видимо, очередной эксперимент по оптимизации здравоохранения и условно-бесплатной страховой медицины принес пациентам не только новые сложности, но и что-то полезное.

Сдача анализов заняла несколько минут.

Сначала у меня взяли кровь.

– Будет неприятно, – сообщила медицинская гоблинша, принявшая меня среди белого кафеля и хромированной стали процедурного кабинета.

– Когда уже будет? – браво осведомился я, едва удержавшись от позорного обморока, чуть не настигшего меня при виде темной венозной крови, устремившейся в вакуумную ампулу, или как она там правильно называется.

– Повязку можно будет снять через три минуты. Результаты анализа сразу направлю доктору, – медсестра проигнорировала мою общительность и натурально выставила одного мохнатого профессора в коридор, противно потребовав следующего пациента.

На двери следующего кабинета красовалась табличка, сообщающая всем желающим о том, что внутри проводится магически-рекулятивное топографирование. Название было интересным, мне ни о чем не говорило, процедура же оказалась до крайности простой: еще одна одинаковая медсестра, на этот раз – карла, провела вдоль меня, лежащего на кушетке, вычурного вида жезлом.

Потом я сидел в приемной доктора. Сидел недолго: мягкое кресло даже не успело принять окончательно форму моего седалища.

Доктор медицины Ричард Грейс, чистокровный огр, и, по совместительству, тот самый специалист, правильное название которого я снова забыл, осмотрел меня всего со сложной смесью жалости, недоумения и интереса во взоре.

Меня это расстроило и даже немного напугало. Я – человек смелый, но когда дяденька, что ростом выше тебя в полтора раза, массой же превосходит раза, наверное, в три, смотрит на тебя подобным образом, начинаешь опасаться – не носит ли проявленный интерес гастрономического характера?

Чтобы немного отвлечься от неприятных ассоциаций, я принялся рассматривать кабинет врача. Не рассмотрел ничего особенного: комната стандартная, типовая, в меру светлая, пахнет то ли карболкой, то ли еще чем-то таким же, пугающим и знакомым еще с раннего детства. Кабинет и кабинет, обычная контрактная клиника, пусть и называется красиво и претенциозно.

– У Вас, профессор, очень хороший организм. Сильный, здоровый, что в Вашем возрасте и с Вашей любовью к выпивке, странная редкость. – Огр немного отодвинулся (вместе с креслом) назад, отчего перестал опасно надо мной нависать, и общение сразу пошло динамичнее и позитивнее. – Нет вообще никаких проблем ни с внутренними органами, ни с чем-то еще, включая кожу. Вот, и результаты анализов…

Огр повел рукой с зажатым в ней жезлом. Волшебная палочка в огромной ручище доктора показалась крайне неубедительной, напомнила, больше, кривоватую зубочистку, но сработала исправно. Над диагностическим столиком, стоящим по правую от меня руку, появилась большая и непрозрачная маголограмма, и в заглавной светографии я немедленно признал себя самого.

– Доктор, о том, что я здоровый, как собака, и на мне все, как на собаке, заживает, я знаю. – Я не то, чтобы огрызнулся, но очень хотелось перейти к сути дела. – Мне об этом, не поверите, регулярно говорят, все подряд и именно в таких выражениях. Кроме того, в конце вашего высказывания мне явственно послышалось слово «но»…

Теперь человек колоссальных габаритов рассматривал меня несколько иначе: в нем будто бы пробудился интерес не только гастрономический, но и энтомологический: вот, мол, как эта мелочь забавно трепыхается! Возражать он, при этом, не стал.

– Давайте сразу перейдем к тому, что идет после этого неприятного слова! – немедленно осмелел я.

Огр вздохнул, переложил с места на место жезл, зачем-то взял в руки совершенно чистый лист бумаги, вздохнул еще раз, посмотрел на меня с очередным, наполовину непонятным мне значением: положительно, этот джентльмен оказался настоящим мастером выразительных взглядов!

– У вас, господин профессор, наведенная магическая аллергия третьего порядка, сложная и структурная, – специалист развел руками. – То, что Вы перестали нормально воспринимать самые любимые напитки и продукты питания, прямо следует именно из этого неприятного обстоятельства. – Доктор нажал невидимую для меня клавишу, и изображение на маголограмме сменилось. Теперь всю поверхность морока занимали не светография и таблица с цифрами, а схематичное, но понятное, изображение хвостатого организма, очень похожего на мой. Поверх организма немедленно легла сетка, немного напоминающая криво нарисованный студенческий атлас эфирных лей-линий.

– Вот, смотрите, – доктор Грейс ткнул толстым пальцем куда-то в схему. – Здесь и здесь черно-красные образования, видите? – я, конечно, видел, и потому кивнул: пока все было более или менее наглядно. – Эти узлы формируют нечто вроде атопического дерматита на коже, а он свойственен, в основном, маленьким детям хомо сапиенс сапиенс. Вам такой диагноз нельзя поставить что в силу того, что Вы – очевидный сапиенс канис, что из-за Вашего, давно не детского, возраста.

– Далее, вот тут, – палец переместился в район того места, где я предположил наличие головного мозга, – кто-то прикрепил малую печать Пирке. Она отвечает за не-IgE-опосредованную чувствительность к аллергенам, которыми для вас сейчас являются почти все привычные Вам продукты питания. Следовательно, аллергия у Вас ложная. Кроме того…

Знаете, я давно заметил одну закономерность: чем меньше ты понимаешь в сути вопроса, в которой отлично разбирается твой визави, тем больше он, твой собеседник, пытается придать весомости своим речам. Делается это так: в целом понятная, культурная и грамотная, речь, пересыпается таким количеством специальных терминов, что из всего монолога понятными становятся только предлоги, союзы и междометия!

Признаться, я и сам так все время поступаю. Чем старше я становлюсь, тем больше мне нравится вот так, по-доброму, эпатировать людей: в самом деле, вольно же им быть настолько тупыми невеждами! Иногда даже возникает мысль, которую я от себя гоню: может, я и физику-то превзошел именно ради того, чтобы подобным образом самоутверждаться… С полным, кстати, на то основанием!

– Доктор! – решительно прервал я увлекшегося эскулапа, – я, конечно, профессор и доктор философии в области физики, но не врач, и даже не биолог! Моя специальность – гляциология, и о каком-нибудь реликтовом пагосе я бы с Вами подискутировал с огромным удовольствием, но сейчас половина того, о чем Вы говорите, мне непонятна полностью, а вторая половина – понятна интуитивно, и необязательно верно! Просто скажите, откуда оно взялось, как это лечить и когда оно пройдет само!

– Лечить это не надо никак, – мой визави вздохнул. – Такое состояние, к счастью, долго не длится, и относительно быстро проходит – месяца два, ну, много, три. Что-то сделать, наверное, можно, но все лечение в таком случае экспериментальное, результат не гарантирован. Однако… – доктор посмотрел на меня с некоторым сомнением. – Вы же контрактный пациент? – зачем-то уточнил он, игнорируя карточку, лежащую на столе. Мне с моего стула прекрасно была видна эфирная метка королевского страхового контракта, украшающая обложку неаккуратно собранной брошюрки.

Я решил не вдаваться в подробности – мало ли, у кого какое чудачество – и просто кивнул.

– Значит, – кивнул в ответ врач, – адрес вашей эфирной почты есть в регистратуре. Я подберу и пришлю Вам диету – благо, точно известно, что сейчас Вам есть можно, а от чего стоит воздержаться, и не надо будет пробовать все подряд.

– Может, есть другие методы, необязательно популярные, возможно, дорогостоящие? – решил уточнить я. Сидеть на жесткой диете, а я, почему-то, был уверен в том, что диета эта – жесткая, мне не понравилось, пусть с начала ее и прошло меньше трех часов. Продолжать эту занимательную практику желания не было: жрать хотелось уже совершенно зверски.

– Есть один метод, конечно, старинный, проверенный и крайне экстремальный, – доктор Грейс вдруг улыбнулся, как-то очень человечно и по-доброму, и тут же уточнил: – Правда, насколько мне известно, по законам Королевства за применение этого метода положено пять лет каторги.

– Дайте догадаюсь, – перебил я собеседника. – Отыскать и убить колдуна, наложившего печать?

Глава 5

Я никогда не был студентом: матушка родила меня вовсе неспособным к наукам.

Гальфрид Бетан

Итак, это оказалась не аллергия, или она, но не совсем.

Более того, заклятие на меня наложили такой силы, что, имейся в виду смертельное заболевание, моя мученическая кончина стала бы вопросом пары часов.

Рацион дозволенный съежился образом отвратительным. Теперь мне стало нельзя есть любое зерно и все, что из зерна делают, любую птицу, белый сахар и все, что его содержит…

Радовало то, что не запретили баранину и говядину, а еще рыбу – причем она, рыба, теперь в пищу прямо рекомендовалась.

Неприятие алкоголя и интересные вкусовые ощущения, каковые в беговую собачью диету, разумеется, не входят, злой проклинатель добавил, видимо, уже от себя.

Лет десять назад такие сложные пищевые требования меня бы, натурально, подкосили – в плане даже не качества жизни, а вполне себе ее уровня.

Ревущие двадцатые в старушке-Европе ознаменовались жутким кризисом перепроизводства и массовым сдуванием финансовых пузырей, причем что кризис, что сдувание происходили за океаном, а цены на продукты росли, почему-то, у нас, на островах и на материке. Исключить дешевую курицу и питаться дорогой рыбой – такой рацион я бы попросту не потянул.

Поэтому – хорошо, что кризисы давно закончились, а еще – что у меня довольно высокое жалованье. Я бы даже сказал, неприлично высокое.

Как уже неоднократно сообщалось, должность я занимаю почетную и хлебную (буквально несколько часов, как, скорее, рыбную). Я – настоящий профессор, преподаю в Королевском Университете Ватерфорда, и делаю это хорошо. Профессор я, кстати, не только в смысле «тот, кто читает лекции»: я доктор философии в области физики и я заведую кафедрой.

Наступил, кстати, понедельник.

Странное дело: неделя, отчего-то, начинается с воскресенья, первый рабочий день же – всегда понедельник. Понять это настолько же невозможно, как и безумную имперскую систему мер: и то, и другое можно только выучить наизусть.

Работа профессора заключается, в том числе, в обучении студентов: вдруг из кого-то из них получится не очередной менеджер по продажам, зачем-то потративший четыре года на университетский бакалавриат, а хороший специалист, полезный не только в смысле готовности брать кредиты и покупать товары.

Сегодня не было лекций и семинаров, но были дипломники: двое юношей с горящими глазами, а также – я и близко не обольщался на счет преподаваемой специальности – причина горения глаз, томления душ и тремора конечностей, то есть, увлеченная физикой симпатичная девушка.

Работать собрались на кафедре, работая же, я пью чай.

Так делаю не только я: несмотря на то, что чаепитие – очевидная сассеннахская традиция, и в Ирландии ее поддерживать не полагается, чай для наших целей – самый удобный напиток. Он недорого стоит и его можно много выпить, не задумываясь об артериальном давлении, качестве обжарки и помола, количестве сахара и молока и многих других особенностях, сопровождающих, например, кофе.

Для целей чаепития у меня на кафедре, конечно, имеется специальная чашка, широкая и неглубокая. Формой она напоминает миску, размерами же – скорее, небольшой таз.

Кстати, я знаю немецкий язык: по-немецки «чашка» будет «ди Тассе». Слово напоминает советское, случайно выученное, «tasique», и это как раз тот случай, когда созвучие означает еще и схожее значение.

Тазик занял свое место на моем столе – похожем на низенькую кафедру, специально установленном в рабочем зале, среди бумажных стен наглядных пособий и прошлогодних дипломных работ. Я, соответственно, уселся на свой любимый, нарочно заклятый хулиганским заклятием от чужих афедронов, табурет, и приготовился слушать – заодно и обжигающе-горячий чай должен был остыть до температуры, приемлемой для лакания. В том, что чай мне пить, по-прежнему, можно и вкусно, я удостовериться уже успел.

Студенты стояли напротив скопом, смотрели на меня внимательно и мялись нерешительно.

Я невольно вспомнил себя в их, или почти их, возрасте: год одна тысяча девятьсот девяносто восьмой, лето, приемная кампания университета Рейкъявика: тоже, кстати, три года как Королевского.

В зале, занятом приемной комиссией, народу в тот день было не много, а очень много: в университете Рейкъявика в тот год был чудовищный конкурс, почти тридцать человек на одно место на каждом факультете из популярных.

Это достигла нужного возраста та самая поросль, что была засеяна и взошла одновременно со мной: детям одна тысяча девятьсот восемьдесят первого массово исполнялось семнадцать, они заканчивали школу и норовили продолжить учебу.

Университет, конечно, престижнее и перспективнее в смысле профессии, но такое образование очень дорого стоит, и даже не самые бедные родители старались пристроить отпрыска на королевский счет: получалось не у всех.

Мне повезло: отец мой, Амлет Ульрикссон, и думать не думал о том, чтобы интересоваться мнением старшего сына по поводу того, чем оному сыну зарабатывать на хлеб. Он, со свойственной северным хуторянам практичностью, просто ткнул указательным когтем в специальность, на которую было меньше всего желающих, и не прогадал: проходного балла хватило с запасом, а ближайшие конкуренты неожиданно отстали от абитуриента Амлетссона почти на тридцать пунктов из возможных ста.

Через пять лет (я, как раз, успел закончить вторую ступень, и получить магистерскую шапочку), в том же помещении приемной комиссии будущих гляциологов не оказалось вовсе: Его Величество решил, что специалистов по льду и холоду выпустили достаточно, и в дальнейшем финансировании специальности отказал. Оставшиеся студенты, конечно, доучились, но почти все – с переводом на смежные кафедры факультета физической магии.

Соответственно, я стал специалистом не просто дипломированным, но и страшно редким, а значит – востребованным, что, впрочем, проявилось не сразу.

Много позже отцово решение, моя отличная учеба и редкость специальности привели к переезду в края недалекие, но значительно более теплые: Исландия и Ирландия – почти соседи, но во второй, в отличие от первой, совсем не бывает снега и температура зимой редко опускается ниже десяти градусов по Цельсию.

Меня же не занесло, но пригласили преподавать, в университет самого южного из крупных городов Эрина, чем я и занимался по сию пору, медленно спиваясь и активно выступая в кабацких драках по пятницам.

…– таким образом, результат работы можно сразу же предложить властям Исландии, Канады или Советской России. – Барышня, тем временем, заканчивала вступительную речь. Основную ее часть я, задумавшись о прошлом, пропустил – не забывая умело кивать в нужных местах.

– Давайте разберем последний тезис детальнее, – надо было сделать вид, что мне не все равно, и я действительно верю в то, что выпускница собирается работать по специальности. – Почему Вы назвали эти три страны? Положим, Канадский Нунавут – да, Krajnii Sever – я специально произнес название территории по-советски, чтобы было понятно, о каком именно севере идет речь – тоже да, обе территории – зоны сплошной вечной мерзлоты. В Исландии таковой нет, или почти нет, экономическая целесообразность применения методики вызывает сомнения.

– Профессор, но Исландия выбрана потому, что она тут, близко! Если Университет примет решение, натурные эксперименты на ледниках обойдутся намного дешевле, чем в Северной Америке! – еще девушка, конечно, имела в виду, но не сказала «а еще потому, что Вы, профессор Амлетссон, исландец, и Вам будет приятно упоминание Вашей Родины в моей дипломной работе».

Профессору Амлетссону, кстати, было почти все равно. Родина там или нет, а менять, пусть и ненадолго, благословленный Зеленый Эрин обратно на страну Льда-И-Пламени не хотелось категорически, отработка же натурных испытаний запросто могла закончиться долгой командировкой одного хвостатого профессора по месту его, профессора, происхождения.

– Давайте поступим так, – я специально состроил самую умильную из доступных мне морд: мои гуманоидные друзья говорят про такую «так и хочется погладить». – Будем скромнее. Убирайте из работы любые упоминания Исландии, север же СССР, наоборот, обозначьте ярче. Начать научную карьеру с совместной работы с учеными из-за той стороны Рассвета, в Вашем случае, будет очень даже уместно и полезно для дальнейших связей. В общем, поменяйте формулировки, тут удалите, здесь добавьте, и попробуем предзащиту, например – я демонстративно повернулся к огромному календарю, занимающему половину южной стены – в четверг, сразу после обеда. Да, в пятнадцать часов.

Можно было и обрадоваться тому, что так легко удалось пусть не спровадить, но перенести излишне активную барышню на другой день, но дипломников оставалось еще вдвое больше, чем прошло.

Я дождался, пока за девушкой закроется дверь, и сделал морду суровую и серьезную, даже немного оскалился, показав краешки клыков.

Студенты, так и не привыкшие к моим эскападам за почти четыре года бакалавриата, одинаково сбледнули с лица.

– Кто следующий? – уточнил я сквозь клыки.

Однако, следующим оказался не студент.

– Шалом, уважаемый профессор! – сей господин имел привычку врываться на кафедру как к себе домой, невзирая на время суток, наличие студентов и даже проведение занятий. Был он огромного росту, столь же колоссального жизнелюбия, немного тучен и чудовищно грассировал: последнее, впрочем, частично объяснялось маленькой гоблинской шапочкой, неизвестными силами удерживаемой на почти налысо стриженной макушке. Имя его, что первое, что последнее, не выговаривалось нормальным человеком в принципе, и мы, сотрудники университета, звали его, для краткости, Эдвином или даже просто Эдом, а он и не возражал.

Чем Эд занимался в Университете, не мог внятно объяснить никто, включая многоуважаемого господина ректора, но, однако, эфирная сигнатура его личности позволяла проходить в любые, даже самые запертые, помещения, включая даже кафедру художественной трансмутации металлов, куда посторонних не пускали совсем. Зачем Эдвин явился уже на мою кафедру, тоже было не совсем ясно, но я, на всякий случай, гостю обрадовался.

– Здравствуйте, ребе! – никаким раввином Эдвин, конечно, не был, но когда-то учился в самой настоящей ешиве, а еще ему было приятно, когда друзья называли его именно так, с намеком. – Вы будете смеяться, но у меня к Вам есть дело!

Эдвин остановился, будто налетев с разбегу на стену, каменную или стальную, но полностью прозрачную. Дело, как правило, было у него и ко всем, но никак не у каждого и к нему, и постоянно-внезапный гость кафедры сразу был озадачен, удивлен и обрадован.

– Вы делаете мне интересно! – гоблинскую манеру речи, точнее, анекдотичное представление о таковой, гость имитировал очень похоже, что было интересно и самую чуточку смешно. – Скажите, что я буду иметь с Вашего до меня дела, и мы сможем договориться!

– Ребе, – я замялся. Рассказывать о своей проблеме, постепенно перерастающей в беду, в присутствии персонала и студентов кафедры не хотелось. – Может быть, выйдем пообедать? Здесь, прямо через дорогу, есть кошерный ресторанчик!

По дороге остановились между выходом из главного здания Университета и единственной на весь Ватерфорд трамвайной линией. Линия эта начиналась нигде, вела в никуда и пользовалась популярностью исключительно у туристов: представить себе местного жителя, готового отдать целый еврофунт за то, чтобы прокатиться по современной, а потому неинтересной, части города то ли три, то ли четыре остановки, было решительно невозможно.

Достали трубки. Эдвин – свою, и не трубку вовсе, а выполненный в классической форме новомодный испаритель, я – чуть скошенный дублин, со специально расширенным под мою пасть мундштуком, заправленный сейчас душистой виргинией, или чем-то, до крайности похожим на этот замечательный табак.

Курили молча, каждый думал о чем-то своем: я пересобирал внутри ментальной сферы историю кулинарного проклятия, Эдвин провожал восхищенным взглядом каждую из юных и прекрасных студенток – кроме, конечно, киноидов и фелиноидов.

Пока курили, мимо трижды проехал трамвай: один раз от Пруда Седьмого Джона в сторону Спэрроухок и дважды – наоборот. Трамвай дребезжал по рельсам и звенел звонком: не потому, что так было надо, а для создания надлежащей атмосферы.

Наконец, табак в моем дублине выгорел весь, я выбил трубку об каблук и убрал в кисет. Эдвин свое недоразумение просто выключил и небрежно засунул в карман.

– Ну что, идем? – уточнил он. – Жрать уже хочется зверски, да и вопрос твой… Что-то серьезное, да?

Пошли вдоль трамвайных путей. Искомый кошерный ресторанчик располагался не прямо напротив: до него требовалось немного пройти в сторону пруда и повернуть налево: технически, он был действительно через дорогу, но не через трамвайную.

Когда было надо, Эдвин умел вести себя нормально, не изображая пародию на что-то среднее между гоблинским финансистом и средиземноморским евреем. Сейчас было надо, и он сидел напротив меня и внимательно слушал, вставляя иногда наводящие вопросы.

…– и ладно рыба. Рыбу я люблю, да и на Благословенном Эрине она стоит смешных европенсов. Ладно, отказаться от хлеба, в конце концов, мне его и не стоит есть в слишком больших количествах, а то я перестану пролезать в дверь. Даже алкоголь – не так страшно. Какое-то время можно потерпеть, это ведь не родовое проклятие, оно не навсегда. – я перевел дух. – Самое неприятное в том, что, по мнению доктора, заклятие накладывал очень серьезный мастер, и я…

Эдвину, видимо, надоело слушать, и он решил меня перебить.

– И ты, профессор Амлетссон, опасаешься, что кроме отвращения к продуктам и аллергии на них же, этот мастер мог наградить тебя чем-то еще?

– Именно так, дорогой друг, именно так. И ты ведь знаешь о моих отношениях с…

– Без имен. Скажем так, с девушкой, что младше тебя ровно вдвое. Боишься, что это может быть заразно? – друг смотрел на меня серьезно и даже немного хищно, и я внезапно вспомнил, что чаще всего по своим странным делам он бывает у шефа университетской безопасности, бывшего Королевского прокурора, мистера Лефт-Шевви. Вспомнил – и предпочел сразу же забыть.

– Опасаюсь. – я понурился еще сильнее, видом своим приобретя сходство с преданным псом, неизвестно за что избитым обожаемым хозяином.

– Буква О: ответственность! – отметил Эдвин. – Доктор твой почти прав: если устранить автора проклятия физически, эффект развеется в два-три дня, но тут есть и другая сторона медали. Я немного привык к тому, что у меня есть друг по фамилии Амлетссон, и отправлять в течение пяти лет передачи на каторгу – такой убыток, такой убыток! В общем, имей терпения немного подождать. Студенты, – друг предвосхитил мой порыв, – подождут тоже, кто из вас, в конце концов, профессор?

Сначала мой друг долго рылся в записной книжке, встроенной в элофон: односторонней прозрачности маголограмма сначала была небольшой, размером с сигаретную пачку, потом увеличилась вдвое, потом еще раз, оказавшись, в итоге, размером с небольшое объявление: в два или три листа печатной бумаги шириной. Что там, внутри морока, делает мой друг, я не знал, но догадывался: листает и делает отметки.

Потом элофон пропал в одном из карманов необъятных размеров пиджака, и Эдвин вынул из воздуха жезл последней модели, выглядящий как старинная волшебная палочка: в нынешнем году в моду вернулся стиль ретро.

Стало очень тихо и немного темно.

– Здесь не очень интересуются делами посетителей, – извиняющимся тоном пояснил мой друг. – Не очень, но меры, на всякий случай, стоит принять. Шалом! – последнее слово было направлено уже в приемную щель элофона, моментально оказавшегося в руке и прижатого говорильником к уху.

– У меня об тебя есть одно небольшое дело с большими последствиями! – сообщил мой собеседник неизвестному абоненту, – помнишь моего друга, того, который немножечко профессор? Так вот…

Тревожность и прочие милые неврозы внезапно меня отпустили, полностью или почти: Эдвин включил режим пародийного гоблинского еврея. Это, кроме прочего, означало, что решение проблемы мой друг уже нашел, потом нашел еще раз, как следует обдумал и признал годным.

Оставалось немного подождать: я так и поступил.

Глава 6

– Ладно, хватит бытового антисемитизма!Вот представьте: идут по пустыне два негра. Абрам и Сара.Советский анекдот

Представьте себе, что выходной день случился прямо посередине рабочей недели, скажем, в среду или четверг. Представили? Здорово, правда? Теперь представьте, что Вы – начальник отдела, и Вам надо как-то не дать поломать сложный рабочий процесс, не переплатив, при этом, сверхурочных: в бюджете отдела лишних денег нет, заставлять же людей работать в выходной день без дополнительной оплаты – верный способ заполучить неприятности с трудовой инспекцией или профсоюзными боссами.

Еще Вы можете быть собственником большой организации, в которой все проблемы, связанные с неурочным выходным днем, уже упомянутые и производные, возникают в масштабе куда большем и неприятном. Денег на решение требуется больше, а они, как известно, не бывают лишними, дальним лесом идет настроенная логистика, работа нескольких офисов, охраны предприятий, технического персонала…

Представьте, что таких дней в году больше одного. Не только, скажем, шестое декабря, но еще восьмое марта, первое мая, и, на закуску, дней десять после рождества. Представили? Осознали?

У дальних соседей по европейскому цирку, уверенно подмявших под себя три четверти Евразии, все работает еще интереснее. Неделя у них начинается в понедельник, первый рабочий день – он же, и дальше начинаются совершеннейшие чудеса, не в смысле эфирной магии, а в части полного отсутствия логики.

Понедельник у них совпадает с субботой, причем не целиком, а только в субботу начинается. Рождество, которое они, как атеисты, не празднуют, все же наступает – двумя неделями позже, чем положено в Европе, где еще остались добрые католики и протестанты, немного заблудившиеся, но свои,.

Именно у них в самой середине недели может случиться нерабочий день, и даже если такой внезапный выходной придется на субботу или воскресенье… Дальше и с этого места следует совсем уже ненаучная фантастика, и всерьез обсуждать подобное не имеет никакого смысла.

В общем, хорошо, что такие лишние выходные бывают только в странах, выбравших странный и противоестественный, так называемый «социальный», путь развития. Не у нас в Атлантике.

Лично мне и прямо сейчас такой выходной и не потребовался бы, потому, что начались летние каникулы, и меня, как профессора, они настигли с той же неизбежностью, что и всех моих студентов.

Требовалась еще некоторая административная работа, но ее я, как и всегда, спихнул на заместителя.

Его семья, состоящая из него самого, белой масти жены и семи разновозрастных бесхвостых щенков, во-первых, полностью выгребала все невеликое жалование экстраординарного профессора, и, во-вторых, постоянно требовала от отца повышенного внимания.

Заместителю не мешали сверхурочные и дополнительные часы работы, и я ему эти часы предоставлял: немного повышалось жалованье и появлялся совершенно законный повод проводить на службе больше времени, чем дома.

Звонка Эдвина я ждал всю первую неделю каникул. Питался рыбой, картофелем и кефиром, хотя страшно хотелось запить элем добрый сандвич с курицей. Проигнорировал пятничную пьянку в «Поросенке», огорчив всегдашних собутыльников и порадовав вынужденной трезвостью домового духа. Сводил Рыжую-и-Смешливую в кафе, в котором подают исключительно тортики и мороженое и не наливают ничего, кроме чая, кофе и шоколада. Записался, от нечего делать, в клуб анонимных алкоголиков – правда, на само занятие не пошел.

Неделя выдалась вполне ничего себе, и даже пару раз возникала малодушная мысль о том, что пусть так само и идет, вроде неплохо получается.

Эдвин позвонил.

– Шалом, дружище! – заявил говорильник элофона голосом моего неугомонного друга. – Ты ждешь от меня новостей, и таки у меня их немножечко есть!

Я насторожился. Возникла даже мысль о том, что Эд прямо сейчас говорит под контрольным воздействием: некоторые вещи обсуждать по открытой линии не стоило совершенно точно.

– Наша проблема имеет больше одного метода разрешения, но это мы с тобой обсудим лично, – собеседник сразу же развеял возникшие было сомнения. – Там же, где в прошлый раз, помнишь? Столик я уже заказал, на через час. Успеешь?

Я успевал, ну и успел.

Друг мой сегодня был одет легко и легкомысленно: вместо привычного черного костюма о пиджаке, застегивающемся на неправильную сторону, его наряд составляли белые парусиновые шорты и такая же, белая и парусиновая, рубашка. Традиционную шапочку, черную и плотную, заменила ее более легкая версия – темно-зеленая, вязаная и украшенная тремя гоблинскими рунами.

– Нравится кипа? – спросил он вместо приветствия. – Сегодня пришла посылка, ребята из Цахал подарили. Теперь буду носить.

Странные связи Эдвина с еврейским государством (которое половина атлантов называла, по привычке, гоблинским, хотя собственно гоблинов среди евреев меньше десятой части, евреи – это вообще не про кровь, а про религию) давно стали притчей во языцех.

Сам Эдвин не носил в себе ни капли крови зеленокожего народца, с огромным удовольствием отмечал все известные религиозные праздники, от христианского Рождества и мусульманского Курбан-Байрама до марксистского Дня Весны и Труда, но, время от времени, вспоминал о корнях своей матушки. Матушка была, во-первых, галахическая еврейка, и, во-вторых, наглухо светский человек, полностью отрицающий любую связь свою с коленами Народа.

«Мы должны исправлять ошибки предков, а не усугублять их» – цитировал, кажется, детского писателя Эдвин. «Мама отрицает, что она полностью да, но почему я должен делать то же самое, если я совсем немного не она?»

В общем, подарку боевых еврейских военных, с переменным успехом гоняющих по палестинским пескам родственный, но родства не признающий, арабский народ, следовало немедленно обрадоваться и зримо позавидовать: любая другая реакция обязательно вызвала бы жгучую обиду.

– Ух ты, крутая штука! – я сделал вид, что мне очень интересно. Впрочем, на этом ритуальная часть общения завершилась, и Эдвин сделал то, ради чего мы и встретились: поставил поглощающий купол и перешел к делу.

– Значит, так, друг мой мохнатый. Ребята очень постарались и нашли того босяка, который тебе сделал нехорошо и даже ой, и это первая плохая новость: он таки не босяк! – Эдвин активировал маголограмму и одним плавным движением развернул морок ко мне лицом. Лицо, показанное в мороке оказалось так себе, несимпатичное, хотя и очень ухоженное. Ниже лица был хорошо заметен докторский халат и висящий на шее фонендоскоп. Я немедленно узнал давешнего собеседника и почти собутыльника: даже показалось, что в воздухе пахнет кисленьким девчачьим элем.

– Вижу, персона знакомая, так? – вопросил очевидное мой собеседник.

– Видел его один раз. Тогда, в пабе, ну, ты понял. – Название паба, в силу обострившейся религиозности друга, я упоминать не стал: верующим евреям неприятно упоминание свиньи, которую они считают нечистым животным, а поросенок – вполне свинья,

– Так вот, это Конор Мэлоун, доктор медицины, глава ассоциации врачей Северной Европы. Заодно он заместитель министра здравоохранения в Северном Евросоюзе, специалист крутейший, но персона исключительно скандальная и публичная. – Эдвин взмахнул жезлом. Фотография, проявленная мороком, поменялась, и лучше бы она этого не делала: на следующей картинке тот же доктор оказался почти без одежды, весь в цветастых перьях и выглядел, как экзотической породы петух. – И да, он содомит.

– Убивать его не стоит, – я не то, чтобы всерьез собирался решать проблему наиболее радикальным способом, но некоторые мысли вокруг ментальной сферы витали. – Это твоя вторая плохая новость?

– Да, это она, – согласился Эдвин. Ни убивать, ни как-то еще воздействовать силовыми методами. Жалко, что у него не было прадедушки-нациста, или можно было бы попросить о дружеской услуге ребят из Меча Гедеона… Впрочем, тебе это не нужно. – Мой друг одним хлопком свернул морок. – На этом все – две! – плохие новости закончились, и начались, как мне кажется, исключительно хорошие.

Я весь обратился во внимание.

– Хорошая новость состоит в том, что этот твой Мэлоун, конечно, содомит, но не до такой степени, чтобы накладывать заклятие с условием на неснимаемость. Снять – можно, Королевский Госпиталь в Дублине вполне должен справиться.

– Это, по-твоему, хорошая новость? – шерсть на загривке приподнялась сама собой. – Ты забыл сразу о двух обстоятельствах! Во-первых, я все еще чертов иммигрант, вид на жительство – не подданство Королевства, страховка у меня, скажем так, не лучшая из возможных. Во-вторых, я примерно знаю, сколько стоят процедуры высшей медицинской магии, если их не покрывает страховка, и полумиллиона еврофунтов у меня попросту нет!

Вообще, Эдвин – парень эмоциональный. Эмоции его легко читаются, видимая их часть настроению соответствует полностью, и я ждал, что он, как минимум, устыдится. Не дождался: мой друг сиял, как недавно отчеканенный, насквозь сувенирный, но золотой, соверен (один такой у меня, как раз, имеется: был куплен с нетрезвых глаз в местном отделении банка).

– Если ты имеешь мыслей об то, что твой друг поц и босяк, то ты имеешь их зря! Все рассчитано, все очень вовремя, даже твой отпуск, который, на самом деле, каникулы! – Эдвин снова развернул голограмму. – Вот, читай!

Я вгляделся в морок. Сейчас он демонстрировал страницу советского информатория, переведенную на новобрит простеньким демоном-переводчиком: читать было сложно, но можно.

– Официальный раздел министерства здравоохранения СССР… Так, понятно, перечень льгот, основание получения иностранными гражданами… – я оскалил зубы. – Эдвин, ты сошел с ума? Решать проблему рыбной диеты поездкой на ту сторону Рассвета? Нет, дружище, давай просто закроем тему, это не та беда, чтобы…

– Зубы спрячь. – Эдвин навис над столом, и, заодно, надо мной. Веселое и жизнерадостное выражение лица его сменилось на что-то, до ужаса напоминающее своей непреклонностью гранитную скалу: не знай я, что мой друг – однозначный и стопроцентный хуман (мы, псоглавцы, такие вещи обязательно чуем), наличие в его жилах тролльей крови показалось бы мне очевидным.

Зубы – спрятал. Заодно сам собой поджался хвост, прижались к черепу уши, а морда – я видел, как это выглядит со стороны и помнил ощущение – осунулась и приняла виноватое выражение. Реакция на более крупного и агрессивного хищника во всей красе, м-мать…

– Успокоился? – он еще раз посмотрел на меня, понимаете, своим особым взглядом, и продолжил.

– Твоя мнимая аллергия – это цветочки. Внешний эффект, шумовая завеса, скрывающая грозящую беду. Не догадываешься, о чем я? Так я тебе объясню! – мне внезапно захотелось убежать и спрятаться: таким друга я не видел ни разу, и в то, что грозит мне именно беда, поверил сразу и до конца.

– Ты знаешь, откуда вообще берутся содомиты? Кроме тех ничтожных долей процента, которые уже рождаются с отклонениями, и тех, кого старшие дяди успевают совратить в нежной юности?

Я застыл, пораженный догадкой.

– Да, именно! Друг мой, если тебя вылечить – или, как минимум, не начать лечить в ближайшие три месяца, мы будем иметь уникальный пример, первого в письменной истории содомита-псоглавца! Или, как вариант, ты просто и необратимо сойдешь с ума: поразившее тебя проклятие, рассчитано, все же, на хуманов. – Эдвин уже смотрел на меня сочувственно, и даже с ноткой жалости. Мне, впрочем, было уже не до его сопереживания: я прокрутил внутри ментальной сферы события последних дней, и действительно почуял неладное.

Последние несколько дней… В общем, тянуть к симпатичным мальчикам меня не стало (было, если верить ехидным ремаркам в исполнении Эдвина, рано, да и я бы сам заметил), но относиться к проявлениям, скажем так, женственной мужественности я стал определенно лояльнее. Видимо, страшное проклятие понемногу начинало действовать: я сходил с ума.

Мы, антропокиноиды, страшные гомофобы, все и поголовно. Несколько лет назад, на пике волны повсеместного признания прав извращенцев, нас даже предлагали поразить в правах: где это, мол, видано, чтобы целая человеческая национальность отказывалась баловаться некогда противоестественными, а теперь – законными и одобряемыми, способами?

В отдельных странах, входящих в Содружество, даже предлагали охолащивать псоглавцев-мужчин, и, соответственно, стерилизовать наших женщин, но дальше громких заявлений дело не зашло, а вскоре и сама противоестественная волна схлынула, оставив, впрочем, куски радужной пены.

Об такой кусок, закаменевший до плотности базальта, я и споткнулся. Проблема оказалась куда страшнее, чем я полагал, и требовала она немедленного решения.

– На самом деле, тебе повезло сразу два раза. – Эдвин чуть убавил серьезности и даже немного улыбнулся. – Сначала в том, что у тебя такой замечательный друг.

Везение, если не принимать во внимание непредставимую бредовость исходной ситуации, получилось колоссальное.

Прямо сейчас, в эти самые дни, Советы разворачивали какие-то грандиозные работы, напрямую связанные с изучением то ли вечной мерзлоты, то ли интегрированных в нее сухопутных суперльдин, то ли и того, и другого сразу – неважно.

Важное заключалось в том, что им, Советам, срочно требовался хороший специалист, желательно, с мировым именем или около того, обязательно практик, готовый ехать на полтора месяца в край холодного солнца и вечного снега, то есть – буквально я.

Мне в этой ситуации было интересно, во-первых, бесплатное медицинское обслуживание. Советский Союз – государство странное, экономически невозможное: ни в одной экономике мира не может быть свободных ресурсов в количестве, достаточном для обеспечения поголовного здравоохранения, даже и в случае сложного лечения, как магического, так и консервативного.

Да, если верить атлантической прессе, зубы в Союзе лечат без наркоза, в палатах лежат вдвадцатером, оперируют ржавыми ножами образца позапрошлого века, но больные, вопреки всему, выздоравливают: когда человек действительно хочет жить, медицина бессильна.

Контракт с организацией, носящей невероятное название Vsesojuzny Tsentr Arkheologicheskikh Issledovanij, переводящееся на человеческий язык примерно как «департамент археологии», подразумевал временное, но такое желанное, включение меня в орбиту беспощадной советской медицины.

Во-вторых и не в-последних, Советы предлагали отличную оплату. Электрический абак, который есть в моем элофоне, выдал, при конвертации rubli в еврофунты сумму, которой лично мне будет достаточно для приобретения арендуемого дома в собственность, а значит – моментального получения чаемого подданства Королевства Ирландия.

В-третьих, вся эта история означала, что мой огромный опыт и профессиональные знания будут, наконец-то, востребованы не для обучения студентов, у которых не хватило интеллекта и средств для поступления на более перспективную специальность, но в деле настоящем и полезном, чем фомор не шутит, всему человечеству.

Подвох заключался в том, что хороших специалистов в мире было больше одного: любой из коллег-конкурентов мог принять открытый контракт советской организации в любой момент, оставив меня с голым хвостом и прогрессирующим сумасшествием худшего возможного толка.

– Эдвин, а с чего ты решил, что на эту лакомую позицию примут именно меня? Я, как минимум, больше теоретик, чем практик, не знаю советского языка, не в курсе последних разработок красных ученых в этой области, да и потом, должно же быть собеседование, ну, там, я не знаю… Благо только, что каникулы продлятся около двух месяцев, а потенциальный контракт – срочный, на полтора.

– Возвращаемся к неоспоримому тезису о том, что у тебя отличный друг, с которым тебе очень сильно повезло. – Эдвин посмотрел на меня одновременно ехидно и устало. – Ты ведь помнишь, как несколько дней назад подписывал доверенность на право представления тебя на международных переговорах? Не помнишь, провалы в памяти?

Друг внезапно извлек из-под стола объемистый портфель: в таких, как правило, носят документы младшие банковские клерки.

– Вот тебе авторучка, вот бумага. Твои реквизиты, кажется, напечатаны верно? Подписывайте, dorogoj tovaristch professor!

Глава 7

Договор действительно оказался напечатан на бумаге. От этого настроение мое, и без того раскачивающееся, будто я сам в щенячьем возрасте на качелях, совершило очередной кульбит, и принялось стремительно портиться.

Я, честно говоря, рассчитывал на велень. Или, как минимум, на пергамент.

Общеизвестно: все по-настоящему важные документы издаются и подписываются только на тонких листах, изготовленных из цельной телячьей шкуры.

Так было попросту всегда, на этом стояло и стоит делопроизводство с тех самых пор, когда сэры Томас Мэлори и Уильям Кэкстон, даром, что оба сассеннахи, догадались совместить сургучную подвеску с эфирным оттиском… Сами они, правда, посчитали, что так будут делаться семейные экслибрисы для домашних библиотек.

Заодно эти двое издали первый печатный учебник практической некромантии, назвав книгу «Смерть Артура» – удивительно нудное вышло издание, но мэтрам, конечно, простительно.

Что в те годы, что половину тысячелетия спустя, изготовление чарованного листа из цельного куска кожи одного живого существа, было единственным способом хоть как-то обеспечить сохранность эфирного слепка, без какового невозможно зачарование.

Очень долгое время всё устраивало всех – особенно, мастеров гильдии кожевников и их более поздних потомков. Пергамент стоил дорого, велень – еще дороже, оба товара приносили баснословные барыши – известны даже городские цеха, целиком переходившие на выделку листов из недубленой кожи!

Потом печатные машины перестали быть размером с дом или сарай, и завелись на рабочих столах всякой уважающей себя конторы: подключенный к эфирному счетнику настольный печатник разом упростил делопроизводство. Нововведение создало сразу две проблемы: одну – социальную, оставив без работы тысячи машинисток, производителей механических печатных машин и эфирных копистов, работавших на аппаратах выделки мастера Зироза. Вторая проблема заключалась в том, что напечатать документ получалось только на бумаге, бумажный лист же состоит из частиц сотен, если не тысяч, живых существ, и закрепить на нем эфирную печать попросту невозможно.

Потом ханьские маги повторили свой же подвиг многовековой давности, заново изобретя бумагу. Теперь героями, правда, стали не тауматурги и алхимики, а, наоборот, химерологи: листья змеиной тыквы, вроде как сочарованной из пекинской капусты и харбинского василиска, и получались из одного животного, и прекрасно помещались под валки печатника, и даже не требовали убивать живое существо!

Так и вышло, что теперь использование пергамента – знак статуса, признак уважения и способ заявить о себе. Можно было бы сказать «не более, чем», но в нашем обществе статус почти всегда ценится выше, чем какие-то там практические качества, о чем бы ни шла речь.

Друг мой Эдвин понял меня без лишних слов: присмотрелся, призадумался, рассмеялся.

– Что, господин профессор, – ехидно подколол он, – не нашлось у советских на твою долю пергамента? Будешь, что мелкий клерк, подписывать бумажку?

– Я действительно не очень понимаю, откуда столь мелочная экономия, при таких-то условиях, – я ткнул указательным когтем в текст раздела «обязанности нанимателя». Коготь удачно угодил во фразу «полный пансион класса А». – Если уж принимающая сторона готова обеспечить заграничного меня…

– А это не их экономия, и не мелочная вовсе, – виновато кивнул Эдвин. Шапочка, та самая, о трех рунах, немедленно сползла на лоб, где и задержалась образом столь же волшебным, что и до того на затылке. Я даже принюхался: нет, эфиром не пахло, то есть техника применялась никак не волшебная. – Это моя экономия, – продолжил друг, и, получается, агент. – Все равно нам прямо сейчас идти к нотариусу, а там – бумага, пергамент, какая разница…

– В каком смысле? – я удивился. Королевский нотариус считался удовольствием дорогим, и в наши просвещенные времена не особенно нужным: каждый поданный Королевства, или, как в моем случае, кандидат на подданство, обязательно пользовался эфирно-цифровой печатью. Это было, во-первых, очень удобно, и, во-вторых, делало подделку документов занятием, практически полностью лишенным смысла.

– Мохнатая твоя башка, – Эдвин ответил парадоксально: уперев указательный палец мне в переносицу.

– Мохнатая и моя, – поспешил согласиться я, чудом подавив рефлекторное желание клацнуть челюстями: мне очень не нравится, когда мою умную голову трогают руками другие мужчины.

Мой друг правильно понял мой порыв, и палец ото лба убрал.

– Договор подписывается с зарубежным заказчиком, балда! – Эдвин посмотрел на меня внимательно.

Я в ответ наклонил голову набок: мол, задумался.

– Значит, это, как минимум, регистрация в королевской палате, – мой друг нашел новое применение своим пальцам: принялся их загибать. – Потом, трансляция эфирно-цифровой печати в советский стандарт. Далее, страховка от всего подряд: все-таки, не в Дублин едешь на пару лекций!

– Тогда ты прав, – я обожаю соглашаться с очевидными вещами, особенно, когда мне подробно объяснили, отчего они, собственно, очевидны. – Без нотариуса не обойтись.

Значит, сразу из кафе мы перебрались в небольшую, но очень, по мнению Эдвина, известную (и надежную этой своей известностью) нотариальную контору. Поверенный предполагался хороший, с иностранной лицензией, выделенным эфирным каналом с прямым доступом к Королевской Контрольной Палате, и ни в коем случае – тут мы неожиданно и сразу сошлись во мнениях – не гоблин.

Как раз такой надежный господин у моего друга на примете был: контора господина Тэдо, и, если судить по названию, его сыновей, находилась совсем неподалеку от университета: недалеко от Горбатого Рынка, палатками, киосками и капитальными строениями которого была сто лет назад застроена знаменитая Горбатая Гора.

Господина Тэдо, владельца странной для ирландца фамилии и еще более странных привычек (по словам знающих людей, в его конторе никогда не открывали днем окон, а вся мебель делалась строго из стали и камня), настоятельно рекомендовали и юристы нашего богоспасаемого учебного заведения. Считается, как оказалось, что поверенные этой конторы отлично разбираются в сомнительных контрактах и умело разрушают даже очень хитро составленные кабальные сделки.

Здание делового центра, на четвертом этаже которого скрывался искомый поверенный, особого доверия не вызывало. Оно, как и положено таким зданиям, последние полсотни лет было по самую крышу завешено рекламами, рекламками и рекламищами: некоторые из них светились ярким неоном, другие, наоборот, выделялись бельмами давно выцветшей дешевой краски. Самые дорогие и надежные демонстрировали плоскую маголограмму, но таковых было всего несколько: конкретно три из, примерно, пяти десятков.

Вывески конторы поверенных «Тэдо и сыновья» среди дорогих и надежных не оказалось.

– Ты наверняка знаешь, что этот господин – не гоблин? – я внимательно, с прищуром, посмотрел на приятеля. В ответ Эдвин одним движением сломал пополам одноразовую электропапиросу, и выбросил обломки в урну (именно возле нее мы и беседовали, не желая нарываться на мелкий, но неприятный штраф за курение в неположенном месте). – Почему, – решил уточнить я, – ты думаешь, что он не из ваших?

– Не из наших, а из немножечко нет! – мой друг обвел ладонью панораму Горы, как бы замыкая увиденное в кадр воображаемого эловизора. – Посмотри, как оно ярко и плохо! Плюс фамилие твоего поверенного прямо намекает на то, что он не какой-нибудь Тедник или даже Тедштейн!

– Дружище! – я посмотрел на Эда слегка укоризненно, – мы же с тобой договаривались, что между собой говорим на стандартном новобританском! Если ты не оставишь свои штучки, я перейду на местный гэллах или исландский портовый диалект, и тебе будет намного менее смешно, чем сейчас!

Эдвин действительно хихикал, будто услышав только что скабрезный анекдот.

– Знаешь, почему, – прерывистый смех, – он не гоблин? Потому, что он тролль!

И действительно, самая крупная вывеска из имевшихся сообщала, что контора лойера Тэдорадзе и его сыновей работает каждый день, кроме воскресенья, с 9 до 18 часов.

– Тэдорадзе – кавказская фамилия. Не то, что белочеловеческая, в смысле, круглоголово-арменоидная, а примерно современных выходцев из Закавказья. – Эдвин, как и договаривались, перешел на британский, но ситуацию это сильно не исправило: из всего предложения я уверенно понял только пробелы между словами.

– Кавказская фамилия, да еще настолько характерная, это или карла, или тролль. Много ты знаешь карл, трудящихся лойерами? – спросил Эдвин. Я отрицательно помотал мордой: почти все знакомые мне представители подгорного народа были или экономистами, или механиками.

– Вот и я – ни одного, – подытожил приятель.

Внутри конторы оказалось светло (плотно закрытые ставни компенсировались яркими лампами дневного света), зелено (по всем углам стояли кадки с разного рода фикусами) и довольно уютно в целом. Представитель встретил нас у входа.

– Тэдо-Мосли младший, партнер – отрекомендовался встречающий, огромного роста и массы клерк, затянутый в стильный серый костюм. То, что догадка моего друга оказалась верной, младший партнер подтверждал невероятными для человека габаритами, четкими и основательными движениями, и, наконец, похожим на каменный топор горбоносым лицом.

– Вы – один из сыновей? – восхищенно заинтересовался Эдвин.

– Скорее, внук, – уточнил клерк. Сыновья давно сидят по отдельным конторам, только дед…

– А сам господин Тэдо… – мне и самому стало интересно. Клерк улыбнулся, добро и внимательно: сразу захотелось убежать, и, скуля, забиться под монументальный каменный стол.

– Не ломайте язык, сэр. Мы давно привыкли, что наша фамилия – Тэдо, с ударением на последний слог. К тому же, традиция. Почти все дедушкины потомки носят двойные фамилии по названиям местных семей, с которыми успели породниться. Дедушка же, – внук бросил короткий взгляд на эловотч – никогда не выходит к клиентам до позднего вечера.

– Нам – на регистрацию международного рабочего контракта, – встрепенулся подавленный зрелищем человека, превосходящего ростом двухметрового себя, Эдвин. – Точнее, не прямо сразу нам, а конкретно вот ему.

Я спиной почувствовал давление воздуха: легкий, но упругий, ветерок, подталкивал меня в спину, побуждая сделать шаг вперед.

– Это я, господин младший партнер. Это мне нужен контракт. Только есть небольшой нюанс – этот контракт…

– С Советским Союзом, господин профессор? – профессионально осведомился тролль. – Вы ведь – профессор Лодур Амлетссон? Дедушка предположил, что Вы явитесь именно к нам, такие сделки заключаются нечасто, так что все документы контракта уже с полчаса на моем рабочем столе. Кстати, документы – понятливый кивок на бумажные листы, небрежно торчащие из папки – выписаны вручную на наилучшей велени. Идемте. – Монументальная рука указала направление движения. – Кофе?

Договор и просмотрели, и пропечатали очень быстро: регистрация в Королевской Палате заняла, от силы, пять минут и стоила приличную сотню еврофунтов сбора: все равно получалось мало для того, чтобы содержать на получаемый доходы дорогой офис.

– Все просто, – пояснил потомок того Тэдо, который с сыновьями и внуками. – Помимо того, что Вы оставили в нашей кассе, нам еще заплатят регистратор Его Величества, внешнеторговая контора Союза… Кроме того, такие услуги прибыльны, скорее, в смысле репутации.

Я почти ничего не понял и понятому не поверил, но все равно кивнул: спорить не хотелось, да и было не с чем.

Получилось, в итоге, удобно: подпись, поставленная моей когтистой лапой на договоре, немедленно отобразилась на остальных экземплярах – втором (Заказчика) и контрольном (заранее оказавшемся в архиве Королевской Палаты). Таким образом, чаемый контракт немедленно вступил в действие. Да здравствует прогресс!

Оставалось решить вопрос с транспортом. Мы переместились в мою холостяцкую квартиру, обложились рекламными брошюрами – как бумажными, так и эфирными – транспортных компаний, и принялись решать.

Можно плыть пароходом.

Пароход отправляется из любого восточного британского порта на выбор. До самой Британии ходит паром, до парома нужно ехать на поезде. Пароход, конечно, не пароход, а целый лайнер, огромный и комфортабельный: я прямо сейчас прочитал о таком в рекламном буклете. Правда, такое судно удивительно долго плывет, или, как говорят моряки, идет, и все это время, подозреваю, на нем совершенно нечем заняться. «Нечем» это грозит приобрести вид и габариты угрожающей скуки, особенно, с учетом того, что ни вкусно есть, ни допьяна пить мне покамест нельзя.

Можно ехать поездом.

Сначала, правда, требуется добраться до берега, и уже не британского, но французского: tunnel sous la Manche, торжественно открытый в середине девяностых (тогда я учился в исландской средней школе, и событие пропустил), столь же торжественно закрыли тремя десятками лет позже, и в этом событии участие ваш покорный слуга уже принял. Из Франции надо ехать дальше на поезде, то ли с пятью, то ли с шестью пересадками и десятком таможенных постов по дороге: еврофунт значительно пережил своего создателя и его второе детище – Евросоюз, к тому же, часть Европы, по итогам Войны Занавесов, осталась советской, но часть для моей дороги крайне неудобная, и от поездки на поезде я тоже отказался.

Третий, и лучший, способ, потребовал освоения стихии для меня новой и слегка пугающей: мне предстояло покорить пятый, он же воздушный, океан.

Дирижабль скор. Летит такой пузырь прямо (из Дублина в Архангельск без единой посадки), сам по себе он надежен (ни одной серьезной поломки за последние сорок лет), и потому воздушное судно – решение идеальное во всем, кроме колоссальной, просто непомерной, цены. Двадцать тысяч еврофунтов Королевские Аэрокиты ломят, кстати, за весьма скромную каюту второго класса (плюс питание, плюс налог)!

Я и высказался в том ключе, что подобное роскошество не про наш карман, и поэтому пусть будет пароход.

Мой друг, внимательно меня выслушав, пришел, натурально, в восхищенное состояние, и настроение свое оформил, по большей части, нецензурно. Из содержательной части следовало, что на таких, как я, дураках, ездят, что контракты надо читать правильно, и не стоит отказываться от преференций, которые мне, дураку, суют прямо в морду, а я отворачиваюсь и этнически откусываюсь.

– Про ездят – это сейчас было обидно! – попытался перехватить инициативу ругаемый я. Вы ведь помните, как я выгляжу, и как вынужден питаться? Получалось, что меня сравнили с собакой ездовой породы, а я, все-таки, не собака.

Эдвин отмахнулся: не о том, мол, речь.

– Страница шестая, раздел «Особые условия», пункты с двадцатого по двадцать третий, на, осведомись. – Друг протянул мне копию контракта.

–…за счет нанимателя, – вслух осведомился я. – Регулярный рейс, Аэрофлот СССР, класс не ниже coupet.

Признаться, прочитав название компании «Аэрофлот СССР», я наяву вообразил себе железные панцирные койки, привинченные к палубе продуваемой всеми ветрами гондолы казарменного типа. Загадочный класс обслуживания, мне незнакомый и потому тоже пугающий, представлялся чем-то вроде «угольный ящик под нижней палубой».

Еще я вообразил и удручающе скудный рацион, и побудку в половине шестого по судовому времени, и даже необходимость самому мыть, в свою очередь, палубу: именно про что-то такое рассказывал прадед, сходивший матросом транспортного конвоя из Исландии в Советскую Россию много лет назад, во время Второго Акта Великой Войны.

С действительностью примиряло то, что комфортную температуру обитания профессор эфирной физики себе уж как-нибудь, да обеспечит, все остальные условия нужно терпеть всего двое суток, а от мытья пола я как-нибудь отмажусь. В крайнем случае, дам золотой соверен бородатому cossac, чтобы он озадачил кого-то из политических заключенных, из которых обязательно состоит обслуга и часть команды. Вопрос же питания – на два дня – решался овощными рационами, невкусными, но питательными.

– Решено, – согласился я. – Лечу!

– Вот и договорились, – Эдвин проследил за тем, как под выбранным в контракте пунктом «о транспорте» появляется светящийся слепок, изображающий дирижабль, и вдруг засобирался по неведомым, но важным, делам.

Дома я остался один.

Глава 8

Рыжая-и-Смешливая явилась ровно через полчаса: этим – пунктуальностью – аспирант кафедры Физического Времени отличается от прочих красивых девушек просто разительно.

Встреча прошла неплохо, даже можно сказать – замечательно. Вернее, прошла бы: все-таки, барышня немного грустила на предмет долгого расставания и отмененных планов на лето, ярко негодовала по поводу альтернативно мужественного колдуна и его отвратительного поведения и искренне радовалась тому, что задача решается без особых жертв и потерь.

– Привези мне, пожалуйста, – попросила она, уже вдоволь наобнимавшись, буквально на пороге, – магнитик. И игрушечного медвежонка.

Я, конечно, пообещал: что там любые сувениры перед тем, что меня будет ждать и дождется такая замечательная девушка?

Спал без сновидений и довольно крепко: только под утро, совсем рано, был разбужен дурацким звонком.

– Алло?

– Здравствуйте, – заявил девичий голос, слишком тонально ровный для того, чтобы не заподозрить голема, числодемона или автоматон. – Мне понравились ваши фотографии. Хочу пригласить вас на модельный кастинг.

Смеюсь я довольно неприятно. Прямо скажем, смех у меня лающий, и это не очень удивительно. Поэтому веселюсь нечасто, на людях – еще реже. Но тут…

Думаете, я неприлично заржал? Нет, сначала у меня достало сил и выдержки ткнуть когтем большого пальца в красную кнопочку отбоя связи и аккуратно уложить элофон на столик.

И только потом неприлично заржать.

После чего я немного поворочался в своей, страшно удобной в сравнении с деревянными скамейками (на них, скорее всего, принято спать в советских дирижаблях) и походными койками, кровати, и понял: пора, наконец, вставать.

Рейсовый дирижабль Дублин-Архангельск отваливал от причальной мачты через восемь часов, регулярный поезд из Вотерфорда в столицу королевства шел не дольше двух, да и отправлялся каждый час.

Я решил явиться на аэровокзал пораньше, часа за два.

Можно снова пошутить про мое тайное родство с собаками: я собирался изучить ближайшие входы и выходы, обнюхать доступные помещения, и только потом заняться чем-то спокойным и выжидательным. Например, чтением газеты – заняв кресло в кафе среди других пассажиров, ожидающих вылета.

Имелась альтернатива – в виде беготни с высунутым языком по незнакомому зданию и необходимости лаяться с удивительно бестолковыми волонтерами, но меня таковая не прельщала совершенно.

Решил – сделал. И газета оказалась интересной, и лоу-карб сэндвич, состоящий из листа салата и куска тунца, вкусным.

Стойка обслуживания Аэрофлота СССР – красивая и чистая, совершенно против ожиданий. Еще она совсем не похожа на прилавки, к которым выстроились сердитые пассажиры местных авиалиний – я видел их в главном зале, еще перед тем, как пройти таможню.

Девушка за стойкой оказалась чистокровная орчанка, почти военная форма советской авиалинии ей страшно шла, два маленьких клыка совсем не портили улыбку, а то, что она, прочитав первую страницу мигрантского паспорта, перешла на упрощенный, но понятный, норвежский, сразило меня наповал. Поэтому к таможенному посту я подходил, не умея убрать с довольной морды зверского оскала, который, вообще-то, мечтательная улыбка.

Таможенный офицер тоже оказался ничего: во-первых, из наших (не северян, но псоглавцев: мой народ отлично справляется с тем, чтобы держать, тащить, и не пущать), а во-вторых, только заступил на смену, и был в добром расположении духа.

Вот только рыбные котлеты и бутылку воды пришлось оставить: оказалось, что в ручной клади такое не положено.

– Не переживайте, господин профессор, сэр – сообщил таможенник. – Я как-то летал советским лайнером. Там – кормят.

Не то, чтобы мне не приходилось раньше пересекать границы государств, просто…

Видите ли, когда кто-то произносит фразу «государственная граница», мне немедленно представляется контрольно-следовая полоса, колючая проволока, полосатые столбы и недружелюбно настроенные боевые маги пограничной службы. С адскими гончими, рвущимися с зачарованных поводков.

В случае с границей, скажем так, воздушной, ожидается все то же самое, пусть и в варианте упрощенном: без полосы и проволоки.

Подобных рубежей между странами Атлантического Пакта не существует уже, наверное, лет пятьдесят, и предмет моих странных фантазий я видел только в музее. Однако, стереотипы и сами по себе – вещь великая, а от границы между Той Стороной Рассвета и Этой ожидаешь чего-то как раз такого, привычно-музейного.

Так вот: в этом случае границы не было совсем никакой. Не случилось ничего из ожидаемого: ни допроса с пристрастием, ни тщательного обыска – мне даже толком не нахамили! Попраны оказались, можно сказать, детские мечты… Некоему мохнатому профессору стало немного обидно, и тот решил похулиганить.

Из того самого хулиганства я приобрел в беспошлинном магазине бумажный выпуск переводной «Pravda» – так называется главная советская газета, в переводе название означает нечто вроде «высшая истина».

Название показалось излишне пафосным, но состав колонок внушал: написано было обо всем понемногу, пусть и не очень понятно. Сложно воспринимать как данность реалии государства, в котором ты ни разу не был, все же скудные знания о каковом почерпнул из передовиц желтой прессы!

Вспомнил Royal Times, ту, что издают неприятные соседи с острова Придайн: сравнения с советским изданием она не выдерживала даже в смысле верстки полосы. Нормальный человек – а я, несмотря на некоторые события последних дней, искренне полагаю себя нормальным – чисто технически не способен полчаса кряду читать о том, как лейбористы в очередной раз подрались с консерваторами, и отчего, по мнению обозревателя, это никак не повлияет на тарифную политику таможенной службы Его Величества.

В зале вылета я оказался не один.

– Interesuetes’, tovarisch? – спросил меня господин, занявший соседнее кресло. – Davno ne bili na Rodine?

Господин оказался немолод и весьма представителен: возможно, второе мне показалось – костюмы наистрожайшего немецкого кроя, пошитые из натуральной – в этом вопросе нюх не подводил меня никогда – шерстяной ткани, стоят просто неприлично дорого, и, конечно, придают носителям своим вид достойный и обеспеченный.

Нечаянного собеседника я рассматривал недолго – он даже не успел повторить вопроса.

– Извините, господин, но я ничего не понял, кроме слова «товарищ», – хулиганское настроение никуда не делось, поэтому заговорил я на хохдойче.

Мой визави немедленно извинился, перешел на верхнесаксонский и сообщил, что принял меня за соотечественника.

– О, нет, – оскалился я. Tovarisch, против ожидания, не побледнел и не отшатнулся, наоборот, улыбнулся в ответ – чем сразу же расположил меня к себе. Уважаю, знаете ли, крепких духом людей! – Я просто впервые лечу в Союз, приглашен на контракт одним из советских ведомств… Названия столь же длинного, сколь и непроизносимого. Кстати, профессор Амлетссон – я протянул руку.

– Надо же, целый профессор! – приятно восхитился попутчик, пожимая мою правую конечность. – Наверное, очень сложная и интересная работа?

Можно было распушить хвост, но делать это перед незнакомым мужчиной не стоило: в ментальной проекции постоянно всплывала необходимость внимательного контроля за своим поведением в целом и отношением к мужчинам в частности.