Читать онлайн Мой Бог. О бесконечной Любви, доверии и духовной жизни бесплатно

Допущено к распространению Издательским советом Русской Православной Церкви ИС Р23-221-0442

© ООО ТД «Никея», 2023

© Баранов Сергий, прот., 2023

Часть 1. Мой Бог

Господи, благослови!

Что такое верующий человек? Что это за состояние? Это чудо, и никак иначе. Как будто в темной комнате включили свет и ты увидел то, что для тебя не существовало, – и вдруг так реально и так просто, без всяких сомнений.

Но конечно же к моменту этого чуда тобою уже был проделан некоторый путь, как доказательство искреннего желания войти в отношения. Ибо с той стороны находится личность очень деликатная, скромная, не желающая навязывать свою дружбу. Она просто любит, идет тебе навстречу, совершенно не требуя взаимности. Взаимность – это только твой свободный выбор, иначе – темная комната и Его просто нет для тебя.

Я был неверующим человеком, совершенно далеким от Церкви, и вдруг такое изменение – стал священником. Безумие? Думайте, как хотите, согласен на все: на иронию, непонимание, даже гонения. Искренне. Я через это прошел.

Но почему? Зачем?

Человек не может отказаться от комфорта, привычек, отношений, уважения, если взамен не получает другого, более ценного для себя.

Продает имение и приобретает жемчужину (см.: Мф. 13: 45). И это приобретение не должно ни в коем случае быть иллюзией. Она со временем рассеивается, оставляя пустоту и разочарование. Но настоящее становится крепче и сильнее. Те люди, которые думают про монахов, что это чудаки, не подозревают, что они как раз те люди, которые готовы все отдать ради этой жемчужины. Но зато эта жемчужина – такая радость! И можно сейчас ее покупать, до конца времени можно будет покупать. Можно жить духовно, только нужно отдавать большую цену. Если кто-то хочет за полцены купить… Кто сколько платит – тот столько и покупает. Что это значит? Это значит – пришел в монашество наполовину, «немножко поподвизаюсь, а немножко оставлю для себя». Ну и купишь половину. А если хочешь полную цену заплатить – и получишь плату.

Я не говорю, что мы сейчас должны умереть в подвиге. Этого никто не требует, и Христос не ждет, Ему и не надо, чтобы мы умерли, заморив себя. Хотя бы то, что есть, исполнять с радостью, с любовью. Именно вот это важное слово «с любовью», потому что если в нас не будет любви, для нас все в три, четыре, десять раз станет тяжелее, элементарные вещи будет тяжело сделать. И наоборот, когда в тебе есть любовь – на крыльях летаешь, готов еще работать и еще что-то делать. Без любви очень тяжело. Это самая главная энергия, которая дает нам жизнь. Любовь.

Много лет я священник, и моя радость веры, восторг только усиливаются, рождая желание большего и большего.

Очень не люблю навязывать, но с удовольствием делюсь чудом своего приобретения с теми, кто искренне спрашивает. Деление переходит в умножение.

Блаженнее отдавать, нежели приобретать.

Исцелив прокаженных, Господь сказал им: «Идите и не говорите никому» (см.: Мф. 8: 4). Они же пошли и рассказали всему городу. Бывают моменты в нашей духовной жизни, когда мы чутко, трогательно, благоговейно молчим, боясь нечаянным, неосторожным движением спугнуть, потерять тонкую нить благодати, которую едва, еще очень зыбко, ненадежно уловили.

Но есть также случаи духовного восторга, которые трудно удержать в себе. Нечаянной радостью такого обретения хочется делиться не только с друзьями – со всем миром. И совершенно не задумываешься, что это может быть нескромно, глупо или даже в некоторой степени опасно. Сердце переполнено, оно уже не вмещает того, что переливается через край. И ты говоришь: «Зажегши свечу, ее не ставят под кровать, но на свещницу, и тогда светит всем» (см.: Мф. 5: 15).

Как раньше я не понимал верующего человека, так теперь не могу постичь логику неверующего. Перед тобой бесконечность микро – и макрокосмоса, в котором все – от самых огромных величин до мельчайшей пылинки – живет и движется очень закономерно, премудро, выверенно, как точнейшие часы. В нашей галактике Млечный Путь, миллиарды звезд, во Вселенной сотни миллиардов галактик. И каждый объект существует в строго заданных параметрах, имея свою индивидуальную скорость, массу, объем. Самый небольшой отход от траектории столкнет всю эту гармонию, превратив в хаос.

Ученые не сочиняют законов природы, они их открывают. Все, что конструируют, находится внутри этих законов. Иначе ничего не будет работать. Творческий ум человека импровизирует, не выходя за пределы четко заданных параметров, ибо мы не законодавцы, не повелители. Есть Некто – автор этой Вселенской симфонии. Если существуют законы, должен быть и тот, кто их дал. Это настолько очевидно, что даже не требует доказательства.

Человек может сколько угодно кричать вверх: «Я не верю в Тебя, Тебя нет!» Он даже не ответит, ибо эта глупость настолько ничтожней Его величия, премудрости, что и говорить не о чем. Вера или неверие никоим образом не умаляют и не возвеличивают Его. Ибо Он совершенен, и Он будет всегда, а наша жизнь всего лишь мимолетная вспышка светлячка в бесконечном пространстве времени.

Человек, очнись, ты кто? У тебя мания величия, искаженное восприятие самого себя. Ты не пишешь законов природы, ты ими пользуешься. И часто неблагодарно, как должным. Если Хозяин благ и долготерпелив, это не значит, что твоя наглость может не иметь границ. Он есть, и это факт, очевидней которого не бывает. Он есть, слышишь? Ты вообще слышишь?

«Будут смотреть и не видеть, слушать и не слышать» (см.: Мф. 13: 14).

«Ну ладно, допустим, Он есть, ибо действительно сказочно невероятно, чтобы вся эта сложнейшая гармония появилась сама собой без Его творческого вмешательства. Но как же мы можем убедиться, что Он есть? Наш опыт желает потрогать, увидеть».

Когда-то очень давно, маленькими мальчиками, мы лежали на траве, смотрели на звезды и задавались вопросом: «А бесконечность – это как?» Или наоборот: «Как может быть конечность, а дальше что?» И осознавали: бывают в жизни вещи, которые ум человека не вмещает. Сверхъестественно, но это факт, который просто есть – и все, вне зависимости от твоего отношения, понимания, осязания. Он есть.

Как слепому человеку доказать, что есть солнце? Какими средствами вы будете это делать? Ибо он не может ни слышать, ни обонять, ни осязать светило. Его для незрячего просто нет. Но оно есть.

Человек познает мир пятью чувствами: зрением, слухом, обонянием, осязанием, вкусом. Но есть в мире вещи, которые находятся за границами возможностей этих способов восприятия.

Я говорю о шестом чувстве, очень тонком, многими людьми уже утраченном. Оно редкое, исключительное, проживается как сверхъестественное, необъяснимое и в то же время реальное для того, в ком оно реанимировано. Бог там, в формате этого сверхъестественного и в то же время естественного для людей духовной практики и жизни.

Я религиозный человек и именно православный христианин. Моя вера для меня четко определена, оформлена. Ведь только Православие ответило на все вопросы, расставило все по местам. Разные религии много говорят о Боге, но ни одна из них не сказала так окончательно и полно в одной фразе: «Бог есть Любовь» (см.: 1 Ин. 4: 8).

Если ты будешь принимать эту аксиому как отвлеченное, философское выражение, не поймешь ничего, в лучшем случае увидишь в ней стимул к нравственности, морали.

Бог есть Любовь – это не понятие, а определение Его сути, сути совершенства. Ибо только любовь может рассматриваться, мыслиться, жить как совершенство, все остальное ограниченно. Но Бог не может быть ограничен ничем. Любовь есть нечто бесконечно совершенное, если мы определяем ее не как чувство, эмоцию, проявление, а как личность.

«Что есть истина?» – с философской иронией, с уверенностью в невозможности ответа спросил Понтий Пилат у Христа. «Я есть Истина», – смиренно и в то же время убедительно отвечает Спаситель (см.: Ин. 18: 38). Истина не что, Истина – Кто. Можно перефразировать: «Что есть любовь? – Я есть любовь». Любовь не что, а Кто. Бог есть Любовь. Это самая совершенная истина о Нем. Все остальное, рожденное религиозной мыслью, очень отвлеченно в сравнении с этим окончательным откровением человеку.

Бог есть Любовь, и Бог есть Троица, и никак иначе. Ибо любовь предполагает отношение одного к другому. И Господь, как совершенное существо, не мог стать Любовью только после сотворения этого мира как объекта своей любви. Он был ею всегда. И тогда, когда ничего не было. Но любовь не может быть к самому себе, это ее антипод, эгоизм. Когда-то великий Андрей Рублёв раскрыл эту тайну в своей знаменитой иконе «Троица». Я бы назвал произведение – «Молчание любви». Три Лица одной сущности благоговеют одно перед другим, сохраняя молчание, отдавая предпочтение другому, предпочитая Его себе. Три склоненные головы, источающие любовь, совершенство, которое изливается через край, рождая этот внешний мир и определяя Себя к созданию, как Отец. Отец не только по отношению к Своему Божественному Сыну, второму Лицу Святой Троицы, но к каждому из нас.

Первый Адам был создан в границах своей формы. Новый Адам рожден в духе. Так говорит Спаситель Никодиму: «Должно вам родиться свыше в духе, чтобы стать наследниками Царства. Ибо наследует только рожденный» (см.: Ин. 3: 1–12). Мы должны преодолеть границу между созданными и рожденными, ибо только последним Господь говорит: «Вы бози есте» (см.: Пс. 81: 6), усыновляя их в Духе Святом. Отцовство предполагает рождение. Именно отцовство, ибо Он Сам так Себя определяет в сторону нас в своей великой молитве «Отче наш» (см.: Мф. 6: 9–13). Не определяет, Он так существует, живет эти отношения к человеку. Они предполагают двусторонность – навстречу друг другу. Мы не можем отвечать взаимностью чему-то неоформленному. Богу, Который прячется за Своей трансцендентностью. Его личность должна стать имманентной, называемой, реальной. Но человек после грехопадения утратил способность переживать духовный, тонкий мир. Его чувства огрубели, задебелели в формате материального. А Бог как Дух совершенный живет за пределами плоти, встающими стеной между Ним и нами.

Бедный человек при всей своей искренности ограничен в возможности преодолеть это разделение. И любящий Бог, понимая сложность ситуации для искалеченного грехопадением, Сам идет к нему навстречу. Как отец блудного сына, который не может ждать, Он движется в его сторону.

Вочеловечение Бога ради встречи с грешным Своим чадом – один из самых трогательных моментов христианства: Он шагает из Своей надмирности в этот теперь уже греховный мир, из Своего совершенства в несовершенство плоти, чтобы приблизиться к человеку на дистанцию вытянутой руки и еще ближе. Православие говорит безумные, непостижимые, невозможные вещи: как бесконечно совершенный Бог, неограниченный ни временем, ни пространством, вдруг сковывает Себя человеческим телом, умаляя, в некоторой степени оскорбляя Себя этим актом.

Бог есть безграничная, совершенная Любовь, и Он иначе не мог. Не мог строить с нами общение, как с оловянными солдатиками, которых Он расставляет, передвигает, но они сами не подозревают о Его существовании. Ему нужны отношения свободной личности, живой не только в формате материального мира, но и в духовном пространстве. Он сходит в наш мир, но не для того, чтобы быть с человеком в рамках плоти, а чтобы, взяв его за руку, повести с Собой в мир горний.

Чтобы это произошло, должны быть преодолены последствия грехопадения. Преодолены кем? Человеком. Но это невозможно. Мы пробовали пять с половиной тысяч лет искренне, с желанием, прилагая усилия. И все время приходили к тому, что эта болезнь неизлечима. Это течет в наших венах – поражение человеческой природы.

«Во гресех роди мя мати моя» (Пс. 50: 7).

Мать рождает дитя и передает ему с кровью первобытный грех. Младенца еще никто не научил плохому, но он уже капризничает, проявляет эгоизм. В нем это уже есть. Ни один человек не несет в себе чистой крови, не пораженной грехом. Если у больного диагностируют заражение крови, существует только одно медицинское средство – переливание, замена больной на здоровую. Но ее надо где-то взять. У кого, когда все поголовно больны? Нужен человек с чистой кровью. Но его нет.

И тогда Бог не создает совершенно нового человека, а умаляется, входит в природу пораженную, страдающую и исцеляет ее в Самом Себе. Он производит с ней действие обратное тому, что сделал человек в момент грехопадения, допустив эгоизм как корень, начало всех грехов, как состояние противоположное Любви, то есть Самому Богу, Который и есть Любовь. Он совершает предательство любимого.

Бог вежливо, по-отцовски просит довериться Ему, Его слову: «От всех деревьев в раю ешьте, а от дерева познания добра и зла не ешьте, ибо смертью умрете» (см.: Быт. 2: 16–17). С человеком происходит безумие. Любящий, всесветлый Бог, Создатель всего, предупреждает – «не ешьте», и человек не верит. Змий, не внушающий доверия, говорит – «ешьте», и человек верит. Не может победить не столько любопытство, это такая малость, он не справляется с искушением стать как Бог. «Ешьте и будете как Боги», – этим прельщает их диавол. Богом без Бога. «Отделитесь от Него, станьте самостоятельными сами в себе». Какое примитивное ничтожество в контрасте с тем, что предлагал им Господь – жить во взаимной любви, которая, по апостолу Павлу, «не ищет своего, живет ради любимого» (см.: 1 Кор. 13: 15).

На Голгофском Кресте Господь, сознательно приняв на Себя эту самую плоть, плоть пораженного Адама, совершает в ней, в ее природе действие, кардинально противоположное эгоизму. Он распинается за распинателей. Это было как вспышка энергии такой силы, что тело мгновенно очистилось от скверны греха, как пар от раскаленного металла.

Так повышают марку золота, пережигая его, избавляясь от сопутствующих элементов, примесей. Кровь стала чистой, девственной, способной к переливанию.

«Приимите, ядите, сие есть Тело Мое,

Еже за вы ломимое…

Пийте от нея вси, сия есть Кровь Моя,

За вы изливаемая…» (Мф. 26: 26–28).

Почему именно в виде хлеба и вина? Потому что никто не смог бы вкусить живого человеческого мяса и пить живую кровь.

Бог, как творец формы, Сам дает нам Причастие именно в этом виде. Он так решил и так дал. Остается только принять и пользоваться.

Искушение стать Богом без Бога своим искусством, упорством, мужеством преследует человека от самой первой точки грехопадения.

«Ешьте, будете как Боги».

Яркий пример, имеющий множество аналогий в истории, – строительство вавилонской башни до небес. Наивная глупость, как всегда, с трагическим результатом.

На самом деле стремление стать как боги не является грехом. Это, по большому счету, замысел Творца о человеке, желание Его Самого вырастить создание до такого уровня.

Проблема состоит в двух моментах.

Первое – это знание добра и зла человека, не утвердившегося в добре, не выстрадавшего свою любовь опытно, через терпение и боль, как совершенное благо. Это преждевременное знание искушает нас балансировать между добром и злом. И если человек, имея большие духовные возможности, склоняется ко злу, он может принести немало горя. Поэтому Господь после грехопадения ограничивает прародителей, облекая их в кожаные ризы, то есть отделяя их от духовного мира.

У человечества XXI века вскружилась голова от успехов в науке, технологиях, которые дают фантастические возможности. Мы совершенно потеряли чувство реальной опасности, имея в руках почти безграничные ресурсы, но деградируя в нравственном законе, рискуя использовать технологии не на благо, а на разрушение. Когда материальное развитие начинало обгонять внутреннюю нравственную культуру, гибли цивилизации. Человек уничтожал сам себя, пользуясь своими открытиями. Если безнравственной личности дать высокие технологии, она обязательно сделает атомную бомбу.

И вторая причина, которую я бы, наверное, поставил на первое место: стать Богом без Бога нельзя. Это категорически невозможно. Самый главный принцип обожения – не в разделении, а в соединении. Так происходило и будет происходить со святыми. А человек, разделяющийся с Богом, деградирует в духе. Он может какое-то время существовать в рамках материального мира, но этот отрезок времени ограничен, все равно идет к концу. Ты проживешь атеистом сто двадцать лет, чувствуя себя счастливым и самодостаточным, но потом все – больше ничего.

И наоборот, обожение происходит в соединении двух природ – Божественной, совершенной, благой, безграничной, и ограниченной человеческой, которая выходит за свои рамки, только входя в природу Бога.

И это не только через сто двадцать лет после смерти, в святых людях такое происходит здесь и сейчас, каждый день в разной степени, но стабильно и реально.

Соединение предполагает подобие, ибо противоположности отталкиваются и, наоборот, подобное притягивается к подобному.

Мы сотворены Богом по образу, и это дается нам даром. Тогда как подобие приобретается, ибо это действие – любовь как богоподобие. Она не может быть статичной, происходит и предполагает жертвенный труд как одно из главных условий любви. Не может просто быть, она должна жить.

И только любовь способна справиться со знанием добра и зла. Только она преодолевает искушения злом и тяготеет к добру. Чего еще не было в несовершенном Адаме, поэтому преждевременное познание добра и зла повредило ему, исковеркало и его, и всех его потомков.

Еще раз – подобие не дается даром, оно приобретается потом и кровью. Любовь становится сладкой только в горьком преодолении. «Любовь не ищет своего», – говорит апостол Павел (см.: 1 Кор. 13: 4–7). Она живет ради любимого, забывая себя.

«Блаженнее отдавать, нежели приобретать», – говорит Писание (см.: Деян. 20: 35). И это истинно так. Человек переживает много большую радость, доставляя ее другому.

Отдавать – это принцип любви, ее счастье и жизнь. Чем больше отдаем, тем больше приобретаем. Человек бытийно, опытно познавший этот закон, хочет отдавать все больше и больше, не насыщаясь приобретением отдавания. Он становится пленником любви к Богу и человеку.

Но если Бог – существо совершенное, чистое, святое, Его легче любить, чем человека в его ущербности, даже ничтожестве. В эту сторону бытие нашей любви становится нестабильным, переменчивым, избирательным. Мы то любим, то пребываем в равнодушии, а порой в неприязни, ненависти. И становимся несчастны.

Апостол Павел говорит странную фразу: «Любовь не перестает» (см.: 1 Кор. 13: 8). Как мы ее можем постичь, тем более практиковать, когда нам на пути постоянно встречаются разные люди, и хорошие, и плохие. Единственным средством к исполнению заповеди о любви может стать способность жить всех как одного, и друзей, и врагов. «Любите врагов ваших, благотворите проклинающим вас, и будете подобны Мне, как и Я Отцу, Который посылает дожди и праведным, и неправедным без лицеприятия» (см.: Мф. 5: 44).

Что значит «жить всех как одного»?

Каждый человек несет в себе свою индивидуальность, пораженную грехом, и в то же время образ Божий, по которому он создан. Это не аллегория, не философия. Тем более после воплощения Христа, который настолько глубоко вошел в природу человека, что слился с ним. И разница между святым и грешником только в способности жить Бога. Грешник тоже переполнен Богом, ибо нет места во Вселенной, которого не пронизывают Божественные энергии, включая ад. Просто такой человек закрыт к восприятию Господа, о чем стоит только искренне сожалеть, сочувствовать.

«Любите врагов ваших» – это не требование, а рецепт совершенства, в котором рай, блаженство без ограничений в каждом мгновении.

Но бывают в нашей жизни периоды, когда нам сложно любить и Бога. Это времена скорбей, тягот, непонимания Его в Промысле о нас. Периоды нашего «одиночества», когда кажется, что мы один на один с горькой судьбой, что Его просто нет, ибо если бы Он был, то поддержал бы, укрепил, утешил, все изменил, ведь Ему все возможно.

Существует одна очень важная вещь: это мы больны, а не Он. И нам нужно сознательно согласиться на лечение. Если не будет согласия с самоубийцей, то ничего нельзя сделать. Вы будете десять раз вынимать его из петли, но на одиннадцатый все произойдет, если он не хочет, не просит помощи.

Так чем же мы так серьезно больны? Эгоизм разлагает нашу душу, не позволяя ей любить, входить в состояние богоподобия.

Даже когда нам кажется, что любим, мы любим ради самих себя. Это моя жена, мои дети, моя родина, мои ценности. «Любовь не ищет своего», – сказал апостол Павел (см.: 1 Кор. 13: 5). И еще: «Любовь не перестает» (см.: 1 Кор. 13: 8). То есть в совершенной любви к Богу как Отцу человек отдается Ему полностью, и в радости, и в горе. Его любовь не перестает ни тогда, когда он понимает Создателя, ни в те времена, когда он Его совершенно не понимает. Любовь не перестает.

Но чтобы приобрести такую любовь – бытийную, реальную, объективную, не мечту, не иллюзию, – ее нужно практиковать всей жизнью. И этот страшный, тяжелый опыт звучит в устах Христа так: «Хочешь быть Моим учеником – бери крест и следуй за Мной. Я научу тебя настоящей любви, которая не ищет своего и не перестает» (см.: Мф. 16: 24).

Еще одна важная деталь в наших отношениях с Богом. Он должен быть не как философская идея, не как что-то там… А очень определенно, объективно, как личность, с которой мы можем строить отношения здесь и сейчас. Веру не удовлетворяет теоретическое понятие, что Он есть, ей нужен контакт. Я должен слышать и быть услышанным.

Во времена земной жизни Христа Его видели тысячи человек, но познали Духом Святым единицы. Вы будете смотреть и не видеть, слушать и не слышать, ибо духовное видение и духовные слова воспринимаются не органами чувств, они переживаются Духом Святым. Я уже несколько раз употребил это понятие. Слово «вдохновение» имеет своим корнем «дух». То есть, когда человека посещает вдохновение, он начинает жить харизматически, через откровение. Персона творит произведения, делает открытия, видит то, что для нее не существовало, то, что не ее личное.

Сразу оговорюсь: духовное пространство наполнено не только Духом Святым, в нем присутствуют и духи, чуждые Богу, которые могут вдохновлять на моральные уродства, заблуждения. Чтобы не ошибиться в духовном делании, нужен опыт различения духов. Апостол в своем послании дает нам приметы действия Духа Святого Божьего: «Мир, благость, милосердие, вера, долготерпение» (см.: Гал. 5: 22). Но без личного опыта духовной жизни вы не будете иметь сердца чуткого в интуиции. Если опираться только на рассудок, который живет в пространстве теории, и не практиковать оживление, мы будем постоянно делать ошибки, смотреть в духовное пространство и не видеть.

Никифор Уединенник в «Добротолюбии» сказал очень удивительную фразу: «После грехопадения деятельность человека направилась вовне, и чтобы вернуться к Богу, нужно изменить вектор движения из вне вовнутрь».

Рассудок живет теорией, сердце – опытом, практикой.

Духовную жизнь нельзя мыслить, ее надо жить очень реально и стабильно. Законы этой практики не нужно выдумывать самому, они записаны святыми отцами. Это духовный опыт Церкви. Весь нравственный закон переходит из душевного в духовный только через молитву. Молитву не как говорение, а как состояние, определяющее качество нашего доброделания.

Можно прилагать очень много усилий, соблюдая нравственный закон, но не познать Бога персонально, ибо нравственность – это что, а Бог – это Кто. Как было сказано выше, Любовь – это не что, а Кто. Это персона, которую нельзя пережить, только посвящая ей свои труды, как чему-то далекому, светлому, доброму. Мы должны не посвящать, а жить эту Личность очень реально, бытийно. Многим трудно это понять, тем более достичь. Но идущие через труд достигают цели. Труд молитвы, «Царство Божие внутрь вас есть» (см.: Лк. 17: 21). Встреча с Богом там и происходит. Внешнее делание направляет ум человека вовне. Дело молитвы сосредотачивает его внутрь, собирая от внешней рассеянности. Молитва – это действие внутрь.

Святые отцы называют ее искусством из искусств, наукой из наук, требующей многого труда, и мудрости, и опытности.

О молитве нельзя только читать, спрашивать и рассуждать. В ее таинство человек входит только опытно. Ее невозможно объяснить, разве только отчасти, очень условно, задав какие-то ориентиры. Но в полной мере вы ее никогда не поймете, не практикуя житийно.

Таинство не понимается, а переживается. Оно вне формата наших земных стереотипов. Оно необъяснимо, но в то же время очень реально. Его нельзя доказать, его можно жить.

Удивительное дело – Бог берет тварную форму и наполняет ее надмирным. Для нас, ради нас, ибо мы в своей материальной части форма, наполненная Духом. Он даже Сам становится ею. Тот, Кто не ограничен ничем, вдруг ограничивает Себя, входя в нашу материальную плоть, чтобы мы, дебелые, утратившие после грехопадения способность жить Духа, могли воспринять Его, видеть, слышать, ощущать. Он среди нас, в пространстве нашего бытия строит отношения с человеком, основывая земную Церковь, которая не размыта в ничто в связи с индивидуальной способностью каждого видеть, как ему видится. Господь оставляет нам Церковь в четко определенных границах, которые Он задумал и определил.

Не мы создали Церковь, мы ее получили от Него, и наше дело – сохранить ее в чистоте, не добавляя и не убавляя ничего личного. Именно личного от человека, ибо древо Церкви никогда не было окончательным, мертвым. Оно две тысячи лет росло и развивалось в традициях, канонах, но это развитие могло быть только в Духе Святом. Все, что привносилось от человека, было или уродливо, или нежизнеспособно. Бог творит через человека, но только через такого, который способен Его слышать и отзываться сочувствием.

Поврежденная, немудрая природа наша часто подвержена крайностям. Она либо чрезмерно идеализирует форму, либо совершенно ее отрицает. Православие всегда держалось золотой середины. Бог творит форму в пространстве земного бытия, сдерживая наши духовно творческие шатания из стороны в сторону. Иначе мы опять будем либо лить золотого тельца, либо обожествлять стихии природы или свои психологические иллюзии.

Человек, начни с простого, грубого, и постепенно, в меру твоей скромности, ограничения самости, тебе будут даваться и более тонкие духовные переживания, видения.

Да, Бог не икона в буквальном смысле, не доска и краски. Но, приобретая духовный, молитвенный, мистический опыт, ты постепенно приходишь к тому, что икона начинает для тебя переживаться вне материи. Ты начинаешь жить того, кто на ней изображен очень реально. И это уже не изображение. Это Его присутствие в данном формате. По большому счету, первой иконой был Сам Иисус Христос, в Котором соединились две природы – Божественная и человеческая, неслитно и нераздельно, Дух и материя.

То же самое происходит в Святых Дарах Тела и Крови Христовой. Хлеб и вино сохраняют свою форму, в то же время пресуществляясь в духовную природу Самого Христа, которая в таинстве Причастия наполняет нас благодатью. Бог ищет возможности соития с нами, не нарушая нашей свободы.

Симеон Новый Богослов сказал удивительную вещь: «Бог есть огонь». Огонь, который ищет вещества, чтобы воспламенить его. Это вещество – наше сердце, дающее согласие на данный акт. «Когда огонь только зажигается, – говорит Симеон, – сначала бывает много дыма, потому что выжигаются сопутствующие предметы, но когда выгорит все лишнее, тогда вещество горит чистым огнем, принимая его в свою природу, сливаясь с ним».

Процесс выгорания всего лишнего, наносного причиняет боль, даже муку. И если человек не понимает суть происходящего, он может начать бегать этого Божественного огня, приняв его за что-то агрессивное, опасное.

На самом деле после выжигания всего вредного этот же огонь перестает жечь, он становится ласковым, нежным, греющим, обнимающим нас.

Период выгорания, страдания чаще всего бывает длинным, томительным, но для того, кто знает цель, он живется непротиворечиво. Сложно, тяжело, через боль и слезы, но человек соглашается на эту дорогую цену ради конечного результата, награды, которую он приобретает, – жемчужины, светящейся Светом Нетварным, светом Божества.

Именно об этом Господь и говорит: «Хочешь быть наследником царства – бери крест и следуй за Мной» (см.: Мк. 8: 34–35). И никак иначе. Чистое вещество живет Бога очень просто. Здесь прекращается форма, и Он видится как чистый, девственный Свет.

«Бог есть Свет, и нет в Нем никакой тьмы» (см.: 1 Ин. 1: 5).

Господь переживается пережженной в великой простоте неограниченной формой, Он слышится неслышно и видится безвидно, и в то же самое время очень реально, чутко. Другие духи оставляют сомнения, тревогу. Но когда приходит Дух Святой, все колебания прекращаются, ибо душа от природы своей узнает Его. Он – истина без всяких сомнений. И когда они, приносящие душе нестабильность, беспокойство, уходят, тогда наступает мир, тишина, благость, покаяние, скромность, любовь.

Огонь очищения сопутствует человеку на протяжении всей жизни, ибо в пространстве этого земного бытия никогда не будет состояния полной чистоты, значит, всегда остается вещество для пережигания.

И самой главной, окончательной скорбью в числе прочих, сопутствующих нам всю жизнь, является смерть, сквозь врата которой прошел Сам Господь после Своего распятия. Он не просто входит в нее, Он тридневно погружается в самое горнило адского огня, в котором окончательно выжигается в его человеческой природе все Адамово поражение.

Главной, финальной точкой христианской аскезы всегда будет смерть, как непреложный закон очищения, не как окончательное ничто, а как преображение («метаморфозис» от др. – греч.). Если зерно не умрет, в земле не взойдет новый колос. Это как умирание гусеницы в погребальном саване кокона, из которого появляется прекрасная бабочка.

Смерть для человека всегда была самой пронзительной нотой звучания его жизни, нотой надрыва, скорби, боли, нотой огня.

Это факт, которого мы не можем избежать, но мы можем что-то изменить внутри его. Перестаньте воевать со смертью, займитесь жизнью, которая происходит и здесь, и за пределом смерти. Когда человек живет только в формате земного бытия, его существование становится мигом в бесконечности истории. Но когда мы начинаем жить Божественной вечностью, входя в Его природу как бесконечного, тогда смерть становится мигом, и ее значимость умаляется до точки между ныне и присно, между настоящим и будущим. Я усну сегодня и проснусь завтра, ибо если я не проснусь, все теряет смысл. Все рассыпается в ничто, абсурд.

Память смертная ставит перед человеком главный жизненный вопрос: для чего я родился и для чего живу? Не пытайтесь ответить на него вне жизни вечной и вне Бога, ибо, что бы вы ни называли смыслом, оно будет разбиваться о смерть, если она окончательна, если за ней ничего нет: семьи, детей, родины, искусства, философии, чего угодно. Это самая глупая точка всех ваших трудов, ценностей. Это не смысл, а утопия. Точка отчаяния, черной пустоты.

Христиане преодолевают ее, не бегая, а проходя сквозь, как наш Христос. Пройти, не остановившись, возможно, лишь держась за Него, не отпуская Его руку. Только с Ним мы можем войти и выйти с другой стороны.

Самая страшная ошибка – понадеяться на себя, отпустив Его руку, и затеряться в бездне этой черноты навечно. Бог есть жизнь, которая родила меня из небытия. И чтобы не уйти туда, я должен держаться Его как источника жизни. Я несамодостаточен, вне Его я умираю, рассыпаюсь, теряю смысл.

Я похож на больного, который в безумии срывает с себя кислородную маску.

Жизнь с Ним, соединение с Ним происходит в таинстве молитвы. Молитвы – не как прочитывания священных текстов, говорения от себя в сторону Его, но без Него. Как ни странно, в это время ничего не происходит. Мы Его не идентифицируем, не живем как персону, личность, в лучшем случае как философскую идею.

Но Он есть, Он должен быть в нашем христианстве очень реально, бытийно, не как бы, а определенно.

Молитва – это не говорение, не чтение, не пение, а соединение с Ним. Это долгая, трудная практика, в которой ты научаешься отдавать Ему свой ум, свое сердце. Отдавать бескорыстно и беспощадно к самому себе.

«Не я уже живу, но живет во мне Христос» (см.: Гал. 2: 20). Эти слова апостола Павла очень точно определяют состояние настоящей глубокой молитвы, в которой наша личность не умирает, не перестает быть, и в то же время она уступает свое внутреннее пространство, свой ум, свое сердце другой личности – Богу.

Происходит таинство обожения.

Я начинаю дышать Христом, чувствовать, действовать, жить Им. Уже не я живу, но живет во мне Христос.

Когда преподобного Иоанна Лествичника современники спросили: «Почему мы не видим явных чудес, исцелений больных, пророческих даров, сверхъестественных явлений среди нынешних христиан, всего того, что сопутствовало первым христианам?» – он ответил очень просто и в то же время очень глубоко: «Где вы сейчас видите преподобных?»

Что он имел в виду? Он озвучил главный смысл, причину, природу преподобия – это соединение в практике духовной жизни с Богом, обожение.

Человек по природе своей имеет естественные личные границы. Он может их в какой-то мере расширить своим упорством, усердием, искусством. Всего лишь расширить, но не преодолеть. Все, что сверх природы, предполагает вмешательство сверхъестественного, соединение с ним.

Когда Иоанн Лествичник говорил о преподобных, он имел в виду, что естественные вещи доступны человеку, сверхъестественные – Богу.

Но человек обоженный стал редкостью, чрезвычайным явлением, потому и чудо в нашей жизни почти прекратилось. Мы живем в пространстве физиологических животных, в мире которых сверхъестественное отсутствует. У них просто нет этого органа, который может жить высокие состояния.

Эволюционисты утверждают, что нужно было много тысяч лет, чтобы обезьяна преобразилась в человека. Святые отцы, не теоретики – практики, озвучивают отчасти похожую мысль. Они говорят, опираясь на свой духовный опыт: «Чтобы человеку из своего физиологического, скотоподобного состояния прийти в природу духовного существа, действительно нужно очень много времени и труда». Но это происходит не просто слепым течением лет.

Человек должен сознательно участвовать в этом своей волей и своим сердцем. Не в процессе раскрытия своих внутренних резервов, а в поиске Того, Кто вложил в нашу природу возможность развития, преодоления границ естественного. Это действительно труд, который может сделать из обезьяны человека. Труд стабильный, тяжелый, иногда почти невыносимый.

Я не верю в молитву без скорби, тяготы, боли. Если мы говорим о молитве соединения, соития, обожения, а не просто просьбы, благодарения, покаяния. Чаще всего нам комфортней общаться с Богом издалека, на дистанции, потому что приближение к Нему может жечь все, что находится в противоречии с Ним, нашу греховную природу.

«Человек не может приблизиться ко Мне и остаться жив» (см.: Исх. 33: 20). Или как Он сказал Моисею: «Ты можешь увидеть Меня издали, со спины. Человеку это невозможно» (см.: Исх. 33: 23). В данном случае человеком назван ветхий Адам с пораженной природой. Это его благодать Божия жжет, доставляет боль. Но Адам новый, преображенный Христом, сознательно прошедший огонь умерщвления всего греховного, начинает жить Бога не как огонь пережигающий, а как Свет просвещающий, согревающий.

Молитва, как жизнь в нас Бога, возможна только через боль, на которую мы соглашаемся сознательно, искренне. В начальном периоде эта практика может доводить до грани отчаяния, что Бог неумолим. Мужество иссякает, терпение лопается, но чаще всего именно в такую минуту приходит благодать, как дуновение легкого ветерка, и все успокаивается, умиротворяется. И в следующий раз очередной твой подвиг терпения укрепляет опыт предыдущего, ты дышишь надеждой и верой, что обязательно будет как тогда. На самом краю отчаяния, изнеможения придет Он, и все изменится. Когда Господь сказал странные, страшные слова: «Хочешь быть Моим учеником – бери крест и следуй за Мной, на твою личную Голгофу» (см.: Мф. 16: 24), многие перестали ходить за Ним. Потому что это действительно тяжело, очень больно, почти невыносимо.

Но награда покрывает все настолько, что человек забывает прежнее. Награда – Царство Небесное. Царство Небесное – Он Сам, Которого мы часто зовем Иисусе Сладчайший. Мы зовем, а святые так жили. Жили Его очень реально, бытийно. Сладость Царства ярче, полнее переживается после вкушения горечи. Видению света предшествует погружение в глубины нашего ничтожества, смрада, нечистоты. Это духовный закон, который нельзя обойти, ориентир правильности нашего движения. Если ты подошел к точке глубокого сокрушения, разочарования в себе, значит, начинаешь переживать состояние ненадеяния на самого себя, тебе становится нужен Он, Тот, кого мы зовем Спаситель – по смыслу «спасать». Когда апостол Павел говорит, что Господь явился к нему как к некоему извергу (см.: 1 Кор. 15: 8), то ни в коем случае не усугубляет, он так живет, чувствует.

Можно внимательно, усердно заниматься изучением своего греховного поражения, но твое личное покаяние никогда не сравнится с откровением о тебе самом в момент прихода Его. В контрасте со светом Божества моя чернота усугубляется, переживается глубже, ужасней, отчаянней.

Иного пути нет. Им должны пройти все дети ветхого Адама, чтобы, в отличие от своего прародителя, не знавшего потерь, скорби, смерти, быть более сохранными, опытными. Новый Адам должен знать цену Царства, чтобы, так же как ветхий, легкомысленно не потерять его.

Мы даем дорогую цену, но и приобретение неописуемо. Ведь оно превосходит все земное, все, с чем бы ты хотел сравнить его.

Этого нельзя объяснить, это можно только пережить. Нам в малой степени, святым сугубо.

Феномен святости не подчиняется никакому рациональному определению. Ты должен это пережить, и никак иначе. Все остальное – вокруг да около. Святой судит обо всем, а о нем судить никто не может. Это похоже на обезьяну, которая забрела в книжный магазин. Она трогает книги, роняет, пробует на зуб, но это ее предел, потолок.

Бывали в истории ситуации, когда люди, находящиеся рядом с духовно просвещенными личностями, совершенно не переживали их состояние, они просто закрыты для этого.

Кем была Пресвятая Дева в отрезке Ее земной жизни? Какие состояния Она жила? Была ли Она простой женщиной, которая после Рождества Христа вела семейную жизнь, рожала еще детей?

Мне даже трудно писать эти строки, настолько они несовместимы с Ее состоянием неземной чистоты.

Когда человека в самой малой степени касается благодать Святого Духа, он вдруг забывает все земное, настолько это сильное переживание. Его ум и сердце находятся в плену сверхъестественного. Представляете, что происходило в земной природе Пресвятой в момент зачатия Ее Божественного Сына от Духа Святого? Этого явления никогда не было и не будет в истории человечества.

Жить девять месяцев, нося в Себе Бога и человека. В полной мере со времени зачатия вы связаны пуповиной, вместе радуетесь и вместе плачете.

Каноны Церкви рекомендуют матери и отцу после зачатия воздерживаться от совместного ложа девять месяцев, потому что ребенок живет чувствами, ощущениями матери. Какой же чистотой должна была дышать Дева, носящая в Себе Бога? Он жил Ее ощущениями, но и Она жила Им, и не только в продолжение беременности, но и все тридцать три года Его пребывания на земле. Она не просто знала, Кого родила, потому что Ей сказали, Она это жила. И другая жизнь для Нее закрылась, перестала существовать. Переполненность предполагает невмещение ничего другого. Там просто нет места.

Пресвятая – это самое точное выражение о Ней. Точнее не скажешь. Так близко две природы – Божественная и человеческая не соединялись ни в одном святом. Здесь прекращается рассуждение и начинается благоговение. Она родила не человека, который стал Богом, а Бога, принявшего в Себя часть Ее земной природы. Эта тайна была открыта Ей с момента благовещения Архангела Гавриила. Раз и навсегда Ее Божественный Сын вознесся после воскресения телом, но духом уже никогда не покидал Ее, ни в один момент Ее бытия.

Богородица – самый яркий, самый высокий образец святости именно в смысле наполнения природы человека природой Бога, обожения. Все остальные святые лишь отчасти подобны Ей. Если они наполнены, то Она переполнена, Она Пресвятая.

Наполнение Духом живется как очевидный, очень реальный, объективный акт. В иллюзиях, психологических разгорячениях всегда присутствует неполнота, разочарование, неуверенность. Когда приходит Дух Святой, сомнения прекращаются. Это состояние живется очень коротко и очень точно. Дух мира сего приходит в длинных мыслях и ощущениях, все усложняя внутри нас. Дух Святой прост и убедителен, как непререкаемая истина, как аминь. Душа, живущая покаянием, узнает Его сразу и безошибочно. Мы не узнаем Его качеством нашей жизни, но святые живут Его естественно, без сомнений, ибо душа их ожила в духе и истине.

Святость предполагает наполненность Богом, Его энергиями. Этим внутренним сокровищем преподобные делились с миром, с теми, кто мог вместить. Они источали благодать даже бессознательно, даже после смерти.

«Кто прикоснулся ко Мне?» – спрашивает Господь у теснивших Его людей, чем вызывает недоумение. «Я почувствовал силу, исходящую из Меня», – продолжает Христос. Женщина, много лет страдающая недугом кровотечения, получает исцеление от одного прикосновения. Теснят многие, а излечивается одна, способная вместить через веру (см.: Мк. 5: 24–34).

Господь отдает от Себя Самого, потому что Он есть полнота. Человек сам по себе может быть в духовном смысле пустым. Если он не наполнен Духом, ему нечего дать, кроме сочувствия. Я сочувствую, но это все. Сверхъестественное нам невозможно, Богу возможно все.

Человек в некотором смысле наполняет сосуд, который по своей свободной воле вмещает в себя либо тьму, либо свет. Среднего не дано. Приходит свет, и исчезает тьма, меркнет свет, и тьма возвращается. Люди склоняются то к одному, то к другому, находясь в нестабильности, неопределенности. «Нельзя служить двум господам одновременно», – говорит Господь (см.: Мф. 6: 24). Потому что одному услужишь, о другом вознерадишь, и наоборот.

Человек чаще всего выбирает в духовной жизни средний, щадящий путь. Путь бегания греха в меру сил. Но в таком состоянии мы остаемся в опасности быть пойманными в зависимости от обстоятельств, невнимательности, промедления.

Святые начинали духовную жизнь с бегания и опытно приходили к тому, что это несовершенно, в какой-то момент грех загоняет тебя в угол, в тупик, выход из которого только один – пройти сквозь него и победить раз и навсегда с помощью Божией. «Сила Божия в немощи совершается» (см.: 2 Кор. 12:

9–10). В момент твоей крайней немощи, ненадеяния на себя самого приходит Бог и совершает победу. Тот, кто не стоял на краю отчаяния, вряд ли поймет меня. Это можно только пережить, согласившись своей свободной волей на данный акт боли и страха. Но приходит Бог, и страх исчезает, и боль врачуется, как кровоточивая рана, – мягким, теплым елеем. В следующий раз, в минуты крайнего искушения, ты уже имеешь опыт Его прихода в самый опасный момент отчаяния. Ты становишься воином, имеющим за плечами победы.

Мужество приобретается опытом страдания. Молитва – опытом терпения до боли. Любовь как высший дар предполагает в совершенстве любовь к врагам, стяжается добровольным перенесением оскорблений, обид, неправды.

Кто способен дать большую, крайнюю цену – саму жизнь, тот победит смерть.

«Дух Святой дышит, где Сам хочет» (см.: Ин. 3: 8). Он наполняет Собой не только духовное пространство человека, может проявляться и в материальной природе.

«Моисей, разуй обувь с ног твоих, место, где ты стоишь, свято есть» (см.: Исх. 3: 5). Это не значит, что на некоторое расстояние вправо или влево Бога было меньше. Он Сам так решил: проявиться сугубо в отдельных деталях материального мира, в месте, в событии, личности. Это не объясняется теоретически, а живется как факт, который мы просто констатируем, не всегда понимая его природу.

Тот, кто живет опытом молитвы бытийно, приходит к состоянию, когда материальная икона – доска и краски – вдруг начинает переживаться не как образ, а как сам изображенный на ней. Он живет в твою сторону очень реально, без сомнений наполняя изображение не информацией о себе, а самим собой, как личностью. Икона становится не что, а кто.

Мистические состояния молитвы иррациональны, труднообъяснимы. Те, кто выстроил умную молитву в себе, в сердце, начинают жить удивительные вещи, события. Когда ум устремлен вовне, он движется в расширение, разъединение деталей. Но когда он собирается внутрь, происходит обратное: детали сближаются, соединяются в одно целое.

Удивительно, произнося «Пресвятая Богородица», ты переживаешь Иисуса Христа одновременно. Говоря: «Иисусе», ты живешь все Три Лица Бога одновременно. «Я и Отец одно» (см.: Ин. 10: 30) – именно так и внутри Бога, к которому обращаешься, ты переживаешь человека, о котором молишься: и как отдельную личность, и как всех сразу. Многие становятся одним. Одним телом Христа. Входя в это состояние, ты способен молиться за весь мир, не разделяя его на детали. Очень цельно, сосредоточенно, и в связи с этим – просто. Бог прост, и мы, входя в духовное состояние близости Бога, становимся проще, цельнее.

Симеон Новый Богослов говорит очень точно: «Чтобы увидеть родителя, нужно родиться. Во чреве ребенок не видит ничего. Чтобы увидеть Отца Небесного – нужно родиться от Духа». Для кого-то эти слова могут звучать странно, непонятно. Так же, как недоумевал Никодим, говоря: «Как я могу родиться второй раз? Разве мне снова войти в утробу матери?» (см.: Ин. 3: 4).

Рожденный от плоти – плоть есть. Рожденный от Духа – Дух.

Духовное рождение происходит не после смерти тела. Оно должно случиться, как говорит тот же Симеон, уже здесь, на земле, иначе мы можем опоздать. По большому счету, момент смерти является моментом истины. Каким ты переступаешь его, таким и входишь в вечность или благую, или напротив.

Но ведь это жестоко. Мы не просили создавать нас, чтобы потом, не сдавших экзамена жизни, отправить нас в ад. Ведь мы, как несовершенные, чего-то не понимали, где-то не осиливали. Почему так жестоко, если Он – Любовь?

Часто я сам ничего не понимаю, кроме того, что, входя в противоречие с Ним, начинаю терять драгоценное время и силы. Лучше я выключу рассуждение и включу усердие. Пока я еще все не потерял. Обижаться глупо, отчаиваться опасно.

Некоторые люди утверждают: «Если бы Он был, не умирали бы дети, не страдали невинные и т. д.». Я не берусь ответить за Него на все эти сложные вопросы. Но, по крайней мере, если мы не можем, а мы не можем изменить многие обстоятельства жизни, у нас есть возможность говорить в сторону Его: «Мы не понимаем, мы не согласны, объясни нам, почему?»

Но если Его нет, мы даже вопрос не можем задать, высказать претензию, крикнуть в отчаянии: «ПОЧЕМУ?»

Если Его нет, то нет ничего, кроме нашей боли, непонимания. Мы останемся один на один с несовершенством этого мира, который заканчивается смертью каждого из нас.

Многоточие длиною в вечность, если Его нет.

Я не переживаю отсутствие боли, скорби, разочарования, все как у всех, но у меня есть Он, пусть временами далекий, непонятный в силу моей ограниченности, но, если я доверяюсь, как ребенок, чаще все складывается благоприятно.

Я потерплю, Господи, все равно это терпеть. Я потерплю, но только с Тобой, поддержи меня за руку, не отпускай ее, и я потерплю. Если так надо, то пусть будет так.

А если я не вытерплю, потерпи меня.

Аминь.

Часть 2. Мученичество

Мученики воины Христовы

Мученики, исповедники – не воины в земном смысле слова, но воины Царя Небесного. Сюда же можно отнести и монашествующих – тех преподобных, кто умирал, умерщвляя себя в подвиге аскетики Христа ради.

Как можно выстоять, претерпевая, во-первых, страшные физические мучения, во-вторых, смущение сердца от страха, ужаса, который приносит эта тема? Чем стояло наше православное воинство?

Мы однажды были в Сванетии, у нашего друга свана. За столом он поднял бокал и сказал: «Я хочу выпить за русских, этот народ непобедим». Сваны – суровые люди, мужественные, и вдруг он говорит такие слова.

Действительно, в истории русский народ гнули, рвали, уничтожали, а он, как Ванька-встанька, вставал и вставал. Какими средствами можно выстоять перед лицом ужаса и страшными физическими мучениями? Конечно, многие знают, что жертвовать жизнью легче тому человеку, который пережил суетность этого мира, не просто понял, а пережил, на протяжении жизни теряя, теряя, теряя… Чем больше человек теряет, тем больше этот мир для него обесценивается. Он приходит к убеждению, даже переживанию, что «я умру». «Суета сует», – говорил премудрый Соломон (см.: Еккл. 1: 2).

Некоторые люди отдают свою жизнь за святое дело, понимая, что все равно она коротка, суетна. Отдают в надежде получить там награду.

И не только христиане. Мусульмане, умирая за свои идеалы, надеются взамен этой ничтожной цены стяжать большую награду там, на небесах. Все, о чем я говорю, – из области ума, рассуждения, философии.

Но есть еще нечто, укрепляющее в подвиге, вдохновляющее, – благодать Духа Святого. Многие люди не знакомы с этим харизматическим и таинственным понятием, и, конечно, их это не укрепляет. У христиан наряду со всеми теми вещами, которые я перечислил, была еще великая сила благодати Духа Святого.

Часто говорю, что священник – это не психолог. Хорошим психологом может быть и человек, который подберет слово, почувствует момент, скажет это слово именно тогда, когда нужно. Но это все на уровне головы, мысли. Священнику надо быть выше, тоньше. У него должно быть не только и не столько слово, а Дух, который рождается от молитвы. И хороший священник передает этот Дух. Он сильнее всякого слова, сильнее убеждения.

Думаю, Серафим Саровский мог так укрепить человека, даже не говоря ни слова, что у него кардинально менялась жизнь, переворачивалось мировоззрение.

Для чего я это говорю? Чтобы вы не жили на уровне мысли, философии, земных понятий добра и зла, чтобы понимали, что есть вещи выше этого, вещи духовные, которые непостижимы. Не случайно все таинства Церкви называются этим словом – «таинства». Мы осознаем, что оно происходит. Но природу этого явления до конца понять не сможем. Только знаем, что оно есть, работает. И в область таинства человек входит только через молитву. Добрые дела должны быть, труды должны быть. Но если будут только они, мы останемся на уровне добрых людей, которые есть и у мусульман, и у буддистов, и у атеистов. Мы должны быть чем-то большим. Не случайно Господь не призвал нас просто к праведности, он призвал нас к святости. Категорично, именно к святости.

Кто знает, что у нас впереди? Наша личная смерть или трагедия всего человечества? Кто знает? Нужно укрепляться не просто убеждением себя, осознанием смысла жизни, а именно благодатью Духа Святого, которую мы получаем в молитве.

* * *

Православный гимн «Агни Парфене» («Мария Дева Чистая»), посвященный Божией Матери, написал святитель Нектарий Эгинский. Такое произведение нельзя сочинить, выдумать, его можно только прожить в великой скорби. Вся жизнь Нектария Эгинского – череда бесконечных искушений, клеветы, гонений, несправедливости. С молодости у него сложилась головокружительная карьера, если можно употребить такое слово. Он был из бедной семьи, ничем не выделяющимся, но Господь его благословил, и один человек, видя его труды, усердие, оказал ему финансовую помощь, чтобы Нектарий получил великолепное образование. После учебы его церковная, духовная карьера полетела вверх: он стал вторым человеком в Александрийской Церкви, был самым любимым и приближенным учеником Александрийского Патриарха. Все пророчили, что Нектарий будет его преемником.

Но дьявол нашел в сердцах людей такие струнки, ниточки, которые можно подергать. В церковной иерархии он зародил ненависть, зависть к молодому искреннему святому человеку, и она стала рождать бесконечные сплетни, интриги, которые только множились. Даже сам Патриарх, который очень любил Нектария, поддался на это злословие, и святитель лишился всех чинов, званий, поста, удалился к себе на родину, на греческую землю.

Его приютила одна бедная вдова, выделив ему комнатку за гроши. Она обратила внимание, что Нектарий три дня никуда не выходит, ни в магазин, ни в кафе, ни в лавку. Что он ест? И выяснила, что у него не на что было купить даже кусок хлеба.

Это было начало периода его скитаний. Всю свою жизнь он писал письма высшим чинам церковной иерархии, просил помилования, доказывал, что оклеветан, что все неправда. До конца своих дней нес зависть, клевету, подлость человеческую. Так и умер в небольшом греческом древнем монастыре, представлявшем собой руины, с горсткой сестер-монахинь, которые его окружали в безвестности. Но через три года один благодетель, очень любивший и почитавший Нектария, решил профинансировать установку надгробного памятника. При открытии могилы гроб заблагоухал и наполнился миром.

Сейчас, можно сказать, это самый почитаемый святой нового времени в Греции, где ему посвящен один из самых больших храмов. Его знают не только на родине, но и по всему миру.

Когда я услышал «Агни Парфене», вспомнил про прп. Нектария Эгинского. Чтобы так полюбить Божью Матерь, нужно пережить великую скорбь. Поверьте мне, благополучие такой любви не рождает. Когда скорбь на грани, когда кажется, что сейчас сердце разорвется, рождается великая любовь к Божьей Матери, к Богу, доверие к Ним.

* * *

Не случайно на о. Эгина непосредственно над ракой перед мощами святителя Нектария находится именно Страстная икона Божьей Матери. История Самой Божьей Матери начинается с благословенного зачатия. Входя в тайну воплощения Бога Слова – не просто воплощения, а сугубого соединения Бога с человечеством, – первое, что услышала Богоматерь от Богоприимца Симеона: «Тебе Самой оружие пройдет душу» (см.: Лк. 2: 35). И она сознательно входит в это таинство, которое звучит очень жестоко и в некоторой степени страшно. И вслед за Божьей Матерью, следуя за Христом, входя в это новозаветное соединение с Господом, каждому христианину можно тоже поставить условие. Я часто повторяю, что Православие – это больно. Мы привыкли разделять: вот это мученики, вот это преподобные, вот это праведные, вот это святители. Но по большому счету, каждый христианин – мученик.

Святитель Нектарий – великий мученик, хотя не принял традиционного мученичества смерти. И возле его раки я хочу пояснить свои слова о том, что христианство – это больно, что в любом чине – это мученичество.

Смысл христианства – соединение со Христом. Это принятие всего Его в свое сердце, в свое мировоззрение, в свой ум, в свои чувства. Христос вместе с Собой несет внутрь тебя страдания за весь мир. У каждого из нас как-то так жизнь складывается: сегодня скорбные времена, завтра полегче, послезавтра что-то среднее. У Христа всегда Крест, потому что Он вмещает в Себя всего человека: того, который сегодня благоденствует, того, который страдает, а завтра будет другой страдать, и Христос принимает все человечество не выборочно, а всех сразу и в полном объеме. Сколько в нем скорби, все это Христос несет внутри Себя. И если смысл христианской религии – соединение со Христом, обожение, каждый из нас должен поставить перед собой вопрос: готов ли я принять такого Христа? Христа, который несет с Собой страдания всего мира, каждой личности отдельно и всех вместе? Он принесет в твое сердце всю эту глубину, все это море страданий. Готов ли ты это принять? Человекам это невозможно – Богу возможно все.

Христианство – это больно, очень больно. Но мы все должны пройти это. Неправильно, когда принимаем его как религию благополучия, комфорта. Как когда-то старцу Паисию послушник сказал: «Я хочу, чтобы молитва давала мне мир, покой, тишину». А старец ему ответил: «Ты чего ищешь? Нирваны или Христа?» А ведь Он принесет с Собой боль всего мира. Готов ты принять такого Христа, Который придет и нарушит твой покой? Не просто нарушит покой, а принесет такое страшное страдание вместе с Собой. Потому что Он неотделим от боли человечества. Это понимали святые, поэтому давали согласие на это мученичество. И в то же время тут же принимали благодать, помощь Божью.

Я не очень люблю читать жития святых идеализированные, выхолощенные, выглаженные, когда пишется о мучениках, что они ничего не чувствовали и воспевали псалмы во время страданий. Люблю читать о святых, которые чувствовали физическую боль, глубокую моральную боль. Вот это настоящее мученичество. Они оставались верны Христу и не ломались только из-за того, что опирались на Него. Иначе не вынести всю эту тяжесть. Когда очень-очень сильно больно, тогда нужен Христос. Иисусе… Иисусе… Иисусе… И очень нужна Пресвятая Богородица, Которая, можно сказать, была первой из земных, которая согласилась на мученичество, услышав такие страшные слова: «Тебе Самой оружие пройдет сердце» (см.: Лк. 2: 35), она смиренно отвечает: «Се, Раба Господня, буди Мне по глаголу твоему» (см.: Лк. 1: 38). Вместе с честью материнства приняла всю тяготу Креста Своего Сына и вместе с Ним понесла его до самого конца. Пресвятая Богородица…

Святителю отче Нектарие, моли Бога о нас. Очень-очень сейчас нужен святитель Нектарий каждому христианину, у которого потеряно, сломалось глубинное понимание христианства. Многие живут его как религию комфорта. Единственная их просьба в сторону Бога: «Дай». И очень редко мы говорим: «Возьми». Возьми часть моего сердца. Это будет больно, ужасно. Современное христианство перестало так мыслить, жить, жертвовать в сторону Христа. Святитель Нектарий – такой прекрасный пример! И самое главное – всего сто лет назад. Это очень близко к нам, и такое согласие на христианство боли, христианство Креста. Зато такой благородный конец. Святителю отче Нектарие, моли Бога о нас!

* * *

Если обратиться к истории, в древности иконописцы не всегда создавали авторские иконы. Вместо этого пользовались кальками, прорисями, чтобы соблюсти канон. Они хранились у мастеров и передавались от одного другому. А потом в течение какого-то отрезка времени – один перевел, другой перевел – начинались небольшие искажения. И старание не погрешить против истины ни на миллиметр усугубляло эту проблему. Представляете, если кальку десять раз перевели? А если сто? Если один совершил погрешность – рука дрогнула и вышла за линию, – ее повторяет второй. Бывало, конечно, трезвое отношение, когда человек видел, что это просто техническая ошибка, и он может ее поправить. А кто-то находился в таких рамках, что начинал ее повторять, и второй, и третий, пребывавшие в таком же духе. Это могло привести даже к некоторой уродливости в лике.

Обратите внимание: чаще всего жития святых нашей Церкви, особенно древних, свидетелей которых уже тысячу или две тысячи лет нет, пишутся таким же образом. Церковь пользуется какой-то калькой. Что мы, например, читаем про святую Параскеву: «Она ни с кем не играла в детстве, уединялась». Возьмите жития других святых – тот же шаблон. Это, с одной стороны, неплохо, а с другой – лишает жизнь святого уникальности. Но ведь святая Параскева была индивидуальна. А мы как бы тиражируем ее: ребенок, который стал святым, в детстве ни с кем не играл. А может быть, играл? Он же был естественным живым ребенком, и это не грешно. А у нас сразу создается тоннель – вправо-влево нельзя.

Как я уже говорил, мучения древних святых тоже изложены в формате какой-то кальки. В олово, в костер – и не чувствует боли, страха. У меня сразу возникает вопрос: а как Христос умирал? Он не чувствовал боли? В Нем не было страха? В Нем не было смущения? А если Он – Подвигоположник, то есть первый мученик, по пути Которого пошли другие? Но ведь в том-то и соль мученичества. Это не просто какое-то легкомысленное действие. Извините за дерзость, но я думаю, что мученик отчасти должен чувствовать, потому что в этом его соль, он ради Христа сознательно идет в боль, в сердечную муку, в преодоление страха. Я говорю «отчасти», потому что в чем благодать? Человечество и божество присутствует в синергии. Христос приходит на крайней точке отчаяния. Он не сразу выключил святому все чувства страха, боли, и тот дерзко идет и обличает, рушит идолов. Христос дает ему пройти какой-то путь психологического, физического мученичества, но Он приходит на помощь на грани, за которой человек не выстоит, сломается. Вот в чем суть. Я боюсь, что говорю дерзкие слова, но с другой стороны, для меня, наоборот, дерзость – относиться к мученикам шаблонно. Родился, ни с кем не играл, естественно, вырос в святого, потом ничего не чувствовал… Мне кажется, что мы лишаем мучеников их чести мученичества. Конечно, чтобы пройти страдания со Христом и в духе, и в мужестве, у них было предмученичество. Это мученичество духовной жизни.

Настоящие христиане знают, пройдя это опытно: чтобы стяжать Святого Духа, а не фантазию и не психологическое умиление, нужны пот и кровь. И поэтому, чтобы приблизиться к состоянию мученичества, надо пройти предмученичество – духовную жизнь. А то, что человеку даром дается от рождения: его благочестие, потом святость, потом мученичество, которое он прошел просто, как легкий сон, звучит неправдоподобно. Адаму с Евой это было дано – тут же потеряли.

Христос говорит: «Хочешь быть Моим учеником – бери крест» (см.: Мф. 16: 24). Быть Его учеником по смыслу – это уже мученичество. А «бери крест» – это не просто крестик с украшениями на грудь, Он говорит о фактическом кресте жизни. Христианство – это мученичество, кровное или бескровное. И вдруг христианин входит в тему мученичества и не имеет его. Одно дело – кино про войну посмотреть, а другое – побывать на ней. И если ты побывал, потом включаешь фильм и думаешь: «В какой-то мере это кощунственно, что я так легко это смотрю. Там люди были на грани, зубами скрипели, а я тут сейчас сижу удобно с чашкой кофе и очень просто за всем этим наблюдаю».

Я бы добавил в житие каждого мученика, что все-таки они несли большой крест, и до самого фактического мученичества вся жизнь их должна была быть наполнена преодолением. Потому что, если Бог есть Любовь, и мы должны стать любовью, то она предполагает преодоление. Без него – это влюбленность, которая очень легко теряется. Вспыхнули глаза, осоловели, а только пришло первое испытание – она исчезла. Настоящая любовь, как апостол Павел говорит, не перестает ни при каких условиях – ни в период благоденствия, ни в момент мученичества (см.: 1 Кор. 13: 8). Дух испытывается – либо это Дух Святой, либо это разгорячение, иллюзия, принесенная лукавым. Дух Святой никогда не отойдет. И если Христос был первым Мучеником, какой величайшей степени напряжения было Его страдание, чтобы Он, будучи Богом, воскликнул на Кресте: «Или, Или, лама савахфани?» (см.: Мф. 27: 46). Ему, чтобы сделать каждый вздох, нужно было приподняться на пронзенных руках и ногах. И чтобы выкрикнуть это, Ему надо было опять приподняться и крикнуть. А почему мы, следующие за Христом, должны пройти какое-то другое мученичество?

Я думаю, что внешних людей, которые только ищут Церковь, которых мы пытаемся привлечь, иногда не вдохновляют эти житийные шаблоны. Они не чувствуют в них дыхания жизни, индивидуальности. Начинают их воспринимать как кальки, тем более кальки двухтысячелетней давности. Я думаю, современному человеку ближе житие наших новомучеников российских, потому что они реальней. Чувствовали ли мучения наши новомученики? Чувствовали, неимоверной силы. И мучения сердца, в котором была тоска от несправедливости, от богохульства, от разлучения с родственниками, от хамства, унижения… Как жили наши мученики на Соловках?.. А чувствовали ли они боль во время мучения? Чувствовали!

Я опять же не говорю, что Бог не может послать нам состояние, чтобы совсем не чувствовать боли. А нужно ли мне оно? Честно ли у Христа просить: «Господи, сделай мою духовную жизнь ровненькой. Только чтобы молитва в сердце шла, я к каждому относился с любовью, никого не раздражал». Или все-таки можно было бы сказать: «Иисусе, я хочу войти в Твои страдания. Конечно, отчасти, потому что я очень немощный, слабый, трусливый, ленивый. Но я не хочу совершенно миновать этого пути мученичества, если оно у меня впереди, – мученичество любой формы». Ведь преподобническая жизнь – это мученичество. Святые отцы всегда ее так понимали. Послушание – это маленькое мученичество. Бдение – это маленькое мученичество. Правило – это маленькое мученичество. Житие в общении несовершенных людей и смирение – это маленькое мученичество. Мне кажется, эти жития были бы возвышенней своей реалистичностью. А со временем калька искажалась, искажалась, и в ней терялась индивидуальность.

Критерий духовности – любовь к врагам

Однажды я служил литургию, и вдруг Господь задал мне вопрос.

Это, с одной стороны, сложно, потому что, когда Он спрашивает, нет варианта лукавить, как-то искажать, и приходится очень откровенно отвечать, а откровенно – часто больно, потому что приходится говорить о своем несовершенстве. С другой стороны, это бывает так драгоценно, потому что Господь зря не задает вопросов, Он всегда спрашивает с целью чем-то обогатить.

Господь задал мне конкретный, простой вопрос: «А ты на сто процентов уверен, что твое духовное состояние, то, чем ты живешь, что ты переживаешь, что тебе кажется объективным в духовной жизни, твои приобретения, твои понятия, ты уверен, что это не иллюзия? Что это в тебе Святой Дух говорит? Может, твоя Иисусова молитва и то, что ты на ней переживаешь, это просто психологическое разгорячение твоей собственной природы, а не посещение Божье?»

Это вопрос в лоб, очень прямой, и слава Богу, что он был. Можно двадцать пять лет думать, что ты куда-то идешь, что-то приобретаешь, а потом окажется, что вообще шел не в ту сторону, а по направлению к воздушным замкам, которые себе придумал. Поэтому я очень благодарен Богу, что Он задал мне этот вопрос. Перед Господом не получается лицемерить, приходится говорить очень откровенно. И я, подумав, все взвесив, сказал: «К сожалению, я не уверен».

Я начал это говорить, потому что мы сейчас читали жития мучеников. Чтобы оценить, в истине ты или в иллюзиях, нужно поставить себя в критическую точку: вдруг сейчас заходит в храм на литургию убийца, и конкретно в эту минуту – жизнь или смерть, Христос или смерть? Не посетит ли тебя в этот миг такая лукавая мысль: «Ведь я не уверен, я точно не знаю, а стоит ли это моей жизни?»

Пусть каждый из вас честно ответит себе на этот вопрос. Я думаю, если вы будете откровенны, то согласитесь со мной, что такой помысел придет к любому из нас. Будут ли внутренние силы с ним справиться? Я не уверен. Потому что это не мера человека. Чтобы испытать свою веру, нужно поставить себя в эту критическую точку.