Читать онлайн Криминальный роман Кавказская пленница бесплатно

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. КАВКАЗСКАЯ ПЛЕННИЦА

ГЛАВА 1. Хромой ангел

Вечер опускался на Пятигорск мягко, как тёплая шаль на плечи уставшей женщины. Горы на горизонте ещё хранили золотую кайму уходящего солнца, но город внизу уже зажигал свои огни – робко, поодиночке, а потом всё смелее, пока вся долина не засияла россыпью бриллиантов на чёрном бархате ночи.

Руслан стоял на балконе люксового номера санатория «Источник» и смотрел на этот свет. Трость с массивным серебряным набалдашником привычно упиралась в пол, принимая на себя часть веса, который левая нога держать уже не могла. Тридцать семь ступеней от лифта до номера – он считал их каждый раз. Врачи говорили: «Разрабатывайте, Руслан Андреевич, разрабатывайте». А он думал: «На хрена? Чтобы быстрее бежать на тот свет?»

В стекле балконной двери отразился его силуэт. За сорок пять – сорок пять и было, но выглядел он на все пятьдесят пять, а то и больше. Глубокие морщины на лбу прорезала не столько жизнь, сколько мысли. Тяжёлые, как валуны. Седина на висках – не модная, благородная, а какая-то пепельная, словно время посыпало его голову золой перегоревших лет. Он не любил смотреться в зеркала. Там всегда оказывался кто-то чужой – уставший, сломанный, но всё ещё опасный, как старый волк, который уже не может догнать оленя, но перегрызёт глотку любому, кто подойдёт слишком близко.

Тело под дорогой, но небрежно надетой рубашкой хранило память о каждом ударе судьбы. Шрамы – вот его настоящая биография. Пулевые, ножевые, один от осколка на плече, другой – длинный, наискось через ребра, оставленный заточкой в давней разборке ещё в девяностых. Но самый страшный был скрыт. Там, где левая нога заканчивалась ниже колена, уступая место протезу из высокотехнологичного пластика и титана. Чечня. 2000 год. Засада на горной дороге. Он тогда вытащил троих раненых, прежде чем граната решила, что нога ему больше не нужна. Медаль «За отвагу» где-то в сейфе, в Нижневартовске, пылится. А протез – вот он, напоминает каждый день, что ангелы всё-таки существуют. Только хромые.

Но сейчас Руслан не думал о войне. Не думал о шрамах. Не думал о том, что Кузя, его правая рука, уже полчаса торчит в холле с каменным лицом, дожидаясь, когда шеф соизволит принять доклад.

Руслан думал о ней.

Алёна сидела в кресле-качалке, которое он сам перетащил с веранды на балкон. Укрытая пледом – тонким, несмотря на тёплый вечер, потому что она всё время мёрзла, даже летом, – она дремала, чуть склонив голову набок. Книга выскользнула из ослабевших пальцев и лежала на коленях, раскрытая где-то посередине. Ахматова. «Реквием». Руслан не понимал стихов, но эту книгу он видел в её руках часто. Особенно по ночам, когда ей не спалось.

Алёна. Жена. Слово-то какое непривычное для него. За сорок пять лет он привык к другим словам: «авторитет», «смотрящий», «положенец». А «муж»… Это было что-то из другой жизни. Чужой. Светлой. Которую он не заслужил.

Он смотрел на неё и вспоминал.

Три года назад. Городишко в Тверской области, названия которого он даже не запомнил. Какая-то разборка с местной шантрапой, которая посмела не поделиться с людьми Руслана. Мелочь, но принцип есть принцип. Он приехал сам – тогда ещё на двух ногах, хотя хромота уже давала о себе знать, – чтобы поставить щенков на место.

Воняло в том городишке свалкой и дешёвым пивом. Местный «цеховик», папаша какой-то девчонки, задолжал крупно. И когда люди Руслана пришли к нему домой, чтобы напомнить о долге чести, дверь открыла она.

Руслан помнил этот миг до сих пор, как фотографию. Старая дверь, обитая дерматином. Тусклая лампочка на лестничной клетке. И она – в халате, наброшенном поверх майки, с мокрыми после душа волосами и глазами такими синими, что у него перехватило дыхание.

Она не закричала. Не упала в обморок. Она посмотрела на троих амбалов с битами, на него – с тростью и холодным взглядом – и спросила тихо: «Вы кого-то ищете?»

За её спиной заскулил отец, спрятавшийся в комнате. А она стояла на пороге, загораживая собой этот вонючий притон, и смотрела прямо в глаза Руслану.

Он тогда подумал: «Таких не бывает. Таких придумывают поэты, чтобы было о ком писать».

Он вошёл. Разобрался с отцом быстро – тот был тряпка, не стоящий внимания. А её… он забрал. Просто сказал: «Собирайся. Поживёшь пока у меня».

Она не спросила «зачем?». Не спросила «почему я?». Она только кивнула, накинула куртку поверх халата и села в машину. Потом, уже в дороге, Руслан понял: ей было всё равно. В том аду, где она жила, любой исход казался лучше. Она просто выбрала его. Или не выбрала, а покорилась судьбе.

Сначала она была вещью. Красивой, тихой, удобной вещью, которая не мешала, не задавала вопросов, ждала его с «дел» и грела постель. Так прошёл месяц. Два.

А потом он поймал себя на том, что спешит домой. Что думает о ней среди перестрелок и дележа денег. Что покупает ей книги – целые стопки книг, потому что однажды увидел, как она плачет над стихами, и понял: это единственное, что делает её счастливой.

В ту ночь, когда ему прострелили плечо, и он, истекая кровью, думал только об одном: «Успею ли попрощаться?». Кузя привёз его к ней, к Алёне, потому что везти в больницу было нельзя. И она, эта тихая библиотекарша, с руками, которые никогда не держали ничего тяжелее книг, достала пулю, зашила рану обычной иголкой и кипячёной ниткой, и двое суток сидела рядом, меняя повязки и вытирая пот с его лба.

Когда он очнулся, она спала в кресле, такая же, как сейчас, укрытая пледом. И он понял, что пропал. Что этот хрупкий человек с синими глазами стал единственным, за что он готов умереть. Или убить. Что, впрочем, для него было одно и то же.

Из парка, расположенного внизу, за сотню метров от санатория, донеслись звуки музыки. Городские репродукторы, замаскированные под старинные фонари, каждый вечер транслировали классику. Сейчас играл вальс. Какой именно, Руслан не знал – в музыке он разбирался плохо, на слух не имел, – но мелодия была тягучей, печальной и прекрасной.

Он почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Чёрт знает что. Сорок пять лет, две ходки, пятнадцать трупов за спиной (официально – ни одного, неофициально – считай, не пересчитаешь), а тут вальс из репродуктора – и слёзы. Старый дурак.

Он подошёл к креслу, стараясь ступать бесшумно, хотя протез всё равно чуть поскрипывал. Алёна спала глубоко, доверчиво, как ребёнок. Руслан наклонился, поправил сползший с плеча плед, укутал её плотнее. Потом осторожно, едва касаясь, поцеловал в лоб. Кожа её пахла чем-то родным – то ли ромашкой, то ли просто чистотой. Тем, чего в его жизни никогда не было до неё.

– Спи, родная, – прошептал он одними губами.

Музыка лилась из темноты, огни города мерцали внизу, горы молчаливыми стражами сторожили горизонт. Руслан сделал шаг назад, ещё раз посмотрел на спящую жену, и на миг ему показалось, что всё это – не с ним. Что где-то есть другая жизнь, где он не Руслан Хромой, не авторитет, не убийца. Где он просто мужчина, который стоит на балконе и слушает вальс, пока его жена спит в кресле-качалке.

Стеклянная дверь балкона отъехала в сторону с тихим шорохом. Руслан вздрогнул, мгновенно возвращаясь в реальность. Тело напряглось, рука машинально сжала набалдашник трости – там, под серебром, в потайной кнопке, ждал своего часа тонкий, как игла, стилет из дамасской стали.

– Шеф, – раздался тихий голос. – Прости, что отрываю.

Кузя стоял на пороге балкона, загораживая своим массивным телом свет из номера. Бывший старший сержант ВДВ, а ныне – телохранитель, водитель, советник и просто друг, которого Руслан ценил больше, чем иных родственников. Кузя умел появляться бесшумно, несмотря на свои сто двадцать килограммов, и умел исчезать так же незаметно. Сейчас он стоял, виновато опустив глаза, но Руслан знал: если Кузя пришёл сам, значит, дело дрянь.

Руслан кивнул в сторону комнаты, давая знак отойти от балкона, чтобы не разбудить Алёну. Они прошли в гостиную номера – просторную, безвкусно-роскошную, с позолотой на всём, к чему можно было прилепить позолоту. Руслан опустился в кресло, вытянул протез, давая ноге отдых. Кузя остался стоять – так было заведено.

– Докладывай.

Кузя переступил с ноги на ногу. Это было плохим знаком. Кузя никогда не переминался.

– Гурам Церетели, – сказал он глухо. – Отказался платить.

Руслан молчал. Смотрел на позолоченную люстру, на которой, кажется, даже хрустальные подвески были под золото.

– Совсем отказался? – спросил он наконец.

– Совсем. Сказал, передай, мол, Руслану, что Кавказ – не Сибирь. Тут свои законы. И что чужие ему тут не указ.

– Чужие, – повторил Руслан, словно пробуя слово на вкус. – Значит, чужие.

Кузя ждал. Он знал своего командира: сейчас тот думает. Просчитывает варианты, ходы, последствия. Кузя видел, как Руслан устал. Видел эти морщины, эту седину, эту хромоту, которая с каждым годом становилась всё заметнее – не физически, а душевно. Кузя был рядом десять лет, с той самой Чечни, где они вместе вытаскивали раненых из-под огня. И он знал: Руслан хочет на покой. Хочет жить. С ней.

– Что скажешь, Кузьма? – спросил Руслан, не глядя на него.

– Я скажу, что щенок этот наглый, – Кузя позволил себе злость в голосе. – Молодой, амбициозный. Его люди по всему Кавминводам шастают, местных кошмарят. Денег у него много, стволов – ещё больше. Думает, что он теперь царь и бог.

– И?

– И я думаю, командир, что просто так он не отдаст. Этот будет драться.

Руслан кивнул. Медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом.

– Завтра, – сказал он. – Завтра решим.

Кузя хотел что-то добавить, но передумал. Только кивнул и направился к двери.

– Кузь, – окликнул его Руслан.

Кузя обернулся.

– Людей своих предупреди. Чтоб были готовы. Но тихо. Пока тихо.

– Понял, командир.

Дверь закрылась бесшумно – Кузя и тут был профессионалом.

Руслан остался один. Посмотрел в сторону балкона, где за стеклянной дверью спала Алёна, укрытая пледом, под звуки вальса, льющиеся из городских репродукторов.

«Завтра решим», – сказал он Кузе.

Но в душе, глубоко-глубоко, там, где даже сам себе боялся признаться, Руслан хотел только одного. Чтобы этого «завтра» не было. Чтобы можно было остаться здесь, на этом балконе, слушать эту чёртову музыку, смотреть на эти огни и знать, что она рядом. Что она спит. Что она в безопасности.

Но «завтра» всегда наступало.

Руслан тяжело поднялся, опираясь на трость, подошёл к бару, налил себе коньяка – немного, на два глотка. Выпил, не почувствовав вкуса. Потом ещё раз посмотрел на балкон, на спящую жену, на огни города, на чёрные силуэты гор на горизонте.

Где-то там, в этих горах, сидел молодой шакал по имени Гурам Церетели и думал, что он неуязвим. Что Кавказ – его. Что чужие тут не указ.

Руслан усмехнулся своим мыслям. Чужие. А он-то думал, что за двадцать лет в этом бизнесе перестал быть чужим где бы то ни было. Оказывается, нет. Оказывается, для таких, как Гурам, он всегда будет чужим. Русским. Хромым псом, который пришёл на готовенькое.

Ну что ж.

Руслан допил коньяк, поставил бокал на столик и, прихрамывая, направился к балкону. Он бесшумно прикрыл дверь, чтобы Алёна не замёрзла, хотя ночь была тёплой. Потом выключил свет в гостиной, лёг на диван – чтобы не разбудить её скрипом протеза, когда она пойдёт в спальню, – и закрыл глаза.

Вальс всё играл. Огни всё горели. Горы всё молчали.

А завтра… Завтра будет война.

ГЛАВА 2. Хозяин гор

Время действия: Раннее утро следующего дня.

Место: Фешенебельный ресторан на горе, с видом на долину. Отдельный кабинет.

Содержание:

Резкий контраст с первой главой. Здесь все кричит о власти и молодости. Гурам Церетели (35 лет) – воплощение дерзости. Дорогой костюм сидит на нем как влитой, на запястье – часы за полмиллиона долларов. Он не ходит, он шествует. Его сопровождают трое «быков» – телохранителей.

Гурам проводит «утренний прием» для местных бизнесменов. Это не просто завтрак, это выбивание дани. Он культурно улыбается, пьет минеральную воду, но каждый его жест – угроза. Одному из предпринимателей, который «задержал отчетность», Гурам собственноручно наливает кипяток в дорогую обувь, улыбаясь и говоря: «Ботинки жмут, дорогой? Надо чаще ноги мыть».

Мы видим, что Гурам умен, хитер и бесконечно жесток. Он презирает русских «варягов», которые приезжают на готовенькое. Он говорит своему приближенному, Вано: «Руслан этот… Хромой пёс. Приехал команды давать. Пусть идет лечит ногу в нашем Ессентуках, а дела наши не трогает».

Здесь же проявляется его слабость: падкость на красивых женщин. Он замечает за соседним столиком туристку (пока не Алису, просто девушку), посылает Вано пригласить её на ужин. Для него женщины – такой же трофей, как и деньги.

ГЛАВА 2. Хозяин гор

Утро в горах начинается не с рассвета. Утро в горах начинается с тишины. А потом приходит солнце – и тишина взрывается птицами, светом, звоном посуды в открытых кафе и гулом машин, что ползут по серпантинам вверх, к облакам.

Ресторан «Вершина» висел над пропастью, как орлиное гнездо. Стеклянные стены, открытая терраса, вид на долину, от которого захватывало дух даже у бывалых туристов. Сюда приезжали, чтобы почувствовать себя богами – хотя бы на один вечер. Здесь подавали осетинские пироги по цене золота и вино, которое пили цари. Здесь играла живая музыка – не попса из динамиков, а настоящий рояль, на котором худой длинноволосый пианист исполнял что-то из Чайковского.

Но по утрам «Вершина» принадлежала только одному человеку.

Гурам Церетели вошёл в ресторан ровно в девять утра. Не потому, что спешил по делам – дела подождут. А потому, что так было заведено: ровно в девять он появляется на пороге, и весь персонал замирает, а посетители (те, что местные) опускают глаза. Это был ритуал. Власть любит ритуалы.

Он был молод. Тридцать пять – возраст, когда мужчина уже не мальчик, но ещё не старик. Возраст хищника в самом расцвете сил. Чёрные волосы зачёсаны назад, открывая высокий лоб и породистый нос с горбинкой – настоящая кавказская порода, чистая, как слеза. Тёмные глаза смотрели цепко, без стеснения, чуть насмешливо. Губы, которые могли улыбаться самой обаятельной улыбкой, и через секунду – кривиться в жестокой усмешке.

Костюм сидел на нём как влитой. Серый, в тонкую полоску, явно сшитый на заказ где-то в Италии – может, в Милане, может, во Флоренции. Рубашка белоснежная, запонки с бриллиантами – мелкие, но настоящие, чтобы не кричать о деньгах, но чтобы знающие люди видели. Часы на запястье – Patek Philippe, модель, которую в России можно пересчитать по пальцам. Полмиллиона долларов. Может, шестьсот тысяч. Гурам не помнил точно. Подарок самому себе на тридцатипятилетие.

Он не шёл – он шествовал. Каждое движение было плавным, уверенным, чуть замедленным – так двигаются люди, которые знают: мир подождёт. Сзади, в трёх шагах, держались трое. «Быки» – так Гурам называл свою охрану про себя. Двое из Осетии, свои, проверенные. Один – чеченец, Руслан (тоже Руслан, надо же), переманенный за большие деньги. Все трое – горы мышц, короткие стрижки, тёмные очки даже в помещении, руки чуть на отлёте, чтобы в любой момент достать ствол. Не то чтобы Гурам ждал нападения в ресторане. Но привычка – вторая натура.

– Гурам Георгиевич, – метрдотель выскочил из-за стойки, как чёртик из табакерки, кланяясь и заискивающе улыбаясь. – Всё готово, как вы любите. Столик у окна, минеральная вода, фрукты…

– Воду убери, – бросил Гурам, не глядя на него. – Боржоми оставь. Остальное – убери.

– Сделаем, Гурам Георгиевич!

Гурам прошёл к своему столику – отдельный кабинет, хоть и без дверей, но с живой изгородью из плюща, отделяющей его от общего зала. Вид отсюда открывался такой, что дух захватывало даже у него, хотя он видел это тысячу раз. Долина внизу, утопающая в зелени, крыши санаториев, купола церквей, а дальше – горы, горы, горы, уходящие в самое небо.

Он сел. Телохранители заняли позиции: двое у входа в кабинет, один – чуть поодаль, перекрывая проход с чёрного хода. Профессионалы.

– Зови, – кивнул Гурам Вано, своему приближенному, стоящему рядом.

Вано был ровесником Гурама, но выглядел старше – лысеющий, с вечно озабоченным лицом человека, который отвечает за слишком многое. Он выполнял функции начальника штаба, секретаря, а иногда и палача – смотря что требовалось. Сейчас требовалось первое.

– По одному, – сказал Вано в рацию тихо. – Первый пошёл.

Первый был толстым, лысым, в дорогом, но безвкусном костюме. Владелец сети продуктовых магазинов по всему Кавминводам. Фамилию Гурам забыл сразу – запомнил только кличку «Колбасник».

– Садись, – Гурам указал на стул напротив. – Кофе? Чай?

– Спасибо, Гурам Георгиевич, я уже…

– Я спросил: кофе или чай?

Колбасник сглотнул. Понял, что ляпнул лишнего.

– Кофе, если можно.

– Вано, распорядись.

Вано исчез. Гурам смотрел на Колбасника в упор, не мигая. Тот ёрзал, вытирал платком лоб, хотя в ресторане работали кондиционеры.

– Как торговля? – спросил Гурам доброжелательно. Даже ласково.

– Хорошо, Гурам Георгиевич, слава богу, хорошо. Сезон, туристы едут, всё раскупают…

– Раскупают – это хорошо. Значит, деньги есть.

– Ну… есть немного.

– А в общак, я смотрю, денег нет.

Колбасник побледнел. Открыл рот, закрыл. Снова открыл.

– Гурам Георгиевич, так я ж в прошлом месяце всё отдал сполна. До копеечки…

– В прошлом месяце – да. А в этом?

– Так месяц ещё не закончился, Гурам Георгиевич!

Гурам улыбнулся. Широко, открыто, обаятельно. Настоящая улыбка, от которой у нормальных людей теплело на душе. У Колбасника от неё похолодело в животе.

– Ты прав, дорогой, – сказал Гурам. – Месяц не закончился. Я просто спросил. Интересуюсь, как идут дела. Нельзя?

– Можно, конечно можно…

Принесли кофе. Маленькая чашечка, дымящийся аромат. Гурам взял её, понюхал, отставил в сторону. Колбасник потянулся к своей – и отдёрнул руку, потому что Гурам снова заговорил.

– А скажи мне, дорогой, – голос Гурама стал чуть тише. – Ты когда последний раз ноги мыл?

– В смысле? – опешил Колбасник.

– Ноги. Ноги когда мыл?

– Да я… сегодня утром… в душе…

– А ботинки? Ботинки когда чистил?

Колбасник растерянно посмотрел на свои ботинки. Дорогие, итальянские, из мягкой кожи. Чистые. Он чистил их вчера вечером, перед сном. Это было его ритуалом – он любил хорошую обувь.

– Чистые вроде… – пробормотал он.

– Чистые, говоришь? – Гурам взял чайник с кипятком, который принесли для чая. Медленно, не спеша, поднёс его к ноге Колбасника. Тот смотрел, не веря своим глазам.

– Смотри, дорогой, – Гурам наклонил чайник. Тонкая струйка кипятка полилась прямо на носок дорогого ботинка. Кожа потемнела, пар повалил. Колбасник дёрнулся, но не посмел отдёрнуть ногу. Только зашипел сквозь зубы.

– Ботинки жмут? – спросил Гурам ласково. – Надо чаще ноги мыть. И общак платить вовремя. А то ботинки совсем испортишь. Новые покупать придётся. А на новые деньги нужны. А деньги ты мне должен.

Он убрал чайник. На ботинке расплывалось мокрое пятно, кожа уже пошла пузырями. Колбасник сидел белый, как мел, и мелко дрожал.

– В пятницу привезу, – выдавил он. – Всё привезу. До копейки.

– Верю, – кивнул Гурам. – Ступай. И ноги больше мой.

Колбасник выскочил из-за стола, чуть не упав, и исчез быстрее, чем можно было сказать «до свидания».

Вано появился из-за живой изгороди.

– Злой ты сегодня, Гурам, – сказал он без тени подобострастия. Только Вано и мог позволить себе такой тон.

– Добрый я, – усмехнулся Гурам, отпивая наконец кофе. – Добрее некуда. Кто следующий?

Второй был мужик из Пятигорска, владелец автопарка. С ним разговор вышел короткий: нужны были машины для «одного дела». Мужик понял с полуслова, кивал, соглашался, даже цену не спросил. Умный. Гурам таких любил – меньше мороки.

Третий пришёл с цветами. Букет роз для Гурама. Гурам расхохотался – искренне, весело.

– Ты мне цветы принёс, дорогой? Я тебе кто, девушка?

– Это уважение, Гурам Георгиевич, – залепетал мужик, владелец небольшой гостиницы. – Просто уважение…

– Уважение деньгами показывают, – отрезал Гурам, но цветы взял, понюхал. – Ладно, садись. Что там у тебя?

Гостиничный бизнесмен оказался должен немного, и Гурам отпустил его с миром, ограничившись устным внушением. Настроение было хорошим. Солнце светило, горы сияли, деньги текли рекой.

Когда последний посетитель убрался, Вано подсел к столу, налил себе минералки.

– Колбасник в пятницу принесёт, – сказал он. – Я проверял, у него есть. Просто жадный.

– Знаю, – кивнул Гурам. – Пусть боится. Когда боятся – платят лучше.

Он откинулся в кресле, посмотрел на горы. Вано молчал, давая шефу насладиться моментом. Но молчание длилось недолго.

– Вано, – Гурам повернул голову. – Что там с русским?

Вано помрачнел.

– Хромой? В санатории стоит, на КМВ. С женой. Вчера вечером в ресторане ужинали.

– С женой, – Гурам скривился. – Слышал, красивую бабу себе отжал где-то в Твери. Библиотекаршу. Представляешь? Авторитет, смотрящий, а бабу из библиотеки привёз.

– Любовь, – пожал плечами Вано.

– Любовь, – передразнил Гурам. – Уважать себя не заставляет, если бабу из грящи тащит. Уважающий себя мужчина берёт женщину, которая его достойна. Которая статус подчёркивает. А эта… библиотекарша. Что она понимает? Книжки читать умеет? Ну и пусть читает. А он с ней как с писаной торбой носится. Люди смеются.

– Люди разное говорят, – осторожно заметил Вано. – Говорят, он за неё любого порвёт.

– Пусть рвёт, – усмехнулся Гурам. – Посмотрим, как он порвёт, когда я ему ногу вторую отстрелю.

Он замолчал, глядя в окно. Вано ждал.

– Отказался платить, – сказал Гурам наконец. – Я послал его людей. Сказал, Кавказ – не Сибирь. Тут свои законы.

– И что он?

– А что он? Приползёт. Куда денется. У него людей здесь – кот наплакал. А у меня – сотня стволов. Пусть только сунется.

– Гурам, – Вано понизил голос. – Ты не зарывайся. Хромой – не простой. Он в Чечне воевал, у него награды. Его люди по всей России. Если он поднимет шум…

– И что? – Гурам резко обернулся, глаза сверкнули. – Кого он поднимет? Москва сказала – не лезут. Сами разбирайтесь. Значит, сами и разберёмся. А я здесь хозяин. Понял? Хозяин гор.

Вано промолчал. Он знал Гурама с детства – они росли в одном дворе во Владикавказе. Знал, что Гурам умён, хитёр, жесток. Знал, что он поднялся с низов, отбивая своё место под солнцем зубами и ногтями. Знал, что Гурам верит в свою звезду и в то, что ему всё позволено. И именно это пугало Вано больше всего. Потому что нет ничего опаснее человека, который перестал бояться.

Но вслух он ничего не сказал.

Четвёртым должен был прийти кто-то из мелких, но Гурам махнул рукой:

– Потом. Дай воздухом подышать.

Вано понятливо кивнул и ушёл распорядиться.

Гурам остался один. Заказал ещё кофе, закурил – хотя врачи запрещали, и мать ругалась, но кто здесь мать, а кто хозяин? Смотрел на горы, на долину, на тонкую нитку дороги, по которой ползли машины, и думал.

Думал о Руслане. О «Хромом». О том, что этот русский – последний кусок, который нужно дожать. Когда он уйдёт, когда признает власть Гурама, тогда можно будет спать спокойно. Тогда все поймут: Кавказ – не игрушка. Здесь свои правила. Здесь хозяин – тот, кто родился в этих горах, кто впитал этот воздух с молоком матери, кто знает каждый камень и каждую тропу.

А Руслан… Что Руслан? Пришлый. Чужой. Хромой пёс, которому место на свалке.

– Гурам Георгиевич, – голос Вано вывел из задумчивости. – Там это…

Вано мялся, что было на него не похоже.

– Ну?

– Там девушка. За соседним столиком. Красивая очень. Одна сидит. Смотрит на вас.

Гурам оживился. Повернул голову, скользнул взглядом по залу. И замер.

Девушка сидела у окна, спиной к стеклу, лицом к залу. Одна. Перед ней – чашка кофе и раскрытая книга, в которую она не смотрела. Она смотрела на Гурама. Прямо. Не отводя глаз. Без тени смущения или заискивания. Просто смотрела – изучающе, спокойно, будто видела его насквозь.

Гурам таких не встречал. Точнее, встречал, но в кино. Или в журналах. Длинные светлые волосы, рассыпавшиеся по плечам. Лицо – то, что называют «породистым»: тонкие черты, высокие скулы, чуть припухлые губы, которые сейчас были сжаты в лёгкой полуулыбке. Глаза – большие, серые, с поволокой. Одета просто – лёгкое платье в цветочек, открытые босоножки, на запястье – тонкая серебряная цепочка. Никакой вызывающей роскоши. Никакой пошлости. Просто красивая девушка, которых много на курортах.

Но что-то в ней было не так. Что-то, от чего у Гурама кольнуло под ложечкой. То ли взгляд – слишком прямой для простой туристки. То ли осанка – слишком прямая спина, слишком гордая посадка головы. То ли эта книга – томик, обёрнутый в коричневую бумагу, как старые библиотечные книги, что выдавали студентам.

– Вано, – сказал Гурам не оборачиваясь. – Кто такая?

– Не знаю. Только что села. Заказывала кофе и круассан. Говорит без акцента, по-русски чисто. Похоже, из Москвы или Питера. Туристка.

Гурам смотрел на неё. Девушка не отводила взгляда. И вдруг – чуть заметно, одними уголками губ – улыбнулась. Не зазывно, не кокетливо. Просто… приветливо. Будто говорила: «Я тебя вижу. Ты мне интересен».

У Гурама пересохло во рту.

– Пригласи, – сказал он хрипловато. – Скажи, Гурам Церетели просит разделить с ним завтрак.

Вано удивился: обычно Гурам не просил, он приказывал. Но кивнул и направился к столику девушки.

Гурам смотрел, как Вано подходит, наклоняется, что-то говорит. Девушка слушает, чуть склонив голову, потом снова смотрит на Гурама – и кивает. Один раз. Коротко.

Вано вернулся.

– Согласилась.

– Что сказала?

– Сказала: «Передайте, что с удовольствием». Спросила, не помешает ли.

– Умная, – усмехнулся Гурам. – Зови.

Девушка поднялась. И вот тут Гурам понял, что не ошибся. Она двигалась не как обычная туристка – вяло, расслабленно, лениво. Она двигалась как кошка – грациозно, бесшумно, каждый шаг точный, каждое движение выверенное. Платье колыхалось вокруг длинных загорелых ног, босоножки мягко ступали по паркету, и Гурам поймал себя на том, что задержал дыхание.

Она подошла к столику, остановилась в шаге.

– Здравствуйте, – голос у неё был низкий, чуть хрипловатый. – Меня Алиса зовут. А вы, как я понимаю, Гурам?

– Садись, Алиса, – Гурам указал на стул. – Кофе будешь? Или, может, шампанского? Утро, конечно, но для такой красоты и шампанское не грех.

– Кофе, – она улыбнулась той самой лёгкой улыбкой. – Я вообще не пью. Спортсменка.

– Спортсменка? – Гурам поднял бровь. – Какой вид?

– Раньше биатлоном занималась. Профессионально. Но ушла.

– Биатлон – это с винтовкой бегать?

– С винтовкой, – подтвердила Алиса. – И стрелять. Быстро и точно.

Гурам хмыкнул. Ему нравилось. Нравился её голос, её манера говорить – спокойно, ровно, без дрожи в коленках, которая обычно появлялась у девушек при знакомстве с ним. Нравилось, что она не кокетничала, не строила глазки, не пыталась казаться глупее, чем есть. Нравилось, что она смотрела прямо и улыбалась чуть насмешливо, будто знала что-то, чего не знал он.

– Алиса, – повторил Гурам, пробуя имя на вкус. – Красивое имя. Откуда ты, Алиса?

– Из Петербурга.

– Туристка?

– Можно и так сказать.

– А на самом деле?

Алиса чуть прищурилась.

– А на самом деле – искусствовед. Приехала изучать архитектуру Кавказских Минеральных Вод. Пишу диссертацию.

– Диссертацию? – Гурам расхохотался. – Красивая девушка, биатлонистка, пишет диссертацию про архитектуру? Ты издеваешься?

– Нисколько, – Алиса сделала глоток кофе. – Архитектура КМВ уникальна. Здесь смешались стили: классицизм, модерн, неоготика. А вы, Гурам, чем занимаетесь?

– Я? – Гурам улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой. – Бизнесом.

– Каким?

– Разным. Торговля, недвижимость, транспорт.

– Звучит скучно, – Алиса посмотрела на него с лёгким сожалением. – А я думала, вы тут главный мафиози.

Вано, стоящий за спиной, поперхнулся воздухом. Телохранители напряглись. Гурам замер на секунду – и вдруг расхохотался так громко, что пианист сбился с такта.

– Ты смелая, – сказал он, отсмеявшись. – Очень смелая. Тебе кто-то говорил, что на Кавказе такие шутки опасны?

– А я не шучу, – Алиса допила кофе, поставила чашку. – Я просто смотрю и вижу. Вы здесь главный. Это видно. А что вы главный мафиози – так это же прекрасно. Значит, вы знаете, чего хотите, и умеете этого добиваться. Это редкость.

Гурам смотрел на неё и чувствовал, как внутри закипает азарт. Не похоть – с этим у него проблем не было, девушек он менял как перчатки. А азарт охотника, который наткнулся на странную, непонятную дичь.

– Алиса из Петербурга, – сказал он медленно. – Искусствовед. Бывший биатлонист. Ищешь приключений?

– Ищу красоту, – поправила она. – Приключения сами меня находят.

– И часто находят?

– Достаточно, – она поднялась. – Спасибо за кофе, Гурам. Было приятно познакомиться.

– Ты уже уходишь?

– Дела, – она улыбнулась. – Диссертация сама себя не напишет.

– Постой, – Гурам тоже встал. – Мы ещё увидимся?

Алиса остановилась, обернулась.

– Это Кавказ, Гурам. Здесь горы, солнце, красивые рестораны. Мир тесен.

Она ушла так же легко, как появилась – бесшумно, грациозно, оставив после себя лёгкий запах духов (свежих, цитрусовых, не сладких) и странное чувство, будто только что произошло что-то важное.

Гурам смотрел ей вслед, пока она не скрылась за дверью.

– Вано, – сказал он тихо. – Пробей по своим каналам. Алиса из Петербурга, искусствовед, биатлон. Кто такая, зачем приехала, где остановилась. Всё.

– Понял, – Вано кивнул и отошёл.

Гурам сел обратно в кресло, машинально взял чашку – кофе остыл. Посмотрел на горы. Утреннее солнце заливало долину, птицы пели, где-то внизу сигналили машины.

А он всё думал о ней. О её глазах. О её улыбке. О том, как она сказала: «Вы тут главный мафиози».

И о том, почему в её взгляде не было ни капли страха.

Через полчаса Гурам покидал ресторан. Настроение было сложным: с одной стороны, утренний сбор прошёл успешно, деньги потекли, все боялись и уважали. С другой – этот разговор с Вано про Хромого, про войну, про неизбежное. И эта девушка. Алиса.

Он сел в свой «Мерседес» (чёрный, бронированный, с тонировкой в ноль), откинулся на кожаном сиденье.

– Домой? – спросил водитель.

– В офис, – бросил Гурам. – Дела.

Машина плавно тронулась, покатила вниз по серпантину. Горы проплывали за окном, величественные и вечные. Гурам смотрел на них и думал о том, что скоро эти горы станут его полностью. Безраздельно. Когда Хромой уберётся восвояси – или когда его унесут вперёд ногами.

И ещё он думал о девушке. О её взгляде.

«Надо будет пригласить её куда-нибудь вечером, – решил он. – В хороший ресторан. Показать, кто здесь хозяин».

Он ещё не знал, что эта девушка перевернёт его жизнь. Что через несколько дней он будет мёртв. И что перед смертью успеет подумать: а не зря ли он тогда, утром, в ресторане, обратил на неё внимание?

Но это будет потом.

А пока – солнце, горы, власть, деньги и красивая незнакомка, которая ушла, даже не оставив телефона.

Хорошее утро.

ГЛАВА 3. Двое в ресторане

Вечер опускался на город медленно, как бы нехотя, словно знал, что этой ночью случится что-то нехорошее, и тянул время, задерживая солнце над горизонтом.

Ресторан «Старый замок» стоял в самом сердце Пятигорска, на тихой улице, где вековые липы смыкали кроны над головами прохожих, создавая зелёный тоннель. Само здание было старинным – дореволюционной постройки, с башенками, лепниной и узкими окнами в готическом стиле. Летняя веранда, увитая диким виноградом и плющом, считалась лучшим местом для романтических ужинов во всём городе. Сюда приходили, чтобы сделать предложение, отметить годовщину или просто побыть вдвоём под сенью зелени и звёзд.

Сегодня здесь играли живую музыку. Скрипка и рояль – классический дуэт, который обычно исполнял что-то приятное, фоновое, не отвлекающее от разговоров и блюд. Сейчас скрипач выводил мелодию Чайковского, негромко, но проникновенно, и звуки её плыли над столиками, смешиваясь с ароматами цветов и дорогой еды.

Руслан сидел за столиком у самой балюстрады, откуда открывался вид на вечерний парк и огни города внизу. Он надел свой единственный приличный пиджак – тёмно-синий, шерстяной, купленный ещё лет пять назад в дорогом магазине, но с тех пор так ни разу и не надетый по-настоящему. Под пиджаком – простая светлая рубашка без галстука. Он не любил галстуки – давили на шею, напоминали о петле.

Алёна смотрела на него и улыбалась. Она была в лёгком ситцевом платье в мелкий цветочек – неброском, почти деревенском, но ей оно шло удивительно. Волосы собраны в небрежный пучок, несколько прядей выбились и падали на шею. Никаких украшений, кроме простого обручального кольца на пальце. Для Руслана она была прекраснее всех тех разодетых в пух и прах жён авторитетов, которых он видал на сходках и банкетах. В ней была жизнь. Настоящая.

– Знаешь, о чём я думаю? – спросила Алёна, крутя в пальцах бокал с белым вином.

– О чём? – Руслан смотрел на неё, забыв про еду.

– О том, как пахнут розы. Здесь, на веранде. И у нас дома, в саду, они пахли совсем иначе. Там был такой густой, тяжёлый запах, даже душный. А здесь – лёгкий, будто розы просто намекают, что они есть, но не навязываются.

Руслан усмехнулся.

– Ты у меня поэт. Всё замечаешь, всё чувствуешь.

– А ты не замечаешь? – она чуть наклонила голову. – Ты просто привык не замечать. Слишком много дел, слишком много забот. А тут – посмотри, какая красота. И музыка. И ты рядом.

Она протянула руку через стол, и Руслан накрыл её ладонь своей. Её пальцы были тонкими, тёплыми, чуть влажными от бокала. Он погладил их большим пальцем, чувствуя, как внутри разливается то самое тепло, которое он не мог объяснить словами. Любовь? Счастье? Покой? Слишком простые слова для того, что он чувствовал.

– Алён, – сказал он тихо. – А хочешь, уедем?

– Куда?

– Куда-нибудь. К морю. Просто вдвоём. Чтоб никаких дел, никаких людей. Только ты и я.

Она замерла. Посмотрела на него внимательно, словно проверяя, серьёзно ли он.

– Ты правда хочешь?

– Правда.

– А дела?

Руслан помолчал. Потом убрал руку, взял бокал с вином, отпил глоток.

– Дела… дела подождут.

Алёна молчала. Она знала, что дела не ждут. Знала, что он врёт – самому себе, ей, пытаясь удержать этот миг. Но она также знала, что если сейчас надавить, если сказать то, что вертелось на языке, – он закроется. Уйдёт в свою раковину, и не достучишься.

Поэтому она сказала другое:

– Я бы хотела. Очень. В Геленджик, например. Или в Ялту. Говорят, там сейчас красиво. Море тёплое, вечера длинные…

– В Ялту, – кивнул Руслан. – Хорошо. Как закончим здесь, сразу в Ялту. Обещаю.

Она улыбнулась, но в глазах мелькнула тень. Она знала цену таким обещаниям. Но выбирать не приходилось.

– Скажи, – она чуть подалась вперёд, понизив голос. – А этот… Гурам… он правда опасен?

Руслан напрягся. Лицо на секунду стало жёстким, но тут же смягчилось.

– Не думай о нём. Это мои дела.

– Но я боюсь, – прошептала Алёна. – Я вчера во сне видела… кровь. Много крови. И ты стоял посреди неё, а я не могла подойти.

– Сны – это просто сны, – Руслан снова накрыл её руку. – Ничего не случится. Я рядом.

Она хотела сказать что-то ещё, но в этот момент скрипка взяла особенно высокую ноту, и звук её повис в воздухе, перекрывая все остальные шумы. Алёна вздрогнула и посмотрела на вход.

Они вошли не с парадного входа, а с бокового, через террасу. Гурам – впереди, как всегда, чуть замедленной походкой хозяина жизни. За ним – трое «быков», тех же, что утром. Но сегодня добавился ещё один – молодой, вертлявый, с наглыми глазами, явно местный авторитет помельче, который примазался к свите, чтобы погреться в лучах славы.

Гурам был в белом пиджаке – вызывающе белом, идеально выглаженном, с платочком в нагрудном кармане. Чёрные брюки, белые туфли. Весь его вид кричал: «Я здесь главный, я здесь свой, я здесь хозяин».

Администратор – полный мужчина в бабочке – выскочил навстречу, засуетился, закланялся.

– Гурам Георгиевич, какая честь! Проходите, пожалуйста, у нас сегодня отличные места…

– Места есть? – Гурам даже не посмотрел на него, обводя взглядом веранду.

– Э-э-э… вообще-то, почти всё забронировано, но для вас мы что-нибудь придумаем…

– Придумай.

Администратор заметался глазами по столикам. Их взгляд упал на Руслана и Алёну. Руслан сидел вполоборота, но администратор узнал его – вчера вечером этот постоялец санатория тоже ужинал здесь, и чаевые оставил щедрые, хотя и не местный, не «авторитетный», но явно не простой. Однако…

– Вон тот столик, у балюстрады, – администратор указал в сторону Руслана. – Там двое. Если предложить им пересесть…

Гурам посмотрел. И узнал Руслана сразу. По трости. По осанке. По женщине напротив.

Губы его растянулись в тонкую, хищную улыбку.

– Не надо переселять, – сказал он мягко. – Мы сядем рядом. Тесно, но веселее.

Администратор побледнел. Он не знал всех подводных течений, но нюхом чуял: добром это не кончится. Но перечить Гураму не посмел.

– Конечно, Гурам Георгиевич, как скажете. Вон тот столик, буквально в метре… Сейчас я распоряжусь, чтобы вам принесли меню…

Гурам уже не слушал. Он шёл к столику, и его люди шли за ним, и воздух вокруг, казалось, начинал вибрировать от напряжения.

Руслан увидел его сразу. С того момента, как Гурам появился на пороге, Руслан боковым зрением следил за ним, не поворачивая головы. Это был навык, выработанный годами: всегда знать, где враг, даже если делаешь вид, что смотришь на жену.

– Не оборачивайся, – сказал он тихо, почти не шевеля губами. – Но слушай меня внимательно. Сейчас сюда подойдут люди. Просто сиди и молчи. Что бы ни случилось – сиди и молчи.

Алёна побелела. Она не видела Гурама, но поняла всё по голосу мужа. Её пальцы вцепились в скатерть.

Гурам подошёл к соседнему столику, сел с таким видом, будто это было самое естественное дело в мире – сесть в метре от врага и сделать вид, что его не существует. Его люди расселись за соседними столиками, блокируя выходы. Кузя и двое ребят Руслана, сидевшие поодаль, напряглись, но Руслан едва заметно качнул головой – не вмешиваться.

– Вано, – Гурам щёлкнул пальцами, даже не глядя в сторону Руслана. – Вино. Самое лучшее, что есть. И пусть принесут… ну, ты знаешь, что я люблю.

Вано кивнул и исчез.

Гурам откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу, демонстративно рассматривая веранду, небо, огни города – всё, кроме Руслана. Но говорил он достаточно громко, чтобы слышали все.

– Хороший вечер, – сказал он своим спутникам. – Воздух какой! Настоящий горский воздух. Не то что в этих… ну, вы понимаете, в этих ваших промышленных городах, где дышать нечем. Там за деньги всё купить можно, а воздух – не купишь. А здесь, в горах, воздух особенный. Свободный.

Один из «быков» хмыкнул, поддерживая шутку.

– Да, Гурам Георгиевич, это точно. Тут воздух не продаётся.

– Ничего не продаётся, – подхватил Гурам. – Тут всё своё, родное. Горы, люди, законы. А приезжают некоторые… думают, что если у них деньги есть, так они тут всё купят. Ан нет. Не продаётся.

Он говорил это с улыбкой, обращаясь к своим, но каждый звук был предназначен Руслану. Провокация. Вызов. Плевок в душу.

Алёна сжалась, будто от удара. Руслан сидел неподвижно, только пальцы, сжимающие бокал, побелели.

Скрипка играла что-то грустное, протяжное. Рояль вторил ей глубокими, низкими нотами. Контраст с происходящим был разительным – нежная музыка и звенящая ненависть в воздухе.

Руслан медленно поставил бокал. Повернулся к Алёне. Улыбнулся – спокойно, даже ласково.

– А знаешь, милая, – сказал он негромко, но отчётливо, так, чтобы слышали все вокруг, включая соседний столик. – Воздух здесь и правда особенный. Только дышится легко, если совесть чиста. А если она чернее сапога, то и в горах задохнёшься.

Алёна замерла. Тишина на веранде стала абсолютной. Даже скрипач, кажется, сбился на секунду, но быстро опомнился и заиграл дальше, делая вид, что ничего не происходит.

За столиком Гурама всё замерло. «Быки» переглянулись. Молодой вертлявый, который примазался к свите, даже рот открыл от неожиданности. Никто никогда не смел так говорить с Гурамом. Никто. Тем более – чужак. Тем более – русский.

Гурам медленно, очень медленно повернул голову. Теперь он смотрел прямо на Руслана. И взгляд этот не сулил ничего хорошего.

– Ты что-то сказал? – спросил Гурам тихо. – Я не расслышал. Повтори.

Руслан не повернулся. Он смотрел на Алёну, на её бледное лицо, на побелевшие губы.

– Я жене сказал, – ответил он всё так же спокойно. – А ты, я вижу, подслушиваешь? Нехорошо. Не по-горски.

Это было уже слишком. Гурам вскочил, опрокинув стул. Глаза его горели яростью, лицо перекосилось.

– Ты! – заорал он, тыча пальцем в Руслана. – Ты, хромой пёс! Ты кто такой, чтобы мне указывать?! Ты здесь чужой! Понял? Чужой!

Его люди вскочили следом. Руки потянулись к карманам, где, несомненно, лежало оружие. Официанты замерли, прижимаясь к стенам. Посетители, сидевшие за дальними столиками, начали поспешно расплачиваться и уходить.

Кузя и двое ребят Руслана тоже поднялись. Они стояли тихо, без угрозы, но готовые в любой момент вмешаться. Руки их были свободны, но позы – напряжённые, как у хищников перед прыжком.

Руслан не встал. Он даже не повернулся. Только пальцы сильнее сжали набалдашник трости – там, под серебром, ждал своего часа стилет. Один рывок – и сталь войдёт в горло. Но он не двигался. Смотрел на Алёну.

Алёна сидела ни жива ни мертва. В глазах её стояли слёзы – не от страха за себя, от страха за него. Она видела, как он сжимает трость, и знала, что это значит. Знала, что ещё секунда – и начнётся такое, что не остановить.

– Руслан… – прошептала она одними губами. – Пожалуйста…

Этот шёпот, которого никто, кроме него, не слышал, подействовал сильнее любого оружия. Руслан медленно выдохнул, разжал пальцы.

Тишина длилась, казалось, целую вечность. Только скрипка плакала о чём-то своём, не обращая внимания на людские страсти.

Гурам стоял, тяжело дыша. Он был в бешенстве, но где-то в глубине сознания мелькнула мысль: если он нападёт сейчас, здесь, прилюдно, это будет убийство свидетелей. А если убьёт Руслана – война станет неизбежной, и Москва, хоть и обещала не вмешиваться, может передумать. Слишком рискованно. Пока.

Он усмехнулся – через силу, через злость, через желание разорвать этого спокойного хромого на куски.

– Ладно, – сказал он, поправляя пиджак. – Ладно. Весело тут у вас. Но мне такой цирк не нравится.

Он поднял стул, поставил на место, сел. Жестом велел своим садиться.

– Вано, вино где? Я жду.

Вано, появившийся с бутылкой в руках, растерянно замер, но быстро сориентировался и начал разливать.

Гурам взял бокал, отпил глоток, посмаковал. Потом, не глядя на Руслана, бросил в пространство:

– Воздух здесь полезный, Руслан. Особенно для старых ран. Лечись. И уезжай.

Он залпом допил вино, встал, бросил салфетку на стол и, не оборачиваясь, пошёл к выходу. Его люди потянулись за ним. Через минуту веранда опустела – только официанты засуетились, убирая со стола, за которым только что сидел Гурам, да посетители начали робко возвращаться на свои места.

Руслан сидел неподвижно. Алёна смотрела на него, боясь дышать.

– Руслан… – прошептала она.

Он медленно поднёс бокал к губам, допил вино. Поставил бокал на стол. Посмотрел на неё – и в глазах его была такая усталость, что у неё сжалось сердце.

– Поехали в номер, – сказала она. – Пожалуйста.

Он кивнул. Подозвал официанта, расплатился – щедро, не глядя на счёт. Встал, опираясь на трость. Алёна взяла его под руку, и они пошли к выходу – медленно, как старики, хотя обоим было далеко до старости.

Кузя и ребята двинулись следом, держа дистанцию, но готовые ко всему.

На улице уже стемнело. Горели фонари, пахло цветами и пылью. Где-то вдалеке играла музыка – та же самая, что и вчера, вальс из парка.

– Руслан, – Алёна остановилась, заглянула ему в глаза. – Что теперь будет?

Он молчал долго. Потом погладил её по щеке – осторожно, будто боялся разбить.

– Теперь будет то, что должно быть, – сказал он тихо. – Ты не бойся. Я справлюсь.

– Я не за себя боюсь, – прошептала она.

– Знаю.

Он обнял её одной рукой, прижал к себе. Над ними шумели липы, где-то в парке смеялись дети, пахло летом и счастьем. Но это счастье было чужим. А их ждала война.

Кузя подогнал машину. Руслан помог Алёне сесть, сам устроился рядом. Машина тронулась, покатила по вечернему городу, такому спокойному и красивому.

– Кузь, – сказал Руслан, не глядя на него. – Завтра собирай всех. Всех, кого сможем. Будем решать.

– Понял, командир.

Алёна сжала его руку. Руслан посмотрел на неё, попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой.

Война была объявлена.

ГЛАВА 4. Жена

Ночь опустилась на Пятигорск плотной, тяжёлой тканью. Где-то в парке ещё играла музыка – доносилась приглушённо, сквозь закрытые окна, но теперь это был не вальс, а что-то медленное, джазовое, с томным саксофоном. Огни города мерцали за тонкими занавесками, рисуя на потолке причудливые узоры из света и тени.

Алёна лежала с открытыми глазами и смотрела в этот потолок уже который час.

Рядом спал Руслан. Спал – громко сказано. Метался, ворочался, вздыхал во сне, скрипел зубами так, что у неё сердце сжималось. Простыня сбилась, одеяло наполовину сползло на пол, подушка валялась где-то в ногах. Левая нога – вернее, то, что от неё осталось, – дёргалась в судорожных движениях, будто даже во сне он пытался бежать.

Она знала этот сон. Он снился ему почти каждую ночь. Война.

Алёна осторожно приподнялась на локте, чтобы лучше видеть его лицо. При свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь занавески, оно казалось высеченным из камня – резкие морщины, глубокие складки у рта, заострившиеся скулы. Но сейчас, во сне, когда мышцы расслабились, она увидела в нём того мальчишку, каким он был когда-то, до всего этого. До войны, до крови, до тюрем, до хромоты.

Она протянула руку и осторожно, едва касаясь, провела пальцами по его виску, по седой пряди, по щеке, заросшей щетиной. Руслан вздохнул во сне, повернул голову на подушку, и скрип зубов прекратился. Лицо разгладилось, стало спокойнее.

– Спи, родной, – прошептала Алёна. – Спи, я рядом.

Она продолжала гладить его по голове, как маленького ребёнка, который боится темноты. И думала. Думала о том, как они сюда попали. О том, какой ценой далось это спокойствие, которого на самом деле не было. О том, что ждёт их завтра.

Три года назад. Город N, Тверская область.

Воспоминания приходили обрывками, как старая, засвеченная плёнка.

Вот она сидит на скамейке в городском парке – пыльном, неухоженном, с облупившимися скамейками и клумбами, на которых давно ничего не росло. Книга в руках – Булгаков, «Мастер и Маргарита», зачитанная до дыр. Единственное спасение от реальности, где всё было серым, унылым и безнадёжным.

Вот она возвращается домой – в коммуналку, где пахнет щами и сыростью. Отец уже пьян, сидит на кухне, трясущимися руками наливает себе очередную порцию. Увидев её, отводит глаза – стыдно, но поделать с собой ничего не может. Долги растут, он занимает, у кого попало, а отдать не может. Алёна работает в библиотеке за копейки, этих денег едва хватает на еду, не то, что на расплату с кредиторами.

Вот тот вечер. Звонок в дверь – резкий, требовательный. Отец бледнеет, прячется в комнате, приказывает не открывать. Но дверь старая, хлипкая, и через минуту её выбивают ударом ноги.

Трое. Крепкие, наглые, в спортивных костюмах. Один с битой, двое с пустыми руками – им оружие не нужно, они и так страшны. Они входят в прихожую, затаптывая грязными ботинками половичок, который Алёна сама связала крючком.

– Где папаша? – спрашивает тот, что с битой. – Должок пришли забрать.

Алёна стоит перед ними, загораживая проход в комнату. Ей страшно – так страшно, что подкашиваются ноги. Но она не двигается. Просто смотрит в эти наглые глаза и молчит.

– Ты глухая? – бита поднимается, упирается ей в плечо. – Отойди, говорю.

И тут дверь, которая осталась открытой, снова открывается. Широко, без стука.

На пороге стоит мужчина с тростью.

Алёна запомнила эту картину на всю жизнь. Он стоял в проёме, чуть опираясь на трость, и свет из подъезда падал на него сзади, делая фигуру почти чёрной, нереальной. Она не видела его лица – только силуэт. Но что-то в этом силуэте было такое, от чего у троих бандитов мгновенно пропала вся наглость.

– В чём дело? – спросил он тихо. Так тихо, что Алёна едва расслышала.

– А ты кто такой? – тот, что с битой, попытался набычиться, но голос дрогнул.

Мужчина не ответил. Он вошёл в прихожую, и теперь Алёна увидела его лицо. Усталое, жёсткое, с глубокими морщинами и седыми висками. И глаза – такие глаза она видела только в кино про войну. Пустые. Спокойные. Страшные.

– Я спросил, – повторил он всё так же тихо. – В чём дело?

– Да папаша ихний должен нам, – вмешался второй, пытаясь придать голосу уверенности. – Ты, дядя, иди мимо, тут свои разборки.

Мужчина посмотрел на Алёну. Впервые – прямо на неё. И что-то в его взгляде дрогнуло. Совсем чуть-чуть. На секунду.

– Она тут при чём? – спросил он, кивнув на Алёну.

– А она дочка. Пусть папашу зовёт, пока мы ей вежливо предлагаем.

– Понятно.

Что было дальше, Алёна помнила плохо. Какие-то смазанные движения, хруст, вскрики, звук падающего тела. Когда она пришла в себя, все трое лежали на полу. Кто-то держался за руку, кто-то за ногу, тот, что с битой, хрипел и плевался кровью. Бита валялась в углу.

Мужчина стоял посреди прихожей, тяжело дыша. Трость его была поднята – оказывается, там, внутри, прятался тонкий стилет, сейчас испачканный кровью. Но крови было мало – он не убивал, только калечил. Ломал руки и ноги быстро, профессионально, без лишних движений.

Он вытер стилет о штанину одного из лежащих, убрал в трость. Потом снова посмотрел на Алёну.

– Ты как? – спросил он.

Она не могла говорить. Просто стояла, прижавшись к стене, и смотрела на него огромными глазами.

Он шагнул к ней, и она вжалась в стену сильнее. Но он только взял её за подбородок, чуть приподнял, заглянул в глаза.

– Не бойся, – сказал он. – Больше не придут.

– Кто вы? – выдохнула она.

– Руслан, – ответил он. – А ты Алёна, я знаю. Пойдёшь со мной?

Это был не вопрос. Это было утверждение. Но в голосе его – впервые за весь вечер – прозвучало что-то, похожее на надежду. Будто он просил, а не приказывал.

Алёна посмотрела на дверь комнаты, где прятался отец. На трёх человек на полу, которые стонали и матерились. На свою жизнь – серую, убогую, беспросветную.

– Пойду, – сказала она.

И пошла.

Всё это было три года назад. Три года с того вечера, когда её жизнь разделилась на «до» и «после».

Алёна лежала в роскошном номере пятигорского санатория, гладила по голове спящего мужа и думала о том, как странно устроена жизнь. Тогда, в прихожей своей убогой квартиры, она боялась его до дрожи в коленях. Он казался ей выходцем из другого мира – страшного, опасного, непонятного. Она ехала с ним в машине и молчала, сжимаясь в комок на заднем сиденье, ожидая чего угодно – насилия, унижения, рабства.

А он привёз её в большой дом. Не во дворец, но в хороший, тёплый дом за городом, с садом и речкой неподалёку. Выделил комнату, сказал: «Живи. Не бойся. Никто тебя не тронет». И ушёл по делам.

Она жила. Первое время – как в клетке. Боялась выходить, боялась лишний раз вздохнуть. Он появлялся редко, но каждый раз приносил что-то: то книгу, которую она упоминала в разговоре (хотя разговоров почти не было), то платье, то сладости. Ставил на стол и уходил. Молча.

Потом привыкла. Потом начала разговаривать. Сначала о погоде, о книгах, о ерунде. Потом – о жизни. Однажды ночью, когда он вернулся поздно, злой и уставший, с повязкой на руке (пуля, царапнула, сказал он, ерунда), она сама подошла к нему, сама взяла за руку, сама отвела на кухню и напоила чаем.

А потом была та ночь, когда его привезли всего в крови.

Она не знала, как у неё хватило сил. Руки тряслись, в глазах темнело, но она делала то, что нужно. Промывала рану, доставала пулю обычными щипцами для сахара (стерилизованными на огне газовой плиты), зашивала нитками, выдернутыми из простыни, и молилась. Впервые в жизни – молилась по-настоящему, не заученными словами, а своими, от сердца.

– Господи, спаси его, Господи, помилуй, Господи, не дай умереть…

Он выжил. А наутро, открыв глаза, увидел её спящую в кресле, с красными от слёз глазами и перепачканными кровью руками. И что-то в его лице изменилось навсегда.

С того дня он перестал быть для неё хозяином. Стал Русланом. Мужем. Любимым.

Руслан заворочался, застонал во сне, дёрнул культёй. Алёна прижалась к нему, обняла, зашептала на ухо:

– Тихо, тихо, я здесь, я рядом, всё хорошо…

Он успокоился, прижался к ней во сне, как ребёнок к матери, и задышал ровнее.

Алёна смотрела на него и думала о том, кого она любит.

Убийцу. Вора. Авторитета. Человека, на руках которого кровь – не та, что смывается, а та, что въелась в душу навсегда. Она знала это. Знала с самого начала, хотя он никогда не рассказывал подробностей. Знала по его глазам, по молчанию, по тому, как он вздрагивал от резких звуков, как сжимал трость при виде милицейской машины, как уходил в себя после каждого "дела".

Она знала, кто он. Но для неё он был другим.

Для неё он был человеком, который приносил ей книги. Который гладил по голове, когда ей снились кошмары. Который мог среди ночи встать и поехать за полгорода за её любимым пирожным, потому что она обмолвилась, что хочет сладкого. Который смотрел на неё так, будто она – единственное чудо в его проклятой жизни.

– Господи, – шептала Алёна в темноту, глядя на спящего мужа. – За что ты мне его послал? И за что ему – меня? Сохрани его. Пожалуйста. Сохрани его душу.

Она осторожно высвободилась из его объятий, встала с кровати. Руслан не проснулся – только вздохнул и повернулся на другой бок.

Алёна накинула халат и босиком прошла в ванную.

Там было темно, только слабый свет из спальни пробивался сквозь щель в двери. Она зажгла маленький ночник – свечку в виде ангела, которую купила в церковной лавке в первый же день в Пятигорске. Зачем купила – сама не знала. Просто рука потянулась.

Свеча зажглась, осветив её лицо снизу – бледное, усталое, с тёмными кругами под глазами. Алёна посмотрела на себя в зеркало и не узнала. Где та девчонка из пыльной библиотеки, с вечно растрёпанными волосами и затравленным взглядом? Сейчас из зеркала смотрела женщина. Красивая, холёная, но с такой тоской в глазах, что хоть вой.

Она опустилась на колени прямо на холодный кафельный пол, сложила руки перед грудью и закрыла глаза.

– Господи, – зашептала она. – Я знаю, я грешная. Я много грешная. Я люблю убийцу. Я живу с ним, я сплю с ним, я счастлива с ним. Я знаю, что это грех. Но я не могу иначе. Он – моя жизнь.

Слёзы потекли по щекам, но она не вытирала их.

– Ты видишь его сердце, Господи. Ты знаешь, что внутри. Ты знаешь, что он не злой. Он просто… сломанный. Война его сломала, жизнь сломала. Но он добрый. Для меня – добрый. Для тех, кого любит. Пожалуйста, сохрани его. Завтра он пойдёт на войну. Я знаю. Чувствую. Не дай ему погибнуть. Не дай ему убить. Не дай ему убить в себе последнее человеческое.

Она замолчала, всхлипывая. Свеча горела ровно, не колеблясь, будто ангел слушал и ждал.

– А если всё же… если суждено ему погибнуть, – голос её дрогнул, но она заставила себя продолжать. – То забери и меня. Я не хочу без него. Я не смогу без него. Прости меня, Господи. Прости за эту любовь. Но она у меня одна. И я её не отдам.

Она долго ещё стояла на коленях, шепча молитвы – те немногие, что помнила с детства, и свои собственные, идущие из самого сердца. Потом погасила свечу, поднялась, умылась холодной водой и вернулась в спальню.

Руслан спал спокойно, улыбаясь чему-то во сне. Алёна легла рядом, прижалась к нему, положила голову ему на грудь, слушая, как бьётся его сердце – ровно, сильно, надёжно.

– Я люблю тебя, – прошептала она. – Что бы ни случилось. Я люблю тебя.

И уснула.

Утро ворвалось в комнату солнечным светом, пыльными лучами, пронзившими занавески, и запахом кофе из соседнего номера.

Алёна открыла глаза. Простыня рядом была пуста и уже остыла.

Она села на кровати, огляделась. На тумбочке, рядом с её книгой, лежал листок бумаги, вырванный из блокнота. Знакомый резкий почерк.

Она взяла листок, прочитала.

«Уехал по делам. Люблю. Завтрак закажи в номер, не ходи в ресторан. Вернусь вечером. Целую. Твой Р.»

Строчки плыли перед глазами. Алёна смотрела на эти слова – «по делам» – и чувствовала, как внутри всё обрывается.

Она знала, какие это дела. Она знала, что этот день может стать последним. Она знала, что он ушёл на войну, и неизвестно, вернётся ли.

Слёзы хлынули сами собой – горькие, бессильные, злые. Она зажала рот рукой, чтобы не закричать, и плакала, плакала, плакала, сотрясаясь всем телом, прижимая к груди этот клочок бумаги с его неровными буквами.

– Руслан… – шептала она сквозь слёзы. – Руслан, вернись. Пожалуйста. Вернись.

Солнце светило в окно, в парке играла музыка, город жил своей летней, курортной жизнью. А в номере люкс пятигорского санатория плакала женщина, которая любила убийцу и молилась за него всем богам сразу.

Потому что больше ей молиться было некому.

ГЛАВА 5. Сходка

День выдался на загляденье. Солнце заливало горы золотом, небо было таким синим, что глазам больно, воздух – прозрачным и чистым, как родниковая вода. Где-то внизу, в долине, цвели сады, и даже сюда, на высоту, доносился их сладкий, чуть приторный запах.

Пансионат «Горный воздух» стоял в стороне от туристических троп, на закрытой территории, куда просто так не попасть. Когда-то здесь отдыхала партийная номенклатура, потом, в девяностые, здание приватизировали, перестроили, и теперь оно принадлежало одному очень уважаемому человеку из Пятигорска, который умел держать язык за зубами и вовремя уезжать за границу, когда пахло жареным.

Сегодня здесь было людно. У ворот – две машины без номеров, с тонировкой в ноль. У крыльца – ещё три. Внутри, в холле, скучали четверо крепких ребят в штатском, но с очень характерными лицами. Те, кто постарше и помудрее, уже прошли в большой зал на втором этаже, где был накрыт длинный стол.

Руслан приехал одним из первых. Не любил он эти сходки – слишком много людей, слишком много языков, слишком много возможностей для предательства. Но здесь, на Кавказе, без общей встречи было не обойтись. Слишком серьёзный вопрос стоял на кону.

Кузя остался внизу, с ребятами. Руслан поднялся на второй этаж, прихрамывая чуть сильнее обычного – с утра нога болела, погода менялась, к дождю что ли. В зале уже сидели трое. Знакомые всё лица.

Краснодарский – грузный мужчина лет пятидесяти с тяжёлым взглядом и золотой фиксой. Звали его дядя Гена, хотя какой он дядя – кличка ещё с девяностых прилипла. Он контролировал большую часть торговых потоков на Кубани и в друзьях ходил у самого губернатора.

Ростовский – по фамилии Шах, худой, нервный, с бегающими глазами. Его вотчина – порты и таможня. Говорили, что он половину контрабанды через Азовское море проворачивает, и ничего, крыша надёжная.

Ставропольский – местный, свой, но держался особняком. Мужик лет сорока, неразговорчивый, с холодными глазами убийцы. Кличка Циркуль – то ли за любовь к геометрии, то ли за то, что умел круги наворачивать вокруг конкурентов, никто точно не знал.

Они поздоровались с Русланом сдержанно, но уважительно. Руслан занял место ближе к окну – чтобы видеть вход и чтобы свет сзади падал, не слепил глаза. Привычка, оставшаяся с войны.

Ждали Гурама. И москвича.

Гурам вошёл ровно в полдень – ни минутой раньше, ни минутой позже. Демонстрация пунктуальности и уважения к собравшимся, но и намёк: я здесь главный, это меня ждут.

Он был в тёмном костюме, без пиджака, рубашка расстёгнута на верхнюю пуговицу. Молодой, красивый, уверенный в себе. За ним вошли двое – Вано и ещё один, здоровенный, с лицом, изуродованным шрамом через всю щёку. Охрана осталась у дверей, но сам факт, что он привёл с собой двоих в зал переговоров, был нарушением неписаных правил. Руслан поморщился, но промолчал. Пусть чувствует себя крутым. Тем хуже для него.

Гурам сел напротив Руслана, через стол. Улыбнулся – широко, нагло, с вызовом.

– Здорово, хромой. Как нога?

Руслан не ответил. Только посмотрел на него в упор – долгим, тяжёлым взглядом, от которого у многих поджилки тряслись. Гурам выдержал, но улыбка чуть сползла.

– Все в сборе? – раздался голос от дверей.

В зал вошёл человек, которого никто не заметил. Невысокий, сухощавый, в очках с тонкой золотой оправой, в простом сером пиджаке и с портфелем в руке – ну вылитый профессор из провинциального вуза. Только глаза за стёклами очков были такие, что становилось не по себе. Пустые. Спокойные. Всё видящие.

Кандидат.

Никто не знал его настоящего имени. Поговаривали, что он из бывших, из КГБ, что защитил кандидатскую по экономике, потому и кличка такая. Другие говорили, что он вообще из Питера, из очень серьёзных людей, которые давно уже не марают руки, а только считают деньги и управляют процессами. Но все знали одно: если Кандидат приехал, значит, Москва даёт добро на разборку. Или не даёт. Смотря, что решит.

Он прошёл к столу, сел в торце, на равном удалении от всех. Портфель поставил на колени, руки сложил на портфель. Оглядел присутствующих – быстро, цепко, оценивающе.

– Ну, – сказал он тихо. – Давайте. Слушаю.

Руслан взял слово первым. Говорил спокойно, без эмоций, по факту.

– Гурам Церетели, – начал он, глядя в стол перед собой. – Молодой, амбициозный. Решил, что Кавказ – его вотчина, и общак ему не указ. Три месяца не платит. Перебивает поставки, которые давно уже распределены. Местных кошмарит так, что те бегут к нам с жалобами. Авторитетов не признаёт. На сходках хамит.

Руслан поднял глаза, посмотрел на Кандидата.

– Я приехал разобраться. По-хорошему. Но он, – кивок в сторону Гурама, – хорошего не понимает.

Кандидат перевёл взгляд на Гурама.

– Твоё слово.

Гурам откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу. Улыбнулся – самоуверенно, даже вызывающе.

– Моё слово простое, – сказал он. – Я здесь родился. Я здесь вырос. Я знаю каждый камень, каждую тропу, каждого человека. А он, – кивок в сторону Руслана, – пришлый. Чужой. Приехал на готовенькое и думает, что ему всё должны. А почему должны? Кавказ – не Сибирь. Тут другие законы. Другие люди.

Он подался вперёд, опираясь локтями о стол.

– Я предлагаю новую схему. Местные получают больший процент. Потому что мы здесь работаем, здесь рискуем, здесь отвечаем за порядок. А Москва и Питер… – он усмехнулся, – пусть довольствуются тем, что остаётся. Им и так хватит.

Краснодарский дядя Гена хмыкнул. Ростовский Шах заёрзал. Циркуль остался бесстрастным, только глаза чуть сузились.

– Ты, Гурам, полегче, – сказал дядя Гена басом. – Москва и Питер – это не пустой звук. Это люди, которые тебя, может, и не знают, но которые тебя создали. Без них ты бы до сих пор на рынке семечками торговал.

– Я никого не создавал, – огрызнулся Гурам. – Я сам себя создал. А рынок… рынок наш, кавказский. Или вы думаете, что если вы в Краснодаре сидите, то всё про нас понимаете?