Читать онлайн Не возвращайся бесплатно
- Все книги автора: Амина Асхадова
Глава 1
Март, 2068
Адель
Жизнь — удивительная штука.
За прошедшие годы в моей жизни случилось все, что только могло случиться, но одно осталось неизменным — я все так же ненавижу аэропорты.
Здесь слишком шумно и пахнет воспоминаниями, от которых хочется отмахнуться как от назойливой мухи…
Я стою у стойки и сжимаю ручку чемодана чуть сильнее, чем нужно. Пальцы холодные, хотя в помещении тепло. Или это от волнения?
— Билет на рейс в Париж, пожалуйста. Через две недели.
Я покупаю билет обратно во Францию еще до того, как окончательно выйду из аэропорта.
Это первое, что я делаю, оказавшись в Питере. Здесь знакомый мне зал прилета, язык и интонации, но за время жизни в Париже я отвыкла от речи.
Я вышла из самолета одной из последних, потому что до последнего медлила.
В прошлый раз я убегала отсюда с надеждой, что больше никогда не вернусь. Я не оставила себе ни одного шанса на «потом», ни одной лазейки для сомнений. Тогда все казалось простым: достаточно пересечь границу, и больше ничто не заставит меня вернуться.
И вот я здесь.
Никогда не говори «никогда», Адель…
Только теперь я больше не та девчонка, которая бежала отсюда с чемоданом и океаном слез, сомнений и тревоги. Бежала так, что пятки сверкали. Сегодня я возвращаюсь сама, и в принципе осознаю, что меня здесь никто не ждет.
И, черт возьми, мне на это плевать…
— Ваш паспорт, пожалуйста.
Я передаю паспорт на стойку, а мой взгляд сам собой скользит по залу. За эти годы я привыкла оглядываться, хотя ни разу в этом не было нужды.
Я бежала из этого города и страны, хотя за мной никто не бежал.
— Оплата будет картой?
— Да… — выдыхаю.
Пока девушка оформляет мне билет, я ловлю свое отражение в стекле.
Я изменилась.
По крайней мере, мне так кажется.
Вместо бунтарства в моих глазах осело спокойствие, а на коже почти сточились шипы, которые раньше были моими спутниками по жизни. И только волосы, эти проклятые светлые локоны, которые он так любил, все еще со мной, потому что краска сходила на раз и два…
— Ваш билет, — девушка протягивает мне распечатку.
Билет до Парижа меня успокаивает. Как будто у меня есть запасной вариант, даже если я знаю, что не воспользуюсь им.
Я уже собираюсь убрать билет в сумку, когда слышу за спиной:
— Адель!
Черт…
Я не спешу оборачиваться. Медлю секунду, чертыхаясь про себя, потом все же поворачиваю голову.
Передо мной стоит девушка с кудрявыми волосами и внимательным, чуть настороженным взглядом. Она будто изучает меня, собирает по кусочкам и сравнивает с тем образом, который держала в голове, словно пытается сопоставить ту, которую видит перед собой, с той, о которой столько слышала.
Несколько секунд мы просто рассматриваем друг друга. Она моложе, чем я ожидала. И выглядит совсем не так, как я представляла себе жену Камаля Шаха. Как минимум, в ее глазах нет той холодной сдержанности, которая обычно окружает эту семью.
Она делает шаг ближе и первая протягивает руку.
— Привет.
В ее взгляде — одновременно любопытство и предосторожность, будто она подходит к дикому животному, которое может укусить.
В принципе я могу…
Но не стану, конечно же.
— Меня зовут Ева, — добавляет она. — Это я тебе звонила.
Я смотрю на ее руку в раздумьях, потом все же протягиваю свою.
— Я знаю. Привет, Ева.
Наше рукопожатие выходит коротким.
Ева чуть выдыхает, хотя я бы на ее месте так не радовалась. Шипы хоть и сточены, но они все еще есть…
— Я рада, что ты прилетела.
— А я не очень.
Я натянуто улыбаюсь.
Не люблю оставлять пространства для иллюзий, ведь дружба мне ни к чему. Даже с настолько хорошим человеком, как сама Ева Шах.
О том, что она хорошая, я наслышана сполна, как и ее муж, уважаемый человек.
Ева на мгновение теряется, но быстро собирается и говорит:
— Я понимаю, что это… не самое простое решение.
— Это было не решение, — я беру чемодан и прохожу мимо нее к выходу. — Это глупость, Ева.
Она идет рядом, подстраиваясь под мой шаг.
— Что? Почему глупость? И что за билеты в твоих руках?
Я отмахиваюсь:
— В Париж.
— В Париж?! Ты же только оттуда!
Ева на секунду замолкает, будто подбирает слова, и я вижу, как ей непросто. Она не похожа на человека, который привык уговаривать или давить, но сейчас ей приходится.
— Адель, одумайся! Остановись! Хватит бежать…
— …
— Я тебя как мать прошу!
Я на секунду задерживаюсь у автоматических дверей, глядя на серое небо за стеклом. В Питере начало марта.
Ну и холод собачий…
Надо было дождаться лета, но я ждать больше не хотела…
Я выхожу на улицу, вдыхая холодный воздух, и поворачиваюсь к Еве.
— Как мать, значит?
— Именно. Пойми меня, Адель.
Я оборачиваюсь, поднимая билет выше.
— Не волнуйся, я взяла билет через две недели для страховки. Пойдем уже в машину.
Листайте на следующую главу —>
Глава 2
— Не волнуйся, я взяла билет через две недели для страховки. Пойдем уже в машину.
Холод сразу цепляется за кожу. Я плотнее запахиваю пальто и поднимаю воротник. Воздух другой. Запах другой. Даже шум города звучит иначе.
И все это — до боли знакомо.
Ева догоняет меня, чуть ускоряя шаг.
— Я очень рада, что ты ответила мне и все же прилетела.
— А он… рад не будет, — перебиваю я, не глядя на нее.
— Столько лет прошло. Он… изменился.
Я усмехаюсь — коротко и без радости.
— Конечно. Стал лучше, добрее, мягче. Начал кормить бездомных котиков и спасать старушек.
— Адель…
— Он убьет меня. Сразу, как только я объявлюсь в пределах его видимости.
Я наконец смотрю на нее.
— Ты это понимаешь или нет?!
— Не убьет, — мягко отвечает Ева. — Мужчины с фамилией Шах скорее застрелятся, чем убьют ту, что любят.
Я смеюсь в голос, распугивая прохожих.
— О какой любви ты говоришь?!
— О его безумной любви, — тихо говорит она. — И я также знаю, что ты единственная, кто может на него повлиять.
Я медленно качаю головой.
— Ты переоцениваешь меня. И недооцениваешь его. Я вообще предпочитаю жить спокойно, знаешь ли…
— Интересное определение спокойствия — убегать на другой конец Европы, не так ли?
Я резко оборачиваюсь, а Ева, встретив мой колючий взгляд, жалобно выдыхает:
— Адель… Ты обещала, что попробуешь. Что вернешься.
— Я прилетела не потому, что ты меня попросила. И не потому, что кто-то там решил, что я должна что-то исправить.
Я делаю глубокий вдох.
— Я прилетела, потому что сама так решила, — продолжаю я уже тише. — Потому что устала думать, что было бы, если бы я тогда не улетела.
Мы молча идем в сторону парковки. Ветер цепляется за волосы, путает их, и я раздраженно заправляю прядь за ухо, таща за собой чемодан.
Спустя несколько минут я все же решаюсь задать вопрос:
— Каким он стал?
— Он все еще… — Ева запинается, подбирая слово, — не отпустил.
— Очень сомневаюсь…
— Адель, пять лет — это достаточно, чтобы забыть обиды. Пожалуйста… ты нужна ему и нам.
Я поднимаю бровь.
— Вам?
— Адель, он приходил ко мне и угрожал.
Ева останавливается и делает шаг ближе.
— Угрожал нам, — добавляет она. — Моей семье. Моим детям. Мурад убьет моего мужа за то, что его отец выбрал в качестве преемника Камаля, а не своего родного сына. И он не пощадит никого, это лишь вопрос времени.
— Что ты имеешь в виду? — не понимаю я.
— Когда Эмина не станет, у Мурада будут развязаны руки. Прольется много крови, и остановить его безумие можешь только ты. И твое прощение.
Я молчу. Потом отвожу взгляд в сторону, следя за тем, как машина медленно выезжает с парковки, до которой мы так и не дошли.
— Иногда я даже думаю, что он стал похож на Камаля в те времена, когда мы только познакомились, — добавляет Ева. — Та же черная дыра в груди…
— После свадьбы, на которой я опозорила его, прошло пять лет, Ева, — говорю я наконец. — Все, что было между мной и Мурадом, закончилось очень плохо. По моей вине. Ты правда думаешь, что ему нужно мое чертово прощение?
— Дело ведь не только в прощении.
Ева делает шаг ближе.
— Ты думаешь, хоть одной женщине в этой семье было легко? Диана… я… даже твоя драгоценная подруга Ясмин… — она качает головой. — У каждой из нас своя история.
Я качаю головой:
— Ты не проходила через то, через что прошла я.
— Проходила. И, возможно, даже больше.
— Больше? — я иронично кривлю губами. — Камаль самый предсказуемый и стабильный член династии. Не зря Эмин Шах отписал ему все наследство, минуя своих сыновей. И Мурада в том числе.
Ева тихо усмехается, но в этой усмешке нет веселья.
— Сейчас он стабильный. Но я прошла с ним такую черную любовь, от которой хотелось сбежать на другой конец мира.
— И ты сбежала?
Ева подмигивает:
— Не буду спойлерить. Узнаешь позже.
Я медленно выдыхаю и первая отвожу взгляд.
— Поэтому ты должна хотя бы попробовать.
— Ладно, — говорю я, поднимая чемодан. — Поехали, куда ты там меня повезешь…
— Так… ты останешься?
Я усмехаюсь.
— Не спеши радоваться.
Ева останавливается у машины и открывает багажник.
— Давай чемодан.
Я отдаю его и бросаю последний взгляд на здание аэропорта.
В прошлом я поклялась, что никогда сюда не вернусь.
И какого-то черта я снова здесь, в городе, где живет человек, от которого я бежала все эти годы.
— Ну что, — говорит Ева, забираясь в салон, — поехали?
Я медленно киваю.
Интересно, каким стал Мурад за эти годы?
И какие демоны будут в его глазах, когда мы встретимся снова.
Дорогие читатели, всем привет!
Я знаю, что вы в перманентном шоке. Для меня старт второй части тоже оказался неожиданным, ведь до последнего я придумывала, как по-быстрому свернуть историю Мурада и Адель в однотомник, но предать себя и героев не смогла.
Также хочу сказать, что вторая часть планируется значительно меньше по объему и времени, которое я хочу затратить на ее написание. Буду рада всем, кто идет со мной дальше и оказывает поддержку на старте, вы моя сила ❤️
Глава 3
Квартира, в которую мы приезжаем с Евой, расположена неподалеку от аэропорта, я переступаю порог и медленно обвожу незнакомые стены взглядом. Высокие потолки, приглушенный свет, строгая мебель без лишних деталей.
Насколько я знаю, Ева сняла эту квартиру, чтобы встретить меня. Это почетно…
Я снимаю пальто, не спеша, позволяя себе осмотреться, пока Ева закрывает за нами дверь.
— Мы приехали в Питер сразу после освобождения Камаля. Ненадолго, — добавляет она, словно читая мои мысли. — Я хотела встретить тебя лично…
— Боялась, что я сбегу? — хмыкаю.
— Типа того…
Я оставляю чемодан у стены. Ева проходит вперед, жестом предлагая мне следовать за ней.
— Камаль здесь, — добавляет она как бы между прочим.
Я замираю всего на секунду.
Интересно...
— Он знает, что я прилетела?
— Нет.
Я тихо усмехаюсь, снимая перчатки.
— Люблю сюрпризы.
— Камаль — не очень, — честно отвечает Ева. — Он будет в ярости.
Мы проходим вглубь квартиры, и я вижу Камаля раньше, чем он нас.
Он стоит у окна, спиной к нам, одной рукой опираясь на подоконник. В его позе есть что-то тяжелое, собранное, как у человека, который привык жить в постоянном напряжении, даже если внешне это не видно.
— Камаль, — мягко зовет Ева.
Он оборачивается.
И в этот момент я понимаю, что пять лет — это слишком много для того, чтобы воспоминания о прошлом стерлись.
Его лицо изменилось.
Не постарело — стало жестче, резче, будто каждая прожитая им секунда оставила на нем след. Шрамы — тонкие, грубые, едва заметные и совсем откровенные — пересекают кожу лица и шеи, не давая взгляду скользить спокойно. Они не уродуют его, нет. Они делают его… другим. Более опасным, что ли…
Он смотрит сначала на Еву, потом его взгляд сдвигается на меня, и Камаль застывает с резким осознанием.
— Нет, — произносит он тихо.
Ева делает шаг вперед.
— Камаль, я…
— Я велел тебе бежать и никогда не возвращаться, — перебивает он, не отрывая взгляда от меня. — Как можно дальше от Мурада.
— Я помню…
— И что ты наделала?!
Я скрещиваю руки на груди, выдерживая его взгляд.
— Ну, объясни мне, — он делает шаг в нашу сторону, — почему ты сейчас стоишь здесь?
— Потому что захотела.
— Плохая причина, — цедит он. — Это очень плохая причина, Адель.
— Знаю…
— Если он тебя убьет…
Я усмехаюсь, перебивая его:
— Займу твою могилу в Калининграде…
Камаль шутку не оценил. Только помрачнел.
Да и в целом напряжение между нами с каждой секундой густеет и становится почти осязаемым. Я вижу, как в его взгляде мелькает раздражение, что-то вроде злости…
Ева вмешивается, вставая между нами.
— Это я ее пригласила, Камаль.
Он переводит взгляд на жену.
— Ты… что?
— Я не говорила тебе, — она выдерживает его тон, хотя я замечаю, как чуть сжимаются ее пальцы. — Потому что знала, что ты будешь против.
— Буду? — уточняет он. — Я и сейчас против.
— Дорогой, Мурад нам угрожал.
Ева делает паузу.
— Мне. Нашей семье. Детям, — продолжает она, не отводя взгляда. — Ты это знаешь.
Камаль молчит.
— Эмин уже не тот, что раньше, — добавляет Ева тише. — Нам нужно думать о будущем. Если Мурад не остановится… у нас этого будущего может не быть. К тому же, Адель сама захотела пролететь.
Я отталкиваюсь от стены и делаю шаг вперед.
— Я не жертва, Камаль, — говорю спокойно. — И я не приехала сюда, потому что меня кто-то заставил.
Он смотрит на меня.
— Тогда зачем ты прилетела?
— Потому что я устала бежать.
Я пожимаю плечами.
— Прошедших лет достаточно, чтобы понять, что от этого никуда не денешься, — продолжаю я. — Рано или поздно все равно придется вернуться.
Он внимательно смотрит на меня, будто пытается понять, где я лгу.
А я не лгу.
— Я решила сделать это сама, — уточняю я. — Это только мой выбор.
Камаль делает еще один шаг, сокращая расстояние между нами.
— Ты хоть понимаешь, куда ты вернулась?
— Примерно…
— Нет, — качает он головой. — Ты не понимаешь.
Я чуть приподнимаю подбородок.
— Тогда объясни. Расскажи мне, каким он стал…
Камаль смотрит на меня еще секунду, потом вдруг протягивает руку и притягивает меня к себе.
Это происходит быстро, почти неожиданно.
Объятие исключительно дружеское, но крепкое и тяжелое, оттого на глаза наворачиваются слезы.
С Камалем нас связывает крепкая дружба, которая прошла через настоящий ад. Однажды мне довелось спасти его задницу, а Камаль не тот человек, который забывает хорошее. Вот и он не забыл.
«Либо ты оставишь Камаля в живых, либо я выйду к гостям и все расскажу…»
Я резко отстраняюсь и провожу рукой по волосам, пытаясь стряхнуть с себя это внезапное, навязчивое воспоминание. Ева, вроде как, расслабляется, понимая, что буря миновала Камаля.
— Вернуться сюда было глупым решением, Адель, — хрипит Камаль. — Мне жаль, что пять лет назад все пошло наперекосяк.
Я криво улыбаюсь.
— Ты и твоя задница здесь не причем, Камаль. И уж тем более поздно спасать мою. Я уже здесь, а мне всегда везло на плохие решения…
Я смотрю на него чуть дольше, чем нужно, и понимаю, что за этими шрамами, за всей этой жесткостью на лице, он остался тем же человеком, которого я помню.
— Так, я слышала, что сегодня благотворительный вечер, — начинаю я. — И в списках гостей числится Мурад.
Я поднимаю подбородок и уточняю:
— Это будет слишком нагло, если я туда заявлюсь?
Глава 3.1
— Не обращай внимания, — просит меня Ева, когда Камаль срывается на звонок и оставляет нас вдвоем. — Камаль только вернулся на свободу, и он пока сам не свой. Я попросила его вывезти нас с детьми в Питер…
Я киваю.
— Как ты понимаешь, это был лишь предлог, — продолжает Ева.
— Как вообще так вышло? — спрашиваю я, облокотившись бедром о подоконник и скрестив руки на груди. — Что Камаль попал в тюрьму? Что у них там за война?
— Ты совсем ничего не знаешь?
Я пожимаю плечами.
— У нас с Мурадом была слишком скоропалительная история. Я не знаю ничего… Тем более, прошло столько лет.
— И Ясмин тебе ничего не рассказывала? — прищуривается Ева, дернув подбородком.
— Мы с ней… предпочитали веселиться…
Ева кривит губами и небрежно бросает:
— Ясно, это так похоже на Ясмин…
— А, у вас с ней плохие отношения, да?
— Я не хочу вспоминать об этой женщине, — отрезает она, каменея.
— Ясно…
Ева на секунду задумывается, словно решает, с чего начать.
— Я начну сначала, чтобы ты понимала, что к чему.
— Давай.
— У Эмина Шаха был приемный отец — Булат Шах. Очень влиятельный человек. По сути, именно он сделал Эмина тем, кем он стал… дал ему имя, власть, возможности. Эмин вырос в его доме и долгое время считался единственным наследником.
— А потом?
— А потом, когда Эмин уже был взрослым, у Булата неожиданно появился родной сын. Камаль.
Я чуть прищуриваюсь.
— То есть… Камаль — это поздний, настоящий наследник?
— Да, — подтверждает Ева. — И это все перевернуло. Представь: ты строишь империю, живешь с мыслью, что это все — твое… а потом появляется ребенок, который по крови имеет на это больше прав, чем ты.
— И Эмин его… принял? — спрашиваю я, уже заранее чувствуя, что ответ будет не таким простым.
Ева слабо усмехается.
— Поначалу — да. Можно сказать, Эмин воспитывал его с самого рождения. Но чем старше становился Камаль, тем очевиднее становилось, что он — угроза.
— Угроза власти, — понимаю я.
— Именно, — кивает Ева. — И тогда Эмин принял решение отправить Камаля в закрытый пансион в Лондоне. Подальше отсюда. Как можно дальше от всего этого мира.
Я невольно усмехаюсь.
— Убрал с доски.
— Да, — соглашается Ева. — Многие годы Камаль рос вдали от собственной матери, от семьи, от влияния и всего, что принадлежало ему по праву. Его просто… вычеркнули.
Я снова смотрю в сторону, где он стоит.
— И он вернулся.
— Вернулся, — тихо подтверждает Ева. — Но уже не тем мальчиком, которого можно было контролировать.
Ее голос становится чуть тверже.
— Он вырос… другим. Холодным, сдержанным. Словом, не таким, как остальные Шахи, и уж тем более не таким, как вспыльчивый Мурад или жестокий Эльман.
— И по этой причине Эмин… все ему отдал?
— Пока тебя не было, случилось еще кое-что, — с болью произносит Ева. — У Эмина погиб младший сын, на которого он делал ставки. После смерти сына ставки были расставлены заново, и тогда он все отписал Камалю и уехал из страны — проживать свою старость вместе с женой вдалеке отсюда.
Ева медленно кивает.
— Это было неожиданно для всех. Он переписал на Камаля практически все — влияние, активы, свое место… и просто уехал. Словно вышел из игры.
— Минуя сыновей, — уточняю я.
— Минуя всех, — подтверждает она. — В том числе и Мурада. Я думаю, что на это решение сильно повлияла ваша с Мурадом история. Он в очередной раз доказал, что не может обуздать собственные чувства. Он эмоционально не стабилен, а такие не могут находиться у власти. После этого Эмин сместил фокус на Камаля, а Камалю пришлось отсидеть, чтобы отстоять свое место на этой доске.
Я медленно выдыхаю.
— Для Мурада это было не просто решение отца… это было предательство.
Я опускаю взгляд, машинально проводя пальцами по краю стола.
— Теперь все поменялось, Адель. И Камаль уже не тот, кого можно сломать или вытеснить.
Она делает паузу и добавляет уже тише:
— Сейчас он тот, с кем приходится считаться. Поэтому Мурад так тщетно пытается вернуть все, что у него было, ведь отец ничего ему не оставил. Прокурорское кресло — это все, что у него было.
— Было? — спрашиваю.
— Когда ты увидишь Мурада, ты все поймешь.
— Значит, — медленно произношу я, — Камаль не просто часть семьи…
Ева качает головой.
— Нет, Адель. Он — причина, по которой эта семья сейчас… на грани войны. Поэтому я позвала тебя.
В этот момент я особенно остро понимаю, что возвращение в эту семью — это не просто встреча с прошлым.
Это вход в игру, в которой у каждого — свои счеты.
Камаль появляется за нашими спинами, закончив важный разговор по телефону и снова начинает старую шарманку:
— Я все еще считаю, что тебе не стоило возвращаться, Адель.
Голос Камаля становится жестче, ведь в таком образе ему проще существовать — контролировать, давить, не допускать слабости.
— Лучше тебе взять свой чемодан, вернуться в аэропорт и сесть на ближайший рейс до Парижа.
Я чуть склоняю голову, изучая его.
— И ты думаешь, я послушаюсь? Что я уеду, спрячусь, и все само решится?
Он сжимает челюсть.
— Это не твое дело. Это дела семьи Шах, и ты туда больше не входишь.
— Ошибаешься, — спокойно говорю я. — Я собираюсь вернуться в эту семью.
— Вернуться? Ты вообще понимаешь, что он с тобой сделает? — перебивает Камаль, игнорируя ее. — Ты хоть представляешь, каким он стал?
Он усмехается, но в этой усмешке нет ничего веселого.
— Он сотрет тебя с лица земли, Адель.
— Отличная перспектива, — пожимаю я плечами. — Но я как-нибудь сама разберусь.
— Нет, — резко говорит он. — Не разберешься.
Он подходит ближе, почти вплотную, и его голос становится ниже.
— Я не позволю этому Шаховскому уроду сделать с тобой что-нибудь.
Я прищуриваюсь.
— Ты сейчас серьезно пытаешься меня защитить? Я вроде как не нуждаюсь, Камаль.
Ева делает шаг вперед, вставая между нами чуть ближе ко мне.
— Камаль, пожалуйста… Ты не можешь заставить ее.
Камаль поджимает губы, а затем резко выдает:
— Теперь ясно, чем ты так зацепила Мурада пять лет назад. Слабая с ним бы сломалась.
Я улыбаюсь:
— Сочту за комплимент…
В этот момент в коридоре раздается быстрый топот.
— Мама!
В дверном проеме появляется мальчик. У него темные волосы и внимательные глаза, в которых слишком рано появилась взрослость.
— Я помешал вам?
Ева сразу меняется. Смягчается.
— Что ты, сынок? Иди сюда, познакомься с Адель…
Он подходит, все еще оглядывая нас троих и задерживаясь на мне.
— Я Камаль. Но мама с папой зовут меня Кам, чтобы не путаться…
— Знаю, — киваю я. — У вас тут с фантазией все стабильно…
В этот момент из соседней комнаты доносится тихий, но требовательный детский плач.
Ева вздыхает.
— Вот и Мира проснулась.
Они с Камалем уходят на секунду, и Ева возвращается уже с ребенком на руках — маленькая годовалая девочка, с растрепанными волосами и сонными глазами, которые тут же начинают изучать все вокруг.
Ева подходит ближе.
— Адель, хочешь подержать?
— Нет, — вырывается у меня.
Ева не настаивает, но я ловлю ее обеспокоенный взгляд.
— Как хочешь…
Мира тянет ко мне руку, пальцы раскрываются, будто она хочет ухватиться за воздух между нами, но я вовремя делаю шаг назад.
Я отворачиваюсь, делая вид, что рассматриваю комнату.
— А мама говорит, что дети — это счастье, — вмешивается маленький Кам.
— Ага…
— А ты так не думаешь?
— Я думаю, что не всем это подходит. Это не универсальная формула, Кам.
— Интересное мнение, — задумчиво отвечает он.
Спустя несколько часов я принимаю душ, привожу себя в порядок и понимаю, что мне пора ехать. Благотворительный вечер скоро начнется, только проблема в том, что машины у меня нет.
— Ев, не одолжишь свою машину?
Она занята Мирой, но переводит внимательный взгляд на меня.
— Ты же не поедешь к нему?
— Именно это я и собираюсь сделать. Просто дай ключи, пожалуйста.
Ева колеблется всего секунду, потом достает ключи и протягивает мне.
— Сделай это, пока Камаль занят звонком в кабинете. Иначе он не выпустит тебя из этой квартиры.
— Спасибо…
Я киваю и быстро надеваю пальто. Образ для благотворительного вечера я не составляла, но под пальто надела самое лучшее платье, а волосы оставила как есть. Только на лицо нанесла немного румян, чтобы скрыть тревожную бледность.
Сердце почему-то бьется чуть быстрее.
— Адель… — тихо говорит Ева, провожая меня, — будь осторожна.
— Я сама осторожность…
Камаль все еще говорит по телефону в своем кабинете и не замечает мои сборы.
И, наверное, это к лучшему.
Потому что если бы он сейчас попытался меня остановить — у него бы все равно ничего не получилось.
Я выхожу в коридор, закрываю за собой дверь чуть быстрее, чем нужно, и только тогда позволяю себе выдохнуть.
Но легче не становится.
Наоборот.
Внутри все как будто расшатывается, словно я слишком долго держала себя в руках, и теперь это начинает трещать по швам.
Я спускаюсь по лестнице быстрее, чем планировала, почти не чувствуя ступенек под ногами. Весенний воздух снаружи холодный, резкий — он бьет в лицо, и это немного отрезвляет.
Я открываю машину Евы, сажусь за руль и на секунду закрываю глаза.
Камаль прав.
Это опасно.
Очень.
Но именно это и не дает мне остановиться.
Он сказал, что я не узнаю Мурада.
Что он изменился.
Стал хуже.
Опаснее.
Но и тем даже интереснее, правда?
Я завожу двигатель, не обращая внимания на то, что мне начинает звонить Камаль. Переворачиваю телефон экраном вниз и выезжаю с парковки, потому что, как бы он ни пытался меня остановить, я уже приняла решение.
За эти годы я совсем ничего не узнавала о Мураде. Не гуглила. Не пыталась узнать ничего о его личной жизни. Вот совсем.
Поэтому сегодня я хочу узнать, кем стал Мурад Шах.
И плевать даже если реальность окажется намного хуже, чем я себе представляла.
Дорогие читатели, интересная информация 💋
Многие из вас спрашивают, почему указан год из будущего — 2068-й. Дело в том, что это книга из серии Шахов, а самая первая книга серии писалась в 2020 году и события в книге тоже были в 2020 году)) Методом простых подсчетов выходит, что я обязана проставить 2068 год для понимания, сколько прошло лет между 1 и 2 частью. Поэтому не удивляемся, что о детях Мурада я буду писать якобы в 2100-м году)))) Что вряд ли, поскольку книга Мурада планируется финальной книгой серии ❤️
Следующая глава — завтра! График проставлю чуть позже, и еще раз благодарю всех, кто поддерживает историю лайками, на старте это особенно важно! 🙏
Глава 4
Я останавливаю машину у отеля и некоторое время просто сижу внутри, так и не заглушившись. Свет фар скользит по ступеням у входа, по стеклянным дверям и по людям в роскошной одежде.
Пять лет назад я тоже здесь была.
Тоже в роскошной одежде.
А еще Мурад Шах здесь правил балом, был королем мира и все заглядывали ему в рот.
Ева сказала, что теперь все изменилось.
Я нахожу афишу у входа — аккуратный список гостей и спонсоров, и взгляд сам цепляется за знакомую фамилию.
Он тоже здесь, но теперь явно не король…
Я глушу двигатель, выхожу из машины и по пути бросаю на себя взгляд в отражениях зеркал.
Волосы распущены и легкими волнами лежат на плечах, макияжа минимум. На мне темное платье по фигуре, с открытыми плечами и длинным разрезом по бедру. Что-что, а в одежде я осталась верной себе на все сто процентов, и я прекрасно понимаю, что внутри все равно не останусь незамеченной.
Меня пропускают на вечер почти сразу. Охранник смотрит внимательнее, чем на остальных, и даже на секунду прищуривается, будто проверяет, не ошибся ли он, и затем делает шаг в сторону.
— Проходите.
Да, меня до сих пор узнают в этом городе…
Жаль только лишь, что это вовсе не повод для гордости.
Я иду внутрь, чувствуя на себе несколько взглядов, и не оборачиваюсь. Мне не нужно проверять, кто именно меня узнал, это читается и без этого — в чуть затянувшихся взглядах, в том, как кто-то наклоняется к собеседнику, чтобы шептаться за моей спиной…
Да, я та самая невеста Мурада Шаха, опозорившая его на свадьбе. Пять лет назад все посмотрели прикольный фильм с моим участием и с участием моего бывшего, а вынутые из контекста сцены ударили прямо в цель — по мне и репутации Мурада.
Что ж, я дала им прекрасный повод для обсуждения, пусть радуются…
Я вхожу в зал и почти сразу нахожу его глазами, потому что Мурад стоит на сцене.
И это первое, что выбивает меня из привычного ритма дыхания.
Вдох-выдох…
Вдох-выдох, Адель…
Пять лет назад Мурад Шах был центром этого зала, потому что все здесь вращалось вокруг него. Люди тянулись к нему сами, ловили его взгляд и подстраивались под его настроение.
Сейчас ему дали микрофон и, судя табло на заднем фоне, всего лишь несколько минут на речь.
Что такое несколько минут для человека, который раньше был королем этой сцены?
Я останавливаюсь чуть в стороне, не подходя ближе, и смотрю.
Он изменился…
Это видно сразу.
Лицо стало жестче, черты острее, как будто за эти годы с него содрали все лишнее. Щетина темная, густая, небрежная, не как раньше. Сейчас его образ — это следствие отсутствия привычки следить за собой. Волосы немного отросли, убраны назад, но неаккуратно, как будто он провел по ним рукой и на этом закончил.
Он выглядит старше.
Сколько ему сейчас? Тридцать пять?
Да, тридцать пять. Повзрослел…
Он берет микрофон, и я замираю.
— Я не буду долго говорить. Но скажу больше, чем на две минуты.
У него тот же голос, что и пять лет назад, но сейчас в нем появилась тяжесть…
— Господин Мурад, постарайтесь уложиться в отведенное время.
Ему сразу делают замечание.
Его пытаются сожрать, но Мурад, которого я знаю, сожрать себя не даст. И сейчас не дает.
В зале не становится тише. Кто-то продолжает говорить, кто-то делает вид, что слушает, но на самом деле просто ждет, когда это закончится.
Хотя раньше его все слушали…
— Фонд, который я представляю, занимается поддержкой… — он делает короткую паузу, будто подбирает формулировку, — …тех, кому помощь действительно нужна. Это дети, которые нуждаются в нас с вами. Наш фонд создан для того, чтобы помогать детям с редким заболеванием, таким, как мышечная дистрофия Дюшенна.
Где-то сбоку тихо усмехаются.
Я не сразу понимаю, откуда именно, но потом улавливаю обрывок:
— Серьезно? Теперь он про помощь рассказывает…
— Времена меняются. Сначала наживается на бедных, теперь им помощь всовывает…
Мурад не реагирует.
Он продолжает, как будто ничего не слышит.
— Сегодня я также хочу внести свой вклад в фонд. И напоминаю, что все средства будут использованы по назначению.
Он называет сумму, и я почти физически ощущаю, как в зале все считают его деньги и перешептываются.
— Для него это, наверное, много.
— Наверное. Но здесь этими суммами никого не удивишь.
— Да дело не в сумме. Вопрос в том, что он пытается этим обелить. Свою репутацию, наверное….
Я сжимаю пальцы на ремешке сумки, не отрывая взгляда от сцены.
Мурад все слышит.
Не может не слышать.
И все равно стоит прямо, без попытки оправдаться или понравиться.
Один из организаторов подходит ближе и берет второй микрофон:
— Мы благодарим вас за создание фонда и за ваш личный вклад. Любая поддержка важна для нас.
Можно сказать, подъеб засчитан.
«Любая поддержка важна» — это значит, что вы дали мало, но мы сделаем вид, что мы благодарны.
Такой бред…
Зачем он в этом участвует?
Зачем унижается перед ними?
— Надеюсь, со временем вы найдете еще более… эффективные способы взаимодействия с обществом, — говорит организатор, с легкой улыбкой, в которой слишком много намека.
Фраза звучит вежливо.
Но смысл понятен всем.
Я замечаю, как у Мурада на секунду напрягается челюсть.
Он не спорит, не оправдывается, но и не проглатывает полностью, оставляя за собой последнее слово, которое я не слышу.
Аплодисменты раздаются, но они редкие, вялые и скорее из приличия, чем от желания.
Я стою и смотрю, как он сходит со сцены.
Не очевидным остается тот факт, что никто больше к нему не подходит. Никто не тянется к нему, как раньше. Люди продолжают говорить, смеяться, обсуждать что-то свое, как будто его здесь нет.
Пять лет назад он был здесь центром, сейчас — как лишний элемент.
К Мураду подходит человек из охраны и что-то шепчет на ухо, указывая в мою сторону, и это было очевидно, поэтому совсем скоро я встречаюсь с ним глазами.
Этот взгляд я помню, но именно сейчас он током проходит по всему телу и вызывает во мне короткий импульс страха.
Да, Мурад стал другим.
В нем нет ни одного лишнего чувства, только концентрация и что-то еще, от чего по коже проходит неприятный холод.
Меня будто резко выбивает из равновесия.
Я на секунду забываю, как дышать, и не могу отвести взгляд, даже если бы очень захотела.
Кажется, Камаль не преувеличивал: я действительно не знаю, кто сейчас стоит передо мной.
И, похоже, Мурад уже понял, что я вернулась.
Я толкаю тяжелые двери и выхожу из зала, чувствуя за собой тяжелые шаги.
Глава 5
Я покидаю вечер с сердцем, громыхающим навылет.
Даже когда ловлю его взгляд через весь зал — прямой, тяжелый взгляд, от которого внутри все моментально сжимается, я все равно иду ровно, хотя внутри этой «ровности» ровно ноль целых и ноль десятых.
И никто меня не останавливает, хотя я знаю, что он меня увидел.
Знаю, что узнал.
И от этого внутри все собирается в тугой, болезненный узел.
Двери на улицу открываются, и холодный воздух сразу ударяет в лицо, остужает и приводит в чувство лучше любого алкоголя. Начало весны — это когда вроде бы уже не зима, но все еще мерзко, сыро и неприятно…
Спустившись по ступеням, несусь к заднему двору ресторана и останавливаюсь аккурат под окном туалета.
Памятное место, да, Адель?
Пять лет назад, ровно на этом же месте, я едва не разбила себе голову, если бы не Мурад, в руки которого я приземлилась. Я была злая, взбешенная и лезла в это окно с одним желанием: сбежать отсюда нахрен.
Я материлась, цеплялась за раму и в итоге все равно полетела вниз. Прямо в его руки.
Он притворился никем, хотя был королем этого вечера…
Был почетным гостем и уважаемым человеком.
Был…
— Сбежать с приема, который устраивают члены семьи Шах? Весьма смело.
— Мачеха только и твердила, что нужно обязательно познакомиться с каким-то прокурором-стариканом из этой семьи…
— Стариканом?
— Да, ему наверное лет двести…
— Да, слышал о нем. Видел пару раз. В честь Мурада Шаха, кажется, и устроен прием.
— И как он?
— Напыщенный индюк. Ему лет шестьдесят, наверное. Живет воспоминаниями о своей молодости и думает, что женщины все еще падают от него в обморок. Хотя ты доказала, что если и падать, то только из окна туалета…
— Ха, а все-таки юмор тебе отсыпали… Он, наверное, седой, пузатый и в очках, да?
— И слегка лысоват…
— Наверное, еще и сохнет по молоденьким и непослушным девочкам…
— Почти угадала. По таким, как ты.
Веселый был разговорчик…
Весь вечер я колола его своими шипами, а он в ответ улыбался и смотрел на меня… влюбленными глазами…
Сейчас этих глаз нет.
В них выжженное поле, а сам он разрушен от корки от корки.
Я думала, что буду готова к нашей встрече. Что за пять лет у меня все отболело, выгорело, сдохло где-то внутри и больше не тронет.
Ага.
Конечно…
Я прикрываю глаза на секунду и резко выдыхаю:
— Идиотка…
Лезу в сумку и достаю сигареты, не думая уже ни о чем, просто потому что руки чем-то нужно занять.
Щелкаю зажигалкой.
С первого раза не выходит — чертов ветер…
Со второго — огонек все-таки вспыхивает, и я, прикрывая его ладонью, поджигаю сигарету и с наслаждением делаю затяжку.
Дым обжигает горло, оседает внутри, и становится чуть легче дышать.
Я делаю еще одну затяжку, уже чуть жаднее, и в следующую секунду меня резко, без предупреждения, впечатывают в стену. Я ударяюсь спиной, и из меня вырывается короткий, сиплый вдох.
— Ох…
Его сильная рука вырывает сигарету из моих пальцев и сминает ее к чертовой матери — жестко и без компромиссов, ибо компромиссы, как я понимаю, закончились.
Его рука упирается рядом, перекрывая мне выход. Я с трудом нахожу его темно-серые глаза и первое, что чувствую — это холод.
Мурад смотрит на меня, не моргая, и от этого становится не по себе, потому что это даже не злость.
Это ненависть.
Ненависть лютая!
Лютая, да…
В его глазах нет ничего, что я помню.
Там не осталось ни тепла, ни привычной заботы, ни юной влюбленности.
Там есть только тьма.
— Привет… — выдыхаю я. — Как дела?
Если есть самый глупый вопрос, который можно задать в нашей ситуации, то это он.
Как дела…
Дура…
— Как дела? — его губы чуть дергаются в оскале. — Это все, что ты хочешь спросить спустя столько лет?
В его глазах напротив пляшут дьяволы и злость, выжженная годами...
— Побегать решила? — шипит он. — Думаешь, я за тобой бегать буду, блядь?
Я пытаюсь вдохнуть глубже, но выходит плохо, воздух застревает где-то в груди, и слова даются с большим-большим трудом.
— А что ты делаешь сейчас?..
Он приближается и шепчет мне прямо в губы:
— Я. Тебя. Ненавижу.
Я горько улыбаюсь, игнорируя, что отчего-то щиплет глаза.
— Я вернулась… — выдавливаю я, упираясь ладонями в его грудь, но он даже не двигается.
— Вернулась? Сама, что ли?
— Сама…
— Нахуя?
— Я хочу все исправить. Я могу объявиться, сказать, что жива. С тебя снимут обвинения, хотя бы часть, ты сможешь вернуть себе авторитет…
Мурад резко перебивает, и в этот момент его пальцы на моей шее сжимаются сильнее.
— Это все?
— Да я помочь хочу…
— Помочь? — он почти выплевывает это слово мне в лицо. — Мне твоя помощь нахуй не нужна.
Он осторожно сжимает мои волосы у затылка, заставляя запрокинуть голову, и я чувствую, как по коже проходит легкая боль.
— Я без тебя справлялся, — продолжает он. — И дальше справлюсь.
Я чувствую, как глаза начинает жечь, и злюсь на это.
Злюсь, злюсь…
Потому что ожидала, как минимум, другого приема…
— Я вернулась и хочу все исправить…
Мурад резко перебивает:
— Нечего исправлять. Проваливай отсюда.
Он наклоняется ближе, почти касается губ и цедит:
— И не возвращайся.
Мурад отшатывается от меня, убирая руки как от прокаженной, и на секунду мой взгляд цепляется за тонкий ободок на его пальце.
Я открываю рот и снова закрываю. Моргаю несколько раз, но обручальное кольцо никуда не исчезает, а потом слышу чужой и незнакомый детский возглас:
— Папа!
Глава 5.1
— Папа!
Я не сразу понимаю, что происходит, но почти моментально чувствую, как Мурад меня отпускает. Его пальцы соскальзывают с моей шеи, и я хватаюсь за горло, жадно втягивая воздух, пока в груди все горит и сжимается.
Он отпустил меня резко и без предупреждения, будто я для него больше не имею никакого значения.
Будто меня больше не существует, ведь он мгновенно переключается на этот детский звук.
Опустив взгляд, я вижу вдалеке ребенка. Маленькая девочка бежит сломя голову нам навстречу — сбиваясь с шага, почти падая, но не останавливаясь, с той детской уверенностью, что ее поймают, что ее ждут, что ее любят.
И, судя по глазам Мурада, любят безмерно и сильнее всех на свете.
— Папа! Папа, возьми меня!
Девочка почти врезается в него, но он успевает подхватить ее на лету, и он подхватывает ее так уверенно, так привычно, будто делал это не меньше тысячи раз.
— Осторожнее… — выдыхает Мурад, скользя по девочке обеспокоенным взглядом. — Сломать себе что-нибудь хочешь, а?
Я перевожу растерянный взгляд на Мурада, считывая его эмоции. Пытаясь понять, что он чувствует. Пытаясь хоть как-то собрать пазл и понять, какой он отец, ведь при виде дочери в Мураде будто щелкает переключатель. Тьма, которая только что смотрела на меня, исчезает и сменяется самым настоящим рассветом…
А его взгляд, который секунду назад давил, душил и ломал, становится… полным любви.
Но уже не ко мне.
— Ты куда так бежишь, а? — его голос становится ниже и мягче.
— Хи-хи-к…
— Я же велел подождать, проказница.
— Ну па-а-па!
Мурад хмурится:
— Что «папа»?
Кажется, у девочки закончились аргументы, поэтому она резко меняет тактику: обнимает Мурада за шею, тянется к его лицу и целует в щеку.
И да, она вовсе не обращает внимания на его щетину и строгий взгляд, а это значит, что строгости его дочь никогда не знала.
Хотя какой это строгий взгляд?
Так, ерундовый…
Ведь она уже знает, что одним поцелуем может растопить сердце самого сурового мужчины, и ей за это ничего не будет. Именно это я считываю в первые секунды, наблюдая за ними.
— Ну, папочка! Я так тебя люблю-ю-ю! Сино-сино!
Я прямо вижу, как под этим бравым натиском черты лица Мурада становятся мягче, а вместо поджатых губ даже появляется улыбка.
И эта улыбка…
Я никогда не видела у него такой улыбки.
Судя по всему, поцелуем в щеку она растопила его сердце, а признанием в любви нанесла финальный и решающий хук, который автоматически избавляет от любого наказания…
— Я тоже тебя люблю.
Малышка хихикает и тут же успокаивается, утыкаясь лицом ему в шею.
А я, встретившись с ее глазами, инстинктивно хватаюсь рукой за стену.
Потому что от серых глаз, один в один как у Мурада, пол под ногами начинает предательски плыть. Ее серые глаза глубокие, с тем же тяжелым оттенком, что у отца, а ее черты лица, линия темных бровей и упрямый изгиб губ — все это в ней кричит о том, чья она.
Шаховская девочка.
Любимица, дочь и единственное создание, которое любит Мурада безусловной любовью — той, которую он ждал от всех вокруг, а дождался лишь от собственной дочери.
Фасад ресторана, за который я зацепилась, холодный, как и весна в Санкт-Петербурге, но вовсе не это меня сейчас волнует. Не холод, который впивается в лицо и морозит плечи, ведь пальто я оставила в ресторане, как и Мурад оставил свой пиджак, выбежав за мной в одной лишь рубашке.
Девочка скользит по мне быстрым, почти равнодушным взглядом, но на секунду ее темные бровки сходятся к переносице, и она заостряет на мне свое внимание с детским, простым и очень понятным чувством: это мой папа. И спустя несколько секунд сканирования она все же решает, что я — лишняя деталь в ее мире, отворачивается от меня и тут же сильнее обнимает Мурада за шею, прижимаясь к нему всем телом, как маленький зверек, который защищает свое.
— Где ты был, папа? — спрашивает она деловито, но при этом не отпускает его, а наоборот, сжимает пальцы на вороте его рубашки.
Я же в ответ не могу перестать смотреть на нее.
На ее смешные, но аккуратно заплетенные косички, которые чуть растрепались от бега, на ее лицо — удивительно чистое, живое, но с теми же резкими, упрямыми чертами, что и у него.
Мурад достает из нагрудного кармана маленькую живую розу, слегка помятую, но все равно красивую.
— Я за розой ходил, — говорит он спокойно, глядя на нее. — Смотри, какая красивая, как и ты.
Она замирает на секунду, потом ее лицо расплывается в восторге, и она прижимает цветок к себе.
— Роза! — она смеется, звонко, легко. — Прямо как я!
Замерев, девочка снова замечает меня, а я ловлю себя на мысли, что даже имени ее не знаю. Это осознание колет под ребрами, вызывая жгучую боль.
Ее взгляд цепляется за мое лицо, изучает, и в этот раз она не только хмурится, но и упрямо поджимает губы, сжимая розу в маленьких пальчиках.
Мурад поднимает голову следом за дочерью и смотрит на меня.
И в его взгляде не остается ничего из того, что было секунду назад.
Ни тепла.
Ни мягкости.
Только холод — тяжелый, ровный, отстраненный.
— Мурад, я…
Я открываю рот, но в этот момент маленькая ладонь его дочери ложится на его щеку, и она поворачивает лицо отца к себе, перетягивая внимание с той уверенностью, которая бывает только у детей, привыкших быть центром чьего-то мира.
— Хотю домой, папочка…
В этот момент по коридору раздаются быстрые шаги, и к нам почти бегом подлетает женщина, заметно взволнованная.
— Простите, ради бога, я на секунду отвлеклась, а она… — она переводит дыхание и смотрит на девочку. — Ваша дочь плакала и просилась к вам, а потом увидела, как вы вышли из ресторана, и побежала за вами.
Женщина осторожно тянется к ребенку, но девочка тут же начинает цепляться за Мурада, прижимаясь к нему сильнее.
— Папочка! — ее голос срывается, в нем уже слышны слезы.
— Но папе нужно работать, детка… — мягко настаивает женщина.
— Нет, не нужно! Папа поедет со мной!
Женщина виновато качает головой.
— Вы ее совсем разбаловали, господин Мурад. За три с половиной года она привыкла, что вы всегда рядом.
Няня тянется к девочке, но Мурад не отдает ее.
Даже не делает попытки.
Наоборот, он подхватывает ее удобнее и прижимает к себе, и девочка тут же успокаивается, утыкаясь лицом ему в шею.
— Все в порядке, — говорит он спокойно. — Дочь сказала, что хочет домой. Значит, поедем домой.
— Но ваша работа, господин Мурад…
— Едем домой, — повторяет Мурад жестче, и няня отступает.
— Как скажете.
— Хи-хи-к…
Девочка обнимает Мурада за шею и слегка закрывает его от меня, будто ставя между нами невидимую границу. И ей это, конечно, удается, но я не чувствую ни злости, ни соперничества, потому что прекрасно понимаю, что испытывать к ней ни первое, ни второе я никогда не смогу.
Няня замечает меня и приветствует кивком головы, не задавая лишних вопросов, но оборонив:
— Ваша жена уже дома, господин Мурад. Она звонила уточнить, когда вы вернетесь, потому что приготовила любимый пирог дочери.
— Я наберу ей в машине, — кивает Мурад.
Он разворачивается и, не глядя на меня, быстро уходит с дочерью и няней в сторону парковки.
Будто меня действительно здесь нет.
Будто я — просто тень на стене, которую не стоит замечать.
Дочь тихо бормочет что-то на ухо, прижимаясь к отцу, а он отвечает ей вполголоса, так, что я уже не разбираю слов. И в этот момент я понимаю, что между ними есть то, чего я ему дать не смогла — ту самую безусловную чистую любовь.
И с каждым их шагом внутри меня становится пусто и тихо.
Когда машина Мурада плавно выезжает с парковки, я остаюсь одна с полным ощущением, что у меня из-под ног окончательно вытащили все, на чем я стояла.
Глава 6
Я открываю дверь без стука, потому что прекрасно помню этот кабинет, в котором сидит прокурор города.
Только пять лет назад в этом кресле сидел Мурад, мой жених, впоследствии ставший и моим мужем. Однако, в статусе мужа и жены мы пробыли не так долго, ведь дальше завертелось компроментирующее видео на свадьбе, а в дальнейшем начались суды и разбирательства, в ходе которых полетело кресло моего мужа. На Мурада вешали статьи с такой же скоростью, как несутся гоночные машины по трассе, а я…
Я решила, что побег будет самым легким решением всех проблем.
Переступив порог прокурорского кабинета, мой взгляд сразу цепляется за фигуру за столом.
Андрей Арсенов поднимает голову, и когда его глаза все-таки находят меня, то в них мелькает раздражение и злость.
А еще там есть страх, который проскальзывает в глазах человека, когда перед ним возникает то, что он давно похоронил и на чем успел выстроить новую жизнь.
Интересно, ему удобно сидеть в кресле своего бывшего друга?
Не жмет оно ему?
Мы пересекались с Андреем Арсеновым несколько раз в прошлой жизни, и он был на нашей свадьбе, а потом он очень быстро переместился из начальника МВД в кресло повыше. Насколько я знаю, для этого он приложил немало усилий: слил неугодную информацию про Мурада Шаха, поддерживал обвинение и активно помогал следствию.
— Здравствуй, Андрей.
Он меня узнал сразу, в этом нет никаких сомнений, и это читается по тому, как на секунду сжимаются его губы.
— Надо же… — произносит он негромко, откидываясь на спинку кресла и внимательно рассматривая меня с ног до головы, не скрывая ни оценки, ни скрытого раздражения. — Какие люди.
Я закрываю за собой дверь и прохожу внутрь, не спрашивая разрешения, потому что если он и ждет от меня покорности, то зря. Я опускаюсь на стул напротив него, складывая руки на столе.
— Ты меня приглашал.
— Да, мне донесли, что ты вернулась в страну.
— Новости разлетаются быстро…
Андрей на секунду щурится, и в этом взгляде мелькает что-то неприятное, почти хищное, прежде чем он отводит глаза к папке перед собой и открывает ее с резким, чуть излишне громким движением.
— Столько лет, столько зим… — вздыхает он. — Адель, ты давно числишься без вести пропавшей, по тебе открыты материалы, заведено дело, и вдруг ты появляешься перед нами живой и невредимой. Ты что, хочешь спасти Мурада?
Он поднимает на меня взгляд, и теперь в нем уже нет попытки скрыть раздражение.
— Объясни мне, Адель, ты правда считаешь, что все вот это… — он делает неопределенный жест рукой между нами, — …можно просто так взять и закрыть одним твоим «я жива»?
— Я считаю, что этого достаточно, чтобы снять с Мурада обвинение в моем исчезновении. Потому что он к этому не имеет никакого отношения.
Арсенов наклоняется вперед, опираясь локтями о стол, и теперь смотрит прямо, в упор, без привычной маски.
— Если ты забыла, то ты исчезла, использовав поддельные документы, обойдя контроль, не уведомив никого, оставив после себя полный хаос, и все это легло на одного человека, — он делает короткую паузу, — на Мурада.
Я молчу, потому что спорить с этим бессмысленно.
— За это время, — продолжает он уже медленнее, почти чеканя слова, — против него были возбуждены дела по превышению полномочий, когда он помогал твоему папаше избежать тюрьмы, дела по коррупции, и отдельно — по факту твоего исчезновения. И да, если тебе вдруг интересно, — он слегка усмехается, но эта усмешка холодная, без тени веселья, — Мурад до сих пор проходит по этому делу, потому что тело не найдено, а значит, версия насильственной смерти не закрыта.
Он делает паузу и затем чуть тише добавляет:
— И вот теперь ты приходишь и хочешь все это отменить?
Я прекрасно понимаю, о чем говорит Арсенов.
Теперь от меня требуется не просто сказать «я жива», а доказать это так, чтобы у системы не осталось ни единого повода усомниться, и только тогда эта машина начнет разворачиваться в другую сторону.
И только сейчас до меня окончательно доходит, почему Мурада не посадили, несмотря на весь тот ком обвинений, который на него навалили. Его таскали по допросам, держали под следствием, ломали через проверки и статьи, но у них не было главного — тела, доказательства, финальной точки, которая превращает подозрения в приговор, и именно поэтому дело зависло, превратилось в вязкое болото, в котором он тонул годами, не имея возможности выбраться и не имея возможности это закончить.
— Очень хочу, — отвечаю честно. — Хочу, чтобы Мурад вернул себе… место под солнцем…
Взгляд бывшего друга Мурада становится тяжелее, и в нем уже отчетливо читается не только раздражение, но и что-то более личное.
— Место под солнцем… — повторяет он. — Тогда слушай внимательно, как это будет происходить, потому что это не сказка, где достаточно одного заявления. Будет проведена проверка обстоятельств твоего исчезновения и твоего нахождения за пределами страны. Затем ты дашь письменные объяснения: где ты находилась все это время, при каких обстоятельствах покинула страну, по каким документам пересекала границу и кто тебе помогал. Все это будет проверяться.
— Я готова…
— И я советую тебе очень хорошо думать, прежде чем открывать свой рот.
Я медленно поднимаю на него взгляд, когда он впервые позволяет себе перейти границу.
— Потому что если твои слова начнут расходиться с фактами, если выяснится, что ты что-то скрываешь, или пытаешься кого-то прикрыть… — он чуть наклоняет голову, и голос становится почти тихим, но от этого только тяжелее, — ты сядешь вместе с ним.
Я не отступаю, не отвожу взгляд, хотя внутри на секунду холодеет.
Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга, и в этом молчании слишком много всего — прошлого, предательства, и той самой борьбы за место, которую он уже почти выиграл и теперь боится потерять.
— Я же сказала, — произношу с вежливой улыбкой, — я готова.
…Я ставлю подпись под последним листом, и в кабинете на несколько секунд воцаряется тишина, в которой слышно только, как Арсенов перелистывает документы, проверяя каждую страницу с дотошной внимательностью.
— Ну что, теперь довольна? Это же Мурад тебя попросил?
В уставшем голосе Арсенова проскальзывает что-то колкое и почти насмешливое.
— Он ни о чем меня не просил. Вообще.
— Он гордый, — кивает Андрей.
Я поднимаюсь с места, выжатая бюрократическими заявлениями и процедурами, как лимон.
Голос Арсенова догоняет меня уже у самого выхода:
— Адель.
Я оборачиваюсь.
— Только не обольщайся, ведь Мурад теперь никто, — добавляет он тише. — И лучше бы ты к нему не лезла. У него теперь семья. Откровенно говоря, ловить тебе здесь больше нечего, летела бы ты в свою Францию устраивать жизнь…
— Андрей, я сама разберусь, что мне делать. Лучше позаботься о своем… месте под солнцем.
Я резко толкаю дверь, выбираясь из здания прокуратуры только лишь под вечер. Я опустошена до нуля, но с чувством выполненного долга, ведь теперь крохе с чудесным именем Роза не стоит бояться, что, как только она подрастет, ее отца у нее заберут.
Глава 7
Я стою у ворот кадетского училища и невольно ловлю себя на том, что уже в третий раз за последние пять минут смотрю на часы, хотя понимаю, что это ничего не изменит и не ускорит время.
Передо мной огромная территория, огороженная высоким забором с камерами, за которым раскинулось массивное высокое здание. Все здесь выглядит дорого и обособленно, и уж точно сюда не попадают случайные люди вроде меня, но сегодня особенный случай.
Я медленно провожу взглядом по плацу, где вдалеке двигаются фигуры в одинаковой форме, и даже не представляю, сколько стоит учеба в таком месте, потому что здесь не просто учатся — здесь лепят из мальчишек собранных и дисциплинированных мужчин.
И тут у меня возникает диссонанс, потому что я слишком хорошо помню своего младшего брата Пашку — растрепанного, упрямого, с вечными царапинами и привычкой лезть туда, куда не надо, а это уж точно не про кадетов.
Тяжелые шаги за спиной я слышу не сразу, потому что слишком увлечена собственными мыслями, но когда все-таки оборачиваюсь, то слегка замираю.
Потому что передо мной стоит далеко не мальчишка, а парень в форме — высокий, вытянутый, с коротко остриженными темными волосами и прямой спиной. И от этого мне становится не по себе, потому что я не сразу нахожу в нем того самого Пашку.
Я тихо бросаю:
— Привет…
Он смотрит на меня так же внимательно, а потом отвечает чужим, низким голосом:
— Привет, Адель.
Он делает шаг первым, и я даже не успеваю понять, что происходит, как его руки уже обхватывают меня, притягивая к себе с такой силой, что у меня выбивается весь воздух из легких.
— Черт… — вырывается у меня тихо. — Задушишь сейчас…
Он тут же ослабляет хватку и отстраняется, чуть неловко хмыкнув:
— Извини, переборщил.
— Все нормально… малой.
Я ловлю себя на мысли, что передо мной уж точно не малой, а самый настоящий мужчина с меня ростом. И это в его почти шестнадцать лет…
Пашка кивает в сторону выхода.
— Пойдем, мне дали увольнительную.
В кафе, которое я забронировала заранее, мы садимся у окна, делаем заказ, и я первой нарушаю тишину:
— Как ты здесь оказался? Мы с тобой так редко созванивались…
В моем голосе чувствуется вина, ведь из-за работы во Франции я могла месяцами не звонить Пашке.
Стыдно ли мне? Очень…
Особенно сейчас, когда Пашка так вырос, я понимаю, сколько времени у нас упущено.
— Расскажи мне подробнее, что случилось… Ну, после того, как я улетела, — прошу брата.
Пашка смотрит прямо, сцепив ладони в замок и сложив их на столе.
— После того, как отца посадили? Или после того, как ты улетела?
— Давай после того, как я улетела…
— Я тебе это никогда не рассказывал, потому что не хотел, чтобы ты переживала, — признается Пашка. — Но когда следствие закончилось, и отцу дали тринадцать лет, по школе окончательно начали ползти разные слухи, и я почти забил на школу. Начал шататься где попало, с кем попало.
— А Вика?
— Мать… — он чуть усмехается без радости, — не особо знала, что со мной делать.
Я молчу, и Пашка, проведя рукой по затылку, говорит уже спокойнее:
— А потом за мной приехал Мурад.
— Оу…
— Он сразу сказал, как есть, без всякой… — Пашка чуть морщится, подбирая слово, — без лишней болтовни. Сказал, что если я продолжу таскаться по гаражам и цепляться за всякую хрень, то долго не протяну. Предложил кадетку.
Я поднимаю на него взгляд.
— И ты согласился?
— А у меня особо не было выбора. Он сказал, что если еще раз меня там увидит, сам за шкирку притащит. Ну, а я его в гневе видел, поэтому не сомневался. Да и видел, что он переживает за меня и не отстанет…
Я киваю. Что ж, это вполне в духе Мурада.
— И… как тебе здесь? По телефону ты мне ничего не рассказывал, партизан...
Пашка пожимает плечами:
— Да нормально все было. Нашел друзей, понял, что такое дисциплина… и вообще, — он смотрит на меня чуть внимательнее, — если бы не он, я бы, скорее всего, уже где-нибудь под землей лежал. Те ребята, с которыми я тогда тусовался… — объясняет Пашка, — половина уже там.
На этом моменте официант приносит наш заказ — по порции завтрака мне и Пашке, а рядом ставит горячий стаканчик кофе, который я тут же нервно обхватываю холодными пальцами.
Когда официант уходит, я поднимаю глаза на брата.
— Не подумай, что я Мураду в рот заглядываю, особенно после всего, что у вас случилось, но и ты меня пойми, систер. Я благодарен ему за то, что он меня с этой дури вытащил и человеком сделал.
Я киваю и спрашиваю:
— И… он до сих пор оплачивает твою учебу?
— Да, — Пашка кивает. — Сначала частями, потом у него с деньгами стало лучше. Он же сейчас свое охранное агентство держит.
Я сжимаю пальцы чуть сильнее.
— Вы общаетесь?
— Да, он регулярно ко мне приезжает с проверками, как я тут. Последний раз был… — он на секунду задумывается, — с дочерью и с женой, — добавляет Пашка осторожно.
Я делаю жадный глоток кофе и перебиваю:
— Так, ты говоришь, у него свое охранное агентство? Расскажи подробнее.
Пашка кивает, и в его голосе появляется уважение, которое он даже не пытается скрыть:
— Да, у него свое дело, открыл пару лет назад. Не просто охрана, а… — он делает паузу, подбирая слова, — он берет частных клиентов. Людей с деньгами и с положением. Бизнесмены, какие-то чиновники, иногда даже те, у кого свои службы есть, но им нужно что-то… надежнее. Там не просто охрана, там все вместе — сопровождение, проверка людей, иногда даже… — он замолкает на секунду и смотрит вперед, — иногда решают вопросы, которые официально никто решать не будет. Мурад мне ничего не рассказывает, но я пару раз слышал его разговоры по телефону и сделал такие выводы.
Я чуть прищуриваюсь, внимательно слушая.
— То есть он снова влез в эту систему?
Пашка качает головой.
— Не совсем. Он теперь не внутри нее, а рядом. И, если честно, так даже удобнее. Он сам выбирает, с кем работать, и сам решает, в какие истории влезать, а в какие лучше не надо. Он не прогибается ни под кого, и платят им за это нормально, — добавляет он, но тут же качает головой. — Хотя… дело даже не в этом.
— А в чем тогда?
Пашка доедает свой завтрак и продолжает:
— В связях. Он через эту работу снова обрастает нужными людьми. Те, кого он охраняет, потом сами к нему приходят, с предложениями, с просьбами и с контрактами. Он не просто их прикрывает, он им становится нужен. А когда ты нужен таким людям, у тебя появляются рычаги. Это уже Мурад мне сказал, когда я просился к нему на работу, а он сказал, что мне еще рано.
— И ты с ним часто видишься?
— Ну, так, — он кивает. — Он приезжает ко мне почти каждый месяц. Иногда чаще, если получается. Привозит что-нибудь, спрашивает, как дела, мозги вправляет, если надо.
— Мозги вправляет? — я чуть улыбаюсь.
— Он умеет, — Пашка смотрит на меня серьезно. — С ним не особо поспоришь. Он вообще хочет, чтобы я после училища в МВД пошел. Пока учусь, обещал взять к себе, подработку дать.
— Понятно…
Пашка откидывается на спинку кресла и тоже берет стаканчик кофе в широкие ладони.
Брат смотрит на меня без осуждения, и тишина между нами уже не такая тяжелая, как в начале, но в ней все равно есть что-то непроговоренное, и я, собираясь с мыслями, тихо говорю:
— Мне жаль, что все так получилось.
— Я тебя не виню, систер.
— Ну ладно… а как там Вика? — спрашиваю я, чтобы сменить тему.
— Работает, — коротко отвечает он. — Консультантом в магазине одежды.
— Вы видитесь?
— Иногда, — он пожимает плечами. — Но она… живет своей жизнью. Когда стало известно, что отцу дали тринадцать лет, она заявила, что ждать его не будет.
Я киваю, потому что от мачехи я другого и не ожидала.
— А отец?
— Ну, я приезжаю к нему раз в год, — говорит Пашка. — Не чаще. У нас тут с увольнительными строго. А ты, если хочешь, съезди…
Я медленно киваю и даже записываю себе адрес, где он отбывает срок, но прекрасно знаю, что к отцу я не поеду. Его пощечина до сих пор звенит в ушах, стоит мне вспомнить день свадьбы и его слова о том, что я всех опозорила…
— Расскажи лучше, как у тебя дела? — спрашивает Пашка. — Чем ты занималась во Франции?
— О, да рассказывать особо нечего, — я пожимаю плечами. — Я кое-как доучилась на международном праве и нашла сносную работу в юридической фирме. Как видишь, замуж за француза не вышла, высот в карьере тоже не добилась. Да мне и не нужно было…
— Вот как…
Я усмехаюсь и провожу ладонью по волосам, отбрасывая их назад.
— А ты что хотел услышать? Что я там карьеру построила, офис с панорамными окнами купила и вышла замуж за француза с виноградником в комплекте?
Пашка широко улыбается.
— Не, ну виноградник — это было бы сильно.
— Ага… В общем, жила как все. Работа, дом, иногда куда-то выбиралась. Ничего особенного.
Когда мы возвращаемся к воротам училища, я чувствую легкую опустошенность. Мы останавливаемся, и я понимаю, что снова не знаю, как правильно попрощаться.
Он решает это за меня:
— Слушай, в эти выходные Мурад забирает меня на турбазу, — говорит он, чуть понизив голос. — На охоту.
Я вскидываю на него взгляд, а Пашка неловко чешет затылок, как будто сам не до конца уверен, зачем вообще начал этот разговор.
— Если планы не поменяются, то мы будем ночевать на турбазе. Там собираются все свои. Друзья, знакомые. Это у них каждый год так.
— Классная традиция… — тяну я.
— Ага, — он кивает, потом на секунду замолкает и добавляет уже осторожнее: — Ты это… если хочешь… приезжай.
Я молчу, переваривая это предложение, а он вдруг смотрит на меня внимательнее.
— Я сделаю вид, что ничего тебе не говорил.
Прищурившись, я смотрю на Пашку еще пару секунд, а потом коротко киваю.
